Эйлин Гудж

Сад лжи

Книга вторая

Часть II

Не так трудно признаваться в наших преступлениях; куда труднее — в деяниях смешных и постыдных.

Руссо, «Исповедь»

18

1974 год

Сильвия отстригла увядший бутон. Ужасно, подумала она, что роза даже не успела расцвести перед тем, как умереть.

Она наклонилась, чтобы осмотреть куст: тонкие белые нити паутины опутывали листья. Похоже на мучнистую росу. Что ж, придется опрыскивать весь сад и обрезать большую часть розовых кустов. Как несправедливо все устроено в этом мире. Такой великолепный июньский день, светит яркое солнце и это преждевременное увядание…

Сильвия опустилась на колени с садовыми ножницами в руках, но ничего не стала делать. Только слушала наводящее дрему гудение насекомых и вдыхала прелестный пропитанный солнечным теплом аромат роз, обводя глазами свой сад. Он немного зарос: французские розы с кремовыми бутонами теснили «Голубой Нил», сорт, отличающийся изумительным бледно-лиловым цветом, а чайные розы так разрослись, что сползли со шпалер и оккупировали всю южную стену.

Еще несколько лет назад она ничего подобного не допустила бы… Тем более когда был жив Джеральд. Но за последние шесть лет в ее жизни многое изменилось.

Прежде всего изменилась она сама, вдруг ясно поняла Сильвия. «Я уже не глупый цыпленок, который боится собственной тени. Я уже не извиняюсь больше за то, что сделала или не сделала, за то, какой я была… и какой не была. Да что там говорить, сегодня есть немало мужчин, которые находят меня привлекательной, даже желанной. Алан Фогерти, когда бывает в городе, неизменно приглашает меня на ужин и посылает мне цветы, а на прошлой неделе Дэннис Корбет из банка звонил, чтобы сказать, что у него заказаны два билета в балет».

И, конечно, Никос…

Сильвии вдруг стало жарко, словно солнце жгло ее тело через одежду. Она представила себе, как Никос идет среди шлакоблоков из стальных конструкций у себя на стройке: рукава голубой рубашки закатаны, обнажая сильные загорелые руки; в кулаке зажаты свернутые в трубочку листы кальки; черные глаза сверкают — он уже видит будущее здание таким, каким он его задумал.

А она? Видит ли он свое будущее с ней? Вспоминает ли о тех давних временах, когда они были любовниками?

«Боже, о чем это я? — удивилась Сильвия. — Неужели мне действительно хочется, чтобы он был со мной?»

Как неприятно дрожат ее руки! Как ни с того ни с сего вдруг заныло в животе…

Нет, приказала себе Сильвия, нельзя думать о Никосе. И она снова принялась за свои розы, орудуя ножницами. Прежде всего срезать с пораженных болезнью кустов все здоровые цветы, чтобы их не поразила порча. Она залюбовалась одной из роз. «Снежный огонь» — одна из ее любимиц, да и сорт весьма редкий. Какая молочная белизна в середине, переходящая к краям лепестков в стыдливый румянец. Да это же подлинное чудо!

Подумать только, уже немолодая женщина — как-никак, а скоро ей исполнится пятьдесят два! — стоит на коленях у себя в саду и радуется, как маленький ребенок, занятый сооружением замка из песка! Разве это само по себе не такое же чудо? Да чего все же странная вещь наша жизнь…

Может, это просто день такой сегодня выдался, размышляет она. Первый солнечный день после целой недели проливного дождя. Сильвия чувствует, как солнце греет затылок, словно рука доброго старого друга прикоснулась к ее шее. Еще немного — и будет жарко. Она начнет потеть, чесаться. Но это потом. А сейчас ей так хорошо и покойно. Она чувствует себя такой сильной… стоит ей чего-нибудь захотеть — и ее желание тут же осуществится.

Сильвия отрезала еще один стебель и положила в корзину. И снова мысли ее невольно вернулись к Никосу. Она вспомнила его доброту в те мрачные месяцы после смерти Джеральда, когда Рэйчел уехала во Вьетнам и она осталась совсем одна. Никос часто звонил ей, чтобы узнать, как ей живется, рассказать анекдот, чтобы ее развеселить, — словом, давал понять, что он тут, рядом, всегда готов с сочувствием выслушать ее и, если надо, подставить дружеское плечо.

Сильвия почувствовала даже укор совести. Она так часто опиралась на это плечо, незаслуженно пользуясь его добротой. Но ведь без этого участия она просто не смогла бы справиться со своей тяжкой ношей. Именно Никос убедил ее в необходимости стать полновластной хозяйкой и своей жизни, и своего состояния. Джеральд вряд ли одобрил бы это, но ведь она привыкла жить за ним как за каменной стеной. Этой стены больше не было. И ей пришлось заново осваивать сложности жизни, словно исследователю, ступающему на неизведанную и таящую множество опасностей территорию. Контрольный пакет акций в банке Джеральда, другие акции, капитал, помещенный в фонды, займы и ценные бумаги, синдикаты недвижимости, не говоря уже о больших домах в Нью-Йорке, Диле и Палм-Бич… — все это был для нее темный лес. Паккард Хэймс, их адвокат, настойчиво предлагал, чтобы именно ему поручили всем этим заниматься. Для нее подобное решение вопроса было бы, конечно, огромным облегчением. Но почему-то (уж не Никос ли так ее настроил?) этот вроде бы такой легкий выход представляется ей неприемлемым.

И тогда она сама отправилась на Уотер-стрит, 55, где размещался обставленный старинной мебелью и больше напоминающий библиотеку офис Паккарда.

Милый старина Пак! У нее перед глазами до сих пор стоит его розовое лицо и моргающие глаза: вот он помогает ей усесться напротив своего рабочего стола в кожаное кресло, участливо похлопывая по плечу суховатой ладонью.

— Вам абсолютно не о чем беспокоиться, моя дорогая Сильвия, — начал он. — Финансовое положение Джеральда столь же прочно, как Гибралтарский мыс. Наша контора и банк в состоянии полностью заботиться о ваших интересах, так что вам до конца дней не придется даже пальцем пошевелить. Все, что от вас требуется, — это следить за собой, побольше есть, съездить в один из этих круизов… ну, куда-нибудь по южным морям или поближе — в Карибский бассейн. Это вам поможет обрести прежнюю форму. — И он широко улыбнулся одной из своих добродушнейших улыбок, которые в прошлом всегда ее обезоруживали. Сейчас, однако, улыбка адвоката вызвала в ней глухое раздражение.

Ей тут же вспомнилось одно замечание Никоса: лучше всего может распорядиться деньгами тот, кто не боится потерять последний цент, если его постигнет неудача.

— Я решила с сегодняшнего дня сама вести свои финансовые дела, — услышала Сильвия собственный голос, показавшийся ей чужим.

— Но это несерьезно, — принялся убеждать ее Пак. — Ведь вы ничего о них не…

— Да, ничего, — прервала Сильвия своего адвоката. — Но я же не тупица, верно? И могу кое-чему научиться…

Что ж, с той поры она действительно научилась — с помощью Никоса. И всякий раз, когда колонки всех этих бесчисленных цифр из финансовых отчетов и балансовых счетов начинали плыть у нее перед глазами, на память приходили вдохновляющие слова, сказанные однажды Никосом:

«Поверь, все это не так уж трудно, как кажется на первый взгляд. Всегда помни про две вещи. Первое — не бойся задавать вопросы. И второе — никогда не позволяй себе думать, что ты не в состоянии понять ответов».

Эти слова, упав на благодатную почву, начали давать хорошие всходы. Она поняла, что может не только создавать видимость деятельности, занимаясь, как и раньше, садом, покупками, сбором благотворительных средств на поддержание Оперы, обедая с Эвелин Голд или ужиная с Рэйчел и Брайаном.

В конце концов банком ей все равно надо было заниматься. Сперва сама мысль о том, что она должна раз в месяц появляться на заседаниях правления — единственная женщина среди всех этих мужчин! — заставляла ее как подкошенную валиться в кровать с сильной, до тошноты, головной болью.

Но вот два года спустя после смерти Джеральда «Пелхэм секьюрити» объявила о своем банкротстве, а эта компания была должна их банку почти двадцать миллионов долларов. Представить только, что все многолетние труды ее мужа должны пойти прахом, — все равно как эти увядшие розы на пораженных тлей кустах.

Тогда она решила действовать — и откуда только храбрость взялась! Ей удалось выяснить, что заем ненадежному клиенту выдали по распоряжению Хатчинсона Пайна. Старый напыщенный дурак. Сильвия всегда презирала его, а сейчас оставлять его на посту председателя правления было бы просто преступлением. Можно простить ему его напыщенность, но глупость — ни за что.

В тот день, когда должно было состояться заседание правления, она поднялась в шесть утра. Начала с ванной — горячей, прямо-таки обжигающей. Хорошо успокаивает нервы. Потом заставила себя позавтракать, чего обычно не делала, впихнув в рот целых два яйца и пару тостов. Что ж, решила Сильвия: пусть ока даже не раскроет со страху рта, но зато хоть не упадет перед всеми этими мужчинами в голодный обморок.

Одевалась она тогда с особой тщательностью, продумывая все детали туалета: шелковые чулки из Парижа, костюм от «Шанель» — двойная вязка, жакет и подол оторочены белой кружевной вязью. Это был любимый ее наряд — Боже, как обожал его в свое время Джеральд! Затем жемчуг, еще бабушкин, единственная ценность, пришедшая к ней от мамы. И шляпа, конечно, с низкой тульей и маленькими твердыми полями.

Одетая, она еще долго крутилась перед зеркалом, чтобы по достоинству оценить результат. Сильвия осталась довольна собой, но нашла, что выглядит чересчур худой, — после смерти мужа она заметно потеряла в весе. Впрочем, тут уж ничего не поделаешь: в ее положении женщины либо сильно сдают, либо, наоборот, сильно набирают вес и становятся бесформенными. Сильвия пришла к заключению, что в общем выглядит вполне элегантно.

Да, если бы сейчас ее увидел Джеральд, он мог бы ею гордиться… Правда, его, наверно, встревожило бы то, что она собиралась предпринять.

Даже сегодня, спустя долгое время, при одном воспоминании о том дне в животе у Сильвии противно заныло. Осторожно, чтобы не напороться на шипы, срезая увядший бутон, она как бы воочию увидела зал заседаний правления, куда она вошла, встреченная хмурыми взглядами и поднятыми бровями. Она чувствовала себя так же, как однажды в детстве — ей было двенадцать лет, — когда по ошибке вошла в мужской туалет в универмаге «Александер» и увидела у стены писсуары, перед которыми стояли мужчины, держась за пенис с небрежностью, с какой мясник держит кусок колбасы. Тот же самый испуг и то же волнение, словно она ступила на запретную территорию, вход на которую разрешен лишь для мужчин.

В тот первый раз она просидела все заседание, но так и не отважилась открыть рот. Достаточно было и того, что она вообще пришла. То же случилось и во второй раз. В третий — она еще не набралась духу, но страха уже не испытывала. Сильвия даже могла, казалось ей, слышать обращенные к себе голоса членов правления: «Что, надоело сидеть дома одной и захотелось чем-нибудь заняться?» «По крайней мере, у тебя хоть есть предлог, чтобы носить дорогие наряды!» «Глупо, конечно, что ты здесь сидишь, только отвлекаешь от серьезных дел, но особого вреда в этом нету…»

«И ничего-то вы не понимали!» — посмеивалась про себя Сильвия, вспоминая, как вытянулись у присутствующих лица, когда — Боже праведный, кто бы мог подумать! — когда «эта скромняга, вдова Джеральда», вдруг заговорила. И не просто заговорила, но твердо потребовала выборов нового председателя. Его кандидатура уже была у нее на примете — молодой вице-президент Адам Катлер. Сын мелкого торговца обувью из Северной Каролины, он сумел всего добиться сам, без всякой поддержки. В правлении он не входил в группу доверенных лиц, но Сильвия считала, что это единственный человек здесь со здравым смыслом или просто с мозгами.

После ее предложения в зале повисло гробовое молчание. Эта сцена запечатлелась в памяти со всеми подробностями: длинный стол орехового дерева, в полированной поверхности которого Сильвия могла видеть призрачные отражения сидящих; Пайн с каменным, в пятнах, лицом, вскочивший с места и пронзающий ее стальной улыбкой.

— Мы… я уверен, что выражу общее мнение… приветствуем тот интерес, который вы в последнее время проявляете к делам нашего банка, миссис Розенталь, — голос у него был такой ледяной, что температура в комнате упала, казалось, на добрых двадцать градусов. — Но полагаю, в наших общих интересах напомнить вам, что мы здесь заняты не тем, как нам лучше провести званый ужин или оплатить просроченные счета, пересланные в банк от «Сакса»…

Помнится, Сильвия испытала к нему нечто вроде благодарности. Да-да, именно благодарности. За то, что он разозлил ее, заставив действовать. И решительно. Руки, еще секунду назад дрожавшие, теперь успокоились. Чего, спрашивается, ей волноваться? Ведь сидящие за столом не могли внушать никакого страха — это же служащие! Такие же, как шоферы, продавцы, клерки — словом, те, с которыми она привыкла иметь дело и у себя дома, и в магазинах.

— Вы пытаетесь смутить меня, — заявила она твердо. — Да, то, что вы сказали, правда. Я действительно начала интересоваться делами банка лишь в последнее время, — она обвела взглядом все эти серые лица, одно за другим, не опуская глаз, когда встречалась с их злобными взглядами. — Но смущаться мне надо бы только из-за того, что я не сделала этого раньше. А теперь разрешите мне напомнить вам: я владею шестьюдесятью процентами «Меркатил траст». Так что если вы не желаете принимать меня всерьез, то, думаю, будет справедливо предупредить вас, что у меня есть покупатель, предложивший весьма приличную сумму за контрольный пакет акций, который находится в моих руках…

— Трудно себе представить, чтобы мы могли попасть в еще более дурацкое положение, чем сейчас, — бросил Сол Кэтцмен, и Сильвия не без злорадства следила за тем, как его потные трясущиеся пальцы развязывают и снимают с шеи петлю галстука, словно он хотел бы с его помощью удушить Сильвию.

— Полагаю, некоторым из присутствующих знакомо имя покупателя, о котором идет речь… — Сильвия лучезарно улыбнулась, выдерживая паузу, прежде чем выпустить свой залп. — Так вот, это мистер Никос Александрос.

Увидев замершие от ужаса лица, Сильвии захотелось радостно захлопать в ладоши. Ее ход оказался безошибочным! Ясно, что члены правления скорее согласятся иметь дело с женщиной, чем с каким-то чужаком, к тому же еще выходцем из страны, о которой у них имелись самые смутные представления. Подумать только, ими будет заправлять грек!..

Она знала, что одержала победу, еще до того, как стали известны результаты голосования. Единственное, чего опасалась Сильвия, — сумеет ли она дойти до лифта и не упасть в обморок у все на глазах.

«Ну вот ведь не упала все-таки!» — прервала поток своих воспоминаний Сильвия, поднимаясь с колен.

Для этого ей пришлось прибегнуть к помощи колышка — ноги затекли, голова слегка кружилась, а перед глазами плавали красно-оранжевые пятна. К тому же и сердце билось подозрительно часто.

Пора, решила она, возвращаться в дом: под розовыми кустами уже легли полуденные тени, дотянувшиеся и до алебастровых кадок с цветущей декоративной айвой и апельсиновыми деревцами, окаймляющими небольшой внутренний дворик в испанском стиле. Если поспешить, то она еще успеет позвонить Мануэлю и договориться насчет опрыскивания сада до того, как отправится на ленч с Никосом.

У него, сказал он ей по телефону, есть для нее весьма важные новости. Интересно, какие? Может статься, подумала она, испытав неожиданный укол ревности, он нашел кого-то, на ком хочет жениться? А почему, собственно, и нет? Он все еще в прекрасной форме и недурен собой. И потом, главное, — его неизменная доброта.

Конечно же, нет никаких причин, мешающих ему снова жениться. Просто… в общем… ока как-то раньше не думала об этом. Но тогда… о Боже, они перестали бы встречаться время от времени за дружеским ленчем. А она к ним так привыкла и всегда с нетерпением ждет очередного приглашения. Кончатся их походы в Оперу, заседания благотворительного комитета, на которых Никос, выручая ее, всегда садился рядом с особенно слезливым просителем — обычно таковыми были только что овдовевшие старички, беседовать с которыми у нее не хватало сил.

Милый Никос. Она ему стольким в жизни обязана. Взять хотя бы Рэйчел и его отношение к ней. Несмотря на все заверения Сильвии в обратном, Никос был твердо уверен, что это его ребенок. Однако он ни на чем не настаивал. Ни разу. Всегда оставался по отношению к Рэйчел предельно галантным и дружественным — и ничего больше. Как же могла Сильвия не быть благодарной и не платить ему той же монетой? Впрочем, не совсем той же. Есть одна вещь, которую она никогда не сделает даже ради Никоса, — никогда не расскажет ему всей правды… о Розе.

«Боже, — с ужасом думала она, — все эти годы я лгала Джеральду, а теперь вот Никосу!» — и мысль эта вонзалась в душу, как острый розовый шип.

Знай он правду, да… Никос бы горы свернул, чтобы найти свою дочь. А разве, спрашивала себя Сильвия, он не заслужил права иметь ребенка, к которому так стремилась его душа?

Видит Бог, она делала попытки рассказать ему о Розе, но всякий раз слова почему-то упорно не хотели слетать с языка. Ведь надо было думать еще и о Рэйчел. И о себе самой, не говоря уже о судьбе Розы.

Сильвия взяла корзину с радующими глаз розами — желтыми, розовыми, красными. При виде этой изысканной красоты глаза ее непроизвольно наполнились слезами.

«Бедная моя Роза! — беззвучно прошептали ее губы. — Ты не знаешь меня, между тем я думаю о тебе каждый день. Правда, уже не с прежней мукой. Жизнь была милостива ко мне, так что мне грех жаловаться. Но… дорогая моя детка… как бы мне хотелось…»

Вынув из корзинки один ярко-красный цветок, Сильвия прижала его к щеке, и сердце в груди, казалось, разорвется от боли и нежности.

Но миг слабости быстро прошел. Она выпрямилась, бросила цветок в корзинку и зашагала к дому. Похоже, она и на самом деле перегрелась на солнце, а отсюда и ее нынешнее смятение чувств.

Сейчас у нее просто нет времени на все эти переживания. Ей надо спешить. В груди опять зашевелилась тревога. Что за новости преподнесет ей Никос? Хватит с нее всяких сюрпризов, их и так чересчур много было в ее жизни.

— Ну… что ты думаешь? — спросил Никос, улыбаясь ей с площадки второго этажа дома, куда он привел Сильвию после обеда. — Кто я, по-твоему, дурак или гений? Сто тысяч долларов, которые я уже выкинул, говорят мне, что дурак.

Сильвия поднялась к Никосу на площадку по изящной винтовой лестнице старого полуразрушенного здания возле Грамерси-Парк. Осевшие ступени, по которым она шла, вызвали у нее множество вопросов. «Зачем он меня сюда привел?» — пронеслось у нее в голове. Неожиданно ей показалось, что она нашла ответ на этот вопрос. Ее взору предстала комната с обвалившимися стенами и грудами строительного мусора на полу — когда-то это была роскошная гостиная в английском стиле. Большие двери под высоким сводчатым потолком казались безобразно голыми в темных пятнах отслоившейся старой краски. Большинство дверных панелей было в трещинах, а некоторые вообще отсутствовали. Лепка на потолках сохраняла следы прежней роскоши, хотя, на взгляд Сильвии, больше всего напоминала свадебный пирог, объеденный крысами.

«Дом! Вот о чем он хотел мне сказать. Вот его новость! Слава Богу, что не такая уж плохая…» — решила Сильвия.

Она ощутила минутную слабость и головокружение: слишком уж сильным оказалось чувство облегчения. Мысли Сильвии тут же обратились к практическим проблемам — сколько денег и усилий потребуется для того, чтобы превратить эту старую развалину во что-то пригодное для жилья. Да, решила она, задача явно не из легких. Никосу придется несладко… Ведь он уже далеко не молод. Как-никак шестьдесят…

Сильвия еще раз взглянула на него. Никос стоял под арочным сводом посреди кусков обрушившейся штукатурки рядом с кучей битой плитки, которой когда-то был выложен пол. На вид он казался почти таким же, каким был тридцать лет назад. Чуть раздался в талии, но по-прежнему крепкий и сухощавый. И шевелюра такая же густая, только вот седина поблескивает. Волосы жесткие, как металлическая стружка.

Никос снял пиджак, перекинув его через плечо, — в другой руке он держал рулон с чертежами. Глазами он как бы вбирал комнату в себя: в запрокинутой голове, показалось Сильвии, роятся смелые планы, которым суждено воплотиться в реальность.

Давно она не видела такого блеска в этих черных глазах! За ленчем он выглядел совсем как подросток, мучимый жгучей тайной. Все время бросал на нее какие-то странные взгляды, а потом заказал шампанское! Что ж, не удивительно, если у нее кружится голова, — ведь они оба сейчас слегка навеселе.

— Мне думается, что… дело стоящее, — наконец произнесла Сильвия, стараясь, чтобы ее оценка не прозвучала чересчур оптимистично.

Никос устремил на нее взгляд своих черных глаз и громко расхохотался. В пустом сводчатом помещении прокатилось дрожащее эхо.

— Чепуха! Я ведь вижу, что тебя от этого тошнит. Ты, оказывается, просто лгунишка! Говоришь одно, а вид у тебя такой, будто ты лягушку проглотила…

— Я хотела сказать, что, конечно, потребуется много работы, — попыталась как-то оправдаться Сильвия. Впрочем, тут же спросила она себя, зачем ей оправдываться? Разве она в чем-то виновата? — Послушай, Никос, — серьезно сказала она, — ты ведь не собираешься вкладывать в этот дом все свое состояние? То есть, конечно, место… отличное… и парк совсем рядом… и от твоего офиса всего кварталов пять, но посмотри на эти развалины! Да этот дом не перестраивать надо, а сносить. Сколько, говоришь, здесь этажей?

— Три, кроме этого. Пойдем, я тебе их покажу!

Он тут же подхватил ее под руку и повел вверх по крутой и, как показалось Сильвии, весьма ненадежной лестнице.

И действительно, некоторые ступеньки шатались у них под ногами, скрипя, как мачта на парусном судне во время бури, а иные вообще держались только на честном слове. Приходилось все время быть настороже, чтобы не упасть или не подвернуть ногу. И к тому же этот отвратительный запах гнилых можжевеловых ягод. Запыхавшись от быстрого подъема, она с содроганием увидела, как из густой тени вдруг выплыло что-то темное и метнулось через верхнюю площадку. Слава Богу, всего лишь кошка. Так вот значит, поняла Сильвия, откуда здесь такой запах…

На третьем этаже Никос провел ее по большой комнате с высоким потолком. Возможно, раньше это была спальня, в центре которой — облицованный мрамором (когда-то, должно быть, цветным) камин. Слева через широкое окно, сейчас, правда, закопченное, можно было различить парк с зеленой травой, прелестными цветочными клумбами и усыпанными гравием ровными дорожками, по которым катили свои коляски молодые мамаши мимо сидящих на садовых скамейках людей с книгами в руках — они наслаждались солнечным теплом в тени деревьев.

В этот миг она вдруг поняла, каким прекрасным может со временем стать этот дом. Да, сил надо будет вложить немало, но результат…

Отвернувшись от окна, Сильвия встретилась взглядом с Никосом. Примостившись на полу, он развернул чертежи, края которых придавил кусками кирпичей, отколовшихся от печной трубы.

— Увидишь… Здесь я хотел бы снести перегородки, чтобы сделать комнаты еще просторнее. Пусть будет больше солнечного света. А с этой крохотной кухонькой придется расстаться. Вместо нее мы сделаем большую. Сегодня утром на Грин-стрит я как раз видел старинный прилавок мясника. Прекрасная вещь — она как раз займет всю эту стену. А как насчет двери? По-моему, ее стоит перенести вот сюда…

Не отдавая себе отчета в том, что делает, Сильвия опустилась на колени рядом с Никосом, заразившись его неподдельным воодушевлением. С Майклом, ее портным, наверняка случилась бы истерика, если бы он увидел, как его заказчица обращается с элегантным, в классическом стиле, кремовым льняным костюмом, который он специально для нее смоделировал. На ее шелковой блузке уже красовалась черная полоса, особенно заметная на бледно-желтом фоне. Ну и что? Главное, она по-настоящему счастлива.

Вдыхая едкий, приторный запах, исходящий от чертежей, взглядом Сильвия следовала за тупым пальцем Никоса, передвигавшимся из комнаты в комнату решительными резкими рывками.

— Нет, — прервала она движение пальца, — по-моему, дверь там прорубать не стоит. А то получается какое-то нагромождение. Почему бы не оставить всю эту южную стену открытой и сделать тут французские окна? А часть дома, выходящую в сад, пожалуй, имеет смысл переоборудовать в застекленную террасу. А здесь, наоборот, стоило бы разместить столовую. Места, мне кажется, вполне достаточно.

— Да… думаю, ты права. — Никос прищурился, словно прикидывая, как это будет выглядеть. — А сюда? Здесь разместим кладовую, хорошо? Для буфетной, пожалуй, тесновато.

— Нет-нет. Стоит только убрать отсюда встроенные шкафы — и… А места здесь вполне хватит для небольшого островка в центре. Это было бы гораздо целесообразнее. Так мне, по крайней мере, кажется. Что касается прилавка, о котором ты говорил, то его можно было бы использовать вот как: под ним вполне найдется место для буфета, а над ним — для того, чтобы развесить на стене всякие медные сковороды и прочее.

Некоторое время Никос раскачивался взад-вперед, прикидывая, как идеи Сильвии будут выглядеть в действительности.

— Фантастика! — воскликнул он наконец. — Все время ты меня изумляешь, Сильвия. И как только тебе удавалось столько времени держать под бочкой свою свечку?

— Ты хотел, наверно, сказать: «Держать свой свет под спудом?» Как сказано в Библии? — и она весело рассмеялась. — Давай не будем говорить обо мне. Главное, как тебе удастся справиться со всем этим? Ты же никогда раньше не занимался восстановлением и переустройством старых зданий. Это ведь может оказаться куда труднее, чем строить новый дом.

Сильвия вспомнила, как много лет назад они с Джеральдом купили старый дом в Диле — привести его в порядок стоило огромных денег. Между тем он находился в гораздо лучшем состоянии, чем этот. Боже, сколько времени она убила, присматривая за работой штукатуров, плотников, маляров. Фактически у нее не было ни одного свободного уик-энда, так она была занята.

— Я рассчитываю на твою помощь, — заявил он твердо.

— Мою? — удивилась Сильвия. — Но что я во всем этом, по-твоему, понимаю?

— Да ты только что прекрасно показала, как ничего не понимаешь. И… — он поднял руку ладонью вверх, как бы отсекая всякую возможность возражать ему, — у тебя глаз на все красивое. Этот дом — женского рода. Я это чувствую, а ты? И поэтому здесь нужно женское прикосновение.

— О, Никос… — Сильвия заглянула в его черные глаза и убедилась, что он совершенно серьезен. Это ей польстило, но вместе с тем испугало. — Ты самый несносный человек, которого я знаю.

— Значит, ты не говоришь «нет»?

— Прямо не знаю…

— Ну, обдумай все. Пожалуйста…

Он взял ее подбородок в свои квадратные загрубевшие ладони, пахнущие типографской краской после работы с чертежами. Сильвия ощутила на своих скулах частички штукатурки, прилипшие к его пальцам, когда он нагнулся, чтобы поцеловать ее.

Его теплые губы крепко прильнули к ее губам.

«Боже, — подумала она в ужасе, — что это со мной? Я сошла с ума! Тридцать лет назад он уже целовал меня. Именно так, как сейчас. И вот все начинается снова? Не может быть! Мы всего лишь старые друзья, ничего больше. И никаких глупостей…»

Но то был голос рассудка — сердце Сильвии оказалось не в силах совладать со сладостным всепокоряющим чувством, нахлынувшим на нее. На душе сразу сделалось тепло. Так тепло, что ей показалось: она притягивает к себе лучи июньского солнца, проникающие через открытое окно. Так притягивало солнце увеличительное стекло, с помощью которого она в детстве выжигала свое имя на деревяшках.

Уже много-много лет она не испытывала ничего подобного!

«Господи, с чего это я взяла, что слишком стара для любви?» — удивилась она.

А Никос? Выходит, подумала Сильвия, он ждал все это время, пока, по его мнению, она не созреет для ответного чувства?

Она слегка отклонилась назад, чтобы прочитать ответ в глазах Никоса. Сомнений, однако, не было: его глаза ясно говорили: «Да!» Он действительно ждал все эти годы. Оба они теперь уже не те безрассудные глупцы, которые, презрев всякий стыд, с жадностью бросались в объятия друг другу. Как давно это было! Им потребовались долгие годы, чтобы научиться уважать и по-настоящему ценить друг друга. Ценить, как принято между двумя людьми, двумя добрыми друзьями.

И вот сейчас этим поцелуем он напомнил ей, что она по-прежнему женщина, а он — мужчина. Его глаза сказали ей красноречивее любых слов: «Я здесь, рядом, если я тебе нужен, если ты готова…»

«Еще нет, — ответили ему беззвучно ее глаза. — Но, может быть, скоро буду. Да, думаю, совсем скоро».

Неожиданно Сильвии стало зябко. Косые лучи солнца переместились с того места, где они стояли на коленях, к противоположной стене, так что они оказались теперь в тени.

Откуда-то из этой тени опять вынырнула огромная кошка и, замерев, остановилась в дверях, глядя на них оттуда горящими глазами: белая шерсть дыбом, хвост угрожающе подрагивает. Сильвия даже вскрикнула от испуга.

— Не бойся, — успокоил ее Никос. — Она просто голодна, вот и все. Ждет, не найдется ли у нас для нее еды.

— У нее такой вид, будто она нас собирается съесть!

Кошка, словно услышав слова Сильвии, тут же исчезла, растворившись в глубокой тени.

Никос поднялся и протянул Сильвии руку:

— Вставай, дорогая. Я отвезу тебя домой, где никакие дикие кошки тебя уже не съедят. Мы простимся с тобой до следующего понедельника, когда я вернусь из Бостона. Там у меня дела. Надеюсь, тогда мы поужинаем вместе?

— Да, конечно. Во всяком случае, — и Сильвия, подобрав с пола чертежи, свернула их в трубочку, — я смогу за это время разобраться с ними.

Никос широко улыбнулся, демонстрируя белизну зубов, ярко выделяющихся на смуглом лице. Сильвия почувствовала, как снова дрогнуло в груди ее сердце, ощутила в животе теплую тяжесть, словно там был ребенок.

Крепко держа Никоса под руку, Сильвия напряженно думала, спускаясь по ступеням лестницы:

«Боже милостивый, куда я иду и что меня ждет?..»

19

Попивая свой кофе, Макс Гриффин смотрел на Темзу, блестящую в лучах утреннего солнца, подобно старинному черненному серебру. Обычно здесь, в Лондоне, дождь в это время года лил не переставая. Сейчас, сидя в «Савое», он наслаждался и английским завтраком, и этим великолепным видом. Только вот почему на душе у него было так мерзко? Будто он вчера вечером крепко выпил, а на самом деле он пропустил лишь рюмочку кларета.

Виновата тут Роза. Кто же еще? Вчера они полдня провели в самолете бок о бок. Потом Лондон. Ужинать решили пойти в «Челси». Ресторан забит, с трудом достали столик где-то в дальнем углу. Сидели так тесно, что нельзя было повернуться. Весь вечер Макс вдыхал аромат ее духов, чувствовал ее теплое дыхание, когда она смеялась, и видел яркий огонек в ее глазах.

Как хотелось ему взять ее руки в свои. Ведь она была так близко; ее бедро прижато к его; ее рука нечаянно касалась его лица, как только она начинала жестикулировать. И однако все было так же, как если бы они были дома, в офисе. Честно говоря, следовало бы оставить ее там и ехать одному. Чисто деловая поездка? Черт побери, кого он хочет обмануть.

Менять что-либо сейчас уже поздно. Надо стараться брать максимум из того, что есть. В Лондоне они будут всего три дня. Даже меньше, если чопорный британский адвокат согласится принять внесудебное разрешение спора, с которым Макс приехал в Лондон. Предложение клиента было, на взгляд Макса, невероятно щедрым, и он был уверен, что переговоры продлятся совсем недолго.

Макс перевел взгляд на зеленый газон, усеянный цветочными клумбами и прорезанный аккуратными дорожками, вымощенными каменными плитами. Виктория-парк. За ним можно было увидеть набережную, до отказа забитую движущимися машинами, — утренний час пик. По тротуарам энергичной походкой шли клерки и секретарши, и со стороны казалось, что они даже не особенно спешат — длинные зонты в чехлах двигались в такт их шагам, словно маятники часов, отмеряющих время.

Благослови, Господь, этих британцев, подумал Макс Гриффин. Солнце сияет. Небо ясное, как совесть новорожденного, а у всех без исключения зонты. Многие в шляпах, и еще на руке тщательно сложенные дождевики.

«Перестраховываются, — пронеслось в голове у Макса. — А разве все мы так не поступаем?»

Он постоянно видел перед своими глазами… дверь. Ту, что соединяет его люкс с соседним номером. Пастельно-голубые тона, отделка под бронзу и — ни замка, ни ключа. Только массивная медная задвижка, которую легко может открыть любой. Всю прошлую ночь Макс простоял перед этой задвижкой с потными руками и колотящимся сердцем, не решаясь постучать. Как хотелось ему заговорить с Розой — пусть даже через закрытую дверь. А еще больше — обнять ее и сказать, что он чувствовал все это время. Сказать, как он мучается, что умирает от страсти. Сказать, что давно ее любит.

Интересно, какова была бы ее реакция, если бы он осмелился на подобное признание? Сначала она была бы изумлена. Потом, может быть, почувствовала бы жалость. Бедняга Макс! Конечно, он ей нравится и все такое. Она вполне может приласкать его — так любящий хозяин готов приласкать свою собаку, когда чувствует, что той плохо.

Может, пожалуй, даже пригласить его разделить с ней ложе. Из благодарности, не из любви. Господи, неужели он так низко пал, что согласен на такую близость?.. Да это уже в тысячу раз хуже, чем вообще никогда с ней не спать!

— Готовы сделать заказ, сэр? — прервал его раздумья чей-то бодрый голос.

Макс вздрогнул от неожиданности: перед ним стоял официант в ослепительно белом форменном пиджаке с черной бабочкой, выделявшейся на этом белоснежном фоне; через руку было перекинуто туго накрахмаленное льняное полотенце; бесстрастное лицо, гладко зализанные волосы, блеском напоминающие мех выдры.

— Пока нет, — ответил Макс. — Я жду одного человека. Он должен появиться с минуты на минуту.

Макс оглянулся вокруг. Сидящие за столиками безукоризненно одеты — настоящие лондонцы из Сити. Солнечные лучи из высоких окон освещают их сосредоточенные лица, хранящие полную серьезность в процессе поглощения яиц и копченостей. В дальнем конце зала две бесформенные женщины средних лет — судя по отсутствию косметики, твидовым костюмам и практичной обуви, представительницы титулованной аристократии — попивают чай и отщипывают кусочки бриошей. Прямо сцена из какого-нибудь спектакля! Ни единого изъяна. Чтобы их все-таки обнаружить, ему пришлось повертеть головой. Вот у колонны приткнулся столик на колесиках с горой грязной посуды, стаканами из-под сока со следами мякоти, серебряными ведерками с растаявшим льдом. Над корзиной с бриошами у него на столе вдруг зажужжала… муха. А на ковре в глаза бросилось пятно от пролитого кофе.

Обернувшись ко входу, он увидел, как мимо огороженного белой решеткой музыкального бара в центре зала, где по вечерам негромко играет пианино, в его сторону движется молодая темноволосая женщина. Высокая, с длинными ногами, одним своим видом вызывающая желание, она шла свободной походкой женщины, которая не осознает собственной красоты. Ничего искусственного, заранее рассчитанного. Зачарованный Макс ощутил, как внутри что-то обожгло его, будто он одним глотком выпил всю чашку горячего кофе.

«Господи, — поразился он, — шесть лет, а я все еще реагирую на нее, как какой-нибудь мальчишка при появлении своей девочки!»

Вот она идет к его столику — теплая оливковая кожа так и светится, черные волосы разметались по плечам… совсем как у девушки с картины Караваджо. Наверное, чтобы как-то смягчить впечатление от своей экзотической внешности, женщина была одета как нельзя более скромно: прямая твидовая юбка, белая шелковая с открытым воротом блузка, единственное украшение — нитка жемчуга. Макс вспомнил, что подарил ей эту драгоценность, протаскав ее в своем портфеле целый день, когда она получила право на адвокатскую практику после заключительного экзамена. Странно, подумалось ему, почему она носит только одну серьгу? Прямо как пират какой-то. Все эти годы рубиновая «слеза» у нее в правом ухе. Она говорит, что это ее талисман.

Завидев Макса, женщина широко улыбнулась.

— Привет! — помахала она ему рукой с расстояния примерно двадцати метров.

Макс отметил, что многие головы обернулись в ее сторону. Куда только подевалась традиционная британская чопорность! Что ж, у британцев, похоже, губа не дура.

Наконец Роза подошла и села за столик. Щеки ее раскраснелись, она тяжело дышала, как будто ей пришлось долго бежать вниз по лестнице, пренебрегая лифтом, который в этом старинном отеле тащился, словно дряхлый дворецкий, еле передвигающий ноги.

От нее пахнет утренней свежестью сада, подумал Макс.

— Простите, что опоздала. Проспала. Почему-то спала как убитая. Наверно, еще не акклиматизировалась после перелета через океан. Зря вы не постучали мне перед тем, как спуститься в ресторан.

«Господи, знала бы она, как близок я был вчера вечером к тому, чтобы не только постучать к ней в дверь, но и!..» — пронеслось у Макса в голове.

— Я решил, что вам необходим отдых, — ответил он. — И потом времени у нас хоть отбавляй. Встреча с Ратбоуном назначена на одиннадцать. Видимо, его клиент испытывает потребность выспаться в еще большей степени, чем одна знакомая мне адвокатесса из Нью-Йорка.

Роза снова улыбнулась.

— Спасибо. Но в свое оправдание замечу: я не спала полночи, приводя в порядок свои бумаги. Боже, сколько же требуется разных документов — и все ради какого-то одного идиотского замечания! А что, кофе еще горячий? Очень хочется кофе. Давно ждете?

— Да нет, только пришел. Сижу и наслаждаюсь видом из окна, — Макс жестом подозвал официанта и сказал: — Забудьте про кофе. Я сейчас закажу чай. Быть здесь, в Лондоне, в первый раз и не попробовать чай — преступление. Да еще в «Савое»! Нет, нет, иначе вам не поставят отметку в паспорте, учтите…

— Это они, значит, мстят нам за «Бостонское чаепитие», да? — рассмеялась Роза, но в глазах у нее стояла та же тень печали, которую он замечал и раньше.

На него опять накатила волна прежней беспомощности. Шесть лет. Целых шесть лет. Начнет ли она когда-нибудь доверять ему и делиться с ним тем, что так ее печалит?

Макс проследил, как ее взгляд скользнул мимо него: Роза облокотилась на столик и подперла подбородок ладонями, любуясь потрясающей панорамой Темзы, открывающейся отсюда. Блики света играли на ее лице; в темных глубоких глазах загоралось почти детское удивление. Видя его, Макс так страстно захотел дотронуться до Розиного плеча, что у него затряслись руки.

Ему вспомнилось циничное высказывание матери: «Самый большой дурак — это старый дурак». Сердце его екнуло, будто в груди захлопнулся потайной люк. Дурак, начал он корить себя, как можно было вообще надеяться…

Да и зачем, спрашивается, ей надо связывать свою судьбу с женатым мужчиной? К тому же еще с человеком гораздо старше.

«Совсем ты, парень, рехнулся! — издевательски усмехнулся циничный внутренний голос. — Какое ей дело до того, женат ты или не женат. Плевать она хотела. Для нее ты просто друг, добрый босс, нечто вроде отца, которого она никогда не знала. Наставник, старый опытный наставник. Настанет день — и она выйдет замуж. Даже если не забудет этого типа, который обманул ее и навсегда поселил печаль в ее прекрасных глазах. Ей давно пора замуж — тридцать один как никак. И, черт побери, она уже должна рожать, а то будет поздно».

Он на минуту представил Розу беременной, с большим животом, и ребенка — его ребенка!

Тут же Максу сделалось стыдно за себя. Господи, до каких пор он будет себя изводить?

— Красота, правда? — прервал он раздумья Розы, погруженной в созерцание панорамы.

Она отвернулась от окна и убрала руки со столика.

— О, Макс, это прекрасно! Ничего подобного я в жизни не видела… — и она тихонько рассмеялась, лукаво наклонив голову. — Если начистоту, то я нигде не бывала. Кроме Нью-Йорка. А Лондон… это город из сказки. Так и ждешь, что вот-вот мимо пролетит Питер Пэн…

— Совершенно верно, — улыбнулся Макс, тут же вспомнив, что их оппонент в сегодняшней деловой встрече, Девон Кларк в свое время играла Питера Пэна в лондонском театре. И даже, как говорят, имела немалый успех. Впрочем, известна она была и еще кое-чем.

Ну, например, тем, что имела обыкновение прыгать в постель к каждому мужчине в труппе — от светотехника до капитана Хука.

Какая ирония судьбы, подумал он, что именно супружеская неверность Девон Кларк привела их с Розой в Лондон.

Приди ее бывший муж к нему до того, как публиковать свою книгу, где он буквально развесил грязное нижнее белье на всеобщее обозрение, Максу наверняка удалось бы убедить его благоразумно опустить пикантные места, касающиеся интимных подробностей. Но Джонатан Бут — сейчас это становилось особенно ясно — был столь же полон решимости отомстить неверной супруге, как та — наказать бывшего мужа за болтливость. Поразительно, она отказывалась даже обсуждать саму возможность решения дела вне судебного разбирательства, настаивая на публичном рассмотрении — по всем правилам.

И вот на прошлой неделе ему неожиданно позвонил Джонатан. Девон, похоже, в конце концов смягчилась и согласилась обсудить дело с адвокатом, если тот, правда, согласится прилететь для этого в Лондон… Разумеется, за счет бывшего мужа.

Роза занималась этим делом с самого начала и даже писала заявление о встречном иске, так что вполне естественно было взять ее с собой в Лондон на переговоры. К тому же интуиция подсказывала ему, что, поскольку у Розы имеется особый талант подходить к делу не в лоб, а как бы сбоку, подобно крабу, в данном случае талант этот может иметь решающее значение.

Макс заметил, что щеки Розы покраснели, подчеркнув красивую линию скул. Она рассмеялась:

— Питер Пэн? Господи, я совсем забыла, ведь у Джонатана в его воспоминаниях есть место, где он описывает, как застал свою жену в постели с шестнадцатилетними близнецами леди Хемпфил. Боже, до чего она дошла!..

— Конечно, мы прекрасно знаем, что она делала это не ради развлечения, а с самыми серьезными намерениями, — произнес Макс с невозмутимым видом. — Она ведь драматическая актриса и занималась не любовью, а углубленным изучением своей очередной роли. Пыталась… как это она говорит… «перевоплотиться» в шестнадцатилетнего подростка.

Роза усмехнулась, заметив:

— А мне она интересна, эта Девон Кларк. Хотите верьте, хотите нет, но я с нетерпением жду нашей встречи. Вы уверены, что она придет?

— Да. И на ней наверняка будет платье с блестками и колокольчиками. Для нее все это, я полагаю, отличное паблисити. Учитывая новое шоу, в котором она играет. Вернее, не в новом, а восстановленном старом — «Счастливый дух». Сперва театр был наполовину пуст, а сейчас каждый вечер аншлаг. Во всяком случае, так мне говорили.

Тем временем перед их столиком появился официант.

— Пожалуйста, чай для леди, — обратился к нему Макс.

— Мне кажется, — неуверенно произнесла Роза, — что я не смогу достойно выглядеть рядом с такой женщиной, как мисс Кларк. Как по вашему?

— Вы забываете о своем бесстрашии! Разве наша маленькая прогулка на спортивном автомобиле не подтверждает этого? Вы же чуть не свернули шею, и не только свою, между прочим, — и все, чтобы доказать, что эта чертова штуковина не отвечала стандарту безопасности. Ручаюсь, Девон Кларк до вас в этом смысле далеко. В общем, опасаться надо не вам, а ей, — и, протягивая Розе накрытую салфеткой корзинку, стоявшую перед ним на столике, спросил, чтобы переменить тему разговора: — Как насчет бриошей?

— Спасибо. Я прямо умираю от голода, — она тут же отломила кусочек и вернула разговор в прежнее русло. — Кстати, о циклонах, которые бушуют и у нас, и вокруг нас. Я имею в виду то, как вы себя повели после той истории. До сих пор я не говорила об этом, но я восхищалась вами. Не побояться угрозы потерять работу…

Макс не отвечал, погрузившись в воспоминания. Через два дня после той истории с Грейдоном Уилксом, председателем автомобильной компании. Он прямо обвинил менеджера в том, что тот скрывал от юридической конторы важные факты, и предупредил: если факты эти будут обнародованы, последствия могут быть самыми плачевными.

— На руках у компании будет не одно судебное разбирательство, а десятки и сотни. Вы окажетесь заваленными повестками, — заявил он тогда Уилксу. — Появится даже специальное племя адвокатов с узкой специализацией — защищать клиентов, жаждущих получить от «Пейс Авто» приличное вознаграждение за увечья, полученные во время дорожных происшествий. Ну, знаете, сейчас есть такие адвокаты, которые ведут дела о заболеваниях, вызванных асбестом. И будьте уверены, уж они вас обчистят. Хорошо, если живы останетесь…

Лицо Уилкса сделалось серым — точь-в-точь как его замшевый пиджак. Взгляд, который он метнул в сторону Макса, был исполнен такой испепеляющей злобы, что сомнений не оставалось: председатель сделает все от него зависящее, чтобы адвоката выгнали из конторы. Собственно говоря, он и сам бы подал заявление об уходе, если бы не слова Уилкса, произнесенные после казавшейся вечностью минутной паузы: «Хорошо. Мы отзовем встречный иск».

Макс вспомнил, каким счастливым он себя почувствовал при этих словах. Сейчас, глядя на Розу и видя гордость и восхищение в ее глазах, он ощутил то прежнее свое состояние.

— Да, вы тогда ничего мне не сказали.

На глаза Розы набежала тень задумчивости. Она нахмурилась.

Макс тут же сник, словно из него, как из воздушного шарика, выпустили воздух.

— Правда, тогда как раз с вами случилась эта история… — он замялся и неуверенно добавил: — Все было как раз после того, как вы… как вы серьезно заболели.

— Да, конечно, — согласилась Роза и отвернулась.

И снова он уловил в ее глазах знакомую боль.

Черт побери, почему она ничего не рассказывает? Шесть лет — неужели их недостаточно?!

Шесть лет… Память вернула Макса к тем дням, когда Роза лежала в беспамятстве, с высокой температурой; потом наступило тянувшееся нескончаемо долго время изнурительной слабости, так что она с трудом могла вставать с кровати. Вернее, она даже не хотела вставать. Она до такой степени исхудала, что Макс начал тревожиться при виде провалившихся щек и выпирающих ключиц. Он навещал ее каждый день — во время ленча или после работы. Приносил еду, соблазняя ее фаршированными куропатками, горячим пирогом со шпинатом, хрустящим свежим хлебом от «Балдуччи» или острыми блюдами из китайского ресторана. Он забрасывал ее журналами, бестселлерами в мягких обложках и, наконец, как только она начала проявлять интерес к делам, бумажной работой из конторы. Медленно, ох как медленно, шаг за шагом Роза стала возвращаться к жизни.

Макс знал, что было причиной ее состояния. Ему было известно о Брайане. Он составил свое представление о случившемся по ее скупым словам. Но в основном свои сведения черпал из сообщений прессы: за материалом в «Ньюс» последовали публикации в «Ньюсуик», фоторазворот в «Лайф», а затем даже сюжет в телепрограмме «Тудей». Неделю или около того Брайан с Рэйчел были любимчиками всей Америки.

После той первой недели Роза больше никогда не упоминала имени Брайана. Между тем Макс видел, что она страдает. Страдание было в ее глазах. Господи, эти глаза! Они преследовали его, даже когда ее не было рядом. Один Бог знает, что творилось в ее сердце. В этом бедном сердце, над которым так надругались.

Странно, но страдания сделали ее жестче, сильнее и даже… ярче. Словно бриллиант прекрасной огранки. Как одержимая училась она, чтобы получить степень бакалавра, а потом сумела получить в Колумбийском университете диплом с отличием. Так что когда Макс и его партнеры приняли на службу молодого адвоката Розу Сантини, то это не было одолжением. Скорее можно было бы говорить об одолжении с ее стороны.

Появление официанта с чаем прервало поток его воспоминаний.

Макс почувствовал, как на душе у него полегчало. С удовольствием следил он за лицом Розы и ее широко распахнутыми глазами, когда она смотрела, как официант накрывает стол. Высокий куполообразный шеффилдский чайник; серебряное ситечко на чашке; сахарница с горкой блестящего коричневого сахара «демерара»; белый фаянсовый кувшин с кипятком и молочник с горячими сливками.

Роза в изумлении уставилась на всю эту роскошную сервировку.

— Прямо не знаю, с чего начать, — призналась она. — Может, они организуют тут курсы для начинающих? Я бы с удовольствием на них пошла.

По-детски изумленное лицо Розы напомнило Максу о маленькой обезьянке. Ему не достает дочери. Когда он собирал вещи, отправляясь в Лондон, она молча сидела на краю кровати, застланной стеганым покрывалом. Руки и ноги как спички, золотистые волосы распущены, глаза серьезно следят за ним, провожая взглядом каждую рубашку, галстук или пару носков, отправляющихся в чемодан. Таков был давно заведенный ритуал: она всегда присутствовала при его предотъездных сборах. В старые добрые времена, закончив укладываться, Макс, выпрямившись, упирал руки в бока и цедил сквозь плотно сжатые губы: «Хм-м… Что-то я вроде забыл, а?» Обезьянка при этих словах тут же прыгала в открытый чемодан и заливалась ликующим смехом: «Меня! Ты меня забыл, папочка!» Так бывало прежде. Однако на сей раз она не реагировала на его «Хм-м». Закатив глаза, дочка произнесла с бесконечным презрением в голосе: «О, папочка! Я уже слишком взрослая для таких глупостей!»

Пятнадцать… Господи, как же быстро бежит время! Макса пугала та легкость, с которой люди, которых ты любишь, могут запросто исчезнуть из твоей жизни. Нельзя допустить, чтобы такое случилось с Розой, сказал он себе. Она должна оставаться… хотя бы в качестве просто друга, если уж не возлюбленной.

Макс поднял белый фаянсовый кувшин.

— Сейчас я вам все покажу, — а про себя с горечью подумал: «Старый пердун, недоделанный Генри Хиггинс! Что, не хватает мозгов, чтобы во время отойти в сторону?» Однако продолжил как ни в чем не бывало. — Сначала наливаем молоко. Затем заварку через ситечко — вот так. Не больше чем полчашки. Чай очень крепкий. Потому-то и надо разбавить его кипятком. Ну и наконец сахар, если требуется. Поехали!

Он смотрел, как Роза осторожно делает первый глоток.

— Ничего, — произнесла она. — Но весь этот шум-гам вокруг чашки чая… неудивительно, что в войне за независимость англичане проиграли.

— Пейте и не думайте самоуспокаиваться, — заметил Макс, поглядев на часы. — Британцы пока еще не проиграли… посмотрим, какие глаза будут у Девон Кларк и напомнят ли они белые флаги капитуляции, — закончил он шуткой.

…Макс беспокойно заерзал в кожаном кресле с закрытыми подлокотниками. Двадцать минут второго, и в офисе Адамса Рэтбоуна, эсквайра, в гостинице «Грей», становилось жарко, как в сауне. Между тем до достижения соглашения было так же далеко, как и два с половиной часа назад, когда они сюда пришли. Все это начинало уже казаться нудной салонной комедией, в которой персонажи обмениваются остроумными репликами, но ничего существенного не происходит.

Даже сам офис, подумал Макс, выглядит ненатурально, словно театральная декорация, выдержанная в псевдовикторианском стиле. Обитая материей из конского волоса софа с грудой подушек и подушечек, старинный витой шнур звонка возле дверного проема, резной слоновый бивень на каминной полке… А этот стул в углу, заваленный книгами — скорее всего тоже не больше чем нарочитый атрибут обстановки в диккенсовском духе. Или горящие угли в камине — кому они нужны, когда на улице по меньшей мере двадцать градусов тепла.

Девон Кларк, звезда их салонного шоу, находилась, естественно, в самом центре сцены, восседая на круглом подлокотнике софы и болтая маленькими ножками, едва достающими до потертого персидского ковра на полу. Крошечная женщина, далеко за пятьдесят, чем-то напоминающая попугая — такой же заостренный нос клювиком, румяна на сморщенных щечках, ярко-зеленое платье и легкий голубой шарф на шее.

Напротив за массивным столом с резным орнаментом сидел ее адвокат, а вернее, пародия на адвоката: крупный лысеющий джентльмен, облаченный в жилетку с непременной золотой цепочкой и упирающийся подбородком в тугой стоячий воротничок.

Бут, чьи интересы представлял в Лондоне Макс, уполномочил его предложить бывшей жене до пятидесяти тысяч фунтов стерлингов, если она возьмет свой иск обратно и наконец отвяжется от него. Однако Девон Кларк, казалось, желала только одного: публично излить на голову бывшего мужа все свои эмоции. Уже несколько раз, варьируя набор проклятий из Книги Иова, она обрушивала свой гнев на Джонатана Бута, «это чудовище, исчадие ада, ввергшее бедную женщину в пучину страданий».

— …Хотите знать истинную причину, заставившую его создать свою так называемую книгу или, точнее, навозную кучу, каковой она на самом деле является? — патетически воскликнула Девон Кларк, закуривая очередную (чуть ли не сотую по счету) сигарету.

— Сомнительно, — совершенно невозмутимо отвечал Макс, — чтобы подобные рассуждения помогли нам решить то дело, ради которого мы все здесь собрались.

— Так вот, я вам скажу, — продолжала она, словно не слыша его реплики, — зачем это ему понадобилось. Из-за того, что я отказалась играть главную роль в его пьесе. Я ему прямо сказала, что думаю по поводу его произведения. Что это бред самовлюбленного драмодела. И к тому же скучнейший!

Макс прокашлялся. С него было вполне достаточно. Теперь настало время заняться так называемыми переговорами по существу, без всяких лирических отступлений.

— Мисс Кларк, — обратился он к ней, — и мой клиент, и я сам весьма сожалеем о тех неприятностях, которые принесла вам публикация книги. И Джонатан, хотите верьте, хотите нет, готов пойти на возмещение морального ущерба. Он считает, что в ваших же интересах, не говоря уже о его собственных…

— Моих интересах? — искусственно рассмеялась Девон. — Моих интересах? Прошу извинить меня, но это просто великолепно. Можно даже сказать бесценно! Подумать только! Какая трогательная забота с его стороны. Можно, я расскажу вам, как это чудовище, этот ваш, с позволения сказать, клиент, вел себя во время нашего медового месяца? Медового, черт бы его побрал! Мы проводили его на Майорке, и я была нездорова. О, этот ужасный кишечный вирус. А где, вы спросите, был он? Со своей страдающей молодой женой? Не тут-то было. И пяти минут не просидел рядом со мной! Болезнь, заявил он мне, как трагик, в тысячный раз играющий Гамлета, его, видите ли, угнетает. Будь он проклят со своей заботой!

Макс взглянул на Розу, тихонько сидящую в углу возле камина на каком-то колченогом антикварном стуле. Как раз в этот момент она встала с притворно застенчивым видом. Интересно, подумал он, что у нее на уме?

— Простите, что прерываю вас, — начала Роза, — но не могли бы вы, мисс Кларк, проводить меня в… дамский туалет? Дело в том, что здесь, в гостинице, как в лабиринте. Не найдешь ни входа, ни выхода. А я вообще плохо ориентируюсь и поэтому боюсь, что если начну странствовать по коридорам, то потеряюсь…

Макс с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. Это Роза-то плохо ориентируется? Да она не потерялась бы и на Гималаях во время снежной бури! Единственная женщина, которая свободно разгуливала по огромному универмагу, ни разу не спросив, как пройти в ту или иную секцию, а тут боится, что может потеряться…

«И все-таки, что же у нее на уме?» — снова подумал Макс.

Когда обе женщины вернулись, выглядели они как настоящие заговорщики. Что, черт побери, там у них произошло? Даже невозмутимый Рэтбоун казался озадаченным.

И тут, без всяких предисловий, актриса повернулась к Максу и сказала:

— Вы как будто упоминали раньше о какой-то внесудебной договоренности? Что же, не исключено, что в данном случае Джонатан пошел по правильному пути. Вся эта история стоила нам обоим стольких нервов. Это страшное испытание, и незачем его продлевать. Я тоже за такое решение…

Макс встретился глазами с Розой: она смотрела на него с видом настоящего триумфатора.

— …И вообще, — жеманно улыбнулась мисс Кларк, — у меня начинается мигрень, и я предпочла бы, чтобы вы оба закончили это дело с Артуром, — она подарила своему адвокату очередную улыбку. — Артур, дорогой мой, пожалуйста, не занудствуй и не задерживай их тут слишком долго. Уже и так поздно. Они предлагают весьма щедрую сумму — и я согласна.

Легкое дуновение шифона, ароматная струя «Шанели № 5» — и видение Девон Кларк испарилось.

Макс, впавший в состояние эйфории, с трудом верил, однако, своему неожиданному счастью. Что же все-таки случилось?

Возвращаясь в гостиницу и сидя рядом с Розой на заднем сиденье такси, он не выдержал и спросил:

— Как вам…

— Очень даже просто, — перебила она. — Как только мы остались с ней наедине, я тут же сказала, что во всем с ней согласна. Да, все мужчины — скоты. А потом добавила, что, может быть, она понапрасну теряет время, занимаясь судебным преследованием Джонатана, когда лучший способ отомстить ему у нее, можно сказать, прямо перед носом.

— И какой это способ, позвольте узнать? — спросил Макс, заранее предвкушая удовольствие.

— Она могла бы, сказала я, написать автобиографию. Когда слушаешь все эти ее истории, то становится ясно: ей же просто не терпится рассказать о своей жизни всему свету, а особенно об этом злодее Буте. Словом, я подтолкнула ее в нужном направлении, а остальное было уже делом техники.

— Нет, вы просто потрясающи! Сами-то вы понимаете? — Макс сгорал от желания расцеловать ее.

И тут как-то само собой получилось, что он действительно стал целовать ее! И, превосходя самые смелые его фантазии, действительность подарила ему ответные поцелуи Розы. Он чувствовал нежные податливые губы, а ее прохладные мягкие руки обвивали его шею…

Но уже через минуту — даже, наверное, меньше — она отстранилась от него, тяжело дыша и смущенно посмеиваясь.

Фантазия уступила место трезвой реальности.

— О, Макс, — проговорила она, — я понимаю, что у вас на душе. Я тоже немного не в себе. Такой необычный день. Но давайте постараемся, чтобы он не стал чересчур необычным…

У Макса внутри что-то неприятно сжалось.

«Наверняка она думает: «Ну вот, еще один из этих женатиков — поехал в командировку и попутно ищет легких развлечений на стороне». О Господи!..»

Если бы все было так просто. Но разве он хотел этого, а не большего… гораздо большего? Не столь уж много в конце концов. Роза — вот кого он хотел. Так просто. И так недосягаемо сложно…

Чтобы можно было, протянув ночью руку, почувствовать ее рядом. Видеть ее за завтраком — не только сегодня, но и завтра. Видеть каждый Божий день.

Он представил себе Розу в ее стареньком махровом халате, волосы растрепаны после сна… вот она пьет кофе из кружки, на дубовом кухонном столе валяются крошки от тостов.

Тут ему вспомнился отец на Эджморском пляже — в мешковатых синих купальных плавках он напоминал вареную картошку. При этом он еще пялился на хорошеньких девочек, дефилировавших мимо них в своих бикини. Мать притворялась, что ревнует и колотила его пластмассовым флаконом с жидкостью для загара.

«Нет большего дурака, чем старый дурак», — дразнила она мужа в шутку, как будто сама мысль о старом Норме Гриффине в его мешковатых плавках в обществе одной из этих девиц была такой уж смешной.

«Да, нет большего дурака, чем старый дурак. Так мама и сказала бы сейчас про него самого. Знай она, как я хочу Розу, она бы попросту рассмеялась. И была бы права», — решил Макс.

Теперь он уже не был пай-мальчиком, гордостью семейства Гриффинов, гарвардским стипендиатом, способным юристом — славой адвокатской корпорации, сумевшим стать старшим партнером в фирме за каких-то десять лет. Теперь он всего лишь Макс Гриффин, мужчина средних лет, балдеющий, как когда-то его отец, при виде красивой девочки и пялящий на нее глаза. Одним словом, старый дурак!

Чтобы спасти свою гордость, он как можно безразличнее произнес:

— Не беспокойтесь… — при этом его рука оставалась лежать у нее на плече, словно он попросту забыл об этом пустяке. — Вы, конечно, чертовски красивая молодая женщина, но вы слишком мне нравитесь, чтобы я решился испортить наши отношения.

Он увидел, какое облегчение почувствовала Роза при этих словах. Она засмеялась и, откинув голову, проговорила:

— О, Макс! До чего же я тебя люблю.

Господи Иисусе… как он мечтал услышать от нее именно это! Тысячу раз он представлял себе, как она признается ему, что любит его. Но разве такого признания он ждал? Небрежного, словно речь шла о любимом платье или каком-нибудь деликатесе.

Макс почувствовал, что ему нанесли удар под дых. Он отвернулся к окну. Мимо проплывала фешенебельная Стренд. Начинало накрапывать…

20

— Ну как я, ничего? Не слишком вырядилась? — спросила Роза, взбивая рукав.

Глупо, наверно, возиться столько времени со своим платьем. Но, с другой стороны, она ведь понятия не имела, что это будет за прием и в каких нарядах положено туда являться. Роза выступала сейчас в роли Золушки, но у той, по крайней мере, была фея с волшебной палочкой, а ей приходится действовать фактически вслепую.

— Да не волнуйся ты, — постарался успокоить ее Макс. — Платье у тебя замечательное. Да и вообще сегодня вечером, бьюсь об заклад, никто не сможет с тобой сравниться. Ты будешь самой шикарной!

Роза поглядела на Макса. Сидит себе как ни в чем не бывало на темно-оранжевом диване перед камином (Боже, у нее в спальне мраморный камин! Ну разве к такому можно привыкнуть?), и смокинг выглядит на нем так, словно это его обычный костюм. А собственно говоря, почему бы и нет? И сам Лондон, и «Савой», и окружающая роскошь — это его стихия, где он чувствует себя как рыба в воде. Взгляд Розы обежал комнату, выдержанную в приглушенных розовых, кремовых и голубых тонах: хрупкие, на изогнутых ножках французские столики и стулья, огромная кровать, застеленная розоватым стеганым покрывалом, выглядящим как старинный бархат. Да, снова подумала Роза, это его мир. Только вот есть ли в нем место и для нее?

«Господи, неужели он не понимает, что меня тревожит именно это?» — почти простонала она. Ведь меньше всего ей хочется, чтобы на приеме люди пялили на нее глаза. Она предпочла бы, чтобы на нее просто не обращали внимания. Руперт Эверест, издатель книги воспоминаний Джонатана Бута, был в дальнем родстве с королевской семьей. Как-то она читала репортаж в «Тайм» об одном его приеме. Ей запомнилось, как Джеггер пил шампанское из туфельки Джули Кристи. Ну как может она себя чувствовать среди такой публики?

Роза подошла к двери в ванную, где можно было увидеть свое отражение в полный рост. Момент истины неотвратимо приближался.

Она замерла перед зеркалом — ни одного поворота вправо или влево. Ее даже не особенно волновало, как выглядит ее подол сзади. Из зеркала на нее смотрела совсем незнакомая, чужая женщина. Подлинная Роза Сантини все еще оставалась угловатой девчонкой из дома на углу авеню Кэй и Оушн. В синей с белым школьной форме и ботинках со шнурками. А эта высокая, элегантная, изысканная леди на тонких каблучках, со взбитыми волосами, перехваченными сверкающими черепаховыми гребнями… была… была… настоящей… да-да, красавицей.

Днем Макс сводил ее в универмаг «Либерти» на Риджент-стрит в центре Лондона. Стены, отделанные толстенными дубовыми панелями, перила с искусной резьбой, антикварные кресла и кушетки в чехлах павлиньей расцветки, ставшей модной благодаря «Либерти», сказал Макс. У Розы было такое чувство, будто она умерла и попала в рай для покупателей. Очарованная, она не удержалась и приобрела чудесный плащ с кашемировым, в тон, шарфом… и вот это платье.

Да, Макс прав, платье на самом деле роскошное. В нем было что-то от эпохи Ренессанса: жатый бархат глубокого фиолетового цвета, почти светящийся; платье прямого покроя, но от коленей расходится в стороны узкими складками, напоминающими лепестки цветка, и каждый «лепесток» оторочек розовато-лиловыми старинными кружевами. Кружевные рукава, пышные вверху и обнимающие запястья.

Темное мстительное чувство поднялось из неведомых глубин ее существа:

«О, если бы ты мог сейчас меня увидеть, дорогой мой верный Брайан, пожалел бы ты, что бросил меня? И захотел бы, чтобы я вернулась?» — подумала Роза.

Перед ее глазами всплыла та статья в «Ньюс» и все другие репортажи, включая разворот в «Лайф», драматические фото чудодейственного спасения, свадебных торжеств, затем жених и невеста крупным планом на диване в своей квартире в Мюррей Хилл и, наконец, Брайан за пишущей машинкой — сообщалось, что он пишет роман о том, как воевал во Вьетнаме.

Все эти заметки и фотографии Роза безжалостно разорвала на мелкие кусочки, но они навечно врезались в ее память. Мысли Розы снова и снова возвращались к ним, как возвращается язык к больному зубу — помимо воли. И всякий раз мозг Розы сверлил один и тот же вопрос, на который она не могла ответить: «Почему? Почему ты это сделал, Брайан?»

Вспомнились и те дни, когда ей хотелось никогда больше не вставать с постели, спрятаться в темной комнате и ничего больше не видеть и не знать.

Но после трех мрачных недель она проснулась однажды утром от острого чувства голода. Ей тут же захотелось встать, выйти из спальни. В тот день она впервые позавтракала как следует, но и потом ощущала такую слабость, что едва смогла добраться до двери.

На следующий день она впервые вышла на улицу. Главная трудность состояла в том, чтобы, цепляясь за перила, спуститься по лестнице. Ковыляя, как старуха, она прошла целых три квартала до Вашингтон-сквера — и тут ее осенило: она сумеет перенести удар судьбы! Каждый сделанный ею шаг — тому доказательство. Она — личность. Настанет день, и Брайан увидит и поймет. Осознает свою ошибку и пожалеет о ней.

С этой минуты началось ее выздоровление. Она становилась сильнее день ото дня. И не только физически. Так, теперь у нее хватало сил не обращать внимания на грубые выпады Нонни, продолжавшей донимать ее своими телефонными звонками. Та по-прежнему требовала, чтобы внучка посещала ее, сама ей звонила или, на худой конец, писала письма! Ко времени, когда Роза получила степень бакалавра в Нью-Йоркском университете, ей стало казаться, что между ее новой жизнью и старой, на Кэй-авеню, пролегли тысячи миль.

Матерь Божья, даже теперь ей становится страшно при мысли обо всех этих ужасных экзаменах, которые пришлось сдавать, и о ее заметке (на самом деле это была серьезная статья!), опубликованной на страницах престижного «Юридического обозрения».

А ее практика? Ведь еще студенткой в качестве контрольного задания в середине последнего семестра ей пришлось участвовать в гражданских процессах и готовить краткое письменное изложение дела по иску Лэмберта к компании «Вестерн Секьюритис». Сможет ли она когда-нибудь забыть дело Лэмберта против «В.С.»? Над своей бумагой ей пришлось прокорпеть несколько недель. Она тщательно проверяла и перепроверяла факты, изучала имеющиеся прецеденты, ломала голову над примечаниями к законодательству о ценных бумагах и биржевых операциях. Профессор Хьюз, как было известно каждому студенту Нью-Йоркского университета, был самым придирчивым и строгим преподавателем, никто не мог похвастать, что получил у него оценку выше «С+»[1], но Роза поставила себе целью добиться большего. Ее упорство должно было, считала она, победить упрямство профессора и обеспечить ей высшую оценку — «А».

Каково же было ее разочарование, когда с таким тщанием составленная бумага вернулась к ней с «С-»! На последней странице Хьюз нацарапал: «Ваши аргументы, пусть даже обоснованные, вряд ли смогут убедить суд присяжных».

Всю ту ночь, кипя от ярости, Роза скребла полы и пылесосила, приводила в порядок ящики стола и буфет. К утру ее квартира сияла, а сама она была без сил. Но зато в голове у нее созрел план, как заставить Хьюза пересмотреть свой вердикт.

На другой день она отправилась к профессору с предложением устроить на учебном занятии инсценировку судебного разбирательства, во время которого «присяжные» могли бы оценить ее аргументы.

Хьюз настолько опешил от подобной наглости, что долгое время ничего не отвечал и только смотрел на нее своими голубовато-стальными глазами. Решимость Розы стала испаряться.

Но вот он улыбнулся, и от этой едва заметной улыбки каменно-неприступное лицо преобразилось.

— Что же, мисс Сантини, вы, может быть, и глупы, но отважны, а я люблю отважных. Пусть будет по-вашему.

В день «суда» она была буквально парализована страхом. Однако усилием воли ей удалось успокоиться. Она должна доказать, что чего-то стоит. Доказать Брайану и всему миру, что она, черт побери, личность. И тогда она заставила себя войти в аудиторию.

Она начала так тихо, что сначала в задних рядах ее не слышали. Но мало-помалу, подобно набирающему силу торнадо, Роза становилась увереннее, страх и робость уходили — оставалось лишь стремление во что бы то ни стало убедить этих людей в своей правоте. «Вестерн Секьюритис», доказывала Роза студенческой аудитории, нельзя считать ответственной за махинации с условным депонированием, которые в свое время провернул бывший президент компании, ныне покойный, хотя он на этом и разбогател. Со стороны «В.С.» не было допущено «сознательного нарушения», в силу чего Положение 10-б законодательства по ценным бумагам и биржевым операциям не может быть применено.

Скучающие, насмешливо улыбающиеся лица «присяжных» — одно за другим — становились по-настоящему заинтересованными. Она видела, что «суд» хочет узнать истину.

И когда после совещания между «присяжными» был наконец оглашен вердикт в ее пользу, весь зал вскочил на ноги, приветствуя победительницу.

Сияющая, она подошла к Хьюзу: теперь он наверняка поставит ей желанное «А». И что же? Оказалось, «С-» исправлено всего лишь на «В-»!

«Я по-прежнему не согласен ни с вами, ни с «присяжными», — нацарапал он, — но ваша храбрость мне импонирует».

Прочитав эти слова, она почувствовала себя подавленной, обманутой, но потом поняла: все равно она одержала победу. Да, да, подлинную победу. Ей ведь удалось сломить сопротивление самого несгибаемого Хьюза, и его «В» было свидетельством ее триумфа. Теперь она входила в те десять процентов выпуска, которые получат диплом с отличием. И еще, теперь ей открылось самое главное: в жизни она сможет добиться всего, даже самого трудного, стоит ей только захотеть.

Но разве, подумала сейчас Роза, частью своего успеха она не обязана Максу? Его поддержке и наставлениям, его подтруниванию и ворчанию, его постоянной доброжелательности — без них ей ни за что не удалось бы сделать то, что она сделала.

«Мой дорогой, мой верный друг!» — воскликнула она про себя, с улыбкой обернувшись к Максу и чувствуя, как обида на Брайана уступает в душе место нежности к человеку, сделавшему ей столько доброго.

— Как говорят британцы, ты выглядишь потрясающе, — произнесла Роза, — оглядывая его с ног до головы. Черный смокинг с черным саржевым воротником, темно-бордовая лента с павлиньим узором, приобретенная им тогда же в «Либерти»… Еще ни разу в жизни Роза не видела Макса таким красивым, даже элегантным. Подумать только: его обычно взъерошенные каштановые волосы гладко причесаны, голубые глаза блестят, на лицо падают красноватые блики из горящего камина.

— Ты похож на Ника Чарлза! — воскликнула Роза.

Рассмеявшись, Макс поднялся с дивана. Три шага — и он оказался рядом с ней, чтобы помочь застегнуть верхний крючок на платье. Роза на мгновение почувствовала тепло его пальцев на затылке — как приятно сознавать, что о тебе заботятся! У нее даже мурашки пробежали по коже. «Дорогой Макс! Самый лучший друг на свете».

Если, впрочем, не считать вчерашнего происшествия, когда он вдруг стал целовать ее в такси. Но это, решила Роза, потому, что они оба были тогда возбуждены своим успехом на переговорах и на какое-то время забыли, кто они такие и каковы их отношения в действительности.

«Да, конечно, — откуда-то из глубины подсознания пробился ехидный голосок, — но ты, кажется, тогда думала совсем другое? Ведь тебе же нравилось, что он тебя целует! И ты была уверена, что он хочет тебя…»

А сегодня… как обворожительно он выглядит! И какой у него… что ж, надо признать очевидное, сексапильный вид, не могла не сказать себе Роза, чувствуя прежний трепет и задаваясь вопросом: «А как он будет меня целовать в постели?»

И тут же устыдилась. Какая же она идиотка! Да, Макс, наверно, был так же смущен этими поцелуями, как она сама. А что если все-таки он действительно чувствовал к ней влечение и желал ее?! Ведь он женат, так что их близость была бы кратковременной. И, конечно, потом им обоим стало бы неудобно смотреть друг другу в глаза. Нет, нет, она слишком ценит свою дружбу с Максом, чтобы допустить такое развитие их отношений.

— Ты чересчур молода для того, чтобы помнить «Худого человека», — услышала Роза у себя над ухом голос Макса, такой спокойно-насмешливый, что рой встревоженных мыслей отлетел, как пух одуванчика. — Кроме того, где же тут тайна?

— Тайна? Пожалуйста. Может быть, ты ответишь мне, почему почистили только твою обувь, хотя мы оба выставили ее перед дверями вчера вечером.

— Элементарно, моя дорогая. Британцы еще мирятся с женщиной на троне, но чистить ее туфли, это уж слишком!

— Вот тебе мой ответ, — рассмеялась Роза.

Нагнувшись, она сняла с ноги туфельку на высоком каблучке, которую ей пришлось чистить самолично, и с размаху метнула в отделанную бронзой дверь.

Удар пришелся по самому центру, и Розе, странное дело, тут же стало легче. Плевать ей на этот званый ужин и на все остальное.

— Ну что, пойдем? — сказала она, гордо вскинув голову.

В ответ Макс протянул ей руку — он все еще улыбался, в голубых глазах плясали задорные огоньки.

— Твой принц в восторге, Золушка! — произнес он.

Опираясь на руку Макса, Роза проковыляла к двери за своей туфелькой, не переставая удивляться, как это настоящая Золушка могла сбежать по лестнице в одном хрустальном башмачке.

«Да, потому что это сказка, — сказала она себе, — а там все возможно… даже Счастливый Конец».

Стоя в дверях, Макс помог Розе надеть новый плащ. Щелкнув выключателем, она бросила взгляд в окно, полускрытое тяжелыми гобеленовыми шторами. Из эркера виднелись старинные фонари в сказочных ореолах тумана. По Темзе скользили желтоватые огоньки барж. Ей даже показалось, что она слышит стук копыт и скрип колес. Это волшебная карета приехала за ней, чтобы умчать ее в ночь.

Неожиданно впервые за много лет Роза почувствовала себя счастливой. Это и впрямь была сказка. Лондон… Званый ужин с шикарными гостями… Это великолепное платье. Совсем из другого времени. Когда еще можно было мечтать.

Водитель такси с трудом нашел дом Руперта Эвереста. Дома на небольшой фешенебельной улице прятались в тени огромных старых деревьев, серые фасады были почти неразличимы, а уж о том, чтобы прочесть номера на табличках, не могло быть и речи.

Роза посмотрела на часы: в тусклом свете она с трудом разглядела стрелки. Они опаздывают. Почти на целый час! Может, не стоило тогда волноваться насчет платья. Ведь к тому времени, когда они приедут, прием закончится.

Макс, как и обычно, оставался совершенно невозмутимым. Его ладонь нежно сжала ее руку.

— Не волнуйся. Там наверняка будет такая толчея, что Руперт даже не заметит нашего отсутствия. Он делает паблисити новому автору, кажется, американцу, и, наверное, пригласил всю Би-би-си и всех репортеров светской хроники с Флит-стрит, и в придачу нескольких рок-звезд для колорита. Он всегда так делает. Когда Джонатану требовалась реклама, Руперт снял театр «Олдуич», и прием проходил прямо на сцене, — Макс подмигнул Розе и добавил: — Даже пригласил Девон Кларк…

Визг тормозов, и такси, едва не столкнув Розу и Макса лбами, остановилось у обочины перед высокими чугунными воротами в форме арфы.

— Вроде здесь, — ворчливо объявил водитель.

Выйдя из машины, Роза вгляделась в туманную мглу и увидела двух крылатых херувимов на воротных столбах. Работа мастера-литейщика была столь изящна, что, казалось, херувимы вот-вот взлетят.

Пройдя через высокие резные двери, они очутились в большой прихожей с мраморным полом. В сводчатых альковах по обеим сторонам стояли напольные вазы с множеством роз. У одной стены — темно-красные, а у другой — ослепительно белые, что создавало потрясающий эффект. На лбу у Розы выступили капельки пота; у нее перехватило дыхание от тяжелого, пропахшего духами воздуха. Через двойные стеклянные двери, ведущие в холл, она увидела широкую винтовую лестницу и услышала доносящийся сверху приглушенный шум множества голосов.

Их пальто моментально исчезли в руках горничной, которая словно появилась из какого-нибудь кинофильма 30-х годов, — черное форменное платье, белоснежный с оборочками кружевной передник и такой же чепчик. Через минуту с лестницы уже спускался, приветствуя их, маленький элегантный джентльмен в темно-фиолетовом смокинге.

Макс незаметно сжал локоть Розы, прошептав:

— Он немного эксцентричен. Но очень мил.

— Как великолепно видеть вас… Я просто в восторге, что вы смогли приехать ко мне… — разливался хозяин.

«Боже, он ведь ни малейшего представления не имеет о том, кто мы такие», — подумала Роза. Но неумеренность комплиментов с лихвой компенсировала отсутствие памяти на лица.

Но вот взгляд Руперта скользнул по платью Розы, и он всплеснул руками, молитвенно сложив маленькие и пухлые, как у младенца, ладошки.

— Вы очаровательны, моя милая, — воскликнул он. — Где вы сумели найти такое платье? Нет, нет, не говорите! Я патологически не умею хранить тайны. А все женщины там, наверху, я уверен, на меня накинутся и будут требовать ответа. Пойдем-те же к гостям. Я хочу представить вас моему почетному гостю…

— Известному писателю, не так ли? — умудрился вставить Макс.

Руперт наклонился так низко, что Роза смогла даже увидеть, что его желтовато-зеленые глаза слегка подведены.

— Это его первая книга, но я осмеливаюсь утверждать, что он довольно быстро сделается известным. Для меня это тоже было открытием. Мне тут одна птичка пропела на ушко, что скоро в «Таймс» появится статья о нем как о литературной сенсации нашего десятилетия. Он в духе Хемингуэя. Представляете, он сам стрелял в людей во Вьетнаме. Называется книга, кажется, «Двойной орел» — это солдатский слэнг. Но, может быть, вы уже читали его роман?

Роза почувствовала, как останавливается ее сердце, словно его кто-то сжал в кулак. Холод от ключиц медленно пополз вниз.

«Господи, да это же книга Брайана!..» — ударило ей в висок.

Она вспомнила, какое потрясение испытала, увидев эту книгу, выставленную в витрине магазина на Пятой авеню. Она тупо смотрела на глянцевую фотографию человека на суперобложке. Человека, которого она в свое время так горячо — и так долго — любила. Ей показалось, что молния ударила в самое сердце…

А сейчас Розе хотелось завопить от боли — схватить этого кривляющегося человечка за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы стереть с его лица идиотскую ухмылку. «Ты же ничего о нем не знаешь, да и обо мне тоже, зачем же ты тогда влезаешь в наши жизни?» — беззвучно прокричала она.

Гнев исчез столь же внезапно, как и появился. И дом, куда они пришли, и все вокруг вдруг покрылось пеленой безразличия. Все стало плоским, мутным и далеким, словно она смотрела в плохой перевернутый бинокль. На Розу навалилась безмерная усталость: тело сделалось тяжелым и неуклюжим, а голова, наоборот, странно легкой.

«Боже, — взмолилась она про себя, — пожалуйста, сделай так, чтобы всего этого не было… у меня нет сил снова пройти через такое испытание…»

— Роза? — пробился сквозь стоявший в ее ушах шум чей-то резкий голос. — Роза… ты себя плохо чувствуешь?

«Это Макс, — промелькнуло у нее в мозгу, и она ухватилась за этот голос, как за якорь спасения. — Слава Богу, что есть Макс!»

Серая пелена рассеялась, и Роза увидела перед собой Макса: широкий разворот плеч, как у бывшего боксера, благородная седина… может быть, слегка толстоват в талии, но такой родной, такой близкий. И он здесь, рядом с ней. Главное, что совсем рядом! Человек, на которого она может положиться — и сейчас, и потом. Всегда.

— Со мной все в порядке, — услышала она свой голос, холодный, будто ледяная вода. — Просто устала. Наверное, разница во времени после перелета вдруг дала о себе знать.

— Дорогая, может быть, вам немного полежать? — теперь это уже был участливый голос хозяина дома. — Наверху есть несколько спален, и там вас никто не побеспокоит… — продолжал он, прибавив: —…честно говоря, вы сейчас слегка напоминаете одну из фигур мадам Тюссо.

— Я в полном порядке, — повторила Роза, на этот раз более твердо. — Правда.

И тут она увидела свое отражение в отделанном эбонитом и хромом зеркале у подножия лестницы. У нее перехватило дыхание. Боже, да она бледна как смерть!

Роза вдруг стала подниматься по ступеням — скорее она не шла, а плыла.

Как заводная кукла, она раскланивалась направо и налево, улыбаясь всем этим элегантно одетым людям, удивленно на нее взиравшим.

«Как странно, — думала она. — Я здесь, и в то же время меня как бы нет. Я просто притворяюсь, будто нахожусь в зале».

Зал был огромный — ослепительно белые стены и такие же потолки, какие-то пугающие декоративные изображения: ярко-красные драконы, извивающиеся на черной лакированной поверхности китайского шкафчика, гигантское полотно кисти Мондриана, состоящее из желтых и красных квадратов, двойные и тройные отражения в зеркалах, целые сонмы мужчин в смокингах и дам в бальных платьях с блестками, плывущие в неизвестность.

Неожиданно Роза увидела его, стоящего у высокого, от пола до потолка, окна спиной к ней. Худой, чуть горбящийся; лицо — то же, что преследовало ее во сне каждую ночь, — призрачно белеет в темном стекле. И сразу все окружающие исчезли. Остался только он.

Брайан…

Ей вдруг показалось, будто шампанское, которое она только что отпила из поднесенного кем-то бокала, превратилось в серную кислоту. Оно жгло горло, раздирало желудок.

Почему-то Розе вспомнился первый мужчина, с которым она спала после Брайана. Один из ее преподавателей в Нью-Йоркском университете. Невысокого роста, коренастый, с густыми черными волосами и похожей на мех бородой. В нем не было ничего от Брайана, кроме очков в черепаховой оправе, какие надевал Брайан при чтении. Этого оказалось достаточно, чтобы она согласилась с ним переспать. Просто очки!.. Он пригласил ее в пиццерию и угостил пивом, ни на минуту не переставая обсуждать творчество Пруста. Потом они отправились к нему домой, где она сама легла на пропахшие какой-то кислятиной простыни и позволила ему овладеть собой. Единственное, что она тогда чувствовала, была грусть.

Затем были и другие мужчины — те, кто ей нравился, с кем она флиртовала, чьими физическими данными восхищалась. Но никого из них она не любила, ни по ком не пролила ни единой слезинки. Мужчины эти не могли бы разбить ее сердце так, как это смог сделать Брайан.

О Господи…

Как это она может сейчас взять и подойти к нему! Заговорить с ним, словно это самое обычное дело. Подумаешь, двое старых добрых друзей случайно встретились в гостях.

Между тем она действительно, помимо своей воли, уже подходит к Брайану, хотя идти сквозь плотный, как вода, воздух ей невероятно трудно. Где-то там, на другом берегу, остался Макс; звуки вокруг кажутся приглушенными, словно она находится под водой. Шум голосов беседующих гостей делается вдруг еле слышным — зато звон льда в чьем-то бокале резанул слух, как будто рядом с ней разбили стекло.

И вот Роза стоит лицом к нему и протягивает руку! Впрочем, это не ее рука: скорее всего она принадлежит той восковой фигуре из музея мадам Тюссо, о которой упоминал Руперт. Лицо Брайана перекашивается от смятения. Мгновение ничем не прикрытой боли. Всего один миг, прежде чем он вновь становится тем же, кем был минуту назад.

«Худой и голодный». Слова эти, вычитанные в дешевом романе, всплывают в мозгу Розы. Это стертое клише тем не менее верно передает впечатление от выражения лица Брайана. Лица, которое она все эти годы берегла в своем сердце. Лица, запечатленного в ее душе, подобно камее. То же самое лицо, пусть чуточку более резко очерченное. Лишь длиннее стали волосы, спадающие на воротник его коричневого бархатного пиджака, да на висках уже заметна ранняя серебристая паутина. И те же, прежние, серебристые глаза с их внутренним сиянием, поражающим каждого, кто в них глядел. Теперь в этих подсвеченных изнутри зеркалах отражалась только она.

— Привет, Брайан, — заставила себя произнести Роза.

— Господи, — откликнулся он, — просто невероятно! Ты… — Стакан, который Брайан держал в руке, выскользнул, и он еле успел подхватить его судорожным движением пальцев, так что на белый ковер упало всего несколько капель желтоватой жидкости. Эта секундная пауза дала ей передышку, необходимую для того, чтобы всплыть на поверхность и немного отдышаться.

— Вот уж кого я меньше всего на свете ожидал здесь встретить!

Роза хрипло рассмеялась деланным смехом, от которого у нее закололо в ушах.

— Знаешь, я тоже. То есть я совсем не ожидала, что увижу тебя тут. Как поживаешь?

— Отлично. Лучше, чем когда бы то ни было. Вот опубликовал книгу. Часть тиража вроде бы разошлась. Мистер Эверест устроил потрясающую презентацию в Англии…

Брайан улыбался. Улыбка показалась Розе искусственной, насквозь фальшивой. Ей захотелось согнать эту отвратительную ухмылку с его лица, как раньше хотелось разодрать в клочья плакаты с его изображением, выставленные на картонных листах в витринах книжных лавок. В мозгу у нее пролетели обрывки фраз — из рецензий на его книгу, которые она помимо своей воли все-таки читала:

…дебют значительного писателя;

…более впечатляющий талант, чем у автора «НАГИХ И МЕРТВЫХ», более сильное произведение, чем «НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН»…

…«ДВОЙНОЙ ОРЕЛ» — это подлинное кодовое название одной из военных операций во Вьетнаме… но вместе с тем это и символ разочарования в ценностях родной страны. Не читайте эту книгу, если вы не готовы к тому, чтобы ваше сердце разбилось от горя, к тому, чтобы ваше представление о современной войне в корне переменилось…

Она прочитала эту книгу — и ей страстно хотелось возненавидеть написанные Брайаном строки, но вместо этого они западали в душу и она рыдала.

Сейчас ей тоже неудержимо захотелось разрыдаться. Горячие слезы, готовые выдать ее с головой, уже стояли в горле. Наверно, решила она, предательские складочки в уголках рта уже свели на нет ее вымученную улыбку.

И тут она услышала, как Брайан произнес:

— Роза, разреши представить тебе мою жену…

Невероятно, но рядом с ним действительно стояла его жена. «Она же все это время стояла передо мной, — мелькнуло в голове у Розы, — просто я ее не видела».

Теперь для нее в зале не оставалось никого, кроме жены Брайана.

— …Рэйчел…

«Боже, как она красива, — болью отозвалось в сердце. — Я не ожидала, что она такая».

Маленькая, изящная, головы на полторы ниже Брайана, но ничего кукольного в этой женщине не было. Она излучала силу и твердость. Вернее, ее глаза, яркие и голубые, словно огонек газовой горелки, и упругие мышцы, выдающие сейчас ее напряжение. Слегка наклонившись вперед, она с улыбкой протянула Розе руку.

Тонкие пальцы с неожиданной силой сжали Розину ладонь. Все в Рэйчел дышало энергией, упругостью, темпераментом. И своеобразием. Она резко выделялась среди остальных гостей. Повсюду бусы, браслеты, блестки, нашитые на дорогие шелка, а тут эта женщина в плотном льняном костюме цвета лососины, таком чистом и простом, как благодарственная записка из нескольких слов на целом листе дорогой фирменной бумаги. Волосы бледно-янтарного оттенка, таким бывает обычно выдержанный коньяк, разделенные прямым пробором, свободной волной спускаются по плечам.

Улыбаясь в ответ и пожимая руку Рэйчел, Роза никак не могла отвести глаз от тонкого золотого кольца на безымянном пальце левой руки Рэйчел. Ей хотелось содрать его. Его там не должно быть.

«Оно мое. Я должна носить его. Брайан должен быть моим мужем, а не твоим», — мысленно прокричала она.

Слезы горячей удушливой волной накатили на нее, и Роза поняла: ни секунды дольше не может она оставаться здесь и произносить вежливые слова. И вот она уже повернулась и бежит сквозь толпу гостей — идите вы все к черту, плевать мне, что вы подумаете! — и стремглав спускается по лестнице.

Длинный коридор, дверь в дальнем его конце — и Роза неожиданно оказывается в саду. Таком же старом, как и сам дом, темном и молчаливом, как колодец. Кирпичные стены, увитые английским плющом, замшелый фонтан, охраняемый безголовым каменным купидоном…

Тишина, если не считать звука, который издает вода, стекающая с листьев на каменные плиты патио. Звука глухого и бездушного.

Роза опускается на влажную скамью и обнаруживает, что по-прежнему сжимает в руке пустой бокал из-под шампанского. Она начинает смеяться, но ее смех больше напоминает вырывающиеся из горла рыдания.

Она поднимает свой пустой бокал и, обращаясь к купидону без головы, произносит:

— За твое здоровье, Брай. За нас с тобой!

21

— Роза… прости!

Брайан! Его мягкий голос, но в этой тишине прозвучал резко. Роза почувствовала, как по коже бегут мурашки. Она порывисто обернулась. Сердце ее неровно и гулко стучало в груди.

— Простить? Но за что? — с горьким недоумением спросила она. — За то, что ты пришел на сегодняшний прием? За то, что у меня не хватило духу пройти мимо и не поздороваться с тобой? Или ты просишь прощения за то, что ты выбросил меня на свалку — и даже не счел нужным объясниться? Ни тогда, ни потом… ни разу за все эти годы. Знаешь, Брайан, а ведь правду говорят: лучше единожды увидеть, чем тысячу раз услышать. Ты себе даже не представляешь, насколько это верно… — голос Розы дрогнул.

Она в упор взглянула на лицо Брайана, рассчитывая увидеть там — так она надеялась — страдание. Или боль («Боже, пусть он ощутит хотя бы частичку того, что пришлось пережить мне!»). Но то, что она увидела при водянистом свете, падающем из окна, поразило ее до глубины души. Бледное, нет, белое как мел лицо, впалые щеки, несчастное выражение… ей захотелось сейчас же обнять его и постараться утешить.

В этот миг Роза поняла, почему никогда не сможет забыть Брайана. Ведь ей ни за что не узнать: должна она его любить или ненавидеть. Боже, взмолилась она, ну почему ей не дано остановиться на чем-нибудь одном?! Почему нельзя просто ненавидеть его?..

— Нет, дело совсем не в этом, — ответил Брайан, и в его голосе прозвучала бесконечная грусть. — И я совсем не жалею, что ты появилась здесь сегодня вечером, Роза… я… много раз думал о том, чтобы увидеться с тобой. Но… — и Брайан развел руками.

Этот беспомощный жест сказал Розе все… и вместе с тем ничего.

Ее ногти с силой впились в ладони. Горячее сухое дыхание обжигало горло. Матерь Божья, зачем, спрашивала она себя, ей надо опять проходить через все это?

Убежать! Она хотела этого больше всего на свете, но знала, что убежать все равно не сможет. Хорошо или плохо, но такова, видно, ее судьба. Похоже, Брайан и она были на одной дороге и двигались с противоположных концов навстречу друг другу. Так что их теперешняя встреча была неизбежной.

— Знай я, что увижу тебя здесь сегодня вечером, я бы не приехала, — сдавленным голосом произнесла Роза, прижимая к лицу холодные как лед пальцы. — О Господи, Брайан, почему? — простонала она. — Почему ты так поступил? И все эти годы… Ответь мне. Я хочу это знать. Это-то меня и убило. Я не могла понять почему. Так почему ты женился на ней?

— Не потому, что я не любил тебя, Роза, — ответил Брайан после долгой паузы. — И я хочу, чтобы ты это знала. А если тебя это интересует, то я… в общем, предпринимал некоторые шаги, чтобы связаться с тобой после того, как вернулся домой. Но ты…

— Да, я бросала трубку. Ты это хочешь сказать? Раз десять или больше. И, по-твоему, это что-то меняет? Ты, правда, так считаешь? Господи, Брайан, неужели мне надо было встретиться с тобой где-нибудь за ленчем, выслушать твои вшивые объяснения и позволить тебе красиво уйти, чтобы все выглядело пристойно?! Прощай, дорогая, рад был нашему знакомству… да, между прочим, тебе горчицу или кислую капусту к солонине?.. — по щекам Розы бежали слезы, но она все же договорила. — Неужели это наш случай, Брайан? Нет, нет, мы ведь не были просто двумя бруклинскими любовниками, которые предпочитали трахаться на крыше для экзотики!

— Роза… Роза… — Брайан протянул к ней руки, словно желая утешить, но не решив, как именно (о, эти длинные руки, кажущиеся такими бледными в тусклом свете, почти светящимися, как она обожала их, ласкавшие ее тело так трепетно, так нежно!). — Я все еще думаю, что нам необходимо объясниться. Мне бы хотелось… хотелось… чтобы ты поняла. Это не было простым решением. Да и не было никакого определенного решения… не было какого-то момента, когда я сказал себе: будет так, а не иначе.

Руки Брайана бессильно упали. Он опустился на каменную скамью, невидящим взглядом уставившись в окружающую темень.

«Боже, я не могу на него смотреть! У меня сердце разорвется от жалости», — простонала про себя Роза. У нее действительно не было сил видеть Брайана — постаревшим, похудевшим, с торчащими скулами, словно то были не кости, а каменные хребты, раздирающие склон горы. И эта седина у висков, в которую невозможно поверить…

— Множество людей будут пытаться рассказать тебе, что было… было там, в Наме, — начал он, запинаясь. — Но никто, и я в том числе, не заставит тебя действительно поверить, что все это правда. А это там, у нас, и было правдой… поверь мне. Война, джунгли… это была единственная реальность. Ничего другого просто не существовало. Ни дома, ни семьи, ни даже — тебя. Всех вас мы если и видели, то в туманном далеке. Все равно что в старом черно-белом телефильме, где одна крупа и ничего не разглядеть. Сидишь и слушаешь глупые реплики, которыми обмениваются персонажи. Слушаешь и знаешь — не чувствуешь, а именно знаешь, — что люди там не настоящие, а всего лишь актеры. И всем им платят за то, чтобы они притворялись, будто их что-то интересует. Разве имеет значение, сколько раз я твердил себе, что ты меня ждешь, что любишь… Все равно это было не больше, чем старый фильм по телевизору. Ну а потом, когда ты перестала даже писать мне…

Розе показалось, что в сердце воткнули нож.

— Твои письма… Их прятала от меня Нонни. О Господи! Разве ты не получал моего…

— Нет, я его получил. Твое письмо. Мне передали его на базе. Но это случилось уже после моего увольнения. Когда Рэйчел и я… — голос Брайана осекся. — Теперь ты понимаешь, как это все было.

— Ты что, хочешь, чтобы я простила тебя, Брайан? Чтобы поверила, будто ты женился на ней только из-за того, что я, дескать, перестала тебя любить?

Брайан повернул к ней лицо. В глазах у него стояли слезы.

— Я уже больше ничего не знаю, Роза. Прошло так много времени. И, честно, я уже не помню, что именно я думал тогда, в тот момент. Другое дело, что я тогда чувствовал. Скорее всего это никак не было связано ни с тобой, ни вообще с реальным миром. Потом, когда меня ранило… стало еще хуже… то есть реальность исчезла совсем. Мне казалось, я сплю и только на миг проснулся. Все, что случилось до того момента, лишь сон. Сон, который я с трудом мог припомнить.

— Значит, и я была сном?

— Нет, тебя-то, Роза, я помнил, но ты была… не взаправдашняя. А совсем из другого мира. Моим миром был госпиталь, кровать, на которой я лежал, — и боль. Дьявольская боль, которая не отпускала ни на минуту. И еще Рэйчел. Она спасла мне жизнь, Роза. И она… была реальностью.

«А то, что я испытываю сейчас, — спросила себя Роза, — это разве не реальность? Ненавижу его за то, как он поступил со мной! За то, что пытается заставить меня понять, как все было. За то, что он все это мне рассказывает. За то, что бередит мои раны…»

Но какая-то часть ее существа все-таки поняла сказанное. Брайан ведь был так далеко от дома, с ним на самом деле произошло нечто ужасное. Именно это «нечто» и разлучило их, разметав в разные стороны.

Сейчас, после всех этих долгих лет, она наконец поняла: Брайан не хотел причинить ей боль. Но разве сердцем она не знала этого с самого начала? Сердцем, где всегда есть место прощению.

По его лицу Роза видела, что он говорит правду. Ничего не скрывая. На глаза, полные слез, упал свет. И они на какой-то миг резко и ярко заблестели.

Теперь до нее дошла ее собственная правда: она любит его, даже сейчас, и всегда будет любить, что бы ни случилось.

— Брайан… — выдохнула она.

Неожиданно колени Розы сделались ватными. Она опустилась на скамью рядом с ним и прижала разгоряченное лицо к груди Брайана, ощутив приятную прохладу бархата. Она обняла его так крепко, как в детстве обнимала во сне пригрезившиеся ей сокровища, чувствуя, что если она не выпустит их из рук, они останутся с ней и после того, как она проснется…

Руки Брайана нежно обвили ее, словно утешая заблудившегося ребенка, и Роза с замирающим сердцем вдруг вспомнила все случаи, когда он точно так же обнимал ее. Как будто таково было распределение ролей в их жизни, и от этого им никуда не уйти.

— Поцелуй меня, Брай, — вскрикнула она, подняв лицо навстречу его лицу. — Не заставляй меня просить. Просто… ради Бога… поцелуй меня!

— Я не могу, Роза…

Будь он проклят. Она заставит его поцеловать. Ей необходимо убедиться, что в нем осталась еще какая-то частичка, пусть совсем крошечная, которая продолжает любить ее.

И вот уже Роза обхватывает руками его шею, притягивая Брайана к себе, как будто она тонет, а он приплыл, чтобы спасти ее. Господи… О Господи… сколько раз она страстно желала этого! Как часто мечтала, что он придет к ней именно так! «Пожалуйста, Брайан, пожалуйста, дай мне это… один этот поцелуй…» — беззвучно молила она.

Словно услышав, Брайан вдруг стал целовать ее — нежными и вместе жесткими губами. Чувствовалось, как он изголодался по ней. Из его груди вырвался сдавленный стон.

«Видишь… Брайан… видишь… ты же любишь меня…» — пронеслось у нее в голове.

Но что-то произошло. Брайан вдруг резко отодвинулся, почти оттолкнув ее от себя, — его пальцы больно впились ей в плечи.

— Нет! — закричал он. — Нет… не могу. Мы не должны, Роза. Я тебе говорил. Это все правда. Но это было давно. Сейчас я люблю Рэйчел. Она моя жена. Это… не должно было случиться. Прости меня.

— «Прости»? — слабый смех вырвался из ее горла.

Он говорит «прости», словно случайно наступил на палец или перевернул в темноте лампу. Разве говорят «прости», когда ты разбил кому-то жизнь!

Брайан поднялся — его грустное лицо белело над ней во тьме. Неожиданно ей захотелось крикнуть что-то злое, вцепиться ногтями в это полное печали и сострадания лицо.

«Какое право ты имеешь жалеть меня, негодяй? Не нужна мне твоя жалость, слышишь!» — все в Розе так и кипело.

— Я правда хочу, чтобы ты меня простила…

И все. Это были его последние слова. Он повернулся и зашагал к дому, унося с собой все, на что она могла еще надеяться.

«Боже! Как мне больно. Как невыносимо больно. Будь он проклят!» — и Роза дала волю слезам.

То были слезы ярости и боли. Схватив стоявший на краю скамьи пустой бокал из-под шампанского, она развернулась, чтобы запустить им в спину Брайана: пусть и ему станет так же больно, как и ей.

Однако вместо этого рука ее непроизвольно сжала хрупкое стекло. Что-то хрустнуло — ладонь буквально взорвалась дикой колющей болью. Кровь!

«Господи! Что я натворила! Что я натворила!» — пронеслось в голове у Розы.

Сжав запястье, она в ужасе, словно загипнотизированная, следила за растекавшимся пятном крови — вскоре ее уже набралась целая пригоршня. Кровь потекла по руке, стала капать на платье — ее любимое бархатное платье!

Роза… Господи Иисусе, что…

«Неужели это Брайан? Он же ушел! Выходит, нет. Это его голос», — зазвучало в висках, она почувствовала, как его руки поддерживают ее, бережно баюкают израненную ладонь, не обращая внимания на то, что яркие капли крови, подобно маленьким красным цветам, украшают его белоснежную манишку.

— Кажется, порез очень глубокий, — произнес Брайан, задыхаясь от волнения. — Могут понадобиться швы. Боже, что произошло, Роза?..

Роза услышала его сдавленные рыдания. Брайан сложился пополам, плечи его тряслись. Эти звуки были невыносимы, от них разрывалось сердце.

Помимо своей воли Роза ощутила торжество. Какой-то частью своего существа, не подвластной боли, она поняла: Брайан — ее. И всегда будет ее. Что бы ни случилось в прошлом и как бы они ни терзали друг друга…

Все время пока Брайан вел ее наверх, обернув своим носовым платком ее кровоточащую ладонь, Роза ощущала странную отчужденность. Одна мысль сверлила мозг: «Ничего этого со мной не происходит! Это все в кино, которое я сама же и смотрю. Экранизированная драма — из тех, что показывает по телевидению Би-би-си в программе «Театральные шедевры».

Толпа гостей, затихнув, расступилась перед ними, как будто шла репетиция массовки. Роза «услышала» голос режиссера: «Дубль первый. Расступаются волны Красного моря». И тихий закадровый смех.

Огромный зал, казалось, распался на куски, которые затем кое-как соединились в уродливый коллаж. Какие-то мелкие детали интерьера надвигались на нее, приобретая гротескные формы. Сигарета в руке застывшей от ужаса высокой блондинки превращалась в сигару из пепла; белая персидская кошка, скорее напоминающая барса, пробиралась сквозь лес человеческих ног; следы от донышек бокалов на стеклянной поверхности журнального столика выглядели рябью, покрывшей гладь пруда.

И тут, как мираж, появилась она. Рэйчел. Она двигалась сквозь толпу гостей, разрывая красную пелену… Теперь все стало голубым — голубизна ее глаз, голубизна грез, смешанных с дымом сигарет и улетучившимися обещаниями…

«Ты мой близнец, — беззвучно прошептали Розины губы. — Да, да, сиамский близнец. Ты меня не знаешь, но зато я знаю тебя слишком хорошо. Ведь я уже не один год живу с тобой бок о бок. Спаренная с тобой. Ненавидя тебя. Постоянно мучаясь, почему он выбрал тебя вместо меня…»

— Позвольте мне помочь вам, — произнесла Рэйчел холодно.

Неужели она на самом деле произнесла эти слова? Роза не могла сначала поверить своим ушам. Но вот уже тонкие сильные пальцы сжали ее запястье.

— Я врач, — услышала она.

«Это продолжается фильм. Не надо волноваться, — успокоила себя Роза. — В реальности подобные вещи не случаются…»

Она отстранилась от Рэйчел, высвобождая свою руку. Боже, как ненавистна была ей доброта соперницы. Ненавистны ее умелые пальцы… Уж лучше бы эта женщина была злой и грубой.

— Нет… нет… не нужно беспокоиться… это… не думаю, что рана глубокая… спасибо… я обойдусь…

— Все это глупости, — с этими словами Рэйчел снова взяла ее запястье, твердо, как берет взрослый за руку маленького ребенка, переводя его через улицу. — У вас порез все еще кровоточит. Рана наверняка глубокая. Как это произошло?

Ее глаза метнулись в сторону Брайана. Всего на один краткий миг, но Роза успела заметить в ее глазах немой вопрос.

И снова она почувствовала прилив тайного торжества, впервые испытанный ею в саду. На этот раз Роза не стала противиться умелым рукам Рэйчел. Она невольно подпала под чары этой женщины. Неожиданно ей захотелось узнать ее поближе. Ведь тогда, быть может, ей удалось бы лучше понять и Брайана. Как бы увидеть Рэйчел глазами Брайана и разрешить для себя эту загадку: почему же он в конце концов полюбил именно ее.

«Разве Библия не учит, что надо познать своего врага? Может быть, мне удастся найти в Рэйчел слабые стороны? Чтобы вбить клин между ними?» — подумала Роза.

— Это бокал из-под шампанского виноват, — ответила Роза. — Он треснул у меня в руке. Должно быть, я слишком сильно его сжимала.

— Давайте я посмотрю, — и Рэйчел начала разматывать окровавленный платок, но потом ее голубовато-стальные глаза повернулись к толпе любопытных, и она решительно произнесла: — Не здесь. Пойдемте в ванную.

Роза тут же почувствовала, как чья-то твердая рука взяла ее под локоть. Она подняла голову — Макс! Вид у него встревоженный, волосы растрепаны. Он только что нашел ее после долгих поисков.

— Где ты была, Роза? Я ничего не мог понять. Ты… — он умолк, глаза его расширились от ужаса, лицо, обычно такое невозмутимое, за считанные секунды сморщилось и постарело. — Роза, девочка моя…

Ей сразу стало легче: на нее как бы снизошло спокойствие, исходившее от этого человека. Макс здесь. Он рядом с ней и сумеет сделать так, чтобы красные вспышки в ее мозгу погасли. Он спасет ее от сумасшествия.

— О, Макс… теперь все в порядке, — шепчет она, и ей кажется, что так оно и есть. — Так, дурацкое происшествие. Подожди меня, я через несколько минут вернусь. И ты… пожалуйста, увези меня в гостиницу.

— Хорошо, я буду тебя ждать, — ответил он, и в этот миг Розе почудилось что-то в его голосе и глазах, из-за чего ее сердце екнуло в тревожном ожидании: неужели…

Но вот уже Руперт Эверест, всплескивая руками, провожает ее до ванной комнаты, декорированной в причудливом стиле арт-деко: черная мраморная плита, розоватый, а-ля фламинго, фарфор, огромная низкая ванна с ручками и украшениями в виде бронзовых нимф, зеркала на стенах с розоватой подсветкой, благодаря которой отражения напоминают какое-то комическое шоу.

Роза опускается на заваленный подушечками стул возле стеклянной этажерки, заставленной французскими шампунями и лосьонами.

Рэйчел захлопывает дверь.

Они остаются одни.

Розе вдруг кажется, что реальность снова отступает, как бы притаившись и задержав дыхание, чтобы уступить место сюрреалистическому вакууму. Вакууму, где ничего не имеет смысла и где все… имеет его. Вакууму, где они находятся сейчас один на один.

Она смотрит на Рэйчел — и ей начинает почему-то казаться, что она уже видела эту женщину раньше. Не на газетных фотографиях, нет. Там ее лицо обычно было расплывчатое, скрывающееся за плечом Брайана. Нет, в этом лице явно ощущалось что-то знакомое… странно, до боли, знакомое. Рэйчел напоминала ей кого-то, кого она хорошо знает… только вот кого? Образ этого человека постоянно ускользал от нее, и как раз в этот самый момент, когда она уже готова была вспомнить его имя.

«Нет, — сказала себе Роза, — это всего лишь плод моего воображения».

Отодвинув одну из зеркальных панелей над раковиной, Рэйчел достала домашнюю аптечку. Затем, опустившись на колени перед Розой, она осторожно размотала окровавленный носовой платок и стала осматривать рану: тянувшийся через всю ладонь порез, напоминал своими очертаниями ухмыляющийся человеческий рот. К счастью, отметила Рэйчел, рана неглубокая — всего несколько миллиметров.

Роза тут же почувствовала облегчение. Все было не так ужасно, как ей показалось вначале. Да и боль стала стихать — теперь это было просто тупое покалывание. Роза глядела на склонившуюся Рэйчел: абсолютно ровный, словно по линейке проведенный пробор, тяжелые волны янтарных блестящих волос, закрывающих лицо. «Взять бы сейчас вон ту статуэтку дискобола и опустить с маху на этот бледно-розовый пробор!» — промелькнуло в голове у Розы.

Но в этот момент Рэйчел с помощью щипчиков осторожно извлекла из ладони длинный осколок, и нахлынувшая снова острая боль заставила Розу вздрогнуть и напрочь позабыть о греховных намерениях.

Подняв голову, Рэйчел сочувственно улыбнулась:

— Уф-ф… Знаю, что больно. Но швов накладывать не придется. Я только прочищу рану, перебинтую — и все.

— Спасибо, — выдохнула Роза. — Мне так стыдно из-за этой дурацкой истории. Просто ужас какой-то…

— Ничего не поделаешь, — успокоила ее Рэйчел. — Вы тут ни при чем.

И снова Роза уловила в ее глазах немой вопрос: «Что там произошло у вас с Брайаном?»

«Ничего, сама разберешься, если захочешь», — ответили Розины глаза.

Молча следя за тем, как пальцы Рэйчел умело и быстро обрабатывают рану каким-то вонючим антисептиком и перевязывают ее, она не могла не восхищаться изяществом и легкостью, с какими та работала. Она представила себе эти пальцы на теле Брайана — они порхают по нему словно бабочки, разжигая его страсть нежными любовными прикосновениями…

«Хватит! Остановись! — приказала она себе. — Это сумасшествие…»

Тем временем Рэйчел поднялась и, открыв кран, стала смывать кровь.

— Не трогайте бинты пару дней, — проговорила она громко, чтобы заглушить шум воды. Затем, вытерев руки одним из множества висящих в ванной розовых махровых полотенец, повернулась к Розе лицом и, сокрушенно покачав головой, добавила: — Жалко платья. Оно у вас такое красивое. Но, может быть, пятна все-таки как-нибудь удастся вывести.

Платье? Роза о нем и думать забыла. Неужели оно и вправду безнадежно испорчено? Нет, наверняка после химчистки все придет в норму. Вот если бы так же легко можно было привести в норму ее жизнь! Жизнь, которую ей, а не этой женщине, следовало прожить с Брайаном…

Только что толку сейчас об этом думать? Все равно что желать, чтобы не было ужасной войны во Вьетнаме или пожара, во время которого погибла ее мать.

В отчаянии Роза почувствовала, как к горлу подступил комок, и, содрогаясь от невыплаканных слез, без сил прислонилась лбом к холодным мраморным плиткам.

— Послушайте, — донесся до нее откуда-то издалека голос Рэйчел, тот особый голос, каким врачи разговаривают со своими пациентами, чтобы их успокоить, — у вас был нервный шок. Возвращайтесь в гостиницу, примите пару таблеток аспирина — и хорошенько отоспитесь.

Стараясь сдержать свои чувства, Роза взглянула на Рэйчел сквозь застилающую глаза пелену слез.

— Да, Брайан не сказал мне, где вы остановились, — наконец произнесла она. — В какой гостинице. Мне же надо будет выслать вам чек.

Рэйчел сразу напряглась.

— В этом нет необходимости, — сухо заметила она. — Я не беру денег со своих друзей. Вернее — Брайана, — поспешно добавила она.

Пожалуй, подумала Роза, даже чересчур поспешно, что подчеркнула и залившая щеки Рэйчел краска, сразу же сделавшая ее нежную кожу безобразно крапчатой.

При виде этих явных признаков смущения Роза испытала некоторое удовольствие, приятной теплой волной шевельнувшееся внизу живота. Прекрасно. У этой женщины, значит, есть своя Ахиллесова пята — Брайан. Так Роза и подозревала.

— Я ваш должник, — сказала она направлявшейся к двери Рэйчел.

Та остановилась и, обернувшись, бросила на Розу пристальный взгляд, отраженный множеством зеркал.

«Прямо как в фильме Феллини», — подумала Роза, глядя на эти напомнившие ей домино отражения: голубые, как незабудки, глаза были совсем как пятнышки на игральных костяшках. И снова Розе показалось, что она уже видела где-то точно такое же лицо…

— Нет, вы ничего мне не должны, — твердо произнесла Рэйчел, пытаясь улыбнуться. — Считайте, что мы квиты.

«Ну об этом уж мне судить! — с горечью подумала Роза, но горечь была уже не такой острой. — И пока Брайан с тобой, квиты нам не быть…»

22

Рэйчел еще раз внимательно осмотрела свои трусики, чтобы уж не оставалось сомнений.

Никаких следов крови!

Она ощутила прилив радости: сидя в маленьком туалете в дальнем конце коридора своей клиники, ей хотелось кричать от счастья.

«Четыре дня!» — прикидывала она. А ведь месячные у нее всегда наступали вовремя. И все-таки, пожалуй, еще слишком рано делать окончательные выводы. С эйфорией следовало подождать.

Но эйфория тем не менее не думала уходить. От возбуждения у нее тряслись руки. Сердце куда-то проваливалось. Поднявшись, чтобы натянуть трусики и разгладить складки на бархатной юбке, Рэйчел едва устояла на ногах — они сделались ватными. Кровь бросилась ей в лицо. Поправляя сбившийся лифчик, она почувствовала под блузкой, как налились ее груди за последние несколько дней, сделавшись неприятно тяжелыми; соски побаливали.

«Все признаки налицо!» — воскликнула она про себя.

Моя руки над ржавой раковиной, Рэйчел окончательно уверилась в своей надежде. Что будет, если она и вправду забеременела? После стольких лет ожидания! Она всегда знала, что в жизни случаются самые невероятные вещи. Вот только вчера у нее была пациентка — женщина, которой никак не удавалось забеременеть. Она отчаялась и решила, что у нее начался климакс. И вот в сорок семь лет она — впервые — забеременела! Чудо? Конечно. Значит, чудеса бывают.

«Господи! — беззвучно молилась Рэйчел. — Пожалуйста, сделай так, чтобы это случилось со мной. С нами. С Брайаном и мною!»

Сколько раз за эти годы она проходила тесты на бесплодие! Довольно, между прочим, болезненные. Последний раз ей даже пришлось принимать морфий. И что, показали они что-нибудь такое, чего она сама не знала? Боже, сколько лет она каждое утро мерит температуру, вычерчивает диаграммы, как будто речь идет о морской свинке! А сколько тысяч раз пришлось ей бегать в туалет, чтобы проверять подозрительные пятна, пробовать груди на ощупь, надеяться, несмотря ни на что, молиться…

И каждый раз — ничего.

И не только это. Куда ужаснее было то, что она лгала! Сознание этого мучило куда сильнее, чем собственное разочарование. Ведь она позволяла Брайану верить, что у них может и должен быть ребенок. Если бы только Брайан знал…

Шесть лет, думала она. И за все эти годы так и не выбрать момента, чтобы рассказать все Брайану! Да, это ее вина. Ведь он так нежен с нею, так все понимает. Расскажи она ему, он бы наверняка не стал ее укорять — и все равно у нее не хватало мужества выговорить страшные слова. И чем дольше она молчала, тем нестерпимее становился груз ее предательства.

Но так хороши были эти первые годы жизни с Брайаном, что Рэйчел не могла решиться омрачить хотя бы один день, хотя бы одну минуту. Тем более, что каждая минута была для них драгоценностью — Брайан как одержимый работал над книгой, а она, вернувшись в Нью-Йорк, должна была наверстывать у себя в больнице упущенное время.

…Как-то вечером она возвращалась в такси домой после полуторасуточного дежурства. На улице мела метель, и посреди этой снежной круговерти она вдруг вспомнила, что сегодня у них билеты в Карнеги-холл на концерт Рубинштейна. Боже, они оба столько недель мечтали об этом! Подумать только, божественная музыка, потом ужин в Русской чайной… Но в тот момент ей хотелось лишь горячую ванну и роскошную негу постели. А Брайан? Могла ли она подвести его? Он и так безропотно сносил ее чудовищно неудобное расписание и ночные дежурства, ни разу не посетовал, не заставил ее почувствовать себя виноватой. Здесь она не могла не отдать ему должное. Когда она приехала в тот вечер домой, он был уже готов к выходу — в своем лучшем костюме, выутюженный, причесанный. Пристально поглядев на жену, он сам предложил:

— Послушай, конечно, конкурировать с Русской чайной по части блинчиков я не могу, но омлеты у меня первый класс. Давай останемся дома, и я сооружу что-нибудь на ужин?

— О, Брайан! — еле смогла выговорить Рэйчел из-за подступивших слез безмерной усталости и облегчения. — А как же концерт? Ведь ты так хотел на него пойти…

— Ничего, пойдем в другой раз. Карнеги-холл завтра не рухнет. А вот ты, похоже, да. Прямо сейчас, — он улыбнулся своей согревавшей ее душу улыбкой и добавил: — Мне гораздо приятнее смотреть на тебя, чем на эту старую развалину Рубинштейна. И потом мы всегда сможем поставить пластинку.

Все было так, как сказал Брайан. Пока Рэйчел в свое удовольствие нежилась в ванне, он приготовил ужин. Они ели и слушали музыку Брамса. Потом он отвел ее в спальню и начал медленно, осторожно раздевать. Покончив с этой процедурой, Брайан стал так же медленно лизать ее груди и нежную выемку между ними, оставив влажные следы своих губ по всему животу, после чего разделся сам и опрокинул Рэйчел на кровать.

— Теперь будешь ты… на десерт, — пробормотал он, изобразив на лице злодейскую ухмылку.

Брайан вошел в нее, и Рэйчел вскоре увлек круговорот его страсти… Встретившись с ее ответной волной, он закружил ее, заставив напрочь забыть о прежней усталости. Она вскрикивала от наслаждения и все сильнее выгибалась, чтобы принять его целиком в себя.

Как это было божественно! Заснуть у него на руках… И знать, что она замужем за таким потрясающе изумительным человеком и впереди у них еще столько прекрасных ночей. Целая жизнь! И может, вдруг произойдет чудо и она забеременеет. Ведь специалисты, у которых она консультируется, не исключают подобной возможности. Они только говорят, что это маловероятно. О, если бы она забеременела прямо сейчас! Ребенок… ее ребенок! Ее и Брайана… Боже, что это будет за счастье!

«…Господи, когда же в последний раз мы с ним были вместе?» — старается припомнить Рэйчел, вымыв руки над ржавой раковиной и держа их под сушкой.

Да-да, теперь она окончательно поняла, что все произошло именно тогда. Несколько недель назад. Ночью. Брайан разбудил ее своими настойчивыми ласками — так сильно он ее хотел.

Скоро она сумеет выкроить на работе несколько дней и они отправятся в какой-нибудь райский уголок. Вдвоем. Например, в Антигуа… Конечно, новая работа требует от нее немалых жертв. И ей приходится на них идти. Но зато у нее свое клиническое отделение! Место, где она может хоть как-то забыть обо всех тех смертях, которые окружали ее и Брайана в Наме — так они называют Вьетнам. Место, где бедные женщины могут получать дородовую помощь. Господи, сколько бюрократических препон пришлось ей преодолеть! Все эти юрисконсульты, бесконечные рекомендации, собеседования, анкеты… И только ради того, чтобы получить жалкие крохи от Министерства социального обеспечения. А сколько усилий стоило найти подходящее место и второго гинеколога, да еще дождаться, пока Кэй получит диплом акушерки.

Рэйчел вспомнила день открытия своего отделения при женском центре здоровья «Истсайд». Стены с еще не совсем высохшей веселой желтой краской (раньше в этих стенах лет шестьдесят помещался магазин скобяных изделий), виниловые плитки пола, блестящие от воска. Приемная с видавшими виды кушетками (их приобрели по случаю, и вата под обивкой кое-где сбилась), вьющиеся растения в горшочках и корзины, полные ярких пластиковых игрушек. И… за весь день ни одного клиента, ни одного посетителя — безлюдно, как на станции подземки в три часа ночи.

И тут у Кэй родилась идея — кофе! В окне повесили большое объявление, где по-испански и по-английски было написано: «БЕСПЛАТНЫЕ КОФЕ И ПОНЧИКИ». В тот же день к ним явились три женщины — робкие негритянки с потупленными глазами и неуверенными улыбками, — и каждая прижимала к бедру по пухлому младенцу. К концу недели в приемной яблоку негде было упасть.

Прошло полтора года, и работа у них наладилась. Гордые и упрямые женщины постепенно начали ей доверять. Она принимала у них роды, выслушивала их истории и помогала по мере возможности решать их проблемы. Конечно же, ей хотелось проводить больше времени с Брайаном, но ее пациенты на самом деле в ней нуждались. В известном смысле это были ее дети.

Размышления Рэйчел прервал звук открывающейся двери.

— Так ты здесь? — спросила Нэнси Кандински. — Я уже ухожу. И ты, я знаю, тоже. Мне кажется, тебе надо все-таки взглянуть на одну из наших пациенток. Тем более что она об этом очень просит. Лила Родригес. Она… но ты сама все увидишь.

Рэйчел вздохнула. Начало восьмого. И уже так хочется домой. Ощутить ласковое тепло рук Брайана. Правда, она ничего не станет ему говорить о своих подозрениях. Точнее, о надеждах. Еще не время. Только после того, как не останется никаких сомнений. И ей, и Брайану чересчур часто приходилось разочаровываться. Нет, ей просто хочется поскорее вернуться домой и увидеть его!

Но тут она вспомнила. Как раз сегодня вечером Брайан выступает перед ветеранами. Он буквально завален приглашениями читать лекции, выступать на телевидении и радио — и все это после выхода в свет его книги. Значит, дома он будет в любом случае поздно. Уже третий раз на этой неделе она ляжет в постель одна, и рядом не будет его длинного теплого тела, к которому так приятно прижаться.

«Ну зачем, — спрашивала она себя, — нужны ему все эти выступления, поздние приходы домой? Может, он просто устал ждать? Меня, нашего ребенка… И если я не дам ему того, что он ждет, то не станет ли он искать кого-то другого…»

Вспомнила она и кое-что еще. Тот прием в Лондоне два месяца назад. Роза. Красивая, черноволосая, с печальными глазами. И как она смотрела на Брайана! В сердце Рэйчел начал закрадываться страх.

Она заставила себя не думать об этой женщине.

«Если я беременна, то все теперь изменится. Исчезнут все наши трудности. У нас будет семья. Завтра, — сказала она себе, решив пораньше уйти с работы. — Завтра наконец приготовлю дома ужин. Роскошный. С шампанским, при свечах и все такое. И потом, когда мы ляжем в постель и займемся любовью, пусть все будет, как в первый раз».

— Скажи миссис Родригес, что я сейчас буду, — крикнула она вслед Нэнси.

— Хорошо, — откликнулась та. — Я пошла. Увидимся утром.

Выйдя из туалета, Рэйчел еще успела увидеть в узком коридоре сияние рыжих волос, быстро удаляющееся в направлении смотровой. Нэнси ничего не делает медленно. Всегда все на бегу.

Сейчас, правда, в смотровую бежала и сама Рэйчел — после того, как извлекла из битком набитой картотеки, стоявшей в клетушке, ее так называемом офисе, историю болезни Лилы.

Лила, скорчившись, сидела на складном стуле в углу возле зарешеченного окна, выходящего в темный переулок. Маленькая, только живот огромный. Лицо мертвенно-бледное, все в шишках и кровоподтеках, с набрякшими веками, напоминало резиновую маску — из тех, какие можно увидеть в канун Дня Всех Святых.

«Господи, да он же ее убьет», — в ужасе подумала Рэйчел, захлестнутая волной ярости.

Она набрала в легкие побольше воздуха и постаралась успокоиться. Почему эта женщина позволяет своему мужу себя избивать? И еще защищает этого подонка! Подумать только, в прошлый раз уверяла, что она сама, дескать, свалилась с лестницы. Сама, как бы не так!

— Сеньора, — мягко спросила Рэйчел по-испански, взяв руку Лилы, безвольно опущенную и липкую от пота, — что у вас случилось?

В ответ та покачала головой, и черные спутанные пряди упали на восковой лоб.

— Мой ребенок? С ним все в порядке? С моим ребенком? — Лила, словно защищая свое дитя, обхватила руками разбухший живот.

— Давайте посмотрим. Обещаю, что больно не сделаю.

Рэйчел помогла пациентке взгромоздиться на смотровой стол и подняла ее юбку. Маточного кровотечения, слава Богу, нет. Однако на боку, под самой грудной клеткой, виднелся большой кровоподтек, серьезно встревоживший Рэйчел. Он мог указывать на травму. Околоплодную жидкость обязательно придется проверить на наличие мекония.

— Ребенок скорее всего не пострадал. Но мне хотелось бы поместить вас на ночь в больницу, — предложила Рэйчел. — Хорошо, сеньора?

Лила все поняла. При слове «больница» ее лицо посерело, потеряв свой прежний восковой оттенок. Глядя на закатившиеся глаза молодой женщины, Рэйчел почти физически ощутила ее испуг. Провести ночь в больнице ей казалось более страшным, чем возвращаться домой — к человеку, который ее так избил!

Покачав головой, Лила медленно спустилась со стола. Она двигалась с преувеличенной осторожностью — так ходят совсем старые женщины, когда им случается нести корзину с яйцами.

— Нет, — произнесла она голосом, в котором усталость смешивалась с упрямством. — Никакой больницы. Они погубят моего ребенка.

Лила была у дверей прежде, чем Рэйчел смогла ее удержать: стоя там, она поправляла на груди старенький розовый свитер.

— Сеньора Родригес, — еще раз попыталась уговорить пациентку Рэйчел, — ну; пожалуйста, послушайте. Тогда у вас был просто выкидыш. Сейчас все по-другому…

— Нет, — снова повторила сеньора, вежливо, но твердо. — Спасибо, доктор… не могу.

«Догнать бы ее сейчас, схватить за плечи и как следует встряхнуть», — подумала Рэйчел. Ей хотелось кричать: «Ты что, не понимаешь, на какой риск идешь? Да вокруг полно женщин, которые все отдадут, лишь бы у них был хоть один ребенок! Хоть один шанс забеременеть!»

Только что толку? До Лилы все равно не дойдет. Возьмет и перестанет ходить в клинику. И останется тогда совсем без медицинского присмотра.

Клокоча от гнева, Рэйчел прошла к себе и, перебрав несколько лежавших на рабочем столе папок, быстро нашла ту, которая ей требовалась. На обложке были написаны имя и фамилия: «Сосидо Альма». По пути домой надо будет заглянуть к ней в больницу и справиться, как ее состояние. По крайней мере, здесь Рэйчел хоть чем-то могла помочь.

В дверях показалась кудрявая голова Кэй.

— Я пошла. Тебе что-нибудь надо перед уходом? Кофе, сандвич… переливание крови? Постой, Рэйчел, ты что-то совсем плохая сегодня.

— Просто устала. Ничего, дома все пройдет. Так поздно, что, наверное, и в метро еще буду сидеть, — порывшись в пепельнице, заваленной резинками, скрепками и огрызками карандашей, она извлекла оттуда жетон подземки и бросила его Кэй со словами: — На, держи! Фирма платит. Да, кстати, мы уже получили полные данные по анализу крови у Альмы Сосидо?

— Нет. Будут только завтра. Это уж я точно выцарапаю из них хоть каминными щипцами. Сама знаешь, какие в лаборатории резинщики — одни обещания, и только. Может, хочешь, чтоб я сказала им, что это срочно?

Кэй, заметно похудевшая, в упор посмотрела на нее — глаза были усталые, в черных обводах.

— Не стоит. Завтра утром будет в самый раз, — решила Рэйчел и добавила: — До завтра, Кэй. И смотри… держись, ладно?

Через несколько минут Рэйчел уже запирала свое отделение — два дверных замка, задвижка с ключом, раздвижная решетка с двумя висячими замками. Потом проход по «ничейной» территории на Восточной Четырнадцатой стрит. Тротуар — в буквальном смысле слова свалка: разбитые бутылки, собачье дерьмо, переполненные мусорные баки, искореженные телефонные будки… Сам воздух вокруг пропах дерьмом, стены исписаны графитом: «ВИВА ЛЯ РОЗА!», «ЧИКО ЛЮБИТ РОКСИ!», «СМЕРТЬ СВИНЬЯМ!» А из всех, буквально из всех окон на всю катушку безжалостно орет бухающая латиноамериканская музыка.

Поначалу вся эта атмосфера бесила Рэйчел. Она чувствовала себя космонавтом, ступившим на незнакомую и опасную планету. Или антропологом Маргарет Мид среди аборигенов. Что они, интересно, чувствовали, наблюдая за ней из своих окон? Скорее всего для них она — одна из меценаток, стремящихся улучшить их жизнь, и если им чего и хотелось, так это стянуть у нее кошелек.

Так было. Теперь же это ее планета. Она приветливо машет рукой женщине, сидящей на грязных ступенях крыльца. Рядом детская коляска. Анита Гонзалес. Семь месяцев назад она родила ребенка — сейчас он и восседает в коляске. Беременность протекала трудно. В конце концов на свет появился орущий сморщенный комочек, такой волосатый, что, казалось, кроме черных волос, у него вообще больше ничего нет. Сейчас малыш выглядит большим, здоровым, его костюмчик ему явно мал. Сердце Рэйчел наполняется гордостью…

Звук сирены «скорой» прервал ход ее мыслей.

Вскоре она уже стояла у входа в большое уродливое кирпичное здание. На стеклянных дверях красным спреем кто-то намалевал: «МАРИО-ПОШЕЛ-В-ЖОПУ». Кто-то содрал с вывески медные буквы. Теперь вместо «БОЛЬНИЦА СВ. ВАРФОЛОМЕЯ» там значилось: «СВ. ВАР».

Рэйчел поднялась на скрипучем лифте до шестого этажа — в кабине она была зажата между практикантом с сонными глазами и уборщицей с огромной коляской, доверху заваленной грязными простынями.

Альма Сосидо лежала в палате «С», возле двери. Она спала, когда Рэйчел туда заглянула. Точеное бледное лицо молодой девушки в обрамлении разметавшихся но наволочке черных волос напоминало прекрасную камею из слоновой кости. «Подумать только, — пришло в голову Рэйчел, — ей всего шестнадцать! Самое время готовиться к экзаменам по истории, бегать на свидания с мальчишками, танцевать на вечеринках, а не рожать…»

Когда девушка впервые появилась у них в клинике, Рэйчел сразу же прониклась к ней симпатией. Скромная, красивая, в синем школьном джемпере, который теперь был ей явно тесен. Осмотр подтвердил: срок беременности четыре месяца. История, рассказанная Альмой, была душераздирающей. Ее первый парень. Уверял, что любит. И обещал, что ничего не случится. А сейчас заявляет, что не желает ничего об этом слышать. Альма тоже не хочет ребенка, но родители возражают против аборта. Они католики, и, по их мнению, аборт — все равно что убийство человека, а потому смертный грех.

Прошло четыре месяца, и сегодня, похоже, уже ребенок может убить Альму, а не наоборот.

Рэйчел бросила взгляд на температурный лист.

Давление, по сравнению с утренним, поднялось: сто сорок на сто десять. Водянка остается, несмотря на то, что ей вводили сульфат магния. Кроме того, хотя Альма получала раствор Рингера, выделение мочи резко сократилось.

«Черт возьми, — встревожилась Рэйчел, — если не наступит улучшение, придется прибегнуть к стимуляции. Иначе можно потерять их обоих — и мать, и ребенка. Завтра с утра, как только получу полные данные анализа…»

— Доктор Розенталь! Как я рада, что вы пришли!

Рэйчел вздрогнула от неожиданности: оказывается, Альма не спит. Выглядела она явно встревоженной. В припухших от сна карих глазах стояли слезы — первые слезинки уже катились по щекам.

Присев на край кровати, Рэйчел взяла руку Альмы.

— Паршиво себя чувствуем, да?

— Этот человек, — чуть слышно прошептала Альма, так что Рэйчел пришлось нагнуться, чтобы разобрать ее слова. — Прошу вас… пожалуйста… не позволяйте ему прикасаться ко мне.

Неужели она бредит, подумала Рэйчел, и тихо спросила:

— О ком ты?

— Этот врач. Я не знаю, как его зовут. Такой высокий и… может, некоторые девушки назовут его симпатичным, — она скривилась, ясно давая понять, что у нее лично на сей счет другое мнение. — Он заходил сюда с другими врачами, совсем недавно, и трогал меня.

— Вечерний обход. Так положено, — кивнула Рэйчел.

— Нет-нет, — затрясла головой Альма. — Он… не такой, как другие врачи. И совсем меня не… обследовал. У него такие холодные руки… как будто перед ним не человек, а вещь, которую выставили на продажу. И когда он прикасался ко мне, я чувствовала… — Она уронила лицо в ладони и произнесла, задыхаясь, не отрывая пальцев от рта, так что звук был совсем глухой. — Он даже ничего не спросил. Раздвинул мне ноги и… и… у всех на глазах… полез этой металлической штуковиной… и все время говорил обо мне, как будто меня здесь вообще нет… О Господи, я чуть не умерла со стыда. — И она захлюпала носом.

Рэйчел почувствовала, как внутри полыхнул гнев, словно ее жгли раскаленные угли.

«Подонок! — стучало в виске. — Подвесить бы этого негодяя за большие пальцы рук — пусть бы повисел немного. Или еще лучше, подговорить бы какого-нибудь проктолога-садиста — и пусть устроит ему осмотр».

Буквально каждый день ей приходилось вести настоящую войну в этой больнице. Войну против бесчувственных врачей, которые относятся к своим пациентам с тем же безразличием, с каким во время учебы они относились к трупам в анатомичке. Может, даже хуже.

Особенно здесь, в родильном отделении. Среди практикантов, да и ординаторов тоже, бытовало мнение, что любая забеременевшая женщина тем самым уже заслуживает, чтобы ее гениталии выставлялись на всеобщее обозрение, как яблоки или бананы на полке магазина.

«Непременно поговорю с доктором Таунсендом, — решила Рэйчел. — Пусть с головой у него и не все в порядке, но зато сердце там, где ему положено быть. Он скоро выходит на пенсию и не откажется в последний раз сделать благое дело».

И тут она вспомнила, что Гарри Таунсенд уже на пенсии. По этому случаю в больнице была дружеская вечеринка, на которую она почему-то не смогла прийти. Да, но кто теперь занял его место? Упоминалось, правда, несколько имен, но все это были люди, ей не известные. Помнится, речь вроде шла о том, чтобы переманить какого-то специалиста из Пресвитерианской больницы.

Она осторожно пожала Альме руку, потом протянула ей «клинекс» из коробки, стоявшей на пластиковой ночной тумбочке. Сердце Рэйчел еще сильнее заныло, когда она увидела, как Альма, взяв бумажную салфетку, тут же послушно начала сморкаться. Наверное, именно такие чувства и разрывают материнское сердце. С одной стороны, желание утешить, а с другой — невозможность сделать что-либо большее, чем просто дать своему ребенку гигиеническую салфетку…

«Мать! Господи Боже мой, да ведь если я действительно забеременела, то сама стану ею! — И сердце Рэйчел екнуло. — Если… если… если бы знать наверняка!»

Она глубоко вздохнула и попыталась еще раз успокоить девушку.

— Послушай, Альма, я представляю, каково тебе сейчас приходится. Все противно, все болит и, конечно, меньше всего хочется, чтобы тебя постоянно осматривали врачи. Но ведь ты находишься здесь, чтобы мы могли тебе помочь — тебе и твоему ребенку. А теперь постарайся уснуть. Утром я тебя навещу, сразу же, как приду.

Альма кивнула, потом схватила руку Рэйчел и сжала изо всех своих слабых сил:

— Только обещайте мне, доктор Розенталь. Обещайте, что вы будете принимать роды. Вы — и никто другой.

Рэйчел, уже поднявшаяся чтобы идти, замешкалась: ее разрывали противоречивые чувства. Как могла она обещать? Девять из десяти, что ей это удастся. А если все-таки что-то ее задержит и она не сумеет приехать вовремя?..

Она уже открыла рот, чтобы ответить Альме в том роде, что все врачи в больнице достаточно опытные — даже более опытные, чем она, но тут ее взгляд встретился со взглядом девушки. Ужас, читавшийся в нем, остановил Рэйчел. Как могла она обмануть доверие своей пациентки сейчас, когда та нуждается в этом больше всего на свете. Лучше уж дать слово и не прийти потом, чем отказать.

— Обещаю, — произнесла Рэйчел.

* * *

Из-под двери с табличкой «Зав. гинекологическим и родильным отделением» пробивалась полоска света. Похоже, тот, кто сменил на этом посту Гарри, честно отрабатывает свой хлеб, если так поздно задерживается на работе, подумала Рэйчел.

Она негромко постучала.

— Войдите! — откликнулся рассеянный голос.

Рэйчел толкнула дверь, спеша поскорей познакомиться с преемником Гарри.

Первое, что бросилось ей в глаза, была склоненная над столом голова — освещенные настольной лампой всклокоченные светлые волосы, закатанные выше локтей рукава рубашки, сильные мускулистые руки, лежащие на открытой панке. При ее появлении голова медленно поднимается, и Рэйчел видит уставившиеся на нее в упор два зеленых глаза. Взгляд усталый, тяжелый…

«Боже! — накатывает на нее волна ужаса. — Не может быть! После всех этих лет… Он!»

Рэйчел несколько раз моргнула, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Но сомнений нет. Перед ней Дэвид Слоан! Немного постаревший, заметно погрузневший, но все еще красивый.

Впрочем, в красоте этого человека таится что-то крайне отталкивающее. Да и потом его совсем не красят ни мешки под глазами, ни придающие лицу болезненный вид опухшие щеки. Да, он стареет, но старость явно не придает ему естественного благородства — так портится упавшее на землю яблоко, оставленное догнивать там свой век.

На секунду Рэйчел сделалось холодно, словно из ее жил неожиданно выпустили всю кровь. Перед ее мысленным взором возник образ другого Дэвида — значительно более молодого, в белом халате, в дрожащей руке зажат скребок.

Рэйчел тут же постаралась стереть этот другой образ с экрана памяти. Все это уже история, сказала она себе, пытаясь успокоиться. Теперь они работают в одной области и рано или поздно их пути все равно пересеклись бы.

«Да, момент неловкий, но ничего, — решила Рэйчел, — как-нибудь справлюсь!»

Но вот Дэвид поднялся со старого крутящегося кресла Таунсенда и шагнул ей навстречу.

— Ну, здравствуй, — произнес он, протягивая руку для приветствия и лучезарно улыбаясь.

Рэйчел подала ему руку и тоже заставила себя улыбнуться: странно, но у нее было такое чувство, будто все это происходит не с нею, а с кем-то другим — с марионеткой, которую дергают за ниточки, раздвигая губы и позволяя им произносить слова как бы помимо их воли.

— Здравствуй, Дэвид! Давненько мы не виделись, а? Последнее, что до меня дошло, это твой переход к Пресвитерианцам. Потом я слышала, что кого-то оттуда пытались переманить сюда к нам. Но мне и в голову не могло прийти, что этим «кем-то» можешь оказаться ты.

— А последнее, что дошло до меня… — он явно переводил мяч обратно на половину поля, где играла Рэйчел. — Так вот мне говорили, что ты подалась в джунгли а-ля доктор Швейцер, так сказать. Что ж, приятно видеть тебя дома живой и невредимой. И выглядишь ты просто потрясающе.

— Ты тоже…

Ответив так, Рэйчел тут же подумала, что это неправда и выглядит Дэвид на самом деле ужасно, больше всего напоминая карикатуру на самого себя. Себя прежнего, молодого и красивого. Мешки под глазами, явно пьет, но все еще пытается играть роль «плейбоя». Боже, и как это она могла когда-то думать, что влюблена в этого человека!

— Прошу тебя, садись, — пригласил он, — но сама видишь, что здесь… — и он сделал жест в сторону еще наполовину не разобранных коробок у двери. На всех стульях высились груды книг и папок — свободным оставалось лишь кресло, на котором восседал он сам. — Понимаешь, я как раз занят тем, что привожу комнату в порядок. Гарри Таунсенд, при всех его несомненных достоинствах, явно относился к породе североамериканских крыс, которые тащат к себе в нору все что ни попадется. Он же ничего не выкидывал! Представляешь, здесь у него хранятся пустые обложки бумажных спичек и заключения патологоанатомов двадцатилетней давности. Так же безалаберно руководил он и отделением. Мне придется немало потрудиться, прежде чем тут можно будет работать.

— Что ж, «Святой Варфоломей» и Пресвитерианская больница — далеко не одно и то же. Но я здесь уже достаточно долго — ведь моя клиника по соседству — и если тебе нужна помощь, то…

«Немножко лести не повредит, — подбодрила себя Рэйчел. — На самом деле работать с ним рядом мне меньше всего хотелось бы, ведь при встречах придется болтать о разных пустяках, как будто мы старые друзья. Но ссориться с ним нельзя».

— Знаешь, что я тебе скажу… — И Дэвид снова «включил» свою обворожительную улыбку. — Как раз перед твоим приходом я собирался закрыть лавочку. Почему бы нам с тобой не нырнуть куда-нибудь в бар и не пропустить по стаканчику? Поговорим о том о сем, наверстаем упущенное. Обсудим и твои идеи насчет того, чтобы проветрить этот затхлый морг. Ну как, идет?

«Нет! — все в Рэйчел возмутилось. — Вот уж где мне не хотелось бы с ним бывать, так это в баре. Сидеть и трепаться…»

Но если она откажется… он… может неправильно это истолковать. К сожалению, она просто не имеет права позволить себе ожесточить его. Ведь она здесь в больнице не в штате и целиком зависит от хорошего к себе отношения. Без такого отношения пострадают ее пациенты, которых она сюда направляет. А все привилегии, которых она сумела добиться, будут утрачены. И потом, разок пойти с ним в бар — разве так уж страшно?

— С удовольствием, — солгала она. — Но только недолго. У меня совсем нет времени. Уже час, как я должна была бы быть дома.

Дэвид между тем уже потянулся за пиджаком: он небрежно перебросил его через плечо, подцепив одним пальцем за петельку вешалки. Глядя на Дэвидов замшевый модный и очень дорогой пиджак, Рэйчел с трудом удержалась от смеха.

— Домой, к муженьку? — От его фальшивой улыбки Рэйчел чуть не стошнило.

Рэйчел стоило больших усилий оставаться спокойной — но ведь она дала себе слово проявлять максимум дипломатичности.

— Между прочим, ты прав. Все так и есть. — Изобразила она на своем лице подобие беззлобной улыбки. — А ты что, женат?

— Я-то? Пока нет. Все еще предпочитаю роль свободного художника. Жене бы я скоро надоел. Ты понимаешь, что я имею в виду? — При этих словах он доверительно взял Рэйчел за руку и слегка потянул к двери — ей пришлось сдержаться, чтобы не вырвать свою руку из его ладони. — В общем, можешь считать, что мне повезло. Лучше уж принудительный труд, чем пожизненное тюремное заключение. — И он рассмеялся, довольный своей шуткой.

Внутри у Рэйчел все сжалось. Неожиданно она увидела, как на шее у Дэвида что-то блеснуло. Золотая цепочка! Господи, неужели она действительно согласилась пойти в бар с этим подонком?

Кроме его скотского юмора было еще что-то, крайне неприятное, о чем она смутно помнила. Что-то связанное с Пресвитерианской больницей. Селия Крамер, ее старинная подруга, работавшая у Пресвитерианцев акушеркой, когда-то давно упоминала имя Дэвида. Он был, кажется, замешан в каком-то скандале? Но вот только что это за скандал? Ну ладно, решила она, потом вспомнит.

И Рэйчел изобразила самую ослепительную улыбку, на какую была способна:

— Что ж, кому везет, а кому нет…

— Послушай, а куда это ты меня везешь? — спросила Рэйчел, чувствуя, что в животе начинаются спазмы. Их такси между тем свернуло еще на одну узенькую улочку в Гринвич-Вилледж.

«Господи, — думала она, — и зачем это я дала себя уговорить куда-то ехать вместо того, чтобы посидеть у «Гордо», в маленьком баре напротив «Св. Варфоломея», куда она забегала иногда и где ей были известны многие завсегдатаи. Да, там было довольно непрезентабельно, и телевизор частенько включали на полную катушку, но место как-никак знакомое.

— В укромное местечко, — ответил Дэвид на ее вопрос, — где можно будет поболтать. А местного колорита с меня довольно и «Св. Варфоломея». Да ты не волнуйся! Считай, что мы уже приехали.

«С чего это он взял, что я беспокоюсь? — удивилась Рэйчел. — Мы же просто коллеги, поехали после работы немного посидеть и выпить по рюмочке. Когда-то, целую вечность тому назад, мы с ним, правда, встречались. И от тебя, подонок, я когда-то забеременела, но что с того…»

Но вот такси притормозило, Дэвид заплатил водителю и вышел из машины. Довольно приятный район, подумала Рэйчел. Деревья вокруг. Старые кирпичные дома недавно покрашены. Прилично одетая пара прогуливает собаку. Дома… а где же тут бар?

— Дэвид… — Она обернулась к таксисту, но увидела, что к тому уже сели какие-то люди в вечерних нарядах, и поняла: так легко ей отсюда не выбраться.

Немного помявшись, Дэвид принялся объяснять:

— Решил похвастаться своей новой квартирой. Только в прошлом месяце въехал. Правда, нет лифта, но все равно я здорово выиграл. Ну чего ты стоишь? Поднимемся ко мне. Всего каких-то два этажа! И можно будет спокойно поболтать.

Его объяснения не убедили Рэйчел. Тревога не проходила. Однако она решила не подавать вида.

— Хорошо, я зайду, — ответила Рэйчел. — Но только на несколько минут. У меня совсем нет времени.

Час спустя Рэйчел все еще сидела, зажатая в самом углу белого кожаного дивана в квартире Дэвида. На колене у нее стояла почти не тронутая рюмка — на синей бархатной юбке виднелся влажный круглый след. Уже дважды она заявляла Дэвиду, что ей пора, но Дэвид настаивал, чтобы она не спешила и выпила хотя бы рюмочку — на дорогу.

Она почти не отпила из своей первой рюмки, в то время как Дэвид допивал уже свой третий «скотч».

Что-то в нем было не то — и в выражении его остекленевших глаз, и в том, как он сидел на спинке дивана, поставив одну ногу на диванные подушки и глядя в упор на Рэйчел. Да, похоже, решила она, Дэвид планировал провести с ней здесь весь вечер.

И дом у него был тоже какой-то странный, словно это не жилое помещение, а «идеальная квартира», оборудованная в универмаге «Блумингдейл», настолько все было мертвенно и бездушно: мебель, расставленная под прямыми углами, стены, выкрашенные в желтоватые и розоватые тона… Дэвид, наверное, даже не знал, что на эстампе, висящем на противоположной стене, изображен Икар. Картину повесили там потому, что она подходила к стоявшему под ней столику.

Отхлебнув из рюмки, Дэвид заговорил о Пресвитерианской больнице — и Рэйчел никак не удавалось сосредоточиться, чтобы понять, что он хочет сказать. Мысли ее крутились вокруг Брайана: «Сейчас он уже поехал домой. А может быть, даже приехал. Господи, как мне хочется быть рядом с ним!»

Но вот Дэвид заговорил на повышенных тонах: он чем-то возмущался. Рэйчел прислушалась, включив все свое внимание.

— …Да, звучит дико, но это так. Мой принстонский диплом в этом месте ничего не значил. Для них это был просто кусок дерьма. Вы в лепешку могли расшибиться, но все равно вы не из их команды. Чужак, вот кто вы есть. Конечно, делается это не грубо, а вполне цивилизованно. Вам дают понять, что готовы считать вас одним из них, но потом дают вам отставку… действуя исподтишка. Вас, например, упорно называют всегда полным именем, тогда как все свои имеют прозвища… вы приходите в кафетерий — и для вас почему-то никогда не оказывается свободного стула. И потом эти подонки взяли и подставили меня. Я работал там больше всех, задерживался после работы и все такое. Послужной список у меня дай Бог. И если кто и заслуживал поста главного гинеколога, так это, безусловно, я. Лучше меня там никого не было. Это точно, тут никаких сомнений…

Он тяжело дышал, лицо раскраснелось. Рэйчел чувствовала, что еще немного — и он сорвется. Она поставила свою рюмку на кофейный столик, решив, что уйдет сейчас же.

— Извини, Дэвид, ты расскажешь все в другой раз. Сейчас у меня просто нет времени. Я…

Он схватил ее запястье, словно сомкнул стальные наручники.

— Не уходи… пожалуйста… ты еще ничего не рассказала мне о себе. Как там у тебя было в твоем Вьетнаме. И потом, ты даже не допила первой рюмки!

Дэвид попытался снова пустить в ход свое обаяние, но у него ничего не получилось, словно он хотел надеть маску, а она как назло сползала с лица. Ей уже не хотелось заглядывать внутрь личины, чтобы узнать, что же в конце концов скрывается за этими налитыми кровью глазами, этой ухмылкой маньяка.

«А ведь он не отпускает моего запястья, — пронеслось вихрем у нее в голове. — Он не…»

Она бессильно опустилась на диван — ноги сделались совсем ватными. Дэвид наконец отпустил руку, и теперь запястье слегка покалывало, хотя Рэйчел его и массировала. «Да нет, — утешала она себя, — ничего плохого у него на уме быть не может!» Все это просто игра ее воображения. Глупо думать, что от него может исходить какая-нибудь угроза. Она ведь пришла сюда просто поговорить с ним о делах в «Св. Варфоломее», об Альме Сосидо. Что ж, так и надо себя вести.

А когда Дэвид успокоится, решила она, тогда-то и можно будет встать, подойти к двери, спуститься со второго этажа, поймать такси и…

Десять минут — и все. После этого она отправится домой.

— Дэвид, я хотела бы узнать твое мнение насчет одной моей пациентки, — начала Рэйчел, как бы между прочим поворачиваясь лицом к двери, и стала перечислять симптомы состояния больной. — Мне бы не хотелось начинать курс лечения питосином. Ведь тогда у ребенка останется мало шансов на выживание. С другой стороны, если я буду тянуть с…

— В первый день на новой работе в вашей больнице я прошел по всем отделениям, — казалось, Дэвид полностью переключился на профессиональные темы. — Педиатрия? Да это же несерьезно. Хотя и в других отделениях не намного лучше. Ты сказала о малых шансах на выживание. Я бы дал сорок, может, и того меньше, если учесть, какая в детском отделении реанимация и что идиотка мамаша наверняка все восемь месяцев сидела на картофельных чипсах и кока-коле. Да и чего можно ждать от шестнадцатилетней первородки.

— Ты что-то слишком пессимистичен. Конечно, не приходится спорить, что условия в больнице не самые лучшие, но Альма умная девушка. Одни отличные отметки в школе. Она прекрасно понимает, в каком она положении и принимает все меры предосторожности.

— Если бы она на самом деле их принимала, то уж наверняка бы не подзалетела.

При этих словах Рэйчел почувствовала, как ее словно ударили по лицу. Дэвид глядел на нее в упор. Глаза его сверкали. Боже, да это вовсе не плод ее воображения. Он на самом деле замыслил недоброе!

Рэйчел осталась сидеть — у нее просто не было сил подняться. С ужасом проследила она, как он разом допил свой «скотч» — а ведь там оставалось не меньше чем на два пальца.

— Я сам ее осматривал, — продолжил между тем Дэвид. — Часа за два-три до того, как ты вдруг свалилась с неба. Не похоже, что она сможет взять приз на танцах… но на твоем месте я бы не паниковал. Подожди денек-другой, прежде чем накачивать ее этим своим питосином.

«Ага, — подумала про себя Рэйчел, — значит, это был ты! Как же я не догадалась? Такое же дерьмо, как и раньше…»

Рэйчел резко поднялась, ударившись коленом о кофейный столик. Рюмка тут же опрокинулась, оставив на светлой полированной поверхности мокрую дорожку. Ногу пронзила острая боль, заставив Рэйчел выругаться сквозь стиснутые зубы. Теперь, конечно, останется синяк. Ничего, утешила она себя. Это все потом. А сейчас самое главное — выбраться отсюда.

— Спасибо за выпивку, — сухо поблагодарила она, — но теперь мне пора уходить. Не надо меня провожать. Я сама как-нибудь найду дорогу.

Но он все-таки встал, чтобы проводить ее. Движения его казались неуклюжими, но в них явно сквозил свой тайный смысл: прежде чем она успела дойти до двери, Дэвид уже очутился там — первым. Сердце в груди громко стучало, живот сводили медленные отвратительные спазмы.

— А что, собственно, за спешка?

Рэйчел видела его разгоряченное лицо, выпирающие на шее жилы и сделавшиеся вдруг совсем узкими глаза.

— Семь лет! — продолжал он. — Семь лет, черт бы меня побрал. Целых семь лет мы не виделись — и ты прямо на ходу подметки рвешь, тебе, видите ли, не терпится поскорее убежать. Разве со старыми приятелями так себя ведут?

— Послушай, Дэвид. Не надо портить нашей встречи, хорошо? Приятно было снова повидаться, но, как я уже тебе говорила…

— А что, не только, значит, муженек тебя дожидается? А еще и ребенок. Может, и двое?

— Нет у меня детей, — отрубила Рэйчел.

Даже сами эти слова причиняли боль. Дьявол бы его побрал, не от него слышать напоминания о детях, которых у нее не будет из-за этого подонка.

— Странно, — продолжал Дэвид как ни в чем не бывало, — мне всегда казалось, что из тебя выйдет отличная мать, — и он прислонился спиной к двери, закрывая проход. — Вот моя мать, например. Никогда не вмешивалась в мои отношения с отцом. Даже когда он из меня кишки вытрясал. Мать всегда держалась в стороне. Учись быть такой! А я со своим стариком всегда был на ножах, — он поднял вверх два заметно дрожащих скрещенных пальца. — Но я на него зла не держу. И знаешь, почему? Не он тут виноват. Это все ее штучки. Сука дерьмовая. Что ни сделаешь, ей все плохо. Всегда чтоб только по ее было. Она старика и довела. Как врубит последнюю скорость, так он и хватается за ящик с пивом. И так каждый вечер. А если маленький Дэви подвернется ему в это время под руку, то и черт с ним.

— Хватит, Дэвид.

Рэйчел стало теперь действительно страшно. У этого нового Дэвида даже голос стал другим. Жестче, грубее… Таким голосом разговаривают дворники на улице, а не тот Дэвид, которого она знала, — молодой обаятельный ординатор в ослепительно белом накрахмаленном халате.

— Ха… Да я только начал. Семь лет — это, знаешь, срок немалый. За семь лет с человеком многое может произойти. Я только теперь стал понимать, как ты напоминаешь мою старуху.

Он в упор взглянул на нее тяжелым, горящим взглядом. Рэйчел почувствовала, как вдоль позвоночника побежали мурашки.

— Дэвид, зачем ты себя накручиваешь? Тебе лучше сейчас расслабиться и лечь в постель. Выспишься, а утром мы поговорим. — И она сделала осторожный шаг в сторону двери.

Он отпрянул от двери, грубо схватил ее за плечи. Крик ужаса застрял у Рэйчел где-то посреди горла, но так и не смог выбраться наружу. Она была не в силах шевельнуться. Происходящее казалось кошмарным сном.

Его лицо всего в нескольких сантиметрах от ее. Запах алкоголя обволакивает ее отвратительным облаком. Теперь она видит, что скрывается под маской. Лицо сумасшедшего.

— Нет! — заорал он. — Мы будем говорить сейчас. Сейчас!

— Ты с ума сошел! — крикнула Рэйчел.

Она попыталась вырваться, но он резко развернул ее и буквально пригвоздил к стене. Она услышала, как что-то скользнуло мимо уха — и в голове у нее словно взорвался бенгальский огонь. Фонтан красных искр. Она ощутила привкус крови, похоже, у нее прокушена губа. Это было так, как в тот раз, когда она грохнулась с велосипеда, не сумев затормозить на длинном спуске с холма. Ей было тогда восемь лет, и до сих пор она помнит состояние онемения во всем теле и полной прострации. Неужели это происходит с ней? Да не может…

Дэвид впился ртом в ее губы.

О Боже милостивый, нет… НЕТ…

Она чувствует, как его язык, шершавый, будто наждак, проталкивается в ее рот. Причиняет ей боль. Опять на губах привкус крови. Господи… О Господи…

— Ну как, крошка, приятно? — хрипит он. — Кх, кх, я еще помню, когда ты визжала при этом. Ты же хочешь, чтоб тебе было больно, а? Ты хочешь, чтоб я тебя трахнул, как в старые времена, заставил тебя визжать? Разве ты не за этим сюда пришла?

Рэйчел почувствовала, как адреналин горячей спиралью прошел через нее. Ее обдала волна бешенства. Она бы сейчас убила его, если бы смогла.

— Подонок! — заорала она, молотя его кулаками в слепой, дикой ярости, чувствуя, что ее удары достигают цели, — стало больно руке. «Так тебе, так!» — кипело у нее внутри.

Он выставил локти, защищая лицо от ее уд ров. С ужасом Рэйчел увидела, что зубы у него в крови, и из уголка рта тоже течет кровь…

Она кинулась к двери и попыталась схватиться за ручку. Ей казалось, она движется под водой: воздух был тяжелым, руки налились свинцом.

«Нет, мне это ни за что не удастся, — застучало в виске. — Я отсюда не выберусь!»

Но вот рука ее нашарила под дверной ручкой головку замка, повернула ее, и она явственно услышала щелчок. «Слава Богу! Он не услышал…»

Однако, прежде чем дверь открылась, Рэйчел почувствовала, как что-то сильно толкнуло ее, — комната вдруг странно накренилась, а пол и стены поменялись местами. Затем все сделалось серым и гладким. Она попыталась понять, что же произошло, но смысл происшедшего ускользал от нее.

— Сука! — голос, казалось, проломит ей череп. — Сейчас ты получишь то, чего хотела!

После этих слов в голове стало яснее: огненная волна боли обожгла шею, как будто в нее вонзили раскаленный шампур.

И тут Рэйчел наконец увидела.

Дэвид. Он навис над ней, стоя на коленях. Руки его лихорадочно расстегивают ремень на брюках, сдергивают «молнию». «О Господи! Нет. Пожалуйста…» — молила она.

Ей кажется, она сошла с ума. Всех этих лет — как ни бывало. Она снова лежит на столе в том самом злосчастном врачебном кабинете, слыша, как барабанит по окнам дождь, и видя перекошенное, бледное, похожее на маску, красивое лицо Дэвида, вписанное в треугольник между ее задранными коленями…

Сейчас Дэвид изо всех сил пытается раздвинуть ей ноги, перенося старый кошмар в сегодняшний день.

Рэйчел наконец-то обрела голос:

— Нет! Нет! Прекрати!..

Она услышала звук разрываемой ткани. Юбка — он пытается сорвать ее. Она чувствует на себе тяжесть его тела. Ей нечем дышать. Боже, хотя бы один глоток воздуха. Что-то мягкое и влажное ткнулось ей в ноги.

— Сука! Дерьмовая сука! Я хочу услышать, как ты кричишь.

Всем своим весом он снова обрушивается на нее.

Но то, что он пытается просунуть ей между ног, остается по-прежнему дряблым.

И вдруг ее озарило. Рэйчел все поняла. Она может вздохнуть с облегчением.

«Он меня не изнасилует. У него просто не стоит», — молнией пронеслось в голове.

Нервный, истерический смех как клещами сжал ее живот. Она сцепила зубы, чтобы не расхохотаться.

«Может, он и не изнасилует, но изуродовать меня ему ничего не стоит», — подумала она.

И тут Дэвид сник. Он откатился в сторону, и Рэйчел смогла вздохнуть полной грудью: воздух со свистом врывается в легкие. Она понимает, что самое страшное позади, словно лопнула натянутая до предела струна.

Рэйчел села и осмотрелась. На какой-то миг ей вдруг показалось, что перед ней сюрреалистическая картина в духе Сальвадора Дали: растрепанный, со следами недавней красоты мужчина лежит навзничь на розоватом ковре, а вокруг валяются кубики подтаявшего льда из перевернутого бокала.

Но что это? Он плачет! Из уголков глаз текут слезы, скатываясь в длинные, по моде бакенбарды. Грудь ходит ходуном, и оттуда вылетают сухие лающие звуки.

— Не могу… — Из-за душащих его рыданий слова почти невозможно разобрать. — Не могу… ни тебя… ни других… семь лет… о Господи… что ты сделала? Что ты сделала со мной в ту ночь? Ради всех святых, ответь, не молчи, сука поганая! — В устремленных на нее глазах, мокрых от слез, светилась злоба. — Лучше бы я убил тебя, а не ребенка… Лучше бы я убил тебя!

Шатаясь, Рэйчел встала на ноги.

«Он просто болен… больное животное… что его слушать».

Она сделала шаг к двери, которая на этот раз легко открылась, как будто сработал «электрический глаз».

Только осторожно. Лестница. Не перепрыгивать через ступени. Рэйчел закрывает руками уши, словно можно не слышать внутренний голос. Бесполезно. Он вопит: «Я отомщу тебе, подонок! Не знаю как, но отомщу. Ты мне заплатишь за все…»

Какое счастье! Прямо у подъезда такси с огоньком на крыше. Свободно.

Только усевшись на заднее сиденье, Рэйчел наконец дала волю слезам.

— Мэм, вы в порядке? — прохрипел водитель.

— Нет, — выдохнула она.

— Кто-то вас обидел? Вызвать полицию?

— Нет-нет.

— Послушайте, мэм. Извиняюсь, конечно. Но мне ведь на жизнь зарабатывать надо. Куда едем?

Она дала ему свой адрес. Да, Брайан. Только он ей сейчас нужен. И никто другой.

«Он мне нужен! Господи, как он мне нужен!» — твердит Рэйчел.

Все ее тело сотрясается от разрывающих грудь рыданий, пока до нее вдруг не доходит страшная мысль: «Но я же не могу! Как можно рассказать обо всем этом… ему? Если только рассказать о сегодняшнем, тогда… придется открыть и то, что было раньше. И про аборт, и про все остальное. Как объяснить, почему я столько лет ему лгала?»

Рэйчел вдруг сделалось холодно.

Она вспомнила о бедной, избитой Лиле Родригес: «Так вот, значит, почему она не может постоять за себя. Не из-за страха. А от стыда. Такого же, как испытываю я сейчас. Когда сама себе кажешься грязной и виноватой. Как будто заслужила то, что этот негодяй с тобой сделал.»

Но пока еще не все потеряно, решила она.

Из того тупика, куда ее загнали, есть выход: остается надежда, что она все-таки забеременеет. И тогда Брайан будет по-настоящему счастлив. Он не станет волноваться из-за прошлого.

Рэйчел закрыла глаза и представила себе такую картину: Брайан идет по Сентрал-Парку и катит одну из этих огромных блестящих английских детских колясок; вот он останавливается и поправляет заботливой рукой сбившееся одеяльце…

Но, как ни старалась, лица лежащего в коляске младенца так и не могла себе представить.

Вдруг Рэйчел почувствовала: ее трусики становятся мокрыми: низ живота сводит легкая судорога.

«Нет! Господи… Нет… ну, пожалуйста…» — все в ней так и перевернулось.

Но сомнений быть не могло. Ее месячные.

До слуха донеслась музыка по радио. Прокуренный голос Бобби Джентри пел о той ночи, когда Билли Джо Мак-Алистер прыгнул в воду с моста Таллахатчи.

Вот бы и ей тоже прыгнуть с моста головой вниз, думала Рэйчел, глядя на расплывавшиеся в мокрых глазах фары машин, мигающие сигналы светофора и освещенные витрины Мэдисон-авеню с их высокомерными, застывшими в дурацких позах манекенами…

23

Брайан смотрел на аудиторию. На глаз — человек сто или около того. В основном ветераны, кое-кто с женами. Все сидят на серых металлических складных стульях. Лица суровые. Или же сердитые, разочарованные, усталые. Застывшее выражение как бы говорит: «Ну что ты нам можешь рассказать плохого? Мы ведь и так все знаем».

Брайан кашлянул, распрямил плечи, перетасовал карточки, где были записаны ключевые моменты, которых обязательно надо было коснуться. Чего они ждут от него? Надежды? Как будто он может помочь им исправить перекореженные войной жизни…

Он почувствовал, что по спине струится пот, — джинсовая куртка сделалась влажной; в голове неустанно крутилось одно и то же: «Как смогу я помочь этим людям? Я даже не знаю, что омрачает мою собственную жизнь — мою и Рэйчел».

На его лекции собирается много ветеранов. Все они прошли через Нам. Как и он. Только в отличие от него они не в состоянии найти нужных слов, чтобы выразить то, что их мучает. Вот почему им нужен голос. Голос человека, который был бы им понятен. Голос человека, который внушил бы им всем, что еще не вечер, не все потеряно и в мире есть вещи, достойные того, чтобы ради них жить дальше.

«Весь этот шум-гам насчет «Уотергейта», — думал сейчас Брайан, — слушания, бесконечные гадания: уйдет Никсон или не уйдет? признается он или нет? Да что это, неужели у всей страны беспамятство? Похоже, все забыли о Вьетнаме! Замели сор под ковер — и вроде его и не было. А ветераны, сражавшиеся там, — ненужные свидетели…»

— Когда я рос в Нью-Йорке, — начал Брайан, — то, как и все ребята в квартале, знал все ругательные слова. И на английском, и на испанском, и на итальянском, и на идиш. И если мы не орали их в лицо друг другу, то писали на стенах домов. Но одного грязного слова мы все-таки не знали. Потому, что его еще тогда не изобрели, — он сделал паузу, ожидая, пока в зале стихнет шум, и бросил в звенящую тишину: — Это слово «Вьетнам».

— Правильно говоришь, черт побери! — крикнул кто-то.

Брайан улыбнулся:

— Вы, ребята, знаете, о чем я говорю, — продолжал он. — Никто не желает даже слышать это слово, ведь так? Упомянешь Нам — и твои собеседники тут же от тебя отворачиваются. Или, наоборот, начинают орать, что ты, мол, убивал там женщин и детей. Что нам там вообще нечего было делать, — он снова замолчал, несколько человек закивали головами. — Так вот и получается, что мы с вами привыкаем молчать, таить свои чувства в себе. А иные из вас, уверен, начинают воспринимать себя как убийц и насильников. Но потом все-таки спрашивают самих себя: «Постой, а разве ты сражался не за интересы своей страны? Несправедливо, когда к тебе так относятся. Я же вроде должен был быть героем?!» — Брайан переждал несколько секунд и потом стукнул кулаком по трибуне. — Забудьте про свое геройство. Но не думайте, что вы насильники и злодеи. Так кто же мы? Просто люди. Люди, которые делали то, что считали своим долгом. И за что получили пинком в зад…

Через полчаса Брайан уже мог видеть, как смягчились казавшиеся еще совсем недавно такими каменными лица в аудитории. Кое-кто плакал. Беззвучно. Слезы струились по их иссеченным шрамами щекам. Аплодисменты не были дружными, но постепенно они обрушились на Брайана шквалом признательности, сердитые, почти неистовые.

Он чувствовал себя счастливым: «Мне повезло. Ведь я смог обо всем этом написать — и тем самым избавиться. Тогда мне, в сущности, было все равно, станут мою книгу читать впоследствии или нет».

Если, думал Брайан, я и могу сравнить с чем-нибудь процесс написания «Двойного орла», то, пожалуй, лишь с приступом малярии. Слова горели тогда внутри так, словно их сжигала лихорадка: к концу дня он бывал совершенно выпотрошен, одежда намокала от пота, и порой не хватало сил даже подняться из-за стола. Если у книги все же был соответствующий конец и она вообще вылилась в форму романа, то это только заслуга Рэйчел. Она читала каждую страницу, едва он вытаскивал ее из пишущей машинки, делала свои замечания, что-то предлагала, старалась подбодрить и утешить, а главное — помочь превратить горячий заряд выплеснувшейся злобы в удобочитаемую прозу.

Она только закончила ординатуру и, оставшись в больнице, вынуждена была работать не только днем, а, случалось, и ночами. Но когда бы она ни приходила домой, у нее — странное дело — каким-то непостижимым образом хватало сил прочитывать все, что он сумел написать за день. Он видел ее сейчас перед своим мысленным взором: образ тогдашней Рэйчел отпечатался у него в мозгу, подобно моментальному фото. Сидит в тесной комнатенке на его застланной шотландским пледом софе с выпирающими пружинами; на коленях у нее разложены машинописные странички, в зубах зажат карандаш. Она жует его, как имеют обыкновение делать школьницы, пока от карандашей не остаются одни грифели. Да и сама она выглядела почти школьницей — с этой своей косой, в одной из старых и слишком больших для нее рубашек Брайана, которые она носила навыпуск поверх джинсов. Когда он видел ее такой, сердце его вдруг сжималось от нежности и боли.

Вспомнились Брайану и другие времена. Каждый август они на три недели выбирались на Файр-Айленд, пока она не открыла свой клинический центр. Вдвоем они бежали по пляжу вдоль кромки океана — бежали до тех пор, пока бежать уже не было сил, и они валились на теплый песок. Он до сих пор ощущал на губах сладость ее медленных поцелуев у вечернего костра, разожженного из выброшенных на берег коряг. Вернувшись в отель, они занимались любовью на простынях. Там, как и на берегу, их обнаженные и обожженные тела ощущали покалывание морских песчинок.

«Рэйчел, Господи, — думалось ему, — нам же так хорошо было с тобою!»

Он тут же почувствовал, как екнуло в груди: значит, он думает об их счастье в категории прошедшего времени?

Нет-нет, принялся он уверять себя. Это не так. Неправда! Он по-прежнему любит ее. Просто любовь их стала другой. Прежде они, казалось, жили в одном и том же пространстве, дышали одним и тем же воздухом… а сейчас у каждого из них появилась своя отдельная сфера. Как они с Рэйчел смеялись, когда на свадьбу один из его кузенов прислал им два набора полотенец — для Него и для Нее. А сейчас? Сейчас это уже не казалось им смешным. Да, у каждого из них была теперь своя жизнь — для Него и для Нее. В этом-то все и дело: вместо они появились — он и она…

Аудитория постепенно пустела — оставалась лишь горстка людей, явно не желавших расходиться. В основном мужчины, которым не терпелось, с одной стороны, освободиться от вьетнамского кошмара, а с другой — воссоздать тот дух фронтового товарищества, который объединял их там, во Вьетнаме, обрести былую близость, которую не могли им дать ни их жены, ни товарищи по работе.

Спускаясь со сцены, Брайан невольно слышал долетавшие до его слуха отрывки фраз из их разговора:

— Сто первая? Нет, верно? Я тоже там служил. Рота «Делта». Ох, и намолотили нам тогда задницы в Фу Бэй после Тета…

— А оттуда с земли как дадут! Такого дерьма я в жизни не видал… болтались в воздухе, как дерьмо в воде. От зениток никуда не деться. Ты представляешь, чтоб у твоего самолета хвост оторвало, а?..

Неожиданно Брайану захотелось, чтобы все поскорее ушли, оставили его одного. Виски начинала сверлить головная боль. Заложило нос. Теперь бы очутиться дома… где его ждет Рэйчел. И ужин, который она наверняка сейчас приготовит. А если уже приготовила, то просто слоняется по квартире и ждет. Ждет, когда откроется дверь и он появится на пороге, чтобы прижать ее к себе, как делал всегда…

«Ну чего ты размечтался? Ты придешь — а ее там не будет. Наверняка она или у себя в центре или в больнице. Спасает чью-то жизнь. Не знаю чью, но уж точно не мою! Моя очередь давно прошла…»

Брайан поднял глаза и увидел: навстречу ему по проходу в дальней правой части зала, где было уже полутемно, идет какая-то женщина. На секунду в голову пришла сумасшедшая мысль, что это Рэйчел. Боже, какое счастье! Специально приехала за ним. Фантастика, да и только…

Нет, с разочарованием понял он, не она. Слишком высокая. И волосы вроде темные. Шляпа с широкими полями наполовину скрывает лицо… Рэйчел никогда таких не носит. Да и вообще никаких. Говорит, что шляпы идут только высоким женщинам, а если ты маленького роста, то выглядишь в них, словно гриб.

Да, отметил про себя Брайан, женщина, идущая навстречу, явно не принадлежит к грибной породе. Гибкая, стройная, грациозная. Он следил за тем, как стремительно обходит она группки продолжающих беседовать мужчин и как развевается на ходу подол юбки, из-под которого выглядывают золотисто-смуглые икры. Вдруг на него повеяло чем-то странно знакомым…

В этот момент женщина подняла подбородок — и с ее лица ушла отбрасываемая шляпой тень. На миг у Брайана даже перехватило дыхание, как будто его неожиданно ударили по животу бейсбольной битой.

«Роза! Господи Боже мой! Что она здесь делает?» — мгновенно пронеслось в голове.

Вот она ускоряет шаг, чтобы опередить троих ветеранов, явно намеревающихся подойти к нему с какими-то своими вопросами; вот протягивает руку. Ее длинные тонкие пальцы обвиваются вокруг его ладони — теплые и удивительно мягкие. Она слегка откидывает назад голову: тень от полей шляпы подпрыгивает вверх, Брайан видит знакомую застенчивую улыбку. Секундного замешательства как не бывало. Сердце захлестнула волна нежности.

Перед его мысленным взором появилась девочка. Она стояла совсем одна на казавшемся таким огромным школьном дворе. Из-под форменного платьица — как же оно ей мало! — выглядывали ободранные коленки; выражение лица жалкое и несчастное. Он взял ее тогда за руку, и она улыбнулась ему своей улыбкой, сразу осветившей все ее существо: из гадкого утенка девочка тут же превратилась в писаную красавицу, при одном взгляде на которую перехватывало дыхание.

То же самое он испытывал и сейчас: в легких, казалось, не хватает воздуха.

— Роза! Как ты здесь очутилась?

— Интересная у тебя манера приветствовать старых друзей! — добродушно рассмеялась она, и смех этот мгновенно успокоил его, он понял, что повторения их лондонской встречи не будет. — Я пришла просто, чтобы с тобой повидаться. Во всяком случае хоть послушать тебя, потому что не была уверена, что нам удастся поговорить. Слишком уж много народу собирается на твои лекции. Но вот, видишь, получилось. И я очень этому рада. Как твоя слушательница должна сказать, что ты провел лекцию великолепно. Я всегда знала, что пишешь ты чудесно, но чтобы… в общем, ты послал меня в нокаут.

Она говорила искренне, это чувствовалось.

Неожиданно он понял: ему приятно, что она пришла сюда.

— Послушай, — обратился он к Розе, — ты не подождешь пару минут, а? Тут еще остались ребята, с которыми мне надо бы переговорить. Потом мы могли бы немного посидеть с тобой за чашечкой кофе, если ты не против. Здесь как раз на углу закусочная.

Роза немного помедлила с ответом: улыбка начала гаснуть, глаза потускнели.

— В общем, кофе это ничего, — наконец произнесла она. — Сейчас я работаю над исковым заявлением, так что, наверное, придется просидеть всю ночь. Времени у меня совсем не остается. Даже приходить сюда и то было непозволительной роскошью. Но, знаешь, не могла удержаться, когда увидела объявление в газете. Я ведь живу всего в нескольких кварталах отсюда.

— Отлично. Дай мне пять минут, чтобы управиться.

Брайан обернулся к ожидавшим его людям. В этот момент в конце зала началась какая-то суматоха. Приглядевшись, Брайан увидел: дерутся двое мужчин. В руке одного блеснул нож. Этого еще не доставало!

Ярость ударила ему в голову:

«Черт побери! Они что, ничего не поняли? Война-то ведь кончилась!»

Он бросился по центральному проходу сквозь расступавшуюся толпу, задевая на бегу ножки металлических стульев, которые отлетали в сторону и стукались друг о дружку. Вокруг дерущихся стояла кучка любопытных: Брайан продрался сквозь это плотное кольцо, растолкав людей локтями. Сперва он увидел только мелькание кулаков, искаженные злобой лица, ковбойку, порванную у плеча…

Худой бледнолицый человек дубасил коренастого негра.

— Пошел ты в задницу, дерьмо поганое! — орала ковбойка, брызгая слюной. — Я там был в шестьдесят восьмом, видел эту заваруху в Хью. И никакой я не тыловик, мать твою за ногу!

— Ты, тыловая крыса! Иди поцелуй себя в задницу! — прохрипел негр. — Кому ты мозги засираешь? Я ногу там потерял, понял? Когда мы пошли в атаку в Тет. И нечего тут брехней заниматься!

Брайан увидел, что негр стоит в какой-то перекошенной позе — одно бедро явно выше другого. Протез, ясное дело. Но сдаваться он не собирался. Наоборот, прямо-таки нарывается.

Белый в ковбойке метнулся вперед, зажав в руке нож, и Брайан почувствовал: в мозгу сработал привычный инстинкт солдата. Как в бою. То же чувство невесомости, гул в ушах и адреналиновый ожог в крови.

Одним прыжком Брайан очутился рядом с парнем в ковбойке: запястье перехвачено, другая рука заломлена за спину… злобное сопение, напряженные мускулы, готовые вот-вот лопнуть сухожилия… потом напряжение спадает. Нож со звоном летит на пол.

«Ковбой» оседает, складываясь пополам. Брайан поддерживает его, чтобы он не упал, чувствуя в его груди сдерживаемые рыдания.

— Все в порядке, парень, — бормочет Брайан. — Тебе никому ничего не надо доказывать. Все кончено. Война же кончилась.

Брайан держал его несколько минут, пока тот не выплакался, видя вокруг лица людей, глядящих кто с презрением, кто с жалостью.

«Считается, что нам нельзя плакать, — подумал Брайан. — Но потому мы и деремся друг с другом».

Но, черт побери, что делать, когда мы не знаем, кто наш враг. И против чего надо бороться. Вот если бы можно было так же легко отвести все беды от его семейной жизни, как он это сделал, отведя нож в драке. Как чудесно все могло бы устроиться.

Смущенно сопя, парень в ковбойке поплелся к выходу в сопровождении нескольких дружков. Одноногий негр куда-то исчез.

— Не бери в голову, парень! — крикнул Брайан вслед «ковбойке».

Но тот даже не обернулся.

Кто-то нежно коснулся плеча Брайана. Он обернулся — перед ним стояла Роза с мягкой улыбкой.

— Я уж и забыла, как ты разнимал все эти бесконечные драки у нас на школьном дворе, — сказала она. — Ты совсем не изменился, Брайан. Но, смотри, как бы не пришел день, когда ты напорешься на нож, защищая кого-то.

— Знаешь, такие уж это парни… — пожал плечами Брайан. — Мне кажется, будто каждый из них — ручная граната. Им ничего не стоит сорвать чеку. А так-то они никому не хотят зла…

— Но можно ведь причинить зло и невольно. Когда ты этого совсем не хочешь, — задумчиво произнесла Роза, и по ее красивому лицу, показалось Брайану, скользнула тень. Впрочем, она тут же взяла себя в руки и, тряхнув головой, спросила: — Так как насчет кофе? По-моему, мы оба созрели для этого.

Спустя некоторое время они уже сидели друг против друга за красным пластиковым столом в небольшой забегаловке на Двадцать третьей стрит.

— Думаю, я сейчас понимаю… — проговорила Роза, мелкими глотками отпивая кофе. — Понимаю, о чем ты там говорил… и что чувствуют все эти парни. Недавно у меня был клиент. И, знаешь, он убил человека только за то, что тот пытался первым проскочить турникет на платной дороге. Тогда я не могла понять: как можно убивать из-за такой ерунды. Мне это казалось лишенным всякого смысла. Но сейчас я уже так не думаю.

Брайану захотелось протянуть руку через стол и коснуться ее ладони, но он сдержался. Поднимающийся над чашкой пар делал лицо Розы дрожащим, словно это был мираж.

— Гнев это еще не все, — заметил Брайан. — Есть еще чувство вины. Ты видел столько смертей рядом с собой. Это гибли твои друзья. И начинал думать: «А почему именно мне должен был достаться счастливый номер? Что я, лучше других?» И тут тебя заклинивало. Ты понимал, что был ничуть не лучше тех, убитых. И что это не они, а ты заслуживал того, чтобы тебя убили.

— И у тебя тоже было такое чувство?

— Да, сначала. Но потом я сумел его как-то преодолеть. Знаешь, надо выговориться. Это здорово помогает. Мне помогла книга. Когда я ее написал, то прежнее чувство вины ушло… Постой, а ты не хотела бы что-нибудь перекусить? Гамбургер, пирог? Тут у них фирменное блюдо — пирог с ежевикой.

— Нет, спасибо. Я видела, какие здесь порции. По-моему, на великанов рассчитаны. А мне, чтобы справиться с одним куском, потребуется работать челюстями всю ночь напролет, — улыбнувшись, Роза наклонилась вперед и спросила: — А сейчас ты что-нибудь пишешь? Новый роман?

— Да, кое-что сочиняю, когда есть время. Это… — Брайан запнулся, не решив, стоит ли делиться с Розой своими планами. Ведь новая книга, которую он задумал, должна быть основана на его детских впечатлениях от жизни в Бруклине пятидесятых годов. Жизни, частью которой являлась и Роза. — …в общем, пока еще рано говорить, о чем именно будет вторая книга. Пока что большинство из написанного валяется в корзинке для бумаг, а на столе у меня страниц раз-два и обчелся.

— О, Брайан… — Роза еще ближе наклонилась к нему и улыбнулась такой ослепительной улыбкой, что ему показалось, будто он парит над обитым дерматином сиденьем. — Я так за тебя счастлива! А еще я хочу тебе сказать, Что, наверное, пришла сюда, чтобы иметь возможность объясниться и попросить прощения за то, как вела себя тогда в Лондоне. Увидеть тебя впервые после… для меня это был настоящий шок. Мне и в голову не приходило, что мы можем встретиться. Ну да, я была взбешена, мне было больно — все так. Но я не переставала в глубине души гордиться тобой. Я всегда знала, что настанет день и ты напишешь замечательную книгу.

— У тебя, значит, был магический кристалл. До этой книги я писал много разной чепухи.

— Я помню, — рассмеялась Роза. — Но все равно, пусть это и была чепуха, но в ней чувствовался… талант. У кого еще героиня, после того как ее едва не затоптал слон, не пропорол носорог, не задушил в своих объятиях питон, могла собраться с силами и сыграть партию в бадминтон?!

— Это еще ничего. Я имею в виду своего героя, который прекрасно себя чувствовал в моем детективе, поскольку я позабыл, что отправил его на тот свет во второй главе.

— Да, Брай, надо признаться: второго Мики Спиллейна из тебя не получилось.

И Роза прыснула. Глядя на нее, не удержался от смеха и Брайан, едва не поперхнувшись кофе. Смех, словно смывающий уличную пыль дождь, разом унес пережитое за последние годы. Он опять карабкается вместе с Розой по пожарной лестнице душной летней ночью; из соседней кулинарии на Авеню Джей доносится запах свежеиспеченных бубликов; потом они сидят на крыше, жуют зеленый виноград и покуривают «Лаки Страйк», которые он стянул у отца… А карточные трюки, которые демонстрировала ему Роза? Господи, до чего же простой казалась тогда их жизнь! Жизнь до Вьетнама, когда даже сама мысль, что тебе может стукнуть тридцать, была такой же невероятной, как смерть. Если бы навсегда можно было сохранить в душе это время…

— А как насчет детей, Брай? Я же знаю, что ты всю жизнь мечтал о семье…

У него было ощущение, что он качается на качелях, взлетал в ослепительно голубое небо — и вдруг из-под него кто-то взял и вышиб сиденье.

— Мы стараемся, но пока все безрезультатно.

— Прости за бестактный вопрос.

— Да нет, ты же ничего не знала. И потом положение не безнадежное. Конечно, чертовски обескураживающее. О большой семье я уж не мечтаю — нам бы хоть одного ребенка.

— А твоя жена… Я читала в газете о ее клиническом центре, — Роза тактично переменила тему. — Замечательно то, что она делает для женщин в одном из самых бедных районов города.

— Да, она очень целеустремленный человек.

Пожалуй, подумал он, Рэйчел и Роза в этом отношении принадлежат к одному сорту людей. В обеих горит какой-то внутренний огонь, но в Рэйчел пламя бушует столь неистово, что его языки пробиваются в самых неожиданных местах. Ей хотелось помочь не одному человеку, а целому миру. Огонь Розы иного свойства: горел медленнее, но зато был горячее и направленнее.

В памяти Брайана всплыла та ночь в Лондоне. Боже, какой взгляд Роза тогда бросила на него! Примерно так же она смотрит на него и сейчас — немигающие черные глаза, на губах спокойная улыбка Моны Лизы, так хорошо ему знакомая. Господи Иисусе! Скорей бы она перестала так улыбаться, чтобы… не вызывать в его сердце того, чему там не должно быть места.

— Человек, который был тогда с тобой на том приеме… ты собираешься выйти за него замуж?

— Макс? — Она вздрогнула от неожиданного вопроса: поднесенный к губам кофе заметно задрожал в руке, немного даже пролилось на тыльную сторону ладони, так что ей пришлось вытереть ее салфеткой. Заметив белый неровный шрам, пересекающий ладонь Розы, Брайан внутренне сжался. — Я вижу, ты смотришь на шрам? — продолжала Роза, пытаясь уйти от ответа на вопрос. — Ничего особенного. Ты же помнишь, как я в детстве все время ходила с ободранными коленками, потому что то и дело грохалась со своего велосипеда? По-моему, я совсем не изменилась с тех пор. Буквально на прошлой неделе я…

— Он тебя любит? — перебил Розу Брайан.

Щеки Розы зарделись краской смущения.

— Не говори глупостей. Макс… Макс… без него я бы ничего не смогла, но мы просто… послушай, чего это мы вдруг говорим о нем?

— А почему бы и нет? Разве ты не влюблена в него?

— Нет, конечно, и потом, он ведь женат.

— Понятно.

Румянец на щеках Розы стал более темным. Она явно сердилась.

— Ничего тебе не понятно. Мы не… — она опустила глаза. — Словом, не то, что ты думаешь. Макс для меня замечательный друг. У меня был такой период… очень тяжелый. После того, как ты… Только Макс оставался со мной. Без него я вряд ли бы закончила юридическую школу…

«Или ты обманываешь сама себя, или ты просто дурочка. Я же видел, как он смотрел на тебя тогда, в Лондоне. Надо быть слепым, чтобы не увидеть этого», — подумал Брайан.

Ему было ясно одно: какова бы ни была правда, она не хотела ее знать. И никто не давал ему права лезть в ее дела.

— Уверен, что ты чертовски хороший адвокат. Хотелось бы мне как-нибудь увидеть тебя в деле.

— Не говори так, — улыбнулась она. — Твое желание может ведь исполниться. Макс любит повторять: адвокаты — что агенты похоронной службы. Рано или поздно любому приходится прибегать к их услугам. Лучше позже, чем раньше.

— Неглупый человек, этот твой Макс. Хорошо бы нам познакомиться как-нибудь.

— «Как-нибудь», — повторила она, чертя узор на пластике стола с мокрыми разводами от стаканов.

Брайан увидел отражение профиля Розы в зеркальном стекле окна. В этом призрачном образе было что-то такое же отчаянное и решительное, как у его прабабушки на старом дагерротипе: Мэри Тей Макклэнан. В свое время она решилась на то, чтобы перебраться из Старого Света в Новый, потеряв во время плавания через океан двоих детей. А было ей в ту пору всего двадцать лет.

Но вот Роза выпрямилась и посмотрела на часы.

— Господи, как поздно. Мне еще всю ночь работать. А рано утром я должна уже выступать в суде.

— Теперь я понимаю, почему у Перри Мейсона были мешки под глазами.

Роза засмеялась и слегка коснулась его руки, как бы дохнув на него своим теплом.

— Приятно было снова встретиться с тобой, Брайан. Я серьезно. Давай не будем больше пропадать.

«Надо сейчас же положить этому конец. Она все еще любит меня. Я обязан сказать ей, что это бессмысленно и не имеет будущего», — крутилось в голове у Брайана.

Но заставить себя произнести эти слова у него не было сил. Вместо этого он почувствовал, что подспудно ему безумно хочется снова ее увидеть.

— Как-нибудь выберемся на ленч. На днях. Я тебе позвоню.

— Обещаешь?

Она поднялась, чтобы уйти, но на секунду замешкалась, стараясь перехватить его взгляд.

— Клянусь…

Оставшись один, Брайан вспомнил клятву, которую дал ей много лет назад. И которую нарушил. Больше он не в праве так поступать. Но теперь в любом случае он все равно не сможет не причинить ей боли.

«А ты-то по-прежнему ее любишь?» — прошептал внутри холодный оценивающий голос.

Любит ли он ее? Правда заключается в том, что ему это было неизвестно. Какая-то часть его существа всегда будет любить ее. Но можно ли однозначно ответить на вопрос: любишь-не любишь. Или да, или нет? Пытаться определить свои чувства по отношению к Розе, решил он, это все равно что вырезать из неба кусок.

Войдя в квартиру на Восточной Пятьдесят второй улице, Брайан удивился, что там темно. Была уже полночь.

— Рэйчел, ты дома? — ласково позвал Брайан, включая верхний свет.

Ответа не было.

Щелчок выключателя мгновенно преобразил гостиную: хаос теней уступил место радующей глаз картине. «До чего же приятная у нас комната», — невольно подумалось Брайану, который теперь смотрел на свое жилище как бы новыми глазами. Ему доставляла особую радость и эта обитая набивным ситцем софа с горой пухлых вышитых подушек, и старый сейф с жестяной дверцей, стол соснового дерева, заваленный гранками, которые ему надлежало вычитать, и рецензиями на его последнюю книгу, которые прислал редактор.

А этот совершенно нелепый на вид стул, сделанный в Аппалачах: они купили его в штате Мэн в первое лето после свадьбы. При этом воспоминании Брайан не мог удержаться от улыбки. Они с Рэйчел набрели тогда на старый сельский амбар, битком набитый разным хламом, покрытым толстым слоем пыли. Перепачканная, не перестававшая чихать, Рэйчел продолжала что-то искать — и ее упорство было в конце концов вознаграждено: она натолкнулась на этот стул, валявшийся за грудой старых кроватей у стены. Она извлекла его оттуда, долго ходила вокруг, оценивая резьбу адирондакских мастеров, которые сделали ножки, похожие на медвежьи лапы. А спинку венчала медвежья голова. Ее вердикт гласил: «Это самая ужасная из всех замечательных вещей, которые я когда-либо в своей жизни видела, и если мы ее не купим, я всю обратную дорогу буду себя проклинать!» Старик фермер, который продавал этот хлам, отнюдь не был деревенским простаком. Нет уж, будьте покойны, он знал цену всему, что выставил на свой «сэйл», и запросил за стул тридцать долларов, что в те дни было целым состоянием. За такие деньги они могли безбедно прожить целый уик-энд. Но Рэйчел настояла — и они купили это произведение искусства, с трудом втиснув его в багажник. По дороге домой они горячо обсуждали, куда лучше его поставить. Рэйчел хотелось, чтобы стул красовался в самом центре гостиной, а Брайан считал, что лучшее место для него — какой-нибудь темный угол. Но потом, когда они вернулись домой, извлекли стул из машины, хорошенько его почистили, оказалось, что стул и на самом деле великолепен, и Брайан должен был это признать. Таких замечательных вещей не водилось ни у одного из их знакомых. В общем, стул, можно сказать, был поистине уникален. В известном смысле так же, как и сама Рэйчел.

У Брайана странно сжалось горло: такое случалось с ним, когда он разглядывал старые семейные фотографии. На них мать была еще молодой и худенькой, в волосах не блестела седина; братья с гордым видом восседали на трехколесных велосипедах…

«Сейчас все куда-то ушло», — с грустью подумал он.

В этот момент он услышал знакомое мяуканье — это к его ноге прижался их любимец. Брайан наклонился и поднял с пола большого, рыжего, в белую полоску, кота.

— Ну привет, Генерал Кастер! Оборонял форт от индейцев, а? Или просто вышел чем-нибудь поживиться на дармовщинку, старый попрошайка?

В ответ Генерал Кастер замяукал еще громче: казалось, это визжит ржавая ленточная пила. Вообще-то кот признавал только Рэйчел, но к некоторым вещам относился вполне демократично. Так, кормить себя он позволял любому.

Из холодильника на кухне Брайан извлек накрытую фольгой жестянку с кошачьей едой и вилкой выложил часть ее пахучего содержимого на «генеральскую» миску возле батареи. Некоторое время он постоял у окна, глядя на яркое ожерелье моста Квинсборо, протянутое над темнеющей внизу рекой. Затем его взгляд упал на спаржу, росшую в плетеной корзинке на подоконнике. Листья выглядели на редкость желтыми, хрупкими. Брайан попробовал пальцем землю — совсем сухая.

Набрав из-под крана полный стакан воды, он вылил его на засохшее растение.

Кухня напомнила ему обычную картину: хозяева уехали в летний отпуск куда-нибудь в Нэнтакет или на Файри-Айленд. Все так, но лето еще не наступило. На улице пока еще только апрель. И они с Рэйчел ни о каком отпуске не помышляют. И не вспомнить сейчас, когда они в последний раз выбирались куда-нибудь даже на уикэнд.

Брайану показалось, что на кухне даже воздух стал затхлым, пыльным — так пахнет вынутая из сундуков одежда.

Но тут он почувствовал и другой запах. Дыма. Сигаретного. В мозгу у него сработал сигнал тревоги: когда-то Рэйчел курила, но уже несколько лет как бросила.

Брайан пошел по коридору на этот запах. Рэйчел сидела в спальне возле кровати, свернувшись клубочком в большом деревянном кресле-качалке с мягкой прокладкой. Здесь было тоже темно: свет уличных фонарей наполнял комнату розоватым мерцанием. Брайан сразу заметил, что Рэйчел не спит… Но она явно и не бодрствовала. Сигарета в ее руке догорела до фильтра — на афганском, ручной вязки, шерстяном пледе, укрывавшем ее колени, виднелись следы пепла. Застывшие глаза смотрели мимо него; на странно неподвижном и бледном лице было такое выражение, что по рукам у него поползли мурашки.

Такие лица он видел во Вьетнаме. Лица солдат, уставших воевать.

— Рэйчел, — позвал он тихо, почти шепотом. — Дорогая…

Он никогда не видел ее такой. Господи, что же произошло?

И вот, словно он был гипнотизером, только что хлопнувшим в ладоши, она моргнула и взгляд ее сделался осмысленным.

— Привет! — произнесла Рэйчел, поворачиваясь к Брайану.

Он подошел и поцеловал ее в лоб. Волосы были мокрые, как будто она только что помыла голову.

— Я думал, тебя нет дома. Ты не отзывалась.

— Прости, я не слышала, как ты вошел.

Брайан нежно вынул дымящийся окурок из ее вялых пальцев, отнес его в туалет и спустил воду. В спальне не было пепельниц, они держали их только в большой комнате для курящих гостей.

Вернувшись, он сел на кровать, покрытую простым стеганым одеялом, которое несколько лет назад они купили в Пенсильвании. В углу рядом с кроватью стояла старая детская колыбель. Брайан вспомнил, как, покупая ее, представлял себе спящего в ней ребенка, — это было в первое лето, как они решили, что пора иметь детей. Но образ этого младенца сейчас не приходил к нему, как он ни старался. Единственное, что он видел там, в колыбели, было нагромождение старых журналов, книг, которые он так и не удосужился дочитать до конца, и пара туристских ботинок, явно нуждающихся в починке.

— Ты не хочешь сейчас мне все рассказать?

— Нет. Не очень, если ты не возражаешь, конечно, — и Рэйчел улыбнулась вымученной улыбкой.

Конечно, он возражал. Гнев тяжелым комом стоял у него внутри.

— Хорошо, — ответил он, стараясь сдержать себя. — Я не собираюсь задавать тебе вопрос: «Как прошел твой день, милая?» Ответь мне только, когда ты снова начала курить?

— Я не начинала. Просто захотелось немного подымить. Пожалуйста, Брай, давай не будем пререкаться. Сегодня мне меньше всего этого хотелось бы…

Взглянув на Рэйчел еще раз, Брайан подумал, что выглядит она сегодня чертовски неважно, поэтому не надо ни на чем настаивать. Она сама ему все расскажет. Не сразу, а когда созреет для такого разговора.

Он замолчал. Тишина, прерываемая лишь монотонным жужжанием электрических часов на ночном столике да отдаленными звуками редких в этот поздний час машин, действовала успокаивающе.

— У меня месячные сегодня начались, — произнесла она хрипло.

Ее слова упали в молчание ночи, словно большие плоские камни — на гладь озера. Руки Брайана сами собой сжались в кулаки: гнев медленно закипал в сердце.

«Где же справедливость?» — спрашивал он себя. Четырнадцатилетние девчонки, которых трахали впервые в их жизни на заднем сиденье «шевроле», сразу же беременели. Да что там эти малолетки. Взять хотя бы его маму — семеро детей! Почему тогда у Рэйчел ничего не получается? Да, закупорка где-то там в яичниках, так говорят врачи. Но что же годы лечения, постоянные расчеты и подсчеты, измерения температуры — скорей, скорей домой, если она вдруг поднимется, пока не ушло время заниматься любовью, подложив под поясницу подушку, чтобы не расплескать ни капли драгоценной спермы…

Выходит, все напрасно?

Конечно, Рэйчел не виновата. Да и он тоже. Одна из тех вещей, с которыми ничего нельзя поделать. Тогда почему у него такая реакция? Откуда эти горечь, злость… чувство, что его обманули. В последнее время ему было не по себе в моменты их близости. Лежа с Рэйчел, он испытывал желание выместить на ней свои чувства, виня ее — и только ее одну — за все: за то, что она постоянно занята, что пропадает на своей работе и ему не удается увидеть ее до того, как они вместе буквально не свалятся в кровать, чтобы в очередной раз совершить привычный ритуал.

Сейчас он больше всего ненавидел ее за этот проклятый стоицизм. Почему, черт возьми, она не плачет, не вопит, не бьется головой об стену? По крайней мере, тогда бы она не копила все в себе, не молчала, не сидела нахохленная. И не было бы этого страшного Лохнесского чудища, всегда таящегося под мирным течением их жизни.

Брайан снова посмотрел на детскую кроватку в углу — и глаза защипало от закипевших слез. Нет, это становится непереносимым. Надо будет утром ее отсюда убрать. Чтобы не мозолила глаза и не служила вечным напоминанием.

И тут на него накатило чувство вины перед Рэйчел. Как он смеет жалеть себя и злиться на нее? Господи, да ей же куда труднее со всем этим справиться!

— Прости! — извинился он.

— В этот раз я, правда, думала, что… — Рэйчел закусила губу, чтобы не продолжать. — Ну ничего.

«Говори же со мной, говори! Не молчи! — взмолился он. — Неужели нельзя даже говорить об этом?»

— Рэйчел… — начал он осторожно. — Ты больше не думала над тем, о чем мы с тобой уже говорили? Чтобы…

— Нет, — оборвала она его. — Не думала — и не хочу думать. Я не созрела для того, чтобы кого-то усыновлять, Брай.

— Но можно пока что подать заявление. Иногда эта процедура занимает несколько лет. А мы могли бы…

Рэйчел напряглась, резко сбросила с колен плед.

— Ты уж меня извини, — прервала она его, вставая. — Сейчас я к этому просто не готова. Может быть, со временем…

Брайан крепко схватил жену за плечи: под тонкой материей пальцы почувствовали твердость кости.

— Когда? Ты ведь даже говорить отказываешься об этом!

— Зачем это надо делать сейчас? Почему не на следующей неделе? Или даже завтра?

В голове у Брайана гудело, в ушах стоял непрекращающийся звон.

— Потому что, разве ты не видишь, наша жизнь состоит из одних только «завтра». Завтра ты наконец пораньше уйдешь из своего клинического центра. Завтра мы наконец сядем и спокойно поговорим. Я сыт всеми этими «завтра» по горло. Лучше скажи мне, что случилось с нашими «сегодня»?

Его колотила дрожь: еще минута — и он мог сорваться, он уже не владел собой.

— Пожалуйста, поговори со мной! — взмолился он, обнимая Рэйчел и прижимаясь губами к ее лбу. — Расскажи, что чувствуешь. Или пошли меня ко всем чертям. Что хочешь, но только, ради Бога, Рэйчел, не молчи!

Как-то в юности Брайан стал свидетелем того, как в комнату влетела птица и, пытаясь вылететь, билась о стекло до тех пор, пока не упала бездыханной. Он взял ее в ладони и почувствовал, что жизнь возвращается к ней. Теплый, дрожащий и такой немыслимо хрупкий комок! Таким комком и была сейчас Рэйчел.

Он понимал, как она страдает, и жалел ее. Но еще больше ему было жаль себя. Он же ничего не знает. Надо во что бы то ни стало добиться, чтобы Рэйчел заговорила. Встряхнуть бы ее как следует…

Неожиданно Рэйчел вздрогнула и, откинувшись, поглядела на него в упор. По лицу ее было видно, какие мучения она испытывает. Казалось, у нее нет слов, чтобы их выразить.

— Брайан… я хотела бы тебе кое-что… — Рэйчел сделала паузу, пытаясь справиться с обуревающими эмоциями. — Сегодня, после того как я ушла из больницы… на меня… напал… один человек…

Боже, пронеслось в голове Брайана. Она подвергалась опасности, может быть, ранена, а он тут пристает к ней с глупостями! Его охватила ярость. «Кто этот подонок? Я убью его! Если только он причинил ей боль, клянусь именем Господа, я его уничтожу…»

Он обнял ее и еще крепче прижал к себе:

— Боже, малыш! Ты не ранена? Он сделал тебе больно?

— Он… — Рэйчел поднесла дрожащую ладонь к щеке, словно желала убедиться, что все еще цела и невредима, — хотел, но не смог, — докончила она шепотом. — Просто повалил меня на пол. Я в полном порядке… Остался только небольшой шок — и все.

— Постой, но почему ты не сказала мне сразу? Господи, Рэйчел, что я тут нес, а ты молчала! И не остановила меня…

— Не знаю… Боже мой, ничего не знаю. Я так перепугалась, когда он на меня набросился. Повалил. Но потом я от него убежала. И почувствовала такое облегчение… мне не хотелось обо всем этом даже вспоминать, не то что говорить.

— Ты его видела? Лицо его ты разглядела?

Рэйчел опустила глаза, по телу прошла дрожь.

— Было слишком темно, — пробормотала она. — И лица его я не разглядела.

— А что полиция? Ты звонила?

— Я не обращалась в полицию, Брайан. Ведь я уже говорила, что со мной ничего не случилось. И потом, лица-то я не видела. Пожалуйста, прошу тебя… давай забудем об этой истории. Я не желаю больше о ней говорить, — и голос Рэйчел дрогнул.

Брайан увидел, как еще больше побледнело ее лицо — не лицо даже, а маска отчаяния. Скопившаяся в груди тяжесть отпустила его, словно подтаявший ледник, сползающий с вершины горы. За все годы, что они вместе, она еще ни разу ни о чем так горячо его не просила. Всегда она казалась такой сильной… волевой. И вот этот панцирь на его глазах рассыпался — сейчас он впервые увидел ее совершенно беззащитной.

Он взял ее на руки, осторожно положил на кровать и не отпускал до тех пор, пока дыхание не стало ровным. Рука у него занемела, но он не менял положения: ему хотелось убедиться, что она не проснется. Потом, лежа на спине рядом с Рэйчел, Брайан неожиданно для себя почувствовал, что из глаз к вискам текут слезы — скупые, горячие.

«Господи, если бы с ней что-нибудь случилось… Если бы ее покалечили… не знаю, как бы я смог без нее жить», — стучало у него в голове.

— Я люблю тебя, малыш, — шепнул он, повернув голову, чтобы лучше ее видеть.

В розоватом свете уличных фонарей ее точеный профиль на подушке казался прекрасной камеей. На гладком виске пульсировала маленькая жилка. Почему-то эта жилка наполнила сердце особой нежностью.

Что же с ними все-таки случилось? Почему ей так трудно было заставить себя рассказать ему о том, что с ней произошло? Ведь вначале они рассказывали друг другу буквально все… Они так любили, что временами Брайану представлялось, что сильнее их любви просто не бывает. Страсть, которую он испытывал, казалось, сорвала с него все защитные покровы, необходимые человеку, для того чтобы выжить в сегодняшнем мире. Так же и Рэйчел. Поэтому то, что каждый из них в конце концов вынужден был до известной степени уйти в себя, не поражало — таков естественный ход событий.

Но сейчас…

Брайан погладил нежную округлость ее щеки, с грустью подумав: «Пожалуй, мы зашли в этом слишком далеко…»

Ирония судьбы заключалась в том, что сегодня он любил ее ничуть не меньше, чем раньше. А может, и больше.

«Да, — съязвил внутренний голос, — но ты же любил и Розу. А в конце концов все же потерял».

Роза…

Достаточно ли для счастья только любви? Или Господь Бог успокаивает нас, заставляя считать, что мы хозяева положения, тогда как на самом деле мы лишь слепые котята?

Господи Иисусе, знать бы ответ! Знать бы, как… сделать так, чтобы все у них опять наладилось.

«Если бы у нее был ребенок… наш ребенок!» — в который уже раз подумал он.

Чувство утраты остро кольнуло сердце. Ему вспомнились разом все его братишки, которых мама приносила из роддома. Старшие всегда толпились у окна, наблюдая за тем, как папа помогает ей выйти из такси, — и в руках у нее непременный голубой сверток из шерстяного одеяла. Дома из свертка — о чудо! — вдруг появлялись малюсенькие пальчики, розовые пятки, и постепенно сладкий запах младенца наполнял всю квартиру, словно аромат свежеиспеченного хлеба.

Хорошо бы, думал он, поговорить об этом с Рэйчел. Но ни разу не удавалось — она отворачивалась, замыкалась в себе. Неужели для нее это так трудно?

А может, закрадывалось в душу сомнение, ей вовсе не хочется ребенка? Может быть, из-за этого-то она и уходит в себя? Похоже, этот ее чертов клинический центр ей дороже семьи. И дороже его?..

Брайан отогнал от себя эту мысль, он испугался: что если это правда?

Осторожно, чтобы не потревожить спящую Рэйчел, он поднялся с кровати и накрыл жену пледом. Пускай спит. Ей нужен покой. А завтра они начнут все сначала. Сядут и поговорят, решил он. Да-да, именно так: сядут и поговорят…

24

Поглядев на бумаги, которыми был завален весь кухонный стол, Роза в изнеможении зевнула. Отчеркнутые места из письменных показаний, данных под присягой, и Положение о правах истца и ответчика двоились у нее в глазах. Она так устала, что потеряла способность логически мыслить — сумбур в голове напоминал гущу, скопившуюся в раковине, куда она сливала оставшееся на дне содержимое бесчисленных чашек кофе, который она пила, чтобы не заснуть. Нет, решила она, придется закончить текст своего выступления завтра. Поставить будильник и встать, как только рассветет.

Тут Роза бросила взгляд на электрические часы, стоящие на полке над холодильником. Два часа ночи. О каком «завтра» идет речь? Оно уже наступило. Матерь Божья! Это значит, что у нее осталось всего четыре часа на сон. Потом еще час на то, чтобы встать, принять душ, одеться, проглотить чашку растворимого кофе и уточнить систему аргументации своей речи в суде.

«Ну кого ты обманываешь? — услышала она резкий голос, донесшийся сквозь дремоту. — Ты же ведь все равно бы не заснула. Лежала в постели с открытыми глазами и думала бы о Брайане, все время задавая себе один и тот же вопрос: когда… когда вы с ним снова увидитесь. И увидитесь ли вообще? И молила бы Бога, чтобы ваша встреча произошла как можно скорее».

Тишину в квартире нарушил телефонный звонок.

Роза тут же вскочила, решив, что, наверно, случилось что-нибудь страшное. Мария? Неужели Пит довел на этот раз дело до больницы? Или он изувечил кого-нибудь из детей? А может, это Нонни? Скорее всего опять звонит Клер, чтобы сообщить, что Нонни серьезно заболела.

На секунду душу согрела безумная надежда: «Брайан! Пожалуйста, Господи, пусть это будет он!»

Она метнулась к телефонной трубке, висящей на стене.

— Роза? — прозвучал в трубке знакомый усталый голос.

— Макс! — Роза постаралась скрыть разочарование, тут же уступившее место тревоге. — Что-нибудь стряслось? Ты в порядке?

Короткая пауза, потом снова его голос:

— Со мной все в порядке. Ты уж меня извини. Понимаю, что поздно. Я тебя не разбудил?

— Да что ты. Я еще не ложилась. До сих пор корплю над делом Меткалфа. Да если бы ты и разбудил, тоже не беда. Но что-то ведь произошло, правда? Иначе бы ты не звонил в такой час.

— Это безумие… я отдаю себе в этом отчет, но можно, я приду к тебе? Я тут совсем рядом. Звоню из автомата на углу твоей улицы.

— Конечно, приходи. О чем речь!

Она произнесла эти слова без малейшего колебания. Ни разу за все эти годы он ни о чем ее не просил. После всего, что он для нее сделал…

Роза знала, что спать в эту ночь ей уже не придется. Утром в суде вид у нее будет — краше в гроб кладут. Но тут уж ничего не поделаешь.

Она повесила трубку, с ужасом заметив, что на ней самый старый и вылинявший махровый халат из всех, какие у нее были. Ну да ладно, Макс видел ее еще и не в таком виде. И потом, не на любовное же свидание он к ней собрался.

Но вот квартира! Господи, какой же тут беспорядок. Человек в первый раз появится у нее в квартире — и что он увидит? Настоящий Армагеддон! Роза бросилась в гостиную и собрала грязные кофейные чашки, валявшиеся на полу газеты и разбросанную по спинкам стульев одежду. Интересно, когда она в последний раз тут пылесосила? Несколько недель назад — это уж точно. С той вечеринки, когда Пэтси получила роль Малки в выездном спектакле «Скрипач на крыше» и они отмечали это радостное событие. Теперь подруга вместе с труппой где-то в Кентукки — то ли в Лексингтоне, то ли в Луисвилле. В общем, неважно где, потому что винить Розе некого, кроме себя.

Она прямо-таки влюбилась в это место, как только его увидела. Верхний этаж кирпичного дома на углу Двадцать первой и Десятой стрит. И так солнечно — совсем как в теплице! Свет падает из высоких окон, повсюду растения: свешиваются с карнизов, тянутся из майонезных баночек на подоконниках, подобно маленьким деревцам стоят в глиняных мексиканских горшках на полу. Стены оклеены старыми театральными афишами и пестрыми киноплакатами. Вместо дивана — кожаные марокканские подушки, раскиданные по полу. В углу огромный медный кальян, своими таинственными очертаниями похожий на какой-нибудь предмет из сказочной обстановки в «Алисе в Стране Чудес».

Собственно, Пэтси даже не подруга, а знакомая подруги, подвизающаяся в качестве певички, танцовщицы и актрисы. Она как раз искала себе соседку по квартире, после того как предыдущая, тоже актриса, переехала в Лос-Анджелес. Маленькая квартирка, которую снимала Роза в Нижнем Ист-сайде, темная и неудобная, давно действовала ей на нервы, так что она перебралась на новое место буквально на следующий день. Теперь, когда Пэтси уехала на гастроли, которые продлятся не меньше года, Роза стала фактической хозяйкой всей квартиры.

«Макс наверняка, — думала она, — сумеет оценить прелесть этого жилья, несмотря на весь беспорядок. Он поймет, что я слишком занята, чтобы наводить марафет!»

Всю одежду, валявшуюся в гостиной, Роза сгребла в кучу и отнесла в спальню, сбросив прямо на кровать — ее восхитительную, роскошную кровать старинной работы, с узорной железной спинкой, окрашенной в белый цвет. Застлана она красивым мохеровым покрывалом желтоватого оттенка, какой бывает у солнца в пустыне. Роза отдала за него целое состояние на ярмарке кустарных изделий. Все представляла, как оно будет нравиться Брайану. И как приятно будет лежать с ним вдвоем под его мохнатыми складками.

«Пожалуйста, Господи, пусть Брайан придет ко мне. Я уже так долго его жду», — беззвучно прошептала она, сгорая от желания его видеть.

Неожиданный резкий звонок домофона заставил ее вздрогнуть. Макс. Она нажала на кнопку впуска и поспешила открыть дверь квартиры.

Выйдя на площадку, Роза поглядела вниз и увидела медленно поднимающегося по лестнице Макса. Лицо непривычно бледное, волосы растрепались, веки воспалены. Костюм мятый, галстук болтается на шее, словно удавка.

— Привет, — криво улыбнулся он, подходя к ней.

Роза пришла в ужас: таким она его ни разу не видела.

— Макс, ты не… пьян?

Он выдержал ее взгляд, давая понять, что ее сомнения напрасны.

— Нет, ни в одном глазу. Но если честно, то я пытался — и у меня ничего не вышло. Хочешь, можешь спросить у бармена в «ПэДжей». К сожалению, такое бывает…

И тут Роза заметила, что у него в руке небольшой саквояж на молнии.

— Ты что, куда-то собрался? — не удержалась она от вопроса.

— Да, можно сказать и так, — ответил Макс и, сделав глубокий вдох, решился наконец произнести то, ради чего явился: — Знаешь, я ушел из дома. Решил пока что перебраться в гостиницу в центре. Как раз рядом с конторой есть одна вполне приличная. Но сейчас мне, наверно, важнее не крыша над головой, а друг, на которого можно положиться. Спасибо, что позволила прийти к тебе.

— Я давно хотела, чтобы ты посмотрел, как я живу. Но все время не получалось. То я ждала, что не буду так закручена на работе. То, что смогу заняться генеральной уборкой. Но увы… — и Роза смущенно улыбнулась.

Войдя следом за ней в квартиру, Макс обвел глазами гостиную и воскликнул:

— Ради Бога, ничего не трогай! Здесь все — само совершенство… Неожиданно Роза почувствовала себя счастливой. С облегчением вздохнув, она наконец осознала смысл сказанного Максом.

«Да ведь он не просто ушел из дома. Он ушел от своей жены!»

Казалось бы, эта новость должна была ее поразить. Но Роза ничуть не удивилась. Может, потому, что Макс никогда не говорил о своей семейной жизни. Да, порой она улавливала в его настроении грусть, даже некоторую долю отчаяния, невзирая на его всегдашнюю бодрость духа. На постоянную готовность к улыбке. И еще, Роза замечала также, что всякий раз, когда Макс говорил со своей женой по телефону, он непроизвольно хмурился, а иногда начинал массировать переносицу, как будто у него болела голова. Зато как светлело лицо Макса, когда в контору заглядывала Мэнди, его дочь, и как мрачнело и настораживалось, если это оказывалась не Мэнди, а Бернис.

Глядя на его растерзанный вид, Роза уже готова была произнести обычные в таких случаях слова утешения. Что-то вроде того, что, мол, «мне очень жаль… может быть, все-таки вам удастся наладить вашу жизнь… утро вечера мудренее».

Но она удержалась, потому что видела: сейчас Максу нужен не утешитель, а слушатель. В банальностях он не нуждался.

«Сколько же лет я знаю Макса? — стала она прикидывать. — Целую вечность. А ведь в сущности мне ничего о нем не известно. Что на самом деле творится у него в душе?»

В эту минуту ей страстно захотелось попытаться стать для Макса таким же другом, каким он всегда был для нее.

— Какая еще гостиница! — продолжала она. — Места у меня сколько угодно. Ты можешь занять комнату Пэтси. И, ради Бога, не стой как истукан в дверях. Проходи и располагайся как дома. Присаживайся. Сейчас я сделаю кофе. По-моему, он совсем тебе не повредит — даже целый кофейник.

— Нет, я об этом не… Что ты, я не могу.

— Неужели у меня такой отвратительный кофе…

— Ты знаешь, что я имею в виду другое, Роза. С твоей стороны это крайне любезно. Но… черт побери, это мои трудности. И я должен справиться с ними сам.

— Хватит, Макс Гриффин! — взорвалась Роза. — Хоть раз в жизни можно перестать изображать из себя Настоящего Мужчину и дать другому человеку возможность помочь тебе. Так сказать, для разнообразия.

Макс заколебался, но прежде чем он собрался возразить, Роза уже проплыла мимо него на кухню.

— Слева от тебя, в дальнем конце, кладовка. Можешь положить туда свои вещи, — бросила она через плечо. — Только не забудь зажечь свет, а то наверняка споткнешься о какой-нибудь гимнастический снаряд. Я их все туда отволокла, как только Пэтси уехала. Она помешана на всяких упражнениях. Но, правда, и меня заставляет кое-что делать. Посмотришь на эту камеру пыток — и заречешься опять есть шоколадное мороженое, хоть оно и твое любимое.

Когда Роза вернулась с кухни, Макс сидел на одной из подушек, и вид у него был самый жалкий. Прямо как бедный родственник — колени торчат, брюки задрались, видны лодыжки…

«Совсем как турист, впервые попавший за границу. Изо всех сил старается соответствовать, а не получается», — подумала она, но не подала виду и, преспокойно усевшись рядом с Максом, поставила поднос с кофе на вытертый персидский ковер.

— А этой штуковиной вы пользовались? — спросил Макс, указывая на кальян.

— Боже сохрани! — воскликнула Роза. — Честно говоря, я даже не знаю, для чего он. Для гашиша, наверно?

Макс задумался.

— Как-то мне довелось защищать одного парня, — наконец произнес он. — Его судили за наркотики. А речь всего-то шла об унции марихуаны. Представляешь, судья хотел, чтобы парню предъявили обвинение по всем возможным статьям, но мне удалось в конце концов добиться, чтобы все ограничилось простым правонарушением. У бедняги не оказалось денег для выплаты гонорара, но, когда мы спускались с ним по лестнице, он сунул мне что-то в карман. Этим «что-то» оказалась сигарета с марихуаной. Я принес ее домой и сказал Бернис, что мы ее вместе выкурим, чтобы посмотреть, что это за штука. И знаешь, что она мне ответила? Что с таким же успехом я мог бы попросить ее сунуть голову в унитаз. — Макс попытался изобразить на лице улыбку, но она вышла какой-то жалкой и вскоре погасла. — Вот так, просыпаешься однажды, после того как прожил бок о бок с человеком целых двадцать лет, и осознаешь, что вы еще дальше друг от друга, чем когда впервые встретились. О Господи… если бы не Мэнди…

Макс замолчал: мешали говорить душившие его слезы, которые он изо всех сил сдерживал.

— Можешь не говорить об этом, — сказала Роза, беря его за руку. — Если тебе не хочется, конечно. Исповедь — не плата за то, чтобы быть здесь.

Макс внимательно, словно видел впервые, посмотрел на нее. Роза почувствовала, как по спине у нее поползли мурашки. Ей вспомнился тот дождливый день в Лондоне, когда он поцеловал ее в такси.

«Поцелуй меня!» — беззвучно прошептали Розины губы.

Должно быть, она сошла с ума. Ведь к Максу она испытывает совсем другие чувства. Это не любовь… Но до чего же ей сейчас хотелось крепких мужских объятий! И чтобы горячее дыхание обжигало шею! И его обнаженное тело прижималось к ее! Боже, как давно она не знала всего этого…

«А ну прекрати сейчас же! — приказала она себе. — Ты хочешь Брайана, а не Макса!»

Брайан! Сегодня, когда она сидела вечером против него в этой забегаловке, в груди у нее бушевала такая страсть, какой до того она не испытывала.

У Розы перехватило дыхание.

«Боже, — мелькнуло в голове, — не дай мне разрыдаться, молю тебя! Это было бы верхом эгоизма с моей стороны. И несправедливо по отношению к Максу. Он такого не заслужил! Не за тем же он сюда пришел, чтобы меня утешать».

Переломив себя, Роза разлила кофе по толстым керамическим кружкам ручной работы, одну протянула Максу. Только бы суметь найти те единственные слова, которые заставят отступить его боль…

Держа кружку обеими руками, Макс слегка откинулся назад.

«Какая-то она сегодня другая, — напряженно подумал он. — В ней столько огня… Такого раньше никогда не было. И до чего красива! Господи Иисусе, да она сияет, как…»

Надо было решить для себя этот вопрос и найти, во что бы то ни стало найти вторую половину сравнения:

«…Женщина, которая любит!»

«Вот оно что» — ударило ему в висок, и он почувствовал, как в груди остановилось сердце.

«Неужели она кого-то встретила? Неужели влюбилась?»

Эта мысль причинила ему боль. Мало, значит, пройти через то, что ему пришлось пройти сегодня? Одно прощание с Обезьянкой чего стоит — Боже, как она рыдала, прижавшись к нему и не выпуская из своих объятий. Ничего подобного он в жизни не испытывал. У него было ощущение, словно часть его существа оказалась отторгнутой — в самом прямом смысле этого слова.

Макс утешал себя тем, что в конце концов все как-нибудь образуется. Они с Мэнди будут часто видеться. Вместе путешествовать. Он снимет квартиру в городе, куда она сможет приходить, чтобы поваляться на диване, задрав ноги на спинку. Она сможет приглашать к нему своих друзей на пиццу, а если кто-нибудь прольет на ковер коку, ни с кем не случится сердечный приступ, как наверняка было бы дома. Но все равно на душе было по-прежнему скверно.

Слезы резали глаза, как будто под веки попал песок.

— Прости, — произнес он тихо. — Так уж получилось, что собеседник сегодня из меня никудышный.

— Тебе не за что просить прощения, — тут же ответила Роза, и он почувствовал на своем плече прикосновение ее пальцев — теплое, успокаивающее.

— Чудно как-то, знаешь… Уж сколько лет я все не мог решиться. Храбрости не хватало. А сейчас решился — и вот чувствую себя последним трусом. Как будто бросаю Обезьянку. Все эти книжки, которые она читала, все ее детские страхи… теперь она все это испытывает на самом деле. Станет «дочкой по уик-эндам». Господи, я так ее люблю, что у меня прямо сердце разрывается.

— Можешь не рассказывать. Я знаю, — в темных глазах Розы отразилась глубокая боль, но она тут же взяла себя в руки и улыбнулась. — Но твоя дочь, по-моему, все равно самая счастливая на свете. Я бы все отдала, чтобы иметь такого отца, как у нее. Даже если бы мы виделись с ним не каждый день.

Теперь пальцы Макса вдруг ощутили тепло кофейной кружки, согревавшее не только руки, но и душу. «Какая же Роза молодчина — всегда знает, что надо сказать, чтобы на душе стало легче», — подумал он.

Если бы только…

«А ну прекрати!» — приказал он себе, еще раз вспомнив, что пришел-то сюда за теплом ее дружбы, и не за чем иным. То есть за тем, что она готова ему предложить.

Макс вынул из кармана носовой платок. Как хорошо он проглажен, какой совершенной формы этот треугольник. Словно последнее прости от Бернис.

Он снова увидел: она сидит на краешке кровати и смотрит, как он бросает вещи в саквояж. В глазах ни слезинки, лицо ничего не выражает. Единственными обращенными к нему словами были: «Оставь свой телефон на случай, если что-нибудь произойдет».

«Произойдет»! Да у Бернис каждую минуту что-нибудь обязательно происходило. Вчера, придя домой после работы, он застал Мэнди в ванной плачущей. Дочь скрючилась в холодной воде, вся покрытая мыльной пеной. Пряди мокрых волос прилипли к спине.

— Я грязная! — прорыдала она. — Мама говорит, что я грязная. И грязь никогда не отмоется. Не хочу, чтобы ко мне прикасались, слышишь?..

Макса охватила паника. Неужели к ней приставал какой-нибудь парень и..? Господи, не может быть! А что если все-таки да? И Бернис, значит, узнала. Из-за этого весь этот сыр-бор загорелся…

Как ему хотелось сгрести дочь в охапку, завернуть в махровое полотенце и отнести в кровать, как он делал, когда Мэнди была маленькая. Но теперь, увидев ее стоящей на этих худеньких коленках, дрожащую и несчастную, он понял: ей нужно не столько утешение, сколько чувство собственного достоинства. Он принес махровую простыню и держал ее на вытянутых руках, чтобы Мэнди могла выйти голой из ванны и встать в полный рост, не боясь, что кто-то станет разглядывать ее наготу (в свои пятнадцать она была очень застенчива). И только когда она обмоталась простыней, Макс обнял ее, шепча, что всегда будет ее любить, чтобы не случилось, и грязной для него она не будет никогда в жизни.

Только после того как Обезьянка немного успокоилась, Макс отправился на поиски Бернис.

Она оказалась в комнате, где стирали белье. Голова повязана шарфом. Руки в желтых резиновых перчатках. Выражение лица самое зловещее. Подобно автомату, она запихивала в стиральный агрегат одежду, постельное белье, наволочки… У ее ног высилась груда грязного белья — еще больше его было в синей пластмассовой корзине, стоящей на сушилке.

— Что там стряслось с Мэнди? — закричал он, увидев жену.

К этому моменту беспокойство его достигло своего апогея: теперь это был уже не просто мальчишка из ее класса, который приставал к ней после уроков. Нет, он представлял себе какого-нибудь извращенца, демонстрировавшего перед его дочерью свой член, или пожилого мужчину, пытавшегося ее изнасиловать.

Бернис посмотрела на него все с тем же зловещим выражением.

— Ее отослали сегодня из школы с запиской от медсестры. Вши. Она вся завшивела. — Рот Бернис скривился в гримасе отвращения. Она сделала шаг назад, словно и муж, который не побрезговал дотронуться до Обезьянки, тоже теперь кишит вшами.

И тут Макс все понял. Как же должна была Бернис унизить дочь, чтобы довести ее до такого состояния! Чтобы та почувствовала себя грязной и никому не нужной. И все из-за чего? Из-за того, в чем сама Мэнди даже не виновата!

Чаша его терпения переполнилась. И он сделал то, чего не делал никогда в жизни и наверняка никогда не сделает в будущем.

Он влепил Бернис пощечину.

И сразу почувствовал себя последним негодяем. Но куда стыднее ему было оттого, что он потерял столько лет, оставаясь мужем этой женщины, которую он не любил и которая не любила его.

Да, он не уходил из семьи из-за Обезьянки. Какая глупость! Разве их отношения с Бернис не вызывали боль в душе дочери? Конечно, вызывали. Значит, надо рвать — и немедленно. Чтобы спасти хоть то немногое, что еще уцелело — и в его сердце, и в сердце дочери.

И вот он у Розы.

И его опять мучает страх. А что если и на этот раз будет осечка? Что если, освободившись наконец от прежних уз, он не сумеет завоевать Розино сердце?

Куда ему податься отсюда? Что же, неужели ему суждено стать одним из тех стареющих мужчин, которые специально отращивают бакенбарды подлинней, покупают самые модные костюмы и ошиваются в барах, где высматривают для себя девиц вдвое моложе себя?

Он снова поглядел на Розу, на ее сияющее лицо.

Вот кто ему нужен. Единственная женщина, с которой он хочет быть.

И если у него есть хоть малейший шанс, он согласен ждать. Так долго, как потребуется.

Макс стал понемногу успокаиваться. На душе у него сделалось легче, он почувствовал прилив новых сил.

— Спасибо, — поблагодарил он Розу.

— За что? — удивилась она. — За то, что позволила тебе остаться у меня? — Роза даже рассмеялась. — Если по-честному, то с тех пор как Пэтси уехала, мне было даже как-то одиноко. Так что вдвоем нам будет гораздо веселее.

— Речь идет всего о нескольких днях, — напомнил Макс. — Пока я не подыщу себе жилье.

— Да оставайся столько, сколько захочешь, — улыбнулась Роза. — Только давай сразу договоримся об одной вещи. Видишь ли, я не слишком большая чистюля, как ты уже, наверно, успел заметить. И попросила бы тебя не пытаться на меня воздействовать в этом плане. Из-за того, что ты здесь, ничего менять я не собираюсь.

— На мой вкус все отлично. Более того, просто великолепно.

— А теперь я хотела бы исповедаться. Можно? — смущенно проговорила Роза.

«Боже, — с удивлением отметил он про себя, — да она, кажется, покраснела!»

— Просто поскольку ты об этом упоминал… Дело в том, что перед отъездом Пэтси оставила мне марихуановую сигаретку. Подарок на прощание или что-то вроде этого. Она так и валяется у меня в ящике для нижнего белья. Я такая трусиха, что боялась сама попробовать. Хочешь, выкурим вместе?

— Какого черта нам бояться? Возьмем и попробуем, — улыбнулся Макс.

Железная тяжесть, давившая все это время на сердце, начала отпускать его. Что это? Уж не надежда ли? Он так давно не испытывал подобного чувства, что почти забыл, какое оно. Ведь прошла целая вечность с тех пор, как он перестал надеяться.

«А может, для меня и на самом деле не все еще потеряно? Может, я не такой старый, чтоб не суметь начать все с начала?» — думал он.

Через минуту он уже принимал из рук Розы зажженную сигарету. Она начала первая, и теперь его очередь. Макс взял сигарету в рот и глубоко втянул внутрь густой сладковатый, напоминающий аромат духов дым.

25

Неожиданный порыв музыки, похожий скорее на ураганный ветер, налетел на Рэйчел.

Она тут же проснулась, рывком села на кровати. «Ага, — мгновенно сообразила она, — это же мой радиобудильник». Она вспомнила, что поставила его на шесть утра. Сколько же сейчас? Воспаленным глазам трудно рассмотреть расплывающиеся красные цифры в верхнем окошечке. Неужели половина десятого? Боже! Нэнси и Кэй с ума, наверное, сошли, не понимая, почему ее до сих пор нет на работе. Надо спешить. Придется, решила она, пожертвовать утренним душем и перехватить что-нибудь на бегу.

Она щелкнула переключателем и Пол Маккартни с его «Роки Ракун» сразу исчез. Встав с кровати, Рэйчел почувствовала, как свербит у нее в горле, словно его стенки выложены плексигласом; виски ломило от головной боли.

И тут на нее нахлынули события прошедшей ночи — ноги сразу ослабели, и Рэйчел без сил опустилась на кровать, готовая вот-вот разрыдаться.

Дэвид. Ее месячные. Тяжелый разговор с Брайаном.

Она действительно хотела все ему рассказать. Как Дэвид на нее накинулся. Дэвид, а не какой-то незнакомец. И почти начала, когда заметила, как побледнело от ярости лицо Брайана… Господи, подумала она, а что если часть этого гнева обратится на нее?! Да если Брайан узнает всю правду, он впадет в неистовство. Тогда он будет знать, почему все эти годы она не могла забеременеть. То есть поймет, что она врала ему! И она передумала…

Но что это? Половина кровати, где должен был спать Брайан, совсем холодная. Значит, он встал уже давно. Ей смутно помнилось, как он уложил ее спать, заботливо подоткнув одеяло. Где же он сейчас?

— Брайан! — позвала она.

Ответа не было.

Она схватила его подушку, прижала к себе. В голову ей пришла леденящая душу мысль. Если Брайан когда-нибудь уйдет от нее, тогда каждое утро ей суждено просыпаться, как сейчас. Совершенно одной.

«Но он не собирается от меня уходить, — напомнила она себе. — Просто, наверное, куда-то вышел ненадолго. Погулять. Или пробежаться трусцой. Или купить что-нибудь в магазине, пока я спала. Ему не хотелось меня тревожить, понимая, что мне не повредит поспать подольше».

Боже, как же она могла забыть. Ведь в это время он всегда выходит из дома за утренней газетой, потом заходит к «Леви» за горячим бубликом. Она слишком редко бывает дома по утрам в часы, когда муж завершает свой моцион. Будь это чаще, она бы ни за что не забыла, куда ходит Брайан.

Рэйчел заставила себя подняться с кровати, хотя все тело одеревенело, и она чувствовала себя совершенно разбитой. К тому же заболел низ живота. Спазмы — да еще такие сильные, как редко бывало.

Она тут же нырнула в ванную и нашла в аптечке тампон. Коробка оказалась почти пустой — в ней оставалось всего две штуки. Рэйчел специально не покупала новой коробки, надеясь, что, может быть, она ей в ближайшее время больше не понадобится.

«Ну и дура же я была, — пронеслось у нее в голове. — Разве я когда-нибудь забеременею? Надо было рассказать Брайану все как есть. Он имеет на это право. Право на то, чтобы знать всю правду.

Ею снова овладело отчаяние, глухое, беспросветное. Но на этот раз она приказала себе не поддаваться ему: хватит! «У тебя есть любимая работа. Есть другие люди. Ты обязана думать о них, а не только о себе».

Рэйчел умылась холодной водой, вернулась в спальню и надела свою обычную рабочую одежду: джинсы и свободный свитер. Двигалась она, правда, еще не вполне уверенно — ее по-прежнему пошатывало.

«Теперь чашечка кофе — и я в норме, — подумала она. — По пути к себе в клинику загляну в больницу. Надо проведать Альму. Убедиться, что с ней все в порядке. Впрочем, если бы что-нибудь было, мне бы наверняка позвонили».

Рэйчел глянула на телефон, стоящий на старинном похожем на школьную парту столике в прихожей, и внутри у нее все перевернулось.

Трубка не лежала на рычаге.

Ей сразу вспомнилось почему. Когда минувшей ночью она входила в квартиру и еще возилась у дверей с ключами, она услышала, как настойчиво звонит телефон. Рэйчел подумала, что это может быть Брайан, и бросилась к трубке. «Хоть бы это был он», — молила все ее существо. Но это оказался не Брайан, а Дэвид.

— Ты, сука драная, — сипел от ярости его голос. — Думаешь, отвертелась от меня, да?.. Я все равно тебя изничтожу…

Она швырнула трубку на рычаг, потом сбросила в ужасе от того, что в ней может снова зазвучать этот страшный голос. Теперь, приближаясь к лежавшей на столе трубке, Рэйчел слышала в ней приглушенные всхлипы: «Уа… уа… уа…» Словно на другом конце провода плакал ребенок.

Осторожно, будто трубка была сделана из тонкого стекла и могла разбиться на мелкие кусочки у нее в руке, она положила ее на рычаг.

Теперь она вспомнила, что именно обещала Альме. Сердце ее подскочило к самому горлу.

«А что, если с ней что-то случилось?» — мелькнула тревожная мысль.

Ведь ей же могли звонить из больницы. Звонить — и не дозвониться.

«Пожалуйста, Господи, — обратилась она к Богу с немой молитвой. — Сделай так, чтобы она была вне опасности. И ребенок тоже!»

Через несколько минут она уже сидела в такси, мчавшемся по Второй авеню к больнице Св. Варфоломея.

«…Восемь сантиметров. Девяносто процентов за то, что плод погиб. За все время роженица даже не застонала. Вам бы надо к ней поспешить, доктор. Похоже, она еще может выкинуть какой-нибудь фортель».

Слушая старшую сестру и глядя на внушительные размеры негритянки, Рэйчел чувствовала себя так, словно ее схватила за шиворот чья-то гигантская рука и затем отпустила, так что она со всего маху шлепнулась на пол. В голове у нее все перемешалось — мысли и чувства.

«Альма. Ей грозит опасность. У нее кровотечение. Жизнь ребенка под угрозой», — стучало в виске.

Рэйчел заставила себя собраться и унять волнение.

— Кто с ней? — бросила она.

— Доктор Хардман. Дежурный врач. Мы пытались дозвониться до вас… — карие глаза Мэйвис сузились, она говорила с вызовом, чтобы ее никто не мог обвинить в халатности. — Несколько раз вам звонили, между прочим. Мы же не знали, что дело плохо. Больная ничего не говорила, только твердила все, что хочет с вами побеседовать. И больше ничего. Вид встревоженный, но вроде ничего не болит. Так что откуда мне было знать, — произнесла она резко, задвигая ящик картотеки, — что с ней. У меня что, других дел нет, чтоб еще чужие мысли читать!

Рэйчел с бьющимся сердцем бросилась по коридору — лампы дневного света над головой, зеленый, под мрамор, линолеум под ногами, старый, потрескивающий при ходьбе. Скорее! Подыскивать оправдывающие ее предлоги можно будет потом. Тогда у нее хватит времени для сожалений и поисков виновных.

Наверное, ночью Альма проснулась от родовых схваток. Ей стало страшно. «Позовите доктора Розенталь», — должно быть, молила несчастная, потому что только доктор Розенталь могла принять у нее роды. И тут ей сказали, что доктора не могут найти. Тогда Альма решила, что будет ждать. И ничего не сказала о схватках… Конечно, глупо. Конечно, по-детски. Но ведь Альма, в сущности, и была ребенком, верящим, что ее доктор — сам Господь Бог.

«И я позволяла ей так думать, — не могла не признаться себе Рэйчел. — Значит, я виновата!»

В первой родильной палате Рэйчел увидела незнакомого ей молодого ординатора, отрывисто диктовавшего распоряжения стоявшей рядом сестре. Хардман. Вот он, представитель новой генерации: молокосос, а держится с профессорским апломбом. Его бледное блестящее от пота лицо испугало Рэйчел больше, чем вид Альмы, распростертой на столе с широко разведенными ногами, закрепленными в «стременах». Выпирающий живот накрывала стерильная голубая простыня. Ясно было, что врач ожидал неприятностей. Крупных притом. Больную готовили к сечению промежности.

— Показания? — сразу же спрашивает она, не теряя времени даже на то, чтобы вымыть руки.

Оттуда, где стоит Рэйчел, ей видно, что водянка за это время стала значительно сильнее. Подошвы Альмы чудовищно распухли, набрякшие лодыжки своими размерами напоминают мускусные дыни.

— Неважные, — отвечает Хардман. — Кровяное давление сто восемьдесят на сто двадцать. У ребенка прослушивается тахикардия.

— Воды уже начали отходить? — прервала его Рэйчел, натягивая хирургические перчатки.

— Да, перед вашим приходом. Я как раз ее осматривал. Головка уже видна, но ребенок сам не выйдет. Если вы тоже за сечение, то я бы на вашем месте не терял ни минуты.

Что ж, подумала она, этот Хардман, может быть, и не слишком опытен, но далеко не глуп.

Выбор был прост: либо попытаться принять обычные роды, либо прибегнуть к кесареву. Один способ гуманный, второй — варварский. Но в данной ситуации варварским мог оказаться любой из этих вариантов.

При высоком давлении обычные роды могли вызвать разрыв кровеносного сосуда. Но кесарево сечение, как свидетельствует статистика, может быть еще опаснее.

Рэйчел подошла к другому концу стола: красное потное лицо Альмы резко выделялось на белом фоне. Огромные черные глаза, искаженные страданием, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Классический случай гипертонии.

Но вот спазм стих, и рот Альмы растянулся в жалком подобии улыбки на измученном лице. На потрескавшихся губах выступили пятнышки крови. Словно утопающий за спасительную соломинку, она изо всех сил схватила руку Рэйчел.

— Я знала, вы придете, — выдохнула Альма. — Я ждала.

— Ты уже совсем молодцом, девочка, — постаралась подбодрить ее Рэйчел, хотя у самой в горле стоял ком. — До финиша осталось всего чуть-чуть. Главное сейчас — не пугаться. Думай о ребенке. Скоро ты будешь прижимать его к своей груди.

— Ее, — поправила Альма. — Я рожу девочку. Мне это точно известно. А назову я ее… Ой-ой — а-а-а… Как же больно, доктор! Как будто там внизу огонь.

Рэйчел жестом подозвала сестру.

— Пожалуйста, держите ее, чтобы она почти сидела, если можно. Тогда ей не придется так сильно тужиться. А вы, — и Рэйчел бросила быстрый взгляд на Хардмана, — развяжите ей ноги.

— Но послушайте! Это же не по…

— Мне все равно, положено или нет, — прошипела она в бешенстве. — Делайте, как я сказала.

Хардман с сомнением поглядел на нее, но освободил ноги Альмы из тяжелых металлических «стремян». Теперь он выглядел еще более испуганным: намокший от пота край зеленой хирургической шапочки выделялся на бледном лбу.

«Если бы я рожала, — думала Рэйчел, — то уж во всяком случае не хотела лежать распростертой на спине, да к тому же со вставленными в эти дурацкие «стремена» ногами. Хотя считается, что так легче для роженицы и роды, мол, происходят более естественно».

Теперь, Рэйчел ощущала это, Альма вот-вот начнет тужиться, состояние шейки матки подтверждало это. Тогда она нежно, но вместе с тем властно скомандовала:

— Давай, миленькая, начинай. Постарайся посильнее.

Альма закусила губу. Лицо ее перекосилось от напряжения, стало еще краснее. Из горла вырвался непроизвольный стон.

Головка ребенка уже была видна: круг спутанных темных волос, размером не больше четвертака, стал увеличиваться в диаметре, но затем неожиданно куда-то пропал. Рэйчел потянулась за ножницами — срочно необходима эпизиотомия, если ребенок не сможет выйти сам.

Хардман между тем следил за давлением, называя все более и более высокие цифры. Они не могли не пугать Рэйчел: сердце ее колотилось как бешеное, будто она бежала дистанцию.

«Господи, — молилась она про себя, — сделай так, чтобы я победила!»

В этот момент, словно молитва ее была услышана, показались плечики ребенка.

— О, как мы торопимся! — ликуя, воскликнула Рэйчел, одной рукой осторожно поворачивая сгорбленные худенькие плечи и слегка покачивая головку ребенка другой.

Вскоре появилось и все тельце — мокрое и скользкое.

— Мальчик! — закричала Рэйчел. Она схватила зажимы и перетянула пульсирующую, бирюзового оттенка, пуповину.

По лицу Альмы текли слезы.

— Мальчик, — всхлипывала она, не веря тому, что произошло. — Можно мне его подержать?

— Конечно. Он твой. Можешь даже приложить к груди.

Рэйчел положила маленькое тельце с еще не обрезанной пуповиной Альме на руки. Маленькое, сморщенное, как изюмина, личико, ткнулось в материнскую грудь, и, как только губы нашли сосок, они тут же припали к нему. Волна грусти накатила на Рэйчел: «У меня такого никогда не будет. Я никогда не смогу испытать, как ребенок сосет грудь».

Но она победила. Ребенок жив. Альма вне опасности. И только это было сейчас важно.

Рэйчел ликовала, словно только что покорила Маттерхорн и водрузила флаг на знаменитой альпийской вершине.

Немного погодя она уже сидела в ординаторской и пила тепловатый кофе. Неожиданно в комнату ворвался Хардман, в своем помятом, с пятнами пота, зеленом операционном халате. Его лицо было примерно такого же зеленого оттенка. Еще прежде чем он открыл рот, Рэйчел поняла: случилось что-то страшное.

— Альма Сосидо потеряла сознание. Мы ничего не можем сделать. Она в реанимационной.

Рэйчел, с бешено колотящимся сердцем, вскочила на ноги. «Господи, — думала она, — что я сделала не так?»

* * *

Домой она вернулась уже после десяти. Брайана не было. На холодильнике бабочкой-магнитом прижата записка:

«Ко мне зашел друг. Мы идем перекусить. Не жди.

P.S. Кастера я покормил».

Сразу сникнув, Рэйчел прижалась лбом к холодной белой эмали дверцы.

«Приди поскорей, — взмолилась она. — Ты сейчас так мне нужен. Именно сейчас. Пожалуйста. Никогда еще ты не был мне так необходим».

А разве вправе она от него этого ждать? Это же несправедливо! Сотни ночей он ждал ее, сидя один в пустой квартире. И сколько же раз, должно быть, вот также звал ее, а она все не шла?

Она еще раз перечитала записку.

«Друг? Но какой? Кто он, этот человек? Или, может, это она…» — пронеслось в голове.

Этим другом вполне может быть и Роза. Нет, решила она, отбрасывая подозрения. Смешно. Не может Брайан встречаться с Розой.

Он любит меня. «И женился он на мне, а не на ней».

«Да, — возразил язвительный внутренний голос, — но это было давно. Что, если за эти годы он изменил к тебе отношение? Что, если он сожалеет о своем выборе?» Рэйчел открыла кран с холодной водой на полную мощность, как будто напор бьющей воды мог заглушить ее мысли. Она поставила на плиту чайник: чашка чая лучше всего ее успокоит, решила она. Может быть, добавить немного меда с лимоном, как обычно делала мама, когда Рэйчел была маленькая и лежала в постели с больным горлом.

Когда же она в последний раз разговаривала с мамой? Неделю назад или даже больше? Раньше мама обычно звонила практически каждый день. Но в последнее время она, конечно, очень занята.

Рэйчел внезапно поняла, как сильно ей не хватает матери.

Они по-разному смотрели на вещи. По-разному думали, жили, одевались, вели себя. Но мама была тем единственным человеком, на которого Рэйчел могла положиться: она всегда будет любить ее, что бы ее дочь ни сделала.

Рэйчел быстро набрала номер.

— Дочка? — в голосе Сильвии удивление и радость, словно Рэйчел была давно потерянным другом и звонила, скажем, из Найроби («Неужели мы не разговаривали так долго?» — пронеслось в голове у Рэйчел). — Дорогая, я так рада, что ты меня поймала. Я уже убегала.

— Тогда не буду тебя задерживать, — Рэйчел была разочарована. Чистый эгоизм — ожидать, что мать ради нее все бросит.

— Не говори глупостей, Рэйчел. Это очередное благотворительное мероприятие по сбору средств. Если я и опоздаю, ничего страшного. Средства борьбы с раком они все равно не изобретут в ближайшие минуты. Я бы тебе и сама позвонила, но что-то с утра до вечера кручусь как белка в колесе. Утром в «Дэ. Дэ.», потом…

— «Дэ. Дэ.»?

— «Дизайнеры и Декораторы». Их салон на Третьей авеню. Самые замечательные обои и ткани… Дорогая, ты в порядке? Какой-то у тебя голос странный. Ты не заболеваешь?

Рэйчел рассмеялась.

— Нет. Я просто не привыкла к тебе такой, какая ты теперь.

— Теперь? — рассмеялась Сильвия. — Господи, до чего страшно звучит! Что, я настолько изменилась? Как на рекламных роликах, когда демонстрируют стиральный чудо-порошок, который меняет весь твой облик?

— По-моему, ты… — Рэйчел сделала паузу, подыскивая нужное слово, — стала счастливее. С тех пор как Никос попросил тебя заняться этим домом. Но я за тебя рада. Честно, — заверила она мать, хотя, если уж говорить честно, то Рэйчел ревновала мать к Никосу. Да и самой хотелось чувствовать себя такой же счастливой.

Почувствовав настроение дочери, мать тут же заметила:

— Что-то я не улавливаю в твоих словах особой радости… Это из-за Никоса? Тебе не слишком нравится, что в последнее время мы так часто видимся?

— Да нет, конечно. Никос мне нравится. И ты это знаешь. Он такой милый и без ума от тебя. Послушай, а ты с ним спишь?

— Рэйчел! — от возмущения Сильвия почти взвизгнула, но Рэйчел различила в ее голосе сдерживаемый смех. — Ты не перестаешь меня шокировать. Похоже, это входит у тебя в привычку. Так вот, чтоб ты знала, нет. Мы с ним просто друзья.

— Но друзья тоже иногда могут спать друг с другом.

— Если честно, я… Боже, он уже тут. Ждет меня внизу. Я тебе говорила, что он меня выводит в свет? В общем, мне надо бежать. Ты что-то хотела мне сказать?

— Нет, мама. Ничего особенного, — ответила Рэйчел, подумав про себя, что, в сущности, хотела бы поговорить с матерью обо всем.

Боже, как бы она хотела снова стать маленькой, забраться к маме на колени, прижаться головой к ее так сладко пахнущей и мягкой груди.

— Ну, тогда…

— Пока, мама. Развлекайся. Поцелуй за меня Никоса.

Повесив трубку, Рэйчел услышала, как свистит на плите чайник. Она налила кипятка в кружку и стал искать пакетик чая. Ей показалось, что в буфете пахнет затхлым. Сколько же она сюда не заглядывала и не обновляла своих запасов? И когда в последний раз готовила ужин?

Ей хотелось есть, но готовить сейчас что-нибудь было выше ее сил. Взяв кружку, она прошла в гостиную и включила телевизор. Все то же старье. Бесконечные отрывки из уотергейтских слушаний. Джон Дин в очках с роговой оправой, доверительно наклонившись, говорит что-то в микрофон. Сидящая позади него жена, Мо, кажется на редкость элегантной, а ее выдержке можно позавидовать. Платиновые волосы затянуты таким тугим узлом, что кажется, будто только это и помогает ей держаться на людях.

Ну как, спрашивается, может Рэйчел жалеть Мо Дин, такую красивую и наверняка здоровую? Ведь даже ее страдания кажутся специально придуманными, чтобы направить на нее огни рампы и немного пощипать нервы пришедших на представление зрителей.

Рэйчел подумала о судьбе Альмы Сосидо. Сколько людей вообще узнает о ней, не говоря уже о том, чтобы пожалеть эту несчастную? Сейчас, когда на экране мелькают кадры с Мо Дин, она лежит без сознания в неврологическом отделении на верхнем этаже больницы. Обширное кровоизлияние в мозг — таков диагноз. Скорее всего из коматозного состояния ей уже не выйти.

И никогда больше не подержать в руках своего ребенка. В животе у Рэйчел все сжалось.

«Твоя вина, — упрекнул ее безжалостный внутренний голос. — Тебе не нужно было давать тогда слова, что ты придешь к ней. Надо было проявить твердость. Зачем, ответь, ты это сделала?»

«Господи, скорей бы уж пришел Брайан, — подумала она. — Он сейчас мне так нужен!»

Рэйчел щелчком выключила телевизор и прошла вглубь квартиры. Рядом с их спальней — небольшая комната, в которой Брайан устроил себе кабинет. Вообще-то она предназначалась под детскую. Сейчас Рэйчел решила дождаться здесь Брайана: по крайней мере, окруженная дорогими для него вещами, она не будет чувствовать себя такой одинокой.

Рэйчел опустилась в глубокое кожаное кресло у письменного стола и поглядела на старенькую «смит корону». С этой машинкой Брайан не расставался с самого колледжа. «Она приносит мне счастье», — любит повторять он.

Рядом с машинкой в металлической корзинке — стопка отпечатанных страниц. Похоже, новый роман Брайана продвигается неплохо. Пожалуй, даже подозрительно быстро. Ведь он же, по существу, только недавно приступил к работе. Или просто она не в курсе, потому что занята по горло своими делами?

Сердце сжалось от горькой мысли о прошлом, когда Брайан работал над «Двойным орлом». Как близки они были тогда! Каждый день читала она все им написанное, делилась своими мыслями, делала критические замечания: это замечательно, а здесь вроде бы надо убрать лишние слова, мешающие понять суть дела. Бывало, они оба плакали, если какое-то место слишком больно задевало память о пережитом. Или, наоборот, принимались хохотать: так могли смеяться только побывавшие там люди, которые понимали, что такое настоящий черный юмор.

Куда же подевалась эта их былая близость? Неужели от нее ничего не осталось?!

Рэйчел автоматически вынула из машинки наполовину отпечатанную страницу и начала читать:

…Темно, но он нащупал рукой лестницу: его ладони ощущали тепло нагретых солнцем металлических перекладин. Солнце давно село, а они все еще хранят тепло. Луны не было, но свет из окон давал ему возможность, стоя на ступеньке лестницы, видеть и над и под собой. Да что там долго говорить, будь он проклят, если его глаза не различают даже Кони-Айленда, освещенного, как Рождественская елка. Лора уже ждала его в их маленьком «форте» на крыше, который они вместе соорудили еще в детстве. Две сигареты «Лаки Страйк», которые он стянул из стального ящичка, в котором отец носил на работу свой обед, торчали у него из нагрудного кармана рубашки. По одной на брата. Поднимаясь, он представлял себе, как все будет. Лора рядом с ним — ее плечо возле его ключицы… Босые ноги торчат из-под платья, которое ей мало. Ноги, такие длинные и темно-золотистые, словно кленовый сироп. Ему вдруг сделалось жарко, хотя тут, на верхотуре, его обвевал прохладный летний ветерок, приятно освежая шею. Он почувствовал внезапный приступ злости — злости на самого себя. Может, пора уже прекратить эти их свидания на крыше? Ему вот-вот стукнет четырнадцать, и он подозревает, что Лорин рот создан отнюдь не для того, чтобы отпускать остроты и курить украденные у его папочки сигареты…

Рэйчел выпустила страницу из рук. Ей стало холодно, словно где-то внутри нее открылась дыра, откуда вытекала кровь.

«Роза. Он пишет эту книгу о ней!»

Это была ее первая мысль. И вторая:

«Почему он мне ничего не сказал?»

Что бы все это могло значить?

Рэйчел задрожала. Ей стало страшно. Так страшно, как, может быть, не было страшно там, во Вьетнаме.

Часть III

Может вазу разбить взмах небрежной руки. Запах роз все равно сохранят лепестки.

Томас Мур

26

— Нет, это слишком мрачно. Слишком официально. Пожалуй, лучше вон тот… — и Сильвия указала на образец обоев, которые ей нравились. — Теперь ты видишь, насколько они выигрышнее? — сказала она Никосу, прикладывая образчик к гипсовой перегородке. — Прямо-таки вбирают весь свет с улицы. Чувствуешь себя так, будто находишься внутри одного из полотен Ван Гога.

— Да, — задумчиво кивнул Никос. — Думаю, ты права. Снова права. Ну и ты должна отдать мне должное. Я знал, что этому дому больше всего необходимо, — он обернулся к Сильвии и, блестя улыбающимися черными глазами, заключил. — Ты!

Его тяжелая теплая рука легла ей на плечо.

Образчик обоев с яркими желтыми подсолнухами выскользнул и скатился на пол. Маляры ушли, в доме никого кроме них не было. Позднее дневное солнце наполнило комнату сиянием, напоминающим по цвету темный мед диких пчел. Прислоненные к окнам высокие стремянки отбрасывали продолговатые колеблющиеся тени на прикрытый кусками материи пол. Сверху, с водосточного желоба, через окно доносилось воркование голубей. Растерянная, с сильно бьющимся сердцем, Сильвия лихорадочно думала:

«Что же мне делать? Ведь я хочу его. Но вот только готова ли я принять все то, что должно за этим последовать? Любовь и, возможно, даже замужество? Нет. Хотя может быть…»

И тут же:

«Нет. Не, не знаю. Не могу думать, когда его рука вот так прикасается ко мне!»

Тепло от руки Никоса растекалось вниз по спине, вызывая во всем теле томление и желание близости. Боже, до чего замечательно снова испытать подобное состояние! После того, как прошло уже много-много лет.

Сильвия вздрогнула, наблюдая за кружащимися в наклонных солнечных лучах мельчайшими частичками пыли. Такая же частичка тревоги закралась теперь в ее сердце. Если Никос узнает о Розе, станет ли он по-прежнему желать ее? Когда поймет, что все это время она обманывала его, лишая того, чего, возможно, он хотел больше всего на свете? Больше, чем…

И потом, думала она, ее жизнь изменится. Хочет ли она подобных перемен? Раньше долгие годы она делала лишь то, что считалось правильным. То, чего все от нее ожидали. Зато теперь у нее появилась возможность действовать так, как хотелось ей самой. И до чего же это приятно!

Она слегка отстранилась от лежащей на ее плече руки.

— Плетеная белая мебель. Так я себе представляю обстановку. Чтобы все напоминало сад. Да, эта комната должна выглядеть именно так. Подушки — только из японского расшитого яркими цветами шелка… а там, у окна, будет стоять плетеная корзина с сухими цветами…

Но Никос, она видела это, не слушал. Он начал медленно, кругами, массировать ее плечи, глубоко вдавливая большие пальцы и ослабляя напряжение мышц.

— Никос, — не слишком уверенно запротестовала она, — я смотрю, тебя совсем не интересует мое мнение. Ведь ты же нанимал меня, чтобы…

— Ты слишком худая, Сильвия, — перебил он ее. — Я прямо чувствую твои кости. Совсем как скворец.

— Воробышек, — поправила она с нервным смешком.

— Ты хочешь, чтобы я перестал массировать?

— Да… нет… это так приятно. Но, Никос, я думала, ты хочешь вместе со мной выбрать обои. Я только могу тебе посоветовать, что, на мой взгляд, лучше подойдет, но окончательный выбор за тобой. Ведь это же твой дом.

— Мне нравится то, что нравится тебе.

Его ладони гладили теперь ее руки в том месте, где кончался короткий рукав летней блузки. Едва пальцы Никоса соскользнули с ее плеч, Сильвия покрылась гусиной кожей.

— Никос… Если ты не будешь слушать, то мы никогда не закончим.

— Я что — как последний эгоист, не давал тебе заниматься другой твоей работой?

— «Другой работой»?

— Разве управлять банком — не работа?

Он улыбнулся, и глубокие складки на смуглом лице стали более заметны.

Сильвия поняла. Он не шутит. В его словах она увидела себя со стороны, глазами Никоса. Для него она была женщиной, которой возраст принес не слабость, а силу. Для него она была женщиной, не просто сохранившей остатки девической красоты, а по-прежнему красивой. И, наконец, женщиной, которая научилась пользоваться своей головой.

Да, банк действительно лежал на ней. Конечно, Джеральд в большей степени отвечал за дела банка, чем она сейчас. Но все же, когда она появляется теперь на заседании правления, никто не начинает прочищать горло и вращать глазами. Мужчины встречали ее уважительно, смотрели ей прямо в глаза и внимательно выслушивали ее предложения.

Господи, страшно даже вспомнить все те опасения, которые преследовали ее столько лет! Она таскала их с собой, как делала это Рэйчел со своим любимым старым детским одеялом, пока ей не исполнилось два годика. Только теперь Сильвия впервые за свои пятьдесят восемь лет чувствовала себя по-настоящему свободной.

Связать свою судьбу с Никосом? Этим, подумала она, можно только все испортить.

— Никос…

Он между тем уже целовал ее шею, шепча нежные слова, вызывающие в теле сладкую дрожь. Напряжение покинуло ее, и она блаженно прижалась к его широкой груди, утонув в сильных объятиях.

«До чего же я слаба, — подумала она. — Никак не могу побороть в себе влечение к нему».

— Я хочу тебя, — прошептал он. — Я ревнивый человек.

— И к кому же ты меня ревнуешь? К мистеру Казвеллу в банке?

Да ему же восемьдесят. Правда, говорят, он еще поглядывает на женщин. Или к Нийлу, моему парикмахеру? Впрочем, мне кажется, он предпочел бы, чтобы я была мужского пола…

— Нет-нет. Не к ним. А к этому дому, — рассмеялся он, дыша ей в ухо. — Сдается мне, что к нему ты относишься куда с большим чувством, чем ко мне.

— Знаешь, — серьезно задумавшись над его словами, сказала Сильвия, — я ведь и на самом деле его люблю. Не в том, правда, смысле, какой ты вкладываешь в слово «чувство». Я люблю то, что здесь делаю. Это сродни искусству художника, ты не находишь? Дом — все равно что чистый холст. Я открою тебе маленький секрет, Никос. Всю свою жизнь я мечтала стать художником! Уже с тех пор, когда ребенком бродила по музеям. Бедная мама, она ведь тоже мечтала о такой карьере для меня. У нас частенько не хватало денег, чтобы купить мяса, а она покупала мне тетради для рисования и акварельные наборы. Но, Боже, до чего же страшными выходили у меня животные! Лошади были похожи на собак…

— Но разве нельзя сказать то же самое и о Пикассо? — мягко возразил Никос.

Сильвия обернулась, ей пришлось даже слегка запрокинуть голову, чтобы посмотреть в его черные глаза.

— Это мне тебя надо благодарить. За то, что ты показал мне, где я могу проявить себя. И, честно говоря, если бы не твоя подсказка…

— …Ты бы все равно узнала это сама — со временем, — закончил он за нее. — Ты выдающаяся женщина, Сильвия. Во всех отношениях, кроме одного. Тебе до сих пор недоставало… веры в себя.

— О, Никос…

Он не дал ей договорить, прервав ее восклицание медленным поцелуем, каким могут целовать лишь нежно любящие и преданные друзья. За первым поцелуем последовал второй — то был уже поцелуй не друга, а любовника. Страстный, нетерпеливый. Его сильные пальцы освободили от заколок ее волосы, и Сильвия почувствовала на плечах их тяжелую теплую волну.

Она буквально разрывалась между двумя одинаково властными желаниями: обнять Никоса — и убежать от него.

— Ну что, милая моя Сильвия, давай тогда и окрестим его, а? Твой любимый дом? Прямо здесь? Прямо сейчас? — шептали его губы.

И тут Сильвия поняла, чего она на самом деле хочет.

«Как раз этого», — сказала она себе.

«Именно так, как ты и говоришь, — мысленно обратилась она к Никосу. — Здесь. Сейчас. Сию минуту — не оглядываться назад, ничего не загадывать. Как клонится к закату солнце. Твои губы, кончики твоих пальцев… Они словно прикосновения кисти к моей коже. Кисти художника, рисующего на холсте картину. Картину вечной любви».

Отступив на шаг, Сильвия начала медленно раздеваться. Сначала блузка. Шесть жемчужных пуговиц — по одной на каждый год: ровно столько лет прошло с тех пор, как она в последний раз была с мужчиной. Как его твердая плоть прижималась к ее телу. Теперь юбка. О, как дрожат ее пальцы! Осторожно, чтобы не заело «молнию». Затем комбинация. Трусики. Всю жизнь она покупает только самые лучшие. Настоящий шелк, кружевная резинка.

Последними она сняла ожерелье, браслет, серьги и разложила на пыльном подоконнике.

Наконец настала очередь и кольца с продолговатым, поразительной красоты, старинным — не менее двухсот лет — бриллиантом, окруженным сапфирами. Это кольцо Джеральд надел ей на палец в день их свадьбы.

Солнце коснулось ее обнаженного тела. Словно гигантская невидимая рука приняла ее в свою ладонь, как в колыбель. Она чувствовала, что ей… шестнадцать… совсем юная девочка, стоящая на пороге взрослой жизни.

«Глупая! — устыдил ее внутренний голос. — Разве тебе не за пятьдесят? Морщины, кожа да кости… Да он сам тебе об этом только что сказал! Он что, не увидит красноватых прожилок у тебя на ногах? Не заметит седины в волосах? Да как, спрашивается, может он хотеть тебя?»

Сильвия в упор посмотрела на Никоса. К этому времени он уже снял с себя брюки, холщовую светлую рабочую блузу и стоял голый в лучах заходящего солнца. Да, и он тоже постарел, подумала она при виде седых волос на груди и первых следов неминуемой дряблости на бугристых мускулах рук.

«Как стареющий тигр», — пришло ей в голову. Но, странное дело, таким она желала его еще больше. А стоит только посмотреть на его плоть, чтобы убедиться: Боже, как он ее хочет.

И вот он уже ведет ее к куче чистых обрезков ткани в углу комнаты. Ими прикроют пол, когда придут маляры.

«Я запомню это навсегда, — подумала Сильвия. — Каждую мелочь. Как впивается в голую спину грубая мешковина. Как пахнет свежей краской. Как воркуют за окном голуби».

Запомнится и этот мужчина: светлые бисеринки пота на сильных смуглых плечах; здоровый запах мужского тела, напоминающий и аромат свежескошенной травы, и свежевыпеченного хлеба. Не человек — глыба!

Она почувствовала, как он вошел в нее, и сладость этого ощущения была как возвращение домой после долгого отсутствия. Глаза Сильвии наполнились слезами. Лежа на плече Никоса, она на какой-то миг вздрогнула от неожиданности. Перед ее затуманенным взором мелькнула яркая вспышка. Это последний луч солнца упал на бриллиант ее свадебного кольца, отбросив яркий сноп разноцветных бликов.

«Пойми меня, Джеральд, дорогой! — мысленно обратилась она к покойному мужу. — Я ведь не то чтобы люблю его больше, чем тебя. Совсем нет… все дело во мне. Я в конце концов начала узнавать того человека, которого ты любил. Ту женщину, которую Никос любит сейчас…»

— Никос! — воскликнула она в изнеможении.

Прижавшись губами к виску Сильвии, так что его горячее дыхание шевелило ее волосы, он заставил ее чувствовать себя тринадцатилетней. Она снова в ванне, стоявшей на четырех ножках-«лапах» у мамы на кухне. Теплая вода так приятно омывает шею и затылок, лаская нежные соски начинающих наливаться грудей, касаясь всех тайных мест ее тела, колышет мягкие волосы между ногами, словно это морские водоросли.

Никос обволакивал ее всю, проникая казалось во все ее тайные места… Господи, что можно сравнить с этим волшебным чувством?

Какое несказанное наслаждение!

«О, Никос… да… да…» — беззвучно шептали ее губы.

И вот все закончилось. Сильвия, лежа в объятиях Никоса, чувствовала, как холодит воздух ее липкие от пота руки. Горячее учащенное дыхание Никоса мало-помалу успокаивалось.

В этот момент он неожиданно сжал ее плечо: мышцы рук сразу сделались твердыми, как камень.

— Выходи за меня, Сильвия, — хрипло прошептал он ей на ухо.

И сразу тот прекрасный мир, который они только что вместе сотворили, разлетелся, рассыпался, словно разорванное ожерелье.

Почему, мучительно думала она, почему все в нашем реальном мире должно быть таким сложным и запутанным.

«Я боюсь, — решила она. — Боюсь жизни. И когда рядом со мной появляется кто-то, к кому можно прижаться, я тут же спешу сделать это. И тем самым становлюсь опять слабой и зависимой. Как роза, не способная стоять без подпорки…»

— Не могу, — ответила она, высвобождаясь из его объятий и садясь на груду обрезков.

Холодный воздух обвевал ее обнаженное разгоряченное тело — ей стало холодно.

В глазах Никоса, черных и глубоких, засверкали звезды.

— Почему? — спросил он. Ей на миг показалось, что его рот — огромная рана на потемневшем Лице.

— Моя дочь… — начала она и остановилась, не закончив фразы.

«Что я собиралась ему сказать? — спросила себя Сильвия. — Что это будет несправедливо по отношению к Рэйчел?»

Но ведь дело было совсем не в этом.

Подняв ладонь, Сильвия погладила Никоса по щеке, почувствовав, какая она шершавая от въевшейся в нее за день пыли. Глаза защипало от слез, горячих и колючих. Горло перехватили спазмы.

«Я не могу выйти за него замуж. Но есть одна вещь, которую я обязана сделать, — решила она. — Рассказать ему про Розу. Это мой долг. После стольких лет молчания».

Да, она скрывала от него свою тайну ровно тридцать два года! Сейчас пришло время доверить ее Никосу. Уж это он заслужил, не так ли?

Пусть, думала Сильвия, он ее потом возненавидит — скорее всего так оно и будет… что ж, по крайней мере, он все узнает… может, даже повидает Розу… поглядит на нее со стороны… и сумеет побольше узнать о ее жизни…

Но, конечно, ему придется смириться с тем, что сама Роза никогда не должна узнать правды, и потому встречаться с ней было бы крайне опасно.

Ничего, Никос не только умный, но и тонко чувствующий. И он все поймет сам.

— Послушай, дорогой, — начала она. — Я должна кое-что тебе рассказать… собственно, надо было сделать это уже давно… — Сильвия почувствовала, что у нее не хватает дыхания. — Насчет моей дочери. Нашей дочери.

Никос тоже сел. Лицо его напряглось, глаза смотрели настороженно.

— Наша дочь, — выдохнул он. — Да, я всегда это знал. Конечно, Рэйчел совсем не похожа на меня. Светлая, и черты лица твои. Но в глубине души я чувствовал: она моя дочь. О, Сильвия, если бы ты знала, как сладостно услышать слова правды.

— Не Рэйчел, — поправила она его.

Никос поглядел на нее как на безумную.

На один краткий миг Сильвия подумала, что она действительно сошла с ума. Откуда еще могло прийти это странное чувство, будто она сжимается, становясь все меньше и меньше?

— Тогда кто? — хрипло прошептал Никос.

— Ее зовут Роза.

И она рассказала ему. Все. Об отчаянии и страхе, которые охватили ее. Об этой ужасной больнице. О пожаре. О безумном решении, которое она приняла. Решении, превратившем ее жизнь в один кошмарный обман. О том, как долгие годы она страстно мечтала о том, чтобы прижать свою дочь к груди, даже просто увидеть.

Закончив свой рассказ, Сильвия почувствовала, что совсем обессилела, будто снова все это пережила. Только сейчас было еще хуже, потому что на нее в упор смотрел пораженный Никос. В его глазах отражалась ее вина.

Возненавидит ли он ее теперь?

Может быть, это было бы и к лучшему. Во всяком случае, лучше, чем снова лгать.

И сможет ли он ненавидеть ее больше, чем она сама себя ненавидела все эти годы.

В комнате сделалось холодно: лучи заходящего солнца переместились и ушли куда-то за перегородку. Сильвия попыталась встать, но ноги дрожали и не слушались ее. Все виделось ей как в тумане, словно она смотрела через ветровое стекло, покрытое дождевыми струями. Комната поплыла у нее перед глазами.

И тут произошло самое невероятное.

Она почувствовала, как Никос потянул ее к себе, прижал к груди сильными руками. Грудь его тяжело вздымалась. По лицу текли слезы.

— О, Сильвия… Бедная моя Сильвия…

«Неужели возможно такое чудо?» — подумала она, пораженная и благодарная.

Слова Никоса, казалось, облегчили ей душу, и теперь она могла хоть отчасти успокоиться. Он понял ее! Он простил ее! И если так поступил он, то, может, тогда и она сумеет хоть немного простить себя.

Голосом, который шел откуда-то из самых глубин его существа, Никос произнес:

— Слава Богу. Слава Богу. Мой ребенок. Моя дочь. Мы найдем ее, Сильвия. И вместе расскажем ей обо всем. Еще не поздно…

«Нет-нет! — запротестовало все в ней. — Он не понял».

То, что говорил Никос, представлялось ей невозможным.

Она должна была рассказать ему… Но слова не шли с языка. Самой себе она казалась невероятно хрупкой. Как сосуд — одного неосторожного движения было достаточно, чтобы он разлетелся на тысячи осколков. Ей хотелось кричать, в ярости обрушить кулаки на этого человека. Но она не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть. Ей оставалось только смотреть на Никоса беспомощно, с отчаянной мольбой в глазах.

Но нет, это вина не Никоса, а ее!

«Господи, помоги мне! — беззвучно произносили ее губы. — Это я дала ему возможность уничтожить и себя, и обеих моих дочерей».

27

Парень в черной кожаной куртке сверкнул на Рэйчел глазами:

— Да кто вы такая в конце концов! Рассказываете мне тут о моей старухе. Да это ж мой ребенок у нее в животе! Я сам знаю, как мне позаботиться о Тине!

— Черта с два, вы это знаете! — не удержалась Рэйчел.

Она тут же откинулась на спинку вертящегося кресла — взбешенная, потерявшая над собой контроль.

«Перестань немедленно! — упрекнула она себя. — Ты не имеешь права так распускаться. Твое дело — твердо отстаивать интересы своей пациентки».

Но последние несколько недель Рэйчел чувствовала, что ходит по туго натянутому канату. Напряженная, встревоженная. Готовая взорваться из-за любой мелочи.

«Что ж, — напомнила она себе, — так оно и есть. Я действительно иду по канату. Дэвид поклялся мне отомстить. Он говорит, что в истории с Альмой виновата только я одна, и настраивает всех в больнице против меня».

Ах вот в чем дело, дошло до Рэйчел. Просто этот наглый парень напомнил ей Дэвида, хотя внешне совсем на него и не похож. Но что-то в его черствости, в полном пренебрежении к судьбе своей девушки, роднило его с Дэвидом.

Парень встал из-за стола и угрожающе распрямил плечи. Ноги его были широко расставлены, словно он приготовился к драке. Спадающие на прыщавый лоб сальные черные волосы придавали ему воинственный вид.

Рэйчел тоже вскочила на ноги. Она смотрела прямо ему в глаза. Нервы ее были натянуты как струны.

— Не время строить из себя невесть какого героя, — резко бросила она ему в лицо. — Ваша подруга явилась ко мне, потому что попала в беду. Серьезную беду, чтоб вы знали. Она может потерять ребенка. Поэтому я требую от вас откровенного разговора. Вы оба употребляли наркотики?

— Да ни в жизни… — глаза парня поплыли куда-то в сторону, и он облизнул пересохшие губы.

— Но я видела пятнышки от уколов на ее руках. Она, правда, говорит, что это было уже давно, хотя мне они вовсе не кажутся старыми. А что скажете вы, Эйнджел?

— Я уже сказал, леди. Тина и я, мы с наркотиками завязали.

Рэйчел обогнула свой стол, с трудом протиснувшись в узком пространстве между стеной и шкафчиком с картотекой. Остановившись прямо перед Эйнджелом, она почувствовала застарелый запах табака и пота.

— Не верю я вам, — твердо заявила Рэйчел, стараясь заставить его посмотреть ей в глаза.

— А не веришь, так иди тогда к трепаной матери.

По лбу у Рэйчел растекся теплый плевок — лицо Эйнджела перекосилось в гримасе ярости. Он продолжал изрыгать грязные ругательства.

— Не твоего дерьмового ума это дело, поняла? — Бешенство превратило его глаза в узкие щелочки. — На чужую территорию не лезь! А то, подумаешь, явилась тут и взялась нас, местных, учить, чего нам надо делать. А мы и без тебя знаем — ученые! — Улыбка обнажила его кривые нечищенные зубы, напоминающие бутылочные осколки. Эйнджел сделал еще полшага вперед — теперь вонь из его рта стала невыносимой. Своим грязным ногтем он с издевательской нежностью провел по ее щеке, процедив: — Знаешь, чего я думаю? Ты просто завидуешь нашим девочкам! Потому что они все брюхатые, а ты нет. У тебя и трахальщика, наверное, нету. А если и есть, то детишек все равно по нулям? Хочешь, я и тебе брюхо сделаю, как Тине? Ну как, леди?

Внутри Рэйчел что-то оборвалось. На один краткий миг все для нее перестало существовать, кроме страшного гула в ушах. Перед глазами повисла красная пелена.

Схватив проволочную корзинку, доверху набитую накопившимися со вчерашнего дня бумагами, она швырнула ее в прыщавое лицо.

И тут же попятилась назад, ужаснувшись своему поступку.

Эйнджел буквально окаменел. На его плече осталось сложенное вдвое письмо на голубоватом толстом листе бумаги. С лица слетали, подобно снежинкам, бумажные обрывки, ложившиеся у его ног в высоких толстых башмаках с ободранными носами. На глазах у него навернулись слезы — не столько от боли, сколько от удивления и обиды, показалось Рэйчел.

Она глядела на него, вся дрожа, с гулко бьющимся сердцем.

«Да ведь он бы меня не тронул, — лихорадочно думала она. — Просто выпендривался — и все. Почему это я вдруг сорвалась?»

Рэйчел глядела, как парень развернулся и молча пошел к двери. На пороге, прежде чем выйти, он поднял вверх средний палец — жест, считающийся неприличным даже в среде таких же подонков, как он сам. Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что со стены слетел на пол ее диплом.

Рэйчел уронила голову на руки. Поникшая, сидела она за столом и, борясь с приступом тошноты, ругала себя. Господи, как она могла так сорваться?

Неожиданно она поняла, в чем дело. Это все из-за Альмы Сосидо. Все ее существо протестовало против того, что произошло с хрупкой и беззащитной девочкой. И не хотела повторения трагедии.

Она подумала о своем последнем визите к Альме: безжизненная кукла, а не та красивая девочка-подросток, которая поступила к ним на последнем месяце беременности. Целых три месяца в одном и том же состоянии — и никакого улучшения. Глаза закрыты. Худая грудь еле вздымается, словно автомат внутри вот-вот перестанет работать. Единственные звуки в палате — хрип респиратора и тихое попискивание кардиомонитора над кроватью.

Рэйчел стоило труда не встать на колени возле этой кровати, чтобы молить о прощении. И все же, перебирая в памяти события трехмесячной давности, она была уверена: произойди сегодня с ее пациенткой то же самое, она поступила бы так же. Единственная ее вина перед Альмой заключалась в том, что свое обещание девочке она не выполнила.

Но теперь Альме уже не могли помочь никакие просьбы о прощении.

Впрочем, дело было не в одной только Альме. Еще и Дэвид. Он вел против нее партизанскую войну, нападал из-за угла, так что увидеть врага в лицо ни разу не удавалось. Куда-то пропадали результаты анализов ее больных; прежде дружески настроенные сестры ни с того ни с сего начинали от нее отворачиваться. Ординаторы были корректны, но не более того. И, наконец, сам Дэвид. При ее появлении всегда делал каменное лицо. Между тем за ее спиной он переворачивал все с ног на голову, и она же выглядела как последняя идиотка, не понимая, что, черт побери, происходит с ее больными.

Нужно было найти способ его остановить. Пойти на открытый конфликт и покончить с этим наваждением раз и навсегда. Для этого нужно было рассказать Брайану, как он пытался ее изнасиловать. И почему.

Однако при мысли об этом Рэйчел покрывалась ледяным потом.

«Что со мной происходит? — спрашивала она себя. — Разве я сама не могу с этим справиться? Я же всегда верила, что в силах преодолеть любые трудности».

Так было раньше. Но в последнее время она чувствовала, что все больше теряет над собой контроль. Самые пустяковые проблемы, которые она должна была бы решить мимоходом, теперь затягивали ее, как в омут. Каждый день она отчаянно барахталась, сопротивляясь течению и изо всех сил стараясь выплыть. К середине дня у нее совсем не оставалось сил, и она бывала готова капитулировать.

Опустившись на колени, Рэйчел начала подбирать бумаги, рассыпавшиеся по яркому эквадорскому ковру. Когда она складывала их в корзинку, то заметила, как отвратительно дрожат ее руки.

Неожиданно она почувствовала сквозняк: кто-то открыл дверь и вошел в комнату.

— Можно я помогу?

Слава Богу, это Кэй…

Она опустилась на корточки рядом с Рэйчел, сгребла остатки бумаг.

— Попадание отличное, но снаряд вшивенький, — коротышка в шелковых китайских брюках и белом лабораторном халате тряхнула кудряшками; карие глаза за линзами круглых очков воинственно блеснули. — Я все слышала. Надо было вмазать ему не этой фитюлькой, а вон той штуковиной, — она взяла со стола массивное пресс-папье, поблескивающее красноватыми гранями горного хрусталя.

— Мне следовало бы держать себя в руках, — ответила Рэйчел с грустью. — А то я чувствую себя полной дурой.

— Опять начинаешь? — Глаза Кэй зловеще сузились.

— Что начинаю?

— Заниматься самоедством. Сколько можно! Да, ты врач, ну и что, разве ты можешь всегда быть во всем безупречной? Ведь ты же еще как-никак живой человек. То есть имеешь право иногда позволить себе сбросить узду. — Кэй со вздохом поглядела на кусок горного хрусталя в своей руке. — Знаешь, иногда мне кажется, мы с тобой по-прежнему на фронте. Только война у нас тут идет другая.

— И я в ней проигрываю, — заметила Рэйчел, разбирая бумаги на столе.

Кэй обвила плечи подруги рукой, и та ощутила слабый запах пачулей.

— Как бы не так, малыш! Может, одно-два сражения, но не войну! Послушай, у меня есть стратегический план действий. Тебе надо срочно взять небольшой отпуск. Бери своего красавчика мужа и поезжай куда-нибудь подальше. Поселитесь где-нибудь в старинной маленькой гостинице с каменными каминами, кроватью с пологом на четырех столбиках. Ну, как в старом романе…

«Господи, — подумала Рэйчел, — если бы все было так просто».

— Не могу, — ответила она.

— Это еще почему? Нэнси и я вполне можем держать круговую оборону несколько дней.

— Где же справедливость? Вы обе тоже ни разу не брали отпуска.

— Кто-то же должен начать, правда? И потом, если бы у меня был муж, не обязательно такой сексапильный, как у тебя! — я бы время от времени старалась подбросить дровишек в огонь, чтобы никто не мог упрекнуть меня в том, что я не люблю жизнь, свободу и хороший секс.

— Спасибо, Кэй. Я подумаю о твоем стратегическом плане.

Кэй широко улыбнулась:

— Для гинеколога, моя дорогая, ты поразительно мало знаешь насчет размножения птичек и пчелок. Тут надо не думать, а действовать!

Как всегда, Кэй помогла ей поднять настроение, и Рэйчел впервые за долгое время рассмеялась, подумав при этом:

«А что, почему бы и нет, на самом-то деле?»

Уехать от всего этого хотя бы на два-три дня! От приемной, битком забитой женщинами с огромными животами и цепляющихся за их подол детишек. От завтраков, на которые приходится выпрашивать новые дотации у чиновников из Министерства соцобеспечения. От Альмы Сосидо…

Забыть все это, и прежде всего Дэвида Слоана.

Рэйчел смотрела, как Кэй встала и прошла в угол комнаты — туда, где в узком пространстве возле окна были маленькая раковина, электроплитка и кофеварка. Порывшись в коробке из-под ботинок, среди пакетиков с чаем, сахаром и сахарином, упаковок с зубочистками и пластиковыми пакетами с соевым соусом, оставшимися от обедов, принесенных из китайского ресторанчика, Кэй выудила пакетик из фольги с надписью «Липтон» и бросила его на стол перед Рэйчел.

— «Быстрорастворимый суп из цыпленка», — произнесла она со скрытой полуиздевкой. — Прочитай инструкцию и помешай.

Рэйчел внутренне напряглась, поняв, что предстоит неприятный разговор.

— Рэйчел! — Кэй говорила серьезно. — Хватит вести себя как трусливый цыпленок. Это тебя убивает. Слоан — маньяк. Ну ты что, не видишь? Ты же ему подыгрываешь! Ты молчишь — и он использует это против тебя же, — помолчав, она решилась. — Не хотелось тебе говорить, но среди сестер поговаривают, будто Слоан добивается, чтобы тебя лишили в больнице всех твоих привилегий.

Рэйчел почувствовала себя так, словно ей влепили пощечину.

— Подонок! — не удержалась она.

— Его бы в тюрьму посадить за то, что он с тобой сделал, — в бешенстве прорычала Кэй. — Если бы я не дала тебе слово молчать об этом деле, то пошла бы сейчас в радиорубку и всем бы рассказала про этого мерзавца.

— Да пойми ты, Кэй, я ведь не Дэвида боюсь. Я боюсь, что Брайан тогда уйдет от меня. Если только узнает…

Стук в дверь заставил ее замолчать. Вошла секретарша Глория Фуэнтес. Вид у нее был встревоженный: остановившись в дверях, она нервно крутила указательным пальцем выбившийся из-под шапочки черный локон.

— К вам посетитель, доктор Розенталь, — наконец произнесла Глория. — Мужчина. Он хочет вам что-то передать. Говорит, важное.

Наверное, подумала Рэйчел, представитель фармацевтической фирмы. Очередной коммивояжер, который уверен, что только его средство в состоянии спасти мир.

— Хорошо, Глория, — произнесла она со вздохом. — Пусть войдет.

Посетитель оказался таким толстым, что синтетическая рубашка едва сходилась на животе — в пространстве между пуговицами виднелась майка. На голове ермолка с именем «Дэйв», вышитым золотыми нитками.

Никакой это не коммивояжер, подумала Рэйчел. Скорее всего проситель из бедной иешивы.

— Вы доктор Розенталь? — спросил Дэйв с ярко выраженным бруклинским акцентом.

Она кивнула.

Посетитель протянул ей длинный тонкий конверт, после чего молча вышел.

Рэйчел стало страшно. Что может быть в этом конверте? Ей захотелось тут же порвать его на мелкие кусочки и спустить их в унитаз.

Но она вскрыла его.

Глаза скользнули по листу бумаги с непривычно напечатанным текстом документа. «Округ Нью-Йорк, штат Нью-Йорк… Гектор и Бонита Сосидо, истцы, против доктора Рэйчел Розенталь, ответчицы…»

Итак, родители Альмы подают на нее в суд за медицинскую ошибку.

Рэйчел почувствовала, как кружится голова и горячая волна невыносимой боли сжимает грудь.

Она крепко зажмурилась, так что из глаз у нее посыпались искры.

«Дэвид, — подумала она. — Это он. За всем этим стоит только он… И он не остановится, не прекратит преследовать меня, пока все не кончится и я не окажусь брошенной на лопатки. Как тогда. Чтобы он мог снова вынуть из меня жизнь».

28

Дело «Тайлер против Крупника» было действительно весьма неординарным. Как и предполагала Роза, когда в прошлый четверг Бернис Стендаль передала ей папку и при этом весело подмигнула. В ее ушах до сих пор звучали брошенные Бернис слова предостережения: «Желаю массу удовольствия».

Теперь, впуская в свой маленький кабинет рядом с конференц-залом человека по имени Шимон Крупник, Роза спрашивала себя, как ей вообще следует вести себя с ним. Он выглядел так, словно только что вышел из машины времени: больше всего Крупник походил на человека из еврейского гетто девятнадцатого века. За окном больше тридцати по Цельсию, а на нем длинный, до пят, черный лапсердак и тяжелая черная фетровая шляпа. Лицо бледное, за толстыми стеклами очков помаргивают подслеповатые глазки — как у живущего в темной норе крота. Длинные курчавые пейсы и черная, казалось, травленная молью, борода не закрывали полностью пухлые бледные щеки.

«Господи Иисусе, — подумала она, — как мне к нему обращаться?»

В конце концов она решилась и протянула руку со словами:

— Приятно познакомиться с вами, мистер Крупник. Мистер Стендаль шлет свои извинения. Боюсь, он и на самом деле не имеет возможности сегодня увидеться с нами.

«Что-то тут не То», — промелькнуло у нее в мозгу.

Роза почувствовала беспокойство: Крупник стоял перед ней и внимательно разглядывал ее протянутую руку так, словно это была мертвая змея.

Пробормотав нечто вроде «Мне тоже доставляет удовольствие», он так и не соблаговолил пожать ее руку.

И тут она вспомнила. Один из ее друзей-евреев как-то рассказывал, что хасиды никогда не прикасаются к женщинам, кроме собственных жен.

Она вся зарделась от смущения — и тут же опустила руку, сделав вид, что просто поправляет складку на юбке.

— Можно мне принести вам чашечку кофе? — спросила она.

Он протестующе затряс головой, и Роза успела заметить, как удивленно взлетели вверх его брови.

«Конечно, — тут же сообразила Роза, — грязные чашки, а у них все должно быть кошерное. Господи, я еще не приступила к делу, а уже допустила два промаха!..»

— Почему бы вам не присесть? — предложила она, указывая на кресло, обитое выцветшим зеленым вельветом, гармонировавшим с корешками книг на полках.

Глядя, как он чопорно садится на самый краешек кресла, Роза вспомнила далекое детство и хасидов, которые жили по соседству с ними. Они как будто принадлежали совсем другому миру, эти люди, спешившие по Джей-авеню в своих черных одеждах с развевающимися полами. Глаза устремлены вперед, тщательно избегая взглядов женщин. Однажды они вместе с Нонни проходили мимо группы хасидских евреев и бабка, толкнув Розу в бок, яростно прошипела:

— Они носят шляпы, чтобы не видны были их рога. Это отметина дьявола, чтоб мы не забывали, кто убил Господа нашего Иисуса Христа. Они же Его убили, как собаку…

Впервые теперь Роза имела возможность разговаривать с хасидом. Понятно, почему она нервничала. Вот если бы Макс был рядом. Он бы знал, как и что нужно говорить.

Мысль о Максе немного успокоила ее. Она представила себе, как он открывает бутылку охлажденного «Шардоннэ» в конце дня, прекрасно зная, что именно ей нужно. Даже в музыке. Вивальди, Джон Рэнбурн, Кэт Стивенс — если ее нервы напряжены; «Муди блюз», «Лет Зеппелин», Девятая Бетховена, если ей нужно поднять настроение.

Он говорил, что поживет у нее пару дней. А прошло уже два месяца. Все это время он подыскивал себе квартиру, но подходящей пока не нашел. Правда же заключалась в том, что ока уже привыкла к тому, что он рядом. Нет, больше того — ей это нравилось.

Но нужно заняться клиентом. Роза посмотрела на лежащую перед ней пухлую папку.

Крупник обвинялся в том, что напал на Тайлера, работающего в газетном киоске под эстакадой на Кингз Хайвей. Тайлер заявил полиции, что Крупник, возмущенный тем, что на витрине была выставлена сионистская газета (Сатмирская секта воинственно выступала против сионизма на том основании, что сам Бог не называл Израиль Землей Обетованной), потребовал убрать ее. После того как Тайлер отказался, Крупник повалил его на землю и несколько раз ударил. Прохожие погнались за хулиганом и задержали его. Тайлер подтвердил личность злоумышленника.

Крупник отрицал все начисто. По его словам, он находился за целый квартал и в это время запирал свою типографию. Неизвестные люди налетели на него сзади и куда-то потащили. Как доказательство вины они посчитали красные пятна у него на руках. Но это была типографская краска, а вовсе не кровь. Тем не менее его арестовали. Впрочем, обвинения были сняты за недостаточностью улик: никто, кроме Тайлера, не мог поклясться, что именно он, Крупник, его избил.

Тайлер, несмотря на это, подал гражданский иск в возмещение ущерба, который он определил в триста тысяч долларов.

— Что, я должен буду давать показания? — нервно выпалил Крупник, теребя лежавшие на коленях пальцы.

Роза улыбнулась ему, надеясь успокоить: выходит, ее новый клиент так же боится судьи и присяжных, как и большинство людей.

— Совсем не обязательно, — ответила она. — У нас будут свидетели. Но, конечно, ваше выступление могло бы нам помочь. Не только потому, что присяжные хотят получить максимум фактов, но и потому, что им интересно узнать, что вы за человек, каков ваш образ жизни и тому подобное. — Роза остановилась, вспомнив ужасные слова, в свое время сказанные ее бабкой: ведь и другие люди, решила она, тоже могут с подозрением и даже страхом отнестись к любому, чья внешность отличается от их собственной. — Простите, мистер Крупник, вы женаты?

Он дважды моргнул, между тем как пальцы еще быстрее забегали по коленям.

— Я живу с мамой, — наконец произнес он.

— А сколько вам лет?

— В будущем месяце должно, благодарение Всевышнему, исполниться сорок три.

— Есть у вас какое-то хобби? Ну, знаете, наблюдение за птицами, фотографирование…

Крупник, не произнося ни слова, уставился на нее с видом крайнего удивления.

«Понятно, — сделала она вывод. — С моей стороны этот вопрос был идиотским». Но ведь если бы, скажем, он занимался какой-нибудь благотворительностью, продавал лотерейные билеты, чтобы помогать бороться с мышечной дистрофией, или читал книги слепым, это наверняка произвело бы на присяжных благоприятное впечатление.

— Хорошо, мистер Крупник, тогда я несколько изменю формулировку своего вопроса. Что вы предпочитаете делать в свое свободное время?

— Изучаю Талмуд, — ответил он без малейшей запинки. — Читаю Тору, Пятикнижие. Хожу в синагогу.

Голос его звучал с некоторой долей воинственности. Чувствовалось, он уверен: в жизни нет ничего более важного.

Розу это начинало уже беспокоить. «Если я не смогу его разговорить, — подумала она в отчаянии, — то присяжные, чего доброго, и на самом деле решат, что у него под шляпой рога».

Что бы такое придумать?

И тут она вспомнила. Много лет назад она читала об одном случае, когда судили чернокожего по обвинению в изнасиловании белой женщины. В зале суда, битком набитом черными, жертва насилия не смогла точно указать на конкретного виновника.

— У меня есть одна идея, мистер Крупник, — от возбуждения Роза с трудом заставила себя не вскочить из-за стола. — Неизвестно, как получится, но попробовать стоит.

— Да-а?

— Когда вы в последний раз видели мистера Тайлера? Я хочу сказать, когда вы в последний раз стояли с ним лицом к лицу?

Крупник на секунду задумался, сведя вместе густые брови.

— В октябре прошлого года. В суде. С того времени мы общались только через адвокатов.

Роза улыбнулась. «Уже горячо», — с удовлетворением подумала она.

— Мистер Крупник, скажите: сколько ваших друзей и знакомых смогли бы явиться в суд, когда начнется слушание вашего дела? Мне нужно, чтобы их было по крайней мере двадцать пять человек или даже больше, если это возможно.

Он озадаченно посмотрел на Розу. И тогда она рассказала ему о своем плане, вызвав улыбку, которая моментально преобразила его бледное серьезное лицо, мягко засветившееся застенчивой радостью, как будто у него внутри зажгли праздничную свечу.

— Алевай! — воскликнул он. — Я обеспечу столько, сколько потребуется. Хоть сто человек. Или еще больше.

…Десять дней спустя Роза стояла на ступенях перед зданием окружного суда на Фоле-сквер, когда на площади остановился желтый автобус. Из него вышли примерно сорок человек — все в длиннополых черных лапсердаках, черных фетровых шляпах, с черными бородами и черными пейсами.

Как только хасиды расселись в зале суда, Роза обратилась к судье:

— Ваша Честь, у меня к вам не совсем обычная просьба. Вместо вступительной речи я хотела бы — с вашего позволения — обратиться к мистеру Тайлеру.

Судья Генри, чернокожий со снежно-белой копной курчавых волос, уложенных в стиле афро, при этих словах нахмурился. Сердце Розы мгновенно упало. Что если ей откажут…

— А вы не могли бы сказать суду, какой именно вопрос собираетесь задать истцу, мисс Сантини?

— Я попросила бы мистера Тайлера идентифицировать моего клиента, мистера Крупника, Ваша Честь.

Среди присяжных произошло заметное оживление: сонные скучающие лица заулыбались, сгорбленные спины распрямились.

«Прекрасно. Теперь бы только сработало!» — неслышно взмолилась Роза.

Судья кивнул — он тоже, подумала она, был заинтригован. Вместо обычного потока высокопарных слов впереди маячила перспектива захватывающего театрального действа. Один лишь истец, обративший к залу свое одеревеневшее лицо, пылал гневом. Розе показалось, что перед появлением в суде он уже успел приложиться для храбрости к бутылке сорокаградусной.

— Мистер Тайлер, — произнесла она подчеркнуто ледяным тоном, — можете ли вы указать нам на человека, который напал на вас вечером двадцать первого октября? Как по вашему, находится ли он сейчас в этом зале?

— А где же ему еще находиться? Вот он! — И Тайлер ткнул коротким пальцем в сторону бородатого человека в черном, сидевшего у стола защитника.

— Мистер Крупник, будьте добры, встаньте, пожалуйста, — обратилась Роза к залу.

Зал замер. И все взгляды устремились на человека, продолжающего невозмутимо сидеть рядом с Розой.

В этот момент со скамьи для публики в центре переполненного зала медленно, даже величественно, поднялся Шимон Крупник. Весь его важный вид в сочетании с кудрявящимися возле ушей локонами придавал этой сцене нечто опереточное.

Мистер Крупник расплылся в улыбке.

Роза почувствовала себя победительницей, подумав при этом: «Если б только Брайан был здесь и видел мой триумф. Это почище тех карточных трюков, которые я показывала ему, когда мы были детьми».

Через десять минут после путаного объяснения адвоката истца и прекращения дела судьей, который, объявляя о своем решении, не отказал себе в удовольствии ухмыльнуться, Роза уже пробиралась через зал к выходу. Она чувствовала себя на голову выше окружающих — королева, расточающая улыбки своим подданным и принимающая знаки внимания со стороны столпившихся хасидов. Впервые толпа любопытных у дверей зала не вызывала в ней раздражения.

Неожиданно из толпы вышел седовласый мужчина: он взял ее за локоть и распахнул перед ней высокую деревянную дверь.

Уже в коридоре, остановившись, чтобы поблагодарить незнакомца, Роза отметила, что он выглядит старше, чем показался ей вначале. Явно за шестьдесят, а пожатие, как у молодого. И так же по-молодому красив, мужествен, со смуглым лицом иностранца. Дорогой на вид костюм, хотя пиджак небрежно переброшен через плечо, рукава белой накрахмаленной рубашки закатаны, обнажая сильные руки, покрытые черными волосами.

Как-то странно он на нее смотрит, подумалось ей. Почти изучающе, словно она картина, выставленная в музее, или диковинное животное, занесенное в Красную книгу. Он крепко сжал ее запястье своей твердой теплой ладонью.

— Разрешите поздравить вас, мисс Сантини, — голос был бархатный, с еле заметным акцентом, который она не могла сразу определить. — Ну и спектакль вы устроили. Я до сих пор под впечатлением.

— Спасибо, — ответила Роза и рассмеялась. — Это была игра. Я так же легко могла бы и провалиться. И выглядела бы тогда как полная идиотка.

— Нет, — улыбнувшись, тряхнул головой незнакомец. — Никогда.

Почему он так на нее смотрит? Роза начинала нервничать.

— Мне кажется, я вас не знаю, — произнесла она, убирая руку.

— Никос Александрос, — представился он.

— Разве мы раньше встречались? Я что-то не помню…

На лице Никоса появилось выражение печали. В глазах застыла настоящая боль.

— Да, мы не встречались… Мне очень жаль, — и, помолчав, добавил с вымученной улыбкой: — До свидания, Роза. Желаю удачи. Надеюсь, мы еще встретимся.

Только когда она спускалась по широким каменным ступеням здания окружного суда, до нее вдруг дошло: «Он назвал меня по имени! Странно, откуда он знает, как меня зовут?»

Вопрос этот, несколько раз скользнув по поверхности сознания, будто брошенный по воде камешек, провалился в глубины ее памяти.

…Спеша по бурлящему людьми тротуару и выискивая глазами огонек такси в непрерывном потоке машин на Сентрал-стрит, все увеличивающемся по мере наступления часа пик, Роза думала о предстоящем вечере.

Бутылка хорошего вина. Ужин вдвоем с Максом. Почему не устроить маленький праздник? Надеть свое новое платье из белого шелка, купленное на прошлой неделе в «Блюмингдэйле». И обязательно цветы. Божественно благоухающая сирень — в каждой комнате.

Боковым зрением она увидела, как трое прохожих одновременно повернули головы в ее сторону, когда она бросилась к такси, вырулившему из потока машин метров в двадцати впереди. Бросив на заднее сиденье портфель и нырнув туда же, Роза невольно улыбнулась при мысли, как она за последнее время изменилась. Случись подобное еще недавно, она бы наверняка подумала: раз на нее смотрят незнакомые мужчины, значит, у нее какой-то непорядок в одежде. Пятно на видном месте или поехал чулок. Сейчас она больше так не думала. Роза знала — на нее смотрят потому, что она привлекательна.

И впервые она чувствовала себя привлекательной. Даже красивой. Вчера вечером после ужина они с Максом слушали старые пластинки Гленна Миллера, купленные по случаю на прошлой неделе. Потом Макс показывал ей, как танцуют «линду»: он крепко сжимал ее талию своими широкими ладонями, раскручивал в разные стороны, заставлял приседать и в конце концов бросил на софу — разгоряченную, потную, задохнувшуюся и хихикающую, словно подросток. Роза и припомнить не могла, когда она в последний раз получала такое удовольствие и чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Что же удивительного, если на утро Роза, открыв шкаф перед тем, как отправиться в суд, решительно забраковала строгие деловые костюмы темных расцветок и остановилась на яркой кашемировой юбке с разводами и бледно-голубой шелковой блузке.

Роза назвала водителю такси адрес и откинулась назад, пытаясь найти удобное положение на продавленном сиденье машины. Она не могла дождаться момента, когда окажется дома.

— «Му-шу порк», — прочла Роза, передавая Максу обратно пакет и заглядывая в другой, лежавший рядом. — А здесь что? Не могу понять, что здесь такое? Напоминает останки кота бедной миссис Линдквист, после того как его переехала машина мусорщика.

— Это прессованная утятина, — ответил Макс. — Специальный заказ, — и добавил, доставая из бумажного мешка бутылку вина: — А это впридачу. Я подумал, что нам следует отметить сегодняшний день.

Роза поглядела на этикетку и воскликнула:

— «Перье-Жуэ»! О, Макс, даже я знаю, как это дорого. Тебе не следовало…

— Считай, что это премия, — обернув бутылку салфеткой, он начал возиться с пробкой. — И сам Барнум в своем цирке не устроил бы тебе такого фейерверка.

Теплая волна благодарности растеклась по телу Розы.

«Так хочется, чтобы он гордился мною, — подумала она. — Я всем ему обязана».

Макс между тем осторожно, почти без хлопка, вытащил пробку и налил пенящееся шампанское в два высоких бокала. Он только что принял душ: лицо разрумянилось, мокрые волосы курчавятся в вороте рубашки, расстегнутом, как у подростка. Босые ноги, голая грудь… На нем пара мягких застиранных джинсов. Он выглядит не только более худым, но и гораздо моложе своих лет — и вовсе не потому, что в последнее время сбавил вес. Нет… впечатление такое, словно он стал ярче. Как если бы в полутемной комнате вдруг включили все до одной лампы.

Интересно, промелькнуло у нее в голове, а другие женщины, они что, тоже видят его таким же, как она? Красивым, мужественным и… сексапильным? Внезапно она почувствовала укол ревности при мысли, что Макс, возможно, целовался с кем-то из своих клиенток, тоже красивой и сексапильной, обратившейся к нему, скажем, по делу о разводе.

«Жалко, что он скоро уедет от меня», — с грустью подумала Роза.

Правда заключалась в том, что она этого не хотела. Квартира, представилось ей, сразу же станет такой пустой — без него. Не будет ни таких вот ужинов, как сейчас, ни обсуждений минувшего дня за стаканом вина. У них уже успел установиться свой распорядок, как будто они были семейной парой.

На работу они ездили вместе подземкой, а иногда и возвращались так же. Но если один из них задерживался, то второй готовил ужин. В соответствии с их распорядком она принимала душ утром, а он — вечером. Они даже стирали по очереди.

Все было, как у настоящей семейной пары, за исключением постели.

Накануне вечером, танцуя с Максом, испытывая приятное чувство возбуждения, она на какой-то миг задумалась: «А почему бы, в сущности, и нет?»

Да и на самом деле, они ведь были друзьями, и оба нравились друг другу. К тому же их знакомство было таким давним… слишком давним. Разве все вокруг не твердили, что сейчас, мол, Век Водолея, Свободной Любви, секса без всяких обязательств?

Но если бы она стала спать с Максом, это означало бы конец их дружбе, единственному, что у нее оставалось светлого в жизни. И ради чего, спрашивается? Макс вот-вот съедет от нее. А там, кто знает, встретит какую-нибудь женщину, может быть, даже влюбится…

«А я останусь здесь со своими грезами о Брайане, еще более одинокая, чем всегда. Нет уж, лучше ничего не менять. Пусть все остается как есть».

Роза отпила из пенящегося бокала, который подал ей Макс.

— М-м… какая прелесть.

— Смотри, чтобы не ударило в голову.

— Что? Шампанское или сегодняшний успех в суде?

— Шампанское, конечно. Зная тебя, готов поручиться, что сегодня ты забыла про ленч.

— Какая там еда! Я о ней и не думала. Голова у меня была занята совсем другим. Но обещаю: напиваться я не намерена. Слишком дорогое шампанское, чтобы пить его как воду.

Они чокнулись.

— За твои будущие победы! Пусть их будет побольше… Вот дерьмо, извини, я же забыл, у меня там утка в бройлере подогревается.

Из духовки поднимались завитки дыма, а запах напомнил Розе отвратительную вонь нефтеочистительных заводов возле Джерси-Тернпайк. Макс быстро открыл дверцу духовки и вытащил сковородку, на которой лежали обгорелые останки прессованной утки.

— Ничего, — утешила Роза, видя его уныние. — Я совсем не голодна. С меня вполне хватит и «Му-шу».

Роза выпила свой бокал и налила еще шампанского. Приятное тепло охватило ее, словно она сидит в ванне и по телу струится горячая вода. В голове появилась необыкновенная легкость, и ей казалось, что все ее движения происходят как в замедленной съемке: между моментом, когда она дотянулась до своего бокала, и тем, когда ее пальцы сжали липкую ножку, прошла целая вечность.

«Хорошо, я немного окосела. Но сейчас мне так приятно, даже не помню, когда я в последний раз была навеселе. Наверно, прошли годы. С Брайаном? Да, на крыше. Мы тогда выпили целый кувшин «Ред Маунтин». Что ж, за тебя, Брайан, и за леди, с которой ты сейчас пьешь…» — мысленно обратилась она к нему.

Резкая боль осколком стекла царапнула по сердцу. Горло Розы сжалось. Она сглотнула, и пузырьки от шампанского устремились в нос, вызвав на глазах слезы.

Роза вдохнула и закашлялась. Макс похлопал ее по спине — и кашель в конце концов прошел. Роза посмотрела на него и, увидев озабоченность на его лице, неожиданно обвила шею Макса руками, прижавшись щекой к теплу его голой груди.

— Если ты хотел меня напоить, то тебе это удалось, — пробормотала она. — Обещай мне одно. Если я отключусь, уложи меня в постель.

— Обещаю. А для чего еще нужны друзья?

Макс опустил руку Розе на голову и нежно погладил ее волосы.

Она задрожала, почувствовав прикосновение его пальцев к шее.

— Господи, как приятно. Приятно, когда тебя гладят…

Неожиданно Макс отдернул руку. Он отошел к раковине и пустил воду. Роза увидела, как над черной обгорелой сковородкой поднялся грязный гейзер, разбрызгивая вокруг жирные пятна.

— Макс, — позвала она.

Что-то тут было явно не так. Он двигался по кухне порывисто, нервно, словно сердился. Мышцы на его плечах ходили ходуном. Затем он повернулся — и она увидела. Кровь ударила ей в лицо, она почувствовала себя полной дурой.

Макс хотел ее.

Конечно. Он же не был с женщиной… по крайней мере, она так полагала… уже много месяцев. Как она могла быть все это время такой безмозглой. Разгуливать по утрам в пижаме. Выскакивать из спальни к телефону полуодетой, не задумываясь, что он может в этот момент чувствовать. И сейчас тоже… Господи, что он должен о ней думать.

На память ей пришло слово, которое она впервые услышала у себя в школе в спортивной раздевалке. «Дрочилка». Грубое, но точное. Так называли девчонок, которые, зная что за ними подглядывают мальчишки, нарочно возбуждали их. Ей показалось дико смешным и нелепым, что она, Роза Сантини, — в ее-то возрасте, выступает в подобной роли.

Она закусила нижнюю губу, чтобы сдержать напавший на нее приступ неудержимого смеха.

— О, Макс, — вздохнула она. — Пошли в спальню. Прямо сейчас, и плевать нам на ужин. Я, может, и пьяная, но не настолько, чтобы не знать, что для меня хорошо.

Поднявшись на не очень твердых ногах, Роза подошла к нему и обняла его.

— Роза… — сказал Макс хрипло.

— Я знаю, что делаю, если это тебя беспокоит, — улыбнулась она. — И утром я ни о чем жалеть не буду. Если только не перестанем быть друзьями. Хорошо?

Макс кивнул и стало заметно, как двигается его кадык. Он притянул ее к себе и, застонав, начал целовать. Глубоко. Жадно. У Розы было такое чувство, что он хочет проглотить ее всю. Неожиданно закружилась голова. Господи, кто бы мог подумать? Макс…

«Боже, до чего прекрасно, до чего прекрасно…» — думала она в то время, как его сильные руки раздевали ее в спальне.

Он опустился перед ней на колени, снимая колготки и целуя ее ноги, нежно проводя языком по стопе. Потом он перевернул Розу на живот и стал целовать под коленями и каждое из нежных полукружий ее попки.

Роза дрожала от удовольствия: каждое его прикосновение было как неожиданный подарок, который следует медленно разворачивать и смаковать. Как дорогие шоколадные конфеты — их следовало откусывать маленькими кусочками. Боже, какая благодать вот так заниматься любовью и не быть влюбленной! Не испытывать этого смятения чувств, только мешающего наслаждаться актом любви…

Нежным движением он перевернул ее снова на спину — его голова заскользила у нее между ногами.

«Господи Боже мой…»

Она почувствовала, что кончает. Это произошло мгновенно, неотвратимо, словно Роза, не удержавшись, съехала с нагретой солнцем зыбкой песчаной дюны. Ее ноги сами собой обвились вокруг плеч Макса, пальцы рук впились в его густые волосы.

«Господи Иисусе… Боже… Макс… да откуда ты узнал, что мне необходимо, чтобы… испытать это ни с чем не сравнимое блаженство?» — спрашивала она, не решаясь, однако, произнести это вслух.

Задыхающаяся от счастья, Роза жаждала продолжения.

— Войди в меня, Макс, — простонала она. — Скорее!

И он вошел. И это было прекрасно. Даже лучше, чем те серебристые вибрирующие трели, которые звучали в ней раньше, когда его язык дотрагивался до ее заповедных мест. Теперь он проник, казалось, в самые глубины ее существа. Какое наслаждение чувствовать на себе его тяжесть, ощущая, как могучая сила его рук и ног переливается в ее тело, словно сообщая ему заряд электрической энергии. Как это не похоже на Брайана с его медленными, расслабленными движениями. Макс, решительный и мощный, напоминал ей боксера, а Брайан — скорее бегуна на длинные дистанции.

«Ты не должна, слышишь, думать о Брайане! — приказала она себе. — Это неблагородно. Да, неблагородно по отношению к Максу, даже если ты и не влюблена в него. В любом случае незачем впутывать в это дело Брайана».

Дыхание Макса между тем становилось все чаще — ухо Розы щекотали струйки горячего воздуха.

— Я больше не могу сдерживаться… Ты… Господи…

— Хорошо, Макс, хорошо!

Она почувствовала извержение: это был поток, захвативший и ее самое. Все ее тело пело от наслаждения. Снова, снова и снова… Потом она в изнеможении лежала рядом с Максом, не в силах пошевелиться. Сердце неистово стучало в груди. Их тела как бы окутывал кокон, сотканный из пота. Дыхание Макса постепенно успокаивалось, становясь почти неслышным.

— Боже мой, Макс, Боже мой… — прошептала она, пораженная.

В этот момент сердце Розы сжалось от грусти: «Как бы мне хотелось, чтобы я его любила».

Через несколько часов, в истоме сонного блаженства, прижимаясь к Максу, Роза подумала, что даже после того, как они перестали заниматься любовью, ей все равно приятно, что он лежит рядом. С другими мужчинами, с которыми она раньше спала, все было по-другому: после момента близости она начинала чувствовать беспокойство и ей не терпелось, чтобы партнер поскорее ушел. Но с Максом она чувствовала себя так уютно. И меньше всего на свете ей хотелось бы сейчас, Чтобы он ушел.

Она уже почти проваливалась в сон, когда услышала слова Макса:

— Кстати, мне звонил Стью Миллер из «Пруденшл». Один из клиентов из страховой компании получил вызов в суд… Это врач, и ты ее даже знаешь… Рэйчел Розенталь.

Сна как не бывало. Розу словно окатили ледяной водой. Нервы напряглись как струна, сердце бешено забилось.

«Рэйчел… Жена Брайана…»

Она перевернулась на спину, чтобы не встретиться глазами с Максом. Ей не хотелось, чтобы он догадался о ее чувствах. Слишком уж они были личными и слишком болезненными.

— Неужели? — она притворилась, что зевает. — Вот как. А что там такое?

— Всех деталей я пока не знаю. Завтра утром мы встречаемся со Стью, чтобы все обговорить. Он хочет, чтобы именно я занялся этим делом. Но я подумал, что тебе будет интересно подключиться ко мне. Как ты?

«Черт возьми, зачем Макс это делает? Он же не может не знать, как тяжело мне придется», — озадаченно подумала Роза.

— Не знаю, Макс, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал по возможности безразлично. — Надо будет проверить мое расписание.

Пока она говорила, мысли судорожно неслись одна за другой. В своем воображении она уже видела себя во время будущей встречи — с Рэйчел и, возможно, Брайаном. Ведь он наверняка тоже захочет прийти? Рэйчел убита горем, а Брайан утешает ее, обнимая за плечи…

«Господи, нет. Разве я смогу вынести такое? — запротестовало все ее существо. — После всего, что я пережила».

Нет, решила она, жалеть Рэйчел не входит в ее планы.

Но тут же она представила себе все по-другому. Разве не может она просто притвориться, что жалеет Рэйчел и хочет ей помочь? Кто знает, может быть, ей действительно это удастся. Ведь Макс сейчас так занят делом против «Бостонской корпорации». И какой благородной она будет выглядеть! Само всепрощение!

А Брайан? Разве не будет он ей благодарен? Конечно же, будет. Она уже видела мысленным взором… Вот они собираются вместе на кофе или ленч… и их объединяет одно общее дело. Сперва они с Брайаном будут говорить только о Рэйчел. Но потом беседа коснется и других вещей… Они будут смеяться вместе, вспоминая былые времена, когда они любили друг друга. Да, ударило Розу в висок: это будет их связывать. Именно так. Связывать ее и Брайана.

А как же Макс? Что она ему скажет? Ладно, это будет своего рода испытанием. Макс всегда видит все, с ним надо быть начеку. Он сразу раскусит, что значит для нее это дело. Черт с ним. Он ведь сам бросил ей приманку. И если она завтра пойдет на эту встречу, он тут же поймет, что она по-прежнему не забыла Брайана.

Но какое, собственно, ему дело? Именно этого Роза и не могла понять, снова и снова прокручивая свои отношения с Максом. Ладно, она заглотнет эту наживку… Но на своих условиях. Не на его.

Роза перекатилась на живот и в упор посмотрела на Макса. Она была возбуждена и, казалось, по телу пробегают электрические разряды. Ее переполняла энергия, начисто прогнавшая остатки сонливости.

— Ладно. С расписанием будет все в порядке. Я найду время, — сказала она.

29

Сидя на низкой белой кушетке в приемной адвокатской конторы, Рэйчел нетерпеливо поглядывала на часы. Почти одиннадцать, а ведь встреча с защитником была назначена на десять тридцать. Она с трудом преодолевала искушение встать и уйти.

Несмотря на мощный суперсовременный кондиционер, нагоняющий почти антарктический холод, Рэйчел все время потела — мокрые подмышки, колготки прилипли к телу. Как же давно не надевала она колготок и уж тем более строгого костюма, как сейчас, предпочитая им джинсы и свитер. Господи, и для чего она так вырядилась? И на кого собирается производить впечатление?

«Еще пять минут, — сказала она себе. — Потом под каким-нибудь благовидным предлогом улизну. А секретарша пусть сама объясняется. Наверное, я ненормальная, что вообще сюда явилась. Это же надо, чтобы моим адвокатом стала именно Роза Сантини, как будто никого другого в городе не нашлось!»

Когда ее страховой агент впервые назвал имя адвоката, Рэйчел не выдержала и расхохоталась. Господи, вот уж действительно ирония судьбы, которая, словно невидимая рука, сталкивает ее и Розу. Ну почему обязательно Роза? Из тысяч и тысяч адвокатов Нью-Йорка — и чтоб это была она?

Так что же, выходит, для этого она и пришла? Из любопытства? Нет, решила Рэйчел, дело тут далеко не в одном любопытстве. Она должна была прийти, чтобы увидеть и узнать Розу. Женщину, которую когда-то любил Брайан… а может быть, продолжает любить и сейчас.

В такси по дороге сюда Рэйчел дала себе слово: все ограничится одним визитом. В конце концов встреча все равно уже была назначена. Еще раз увидеть Розу, поговорить с ней, а потом можно будет потребовать, чтобы «Пруденшл» подобрала ей другого адвоката.

Да, получается не слишком красиво — являться сюда в качестве лазутчика. Господи, до чего она дошла! И глупо, до чего глупо! Что, в сущности, может дать ей этот визит?

Решительно поднявшись, Рэйчел прошла в дальний угол приемной по толстому, мягкому, цвета дубовой коры паласу, туда, где за большим деревянным столом с хромированной отделкой сидела молодая загорелая секретарша с копной светлых, выгоревших на солнце волос и длинными ярко-красными ногтями.

— Она вот-вот освободится, — проворковала девица с блуждающей улыбкой, оторвавшись от селектора.

— Дело в том… в общем, боюсь, что дольше я ждать не могу, — произнесла Рэйчел. — Мне нужно быть у себя на…

Ее слова прервал щелчок открываемой двери, и потные ноги обдало сзади струей прохладного воздуха.

— Прошу прощения, но у меня был срочный международный телефонный разговор, — произнес низкий мелодичный голос. — Надеюсь, я не очень вас задержала?

Обернувшись, Рэйчел увидела в дверях высокую молодую женщину.

Роза!

О, эти гордые черные глаза! Рэйчел сразу же их узнала. Как и шапку темных кудрявых волос, схваченных серебряными гребешками. На сей раз Роза была одета в простое черное платье-рубашку из хлопка. На прямых угловатых плечах яркий, со вкусом подобранный шарф. На смуглой коже правой руки, чуть ниже локтя, — золотой браслет. В левом ухе рубиновая сережка «капелька» в золотой оправе. Льющийся с потолка свет неоновой лампы заставляет ее «подмигивать» и переливаться.

Страх холодной волной окатил Рэйчел.

«Да она потрясающе красива! Как же я не разглядела этого тогда в Лондоне? Что удивительного в том, что Брайан до сих пор не может ее забыть?» — подумала Рэйчел.

Роза, она чувствовала, затмевает ее, делает просто дурнушкой. И это при том, что сегодня на ней самый лучший из ее летних костюмов — светло-коричневый, из натурального шелка-сырца. Она казалась себе вялым, поникшим растением, которое забыли вовремя полить. Волосы кое-как причесаны и перехвачены сзади простой резинкой; лицо без макияжа совсем бледное; под глазами темные круги после всех бессонных ночей, что она провела, получив повестку в суд.

«Уходи, — сказала себе Рэйчел. — Под любым предлогом, но уходи. Тебе здесь нечего делать».

— Понимаю, но мне необходимо уже быть в клинике. Может быть, мне вообще не надо было сюда приходить. И было бы лучше, если бы я…

— Вы в беде, и вам нужна помощь, — прервала ее Роза, глядя на Рэйчел в упор своими черными глазами. В голосе ее не было тепла, но не было и раздражения. Всего лишь простая констатация факта. — Почему бы вам не пройти в мой кабинет и там мы все обсудим. А потом делайте что хотите. Это не накладывает на вас никаких обязательств.

Роза улыбнулась — и лицо ее при этом засветилось, как лик на старинной иконе.

— Я однажды уже говорила вам, что я ваша должница, — добавила она. — И говорила вполне серьезно.

Рэйчел, обезоруженная ее словами и отчасти сбитая с толку, улыбнулась в ответ, подумав: «Эта женщина должна меня ненавидеть. Почему тогда она хочет мне помочь?»

— Хорошо, — согласилась Рэйчел.

Шагнув вперед, Роза протянула руку. Длинные прохладные пальцы, крепко сжав ладонь Рэйчел, сразу же скользнули вниз, словно их смыло водой. От Розы исходил легкий аромат упругой сладости, какой бывает у зимних груш, оставленных дозревать на подоконнике.

— Мой кабинет забит документами. Везде бумаги. Я готовлюсь к серьезному процессу. Пройдемте лучше к Максу Гриффину. Что вы хотите: чай, кофе? — предложила Роза.

— Чай, если можно.

— Чай для миссис Макклэнан, Нэнси! — бросила Роза секретарше.

Рэйчел поразило, что она назвала ее фамилию по мужу, а не ту, что фигурировала в деле.

Она прошла за Розой через лабиринт отделанных панелями коридоров до угловой комнаты, выходящей на Ист-Ривер. Если не считать открывающегося из окна вида, Рэйчел показалось, что она попала в родной дом. Роскошный персидский ковер старинной выделки, люстра с газовыми рожками в викторианском стиле, голландские инкрустированные кресла, обитые слегка потертым бархатом. Старинной работы письменный стол, заваленный бумагами и коричневыми папками. Книжный шкаф, где за стеклом стоят фолианты в кожаных переплетах с позолоченным тиснением.

«До чего здесь прекрасно, — подумалось ей. — И до чего пугающе».

Роза жестом пригласила ее сесть на кожаный диван, показавшийся Рэйчел работой самого Дункана Файфа.

Усевшись, Рэйчел внутренне усмехнулась: Роза села напротив на стул с высокой резной спинкой, увенчанной — какая ирония! — изображением голубя с оливковой ветвью в клюве.

После неловкого молчания Роза заметила:

— Мне кажется, нам обеим будет легче, если мы сразу приступим к делу. Вы согласны, миссис Макклэнан?

Рэйчел не могла не восхититься ее прямотой.

— Вы правы. Так будет лучше, — сказала она. — Но, пожалуйста, называйте меня просто Рэйчел. Как все.

Роза задумалась. Пробивающееся сквозь неплотную ткань занавесей солнце золотистой зыбью покрывало ее лицо, на котором отражались следы мучительной работы: казалось, она тщательно взвешивает все «за» и «против».

— Хорошо, Рэйчел, — произнесла она после паузы, раскладывая у себя на коленях желтый блокнот. — Я тут просмотрела всю информацию, которую сообщила мне «Пруденшл». И, честно говоря, мне представляется, что вы со своей стороны сделали все возможное для улучшения состояния Альмы Сосидо. Вероятно, присяжные тоже придут к такому же выводу. Вероятно, но не обязательно. Они с такой же легкостью могут вынести совсем другой вердикт — против нас.

Рэйчел почувствовала, как беспокойно заколотилось в груди сердце. Этого не может быть, подумала она. Ведь тогда конец и ей самой, и ее клинике. Министерство здравоохранения и соцобеспечения тут же перестанет выделять фонды. Во время их последней встречи Сэнди Бойл уже предупреждала ее о подобной опасности. И уж, конечно, все привилегии для нее в «Св. Варфоломее» автоматически будут аннулированы. Словом, погибнет все то, что с огромным трудом она создавала. И, главное, окажутся без поддержки те женщины, которые нуждаются в ней и которые так безоговорочно ей доверяют.

— В ситуации такого рода, — продолжала Роза, — симпатии присяжных, естественно, находятся на стороне жертвы. В данном случае это шестнадцатилетняя девочка, которая лежит сейчас без сознания. Ее мозг практически мертв, и даже если она выживет, то сможет вести лишь растительный образ жизни. Но остался ребенок, которому требуются весьма дорогостоящие лекарства и уход. Так что, понимаете, тут замешаны большие деньги. И присяжных, по-моему, будет в первую очередь интересовать, не кто виноват, а кто собирается за все это платить. И без того едва сводящие концы с концами родители Альмы Сосидо или же богатая страховая компания…

— Понимаю, — безучастным голосом ответила Рэйчел, словно бы речь шла не о ней, а о ком-то постороннем. Сама она как будто включила автопилот, позволяющий ей, не отвлекаясь, предаваться своим невеселым мыслям о грозящей катастрофе.

— Неужели вам это действительно понятно? — удивилась Роза. — Обычно большинство тех, кто приходит в суд, не могут отрешиться от представления о том, что для правосудия главный вопрос — выяснение — виновен ли человек.

Рэйчел взяла себя в руки и, переключившись на тему своей беседы с Розой, ответила:

— Я вообще не сторонница однозначных выводов. Особенно когда речь идет о медицине. У врача всегда такое чувство, что он мог сделать для больного что-то еще.

— И в отношении Альмы Сосидо вы тоже испытывали подобное чувство?

— Да.

— Хорошо. Тогда ответьте мне: вы действительно могли сделать для нее больше, чем сделали?

— Вначале, когда все это происходило, я не была в этом уверена, — произнесла Рэйчел искренне, стараясь правдиво анализировать свои мысли. — Но потом, когда я шаг за шагом вспоминала все свои действия в той ситуации… — она выпрямилась, сидя на твердо пружинящем диване. — Так вот, потом я пришла к окончательному выводу: большего сделать для нее я не могла. При тех обстоятельствах — а они были далеки от оптимальных — я делала то, что считала самым безопасным для здоровья Альмы. И не думаю, чтобы кто-нибудь еще мог избрать более безопасный путь, действовать более ответственно, чем я.

Черные глаза Розы буквально впились в Рэйчел, так что по спине и шее у нее поползли холодные мурашки.

Откуда-то из потайных глубин ее существа всплыла мысль:

«Я и Роза встретились не просто так. Не ради этого чертова судебного разбирательства. Нам с ней предстоит разобраться в чем-то куда более важном…»

Странно, но такое же чувство Рэйчел испытала уже и в их первую встречу: чувство беспомощности. Оно возникло из-за того, что сама Судьба, казалось, по своей неизъяснимой прихоти бросает их в объятия друг друга.

Судьбе было угодно, чтобы они обе любили одного и того же человека.

Судьбе же, опять-таки, понадобилось, чтобы интересы ее страховой компании представляла именно та адвокатская контора, в которой работает Роза, как будто в Манхэттене мало других юридических фирм!

Наверное, Роза, представлялось Рэйчел, тоже задумывалась над превратностями судьбы: теперь они смотрели в лицо друг другу, как два гангстера, готовых воспользоваться любой оплошностью противника, чтобы сделать первый выстрел.

«Что ей от меня нужно? — думала Рэйчел. — Ведь никто не обязывал ее браться за это дело. Она вполне могла передать его кому-нибудь другому. Но, однако, она этого не сделала».

«Почему?» — снова и снова спрашивала она себя.

Тревожное молчание, висевшее в комнате, было нарушено после того, как Роза что-то записала в своем блокноте.

— Сегодня я переговорила со Стью Миллером, — сообщила она, отрывая голову от своих записей. — Семейство Сосидо отказалось от предложения «Пруденшл» уладить дело до начала судебного заседания. Компания предлагала двести тысяч долларов в виде компенсации. Вчера, по словам Стью, они вроде бы были согласны, но сегодня почему-то заявили, что передумали.

Рэйчел разозлилась: хотя у нее не было никаких фактов, она не сомневалась, что за всем этим наверняка стоит Дэвид! Его отвратительные когти на сей раз добрались до нее. Родителей этой бедной девочки она не винила, понимая и печаль, и гнев, которые они испытывали. Но не Дэвида. То, чем руководствовался он… было отвратительно, чудовищно!

И тут на нее напал ужас и полное отчаяние. Как, спрашивается, могла она бороться с таким человеком в одиночку? Предположим, она расскажет правду, почему Дэвид преследует ее. Тогда конец ее браку с Брайаном. Не расскажет — конец ее профессиональной карьере. Получается, Дэвид в любом случае выходит победителем.

Рэйчел поняла, что очутилась в ловушке.

— Но куда же мне теперь идти? — растерянно спросила она.

— Как куда? В суд, — твердо ответила Роза. — Со мной в качестве вашего защитника.

Пораженная этим ответом, глядя на Розу в упор, Рэйчел наконец решилась задать вопрос, с самого начала витавший в воздухе:

— Ну почему? Почему именно вы должны быть моим адвокатом?

Роза не ответила — Рэйчел даже почудилось, что разделяющее их пространство потрескивает от электрических разрядов.

Но вот Розин рот скривился в странной улыбке.

— Давайте скажем так: я просто люблю платить свои долги. — А после паузы добавила: — Я, конечно, не могу дать вам каких-нибудь гарантий. Но одно обещаю твердо: я намерена сражаться за ваши интересы. И сделать все, что в моих силах, чтобы мы выиграли. Кто знает… — улыбнулась Роза уже более уверенно, — может, мне и повезет.

Глядя в ее темные блестящие глаза, Рэйчел мучительно старалась понять:

«Для кого она это делает? Для меня или… для себя? Хочет использовать меня как средство в борьбе за Брайана? Уж не для того ли, чтобы, упаси Боже, сблизиться с ним?!»

В горле у Рэйчел застрял твердый ком. Но она тут же утешила себя:

«Если Роза пошла на этот шаг действительно ради самой себя, то сражаться она будет, как львица. А это как раз мне и нужно. Видит Бог, помощь мне понадобится».

Ее раздумья прервал стук в дверь.

От неожиданности Рэйчел вздрогнула. К счастью, это была всего лишь секретарша, которая принесла чай.

Рэйчел взяла чашку и отхлебнула маленький глоток — чай был очень горячий, на глазах у нее выступили слезы. Тогда она обняла чашку ладонями — из-за ледяного воздуха кондиционера тепло доставляло ей хоть какое-то удовольствие.

— Прекрасно. Я согласна идти с вами. До конца. Что мы будем делать сейчас? — спросила Рэйчел.

— Собирать все необходимые медицинские и иные доказательства, — ответила Роза. — Показания свидетелей. Как по-вашему, есть в больнице люди, которые бы свидетельствовали против вас? Кто-нибудь из врачей или сестер?

Рэйчел сразу же подумала о Брюсе Хардмане, молодом ординаторе, помогавшем Альме при родах. Его бледное испуганное лицо, пятна пота на зеленом хирургическом халате… все это промелькнуло перед ее глазами. Нет, должно быть, он просто безумно рад, что никто не указывает на него пальцем.

Конечно, она сразу же подумала о Дэвиде, но не решилась упоминать его имя. Кроме того, он, насколько помнилось, советовал повременить с родами. К тому же его вообще не было в тот момент, когда ребенок родился. Так что какие свидетельские показания мог он дать?

— Нет, — ответила она после небольшой заминки. — Я таких людей не знаю.

Роза тут же пометила что-то в блокноте.

— Хорошо, мы потом к этому еще вернемся, — заметила она. — Может быть, нам вообще удастся избежать суда. «Пруденшл» по-прежнему хотела бы уладить дело до начала процесса. На понедельник у меня назначена встреча с адвокатом семьи Сосидо. Тогда я смогу лучше себе представить, в каком направлении нам следует двигаться.

Всю свою сознательную жизнь Рэйчел неизменно сама решала все возникавшие проблемы. А сейчас, похоже, ей придется сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как за ее интересы сражается кто-то другой.

И этот «другой» — единственный (если не считать, конечно, Дэвида), у кого есть все основания ее ненавидеть!

Однако Рэйчел чувствовала, что вполне может положиться на Розу.

«Она будет сражаться за меня, потому что тем самым будет вести битву за Брайана», — уверяла себя Рэйчел.

Весь вопрос в том, дойдет ли между ними двумя дело до прямого соперничества? И если дойдет, то кого из них предпочтет Брайан? То есть, иными словами, кто из них победит?

Рэйчел вспомнилось, как однажды, в далеком детстве, отец взял ее покататься в подземке. Узнай тогда об этом мама, с ней наверняка случился бы обморок. Но у папы был другой подход: он полагал, что ребенок должен иметь представление и о не слишком приятных сторонах жизни. В тот душный летний полдень (она помнила, как сейчас, что это было в пятницу) отец сказал ей, когда они спускались с ним в метро: «Знаешь, если когда-нибудь этим миром будут управлять кроткие и смиренные, так это только потому, что гордые сами уступят им место».

Они оказались зажатыми в толпе, бурлящей перед входными турникетами; потом, как только отец опустил жетон, их буквально вынесло на запруженную людьми бетонную платформу. С ужасом глядела маленькая Рэйчел в открывшееся перед ней черное горло тоннеля, а в лицо била струя теплого зловонного воздуха, подгоняемая приближающимся поездом. Папа на секунду отвернулся, изучая висевшую на стене схему. Воспользовавшись этим, она подошла совсем близко к рельсам и сверху посмотрела на них — впервые в жизни. Поезд уже скользил, притормаживая вдоль платформы, издавая пронзительные сигналы. Из-под колес посверкивали голубоватые искры. На краткий миг в ее мозгу возникла мысль: «А ведь я могу спрыгнуть. Прямо сейчас. Спрыгнуть на рельсы. Это было бы грандиозно!»

То же желание было у Рэйчел и сейчас. Словно она стояла у края опасности, пугающей и в то же время странно манящей:

«Зато я узнаю правду… любит ли он ее по-прежнему. Даже если эта правда убьет меня», — говорила она себе.

— Почему бы нам тогда не встретиться в понедельник за ленчем? — предложила Роза. — К этому времени я уже побеседую с их адвокатом.

Она поднялась.

Рэйчел поставила чашку на низкий столик и тоже встала:

— Согласна. Это было бы прекрасно.

— Тогда в «Одеоне» в половине первого?

— Договорились.

Она была уже у дверей, где ее поджидала секретарша, чтобы проводить до выхода, когда услышала обращенные к ней слова:

— Да, и передайте, пожалуйста, привет Брайану.

Рэйчел на мгновение замешкалась, чувствуя, как к горлу подступает ком, и уже хотела обернуться, но передумала: она просто не могла заставить себя глядеть в лицо Розе, чтобы та не увидела, как боится она потерять мужчину, которого обе они любили.

Казалось, больничный лифт добирается до шестого этажа целую вечность.

Рэйчел еще раз нажала на кнопку, понимая, правда, что быстрее он от этого двигаться не будет. В «Св. Варфоломее» лифты, как и все остальное, были доисторическими. Можно было слышать, как поскрипывают тросы, с каким мучительным напряжением движется подъемник. Она взглянула на табло, где высвечивались этажи, — лифт как назло останавливался на каждом. Четвертый… пятый… Слава Богу, следующий наконец ее. Но тут, совершенно неожиданно, кабина пошла вниз.

Рэйчел ничего не могла понять.

«Черт побери! — ругнулась она про себя. — Пропади этот лифт пропадом. Все против меня, даже он…»

— Дерьмо! — вслух произнесла она, не сдержавшись.

Проходившая мимо высокая, худенькая, как тростинка, сестра невольно обернулась. Рэйчел узнала ее: Джейн Сакман. Они не были близко знакомы, но Джейн ей нравилась — у девушки всегда была наготове ласковая улыбка. Однако на сей раз слово «Привет» замерло у Рэйчел в горле, когда она увидела, как Джейн, поспешно отведя взгляд, шмыгнула мимо.

«Да что такое происходит в самом деле? Весь день люди только и делают, что отворачиваются от меня! Или это я сама стала тут параноиком?» — подумала она в испуге.

Впрочем, в этом не было ничего особенно удивительного. Каждый заход в реанимацию на шестом этаже, где лежала Альма, недвижная, как труп, опутанная проводами, подключенная к респиратору, доканывал ее. Вот и сейчас после очередного визита ноги у нее были совсем ватные, кисти рук болтались как неживые. От бесконечного кофепития во рту стояла горечь.

Наконец двери кабины с шипением открылись — и Рэйчел влетела внутрь. Слава Богу день закончился и она едет домой. Где ждет Брайан. Они посидят вдвоем, выпьют шерри, съедят по куску своего любимого ржаного хлеба. На вечер намечено посещение новой галереи на Спринг-стрит. Потом им предстоит ужин с литературным агентом Брайана и его женой. Все это она предвкушала с нетерпением: события этого вечера были окутаны в ее воображении легкой дымкой, словно оазис в пустыне. Ведь это будет вечер с людьми, которые ей дороги и которым дорога она. Какое это блаженство — не думать ни о чем другом, кроме приятного. Ни об Альме. Ни о Розе. Ни о…

— Привет, Рэйчел!

Она обернулась. Дэвид! Она не видела его лица — один только белый халат. Господи!..

И никого больше в кабине.

Двери лифта с шумом захлопываются, и кабина, дрогнув, начала спускаться. Рэйчел чувствует, как сердце ухает вниз, как натягивается кожа.

На лице Дэвида холодная усмешка триумфатора. Он вызывает чувство, которое она испытывала при виде охотников, возвращавшихся домой на машинах с окровавленными оленьими тушами, привязанными к бамперам. При свете неоновой лампы он кажется ей почти нереальным — с этими его стрелками хорошо отутюженных светло-коричневых брюк, блеском накрахмаленного белого летнего пиджака и безупречно уложенными волосами. Совсем как вырезанный из журнальной рекламы красавец. Или один из выступающих по телевидению врачей, расписывающих чудодейственную силу очередного лекарства… Если бы, правда, не глаза — налитые кровью белки и ледяная зелень зрачков.

Глаза эти сейчас уставились на нее. Рэйчел бросает в дрожь. Она поворачивается к Дэвиду спиной, нажимая на кнопку «I», хотя та уже светится, про себя моля Бога, чтобы Дэвид снова не начинал своих разговоров.

Черт бы побрал эту старую клеть! Она в ней как в ловушке.

Рэйчел снова нажимает на кнопку.

— Нажимай сколько хочешь. Но ведь это все равно бесполезно. — Голос Дэвида звучал мягко, почти ласкающе. — Кстати, я уже рекомендовал правлению аннулировать твои привилегии.

Взбешенная, она резко обернулась к нему.

— На каком основании?

— Преступная халатность. Бог мой, ты что в самом деле думала, что тебе все сойдет с рук? С этой девочкой и ее ребенком… Это же все равно как если бы ты покушалась на ее жизнь.

Звучит, как реплика из дешевой мелодрамы, и Рэйчел чуть не рассмеялась. Неужели это происходит с ней? Не может быть.

Но в то же время она понимала: сосущее чувство под ложечкой — всамделишное.

Кабина лифта, в очередной раз дрогнув, остановилась. Двери открылись.

Дэвид скользнул мимо — элегантный, спокойный. Он задержался ровно настолько, чтобы улыбнуться ей уголком рта. Улыбка, похожая на холодный серпик луны в холодном зимнем небе.

— До ада путь не близкий, Рэйчел. И ты пока что прошла меньше половины.

Следя глазами за его удаляющейся фигурой, Рэйчел так дрожала, что с трудом могла держаться на ногах. Она по-настоящему испугалась.

Испугалась себя.

Она поняла, что хочет убить его. И если бы в этот момент у нее в руках был пистолет, она бы не задумываясь спустила курок.

30

Роза с Максом поужинали в индийском ресторанчике на углу Лексингтон и Двадцать восьмой и отправились на Пятую авеню. Стоял душный и жаркий вечер, и Розе он казался еще жарче из-за все еще не утихавшего в ее желудке костра, в дымном пламени которого догорали остатки цыпленка на вертеле, приправленного острым «карри», и слоистого пряного хлеба. Не помогали ни ситцевая блузка, самая прохладная из всех, какие были в ее гардеробе, ни льняная юбка. Потная, разомлевшая, она с трудом переставляла ноги: тонкая подошва босоножек не защищала от пышущего жаром асфальта. Как будто они шли по раскаленным солончакам Мертвой долины.

Больше всего ей хотелось вернуться домой — сперва принять холодный душ, а потом лечь голой с Максом в постель и чтобы в спальне над головой лениво крутились лопасти вентилятора. Она подумала о том, как они будут заниматься любовью. Макс так бесконечно нежен с нею. Только при одной мысли об этом она почувствовала, как у нее задрожали колени и стало по-особенному тепло между ногами.

И тут же Роза ощутила испуг и растерянность.

«Как? Как могу я хотеть Макса? Разве я уже перестала любить Брайана?»

А Макс, думала она, чего он хочет от меня?

Наверное, немного тепла после стольких лет холодного супружества. Чтобы рядом с ним, когда он просыпается по утрам, было ласковое лицо. Был кто-то, кто может подбодрить и доказать, что жизнь продолжается и после развода.

А потом, когда он съедет от нее, что будет потом? Останутся ли они просто друзьями, как прежде? Возможно ли возвращение к тому, что было?

Роза почувствовала, как на нее нахлынул призрак одиночества. Она протянула руку, чтобы удостовериться, что он рядом. Пожатие его пальцев было твердым и ласковым, как всегда.

— Мы уже пришли, — сказал он.

— Куда пришли?

Роза не смотрела на названия улиц и шла за Максом словно в тумане. Подняв глаза, она увидела перед собой серый гранит с отделкой в стиле арт-деко. Да это же «Эмпайр Стэйт билдинг»!

— Пошли, — позвал Макс. — Я проведу тебя наверх. Там всегда прохладно.

— А разве сейчас не поздно? Смотровая площадка наверняка закрыта.

— Не беспокойся, — подмигнул Макс. — У меня здесь имеются кое-какие связи.

Через несколько минут скоростной лифт уже мчал их наверх.

— Это старинный приятель моего отца, — сказал Макс о пожилом лифтере, который открыл им дверь кабины. — Его зовут Моэ. В свое время отец устроил его на эту работу. Он так и работает здесь. И всегда в ночную смену. Фактически со дня открытия «Эмпайра». Это здание известно ему лучше, чем собственная жена и дети.

На верхнем этаже двери лифта открылись и они вышли. Футболки с Кинг-Конгом, кружки с изображением Большого Яблока, флажки для болельщиков «Янки» в витрине закрытого сувенирного киоска в полутьме выглядели таинственно.

Макс провел Розу по короткой лестнице вниз, и через стеклянную дверь они вышли наружу. Прохладный ветерок, гулявший вдоль плексигласового ограждения, шевелил ее волосы, задирал юбку. Розе казалось, что она ступила в невидимую реку, где ее подхватило и несет прохладное течение.

Она подалась вперед насколько позволяло ограждение, и замерла в восхищении при виде распростертого внизу Манхэттена, этой огромной паутины драгоценных камней, дрожащих и переливающихся в ночном воздухе. Роза была здесь только однажды, со школьной экскурсией, но не ночью, а днем. Лежащий у ее ног город, такой пыльный и серый, сейчас выглядел волшебно преображенным. Куда девались грязные раскаленные тротуары, злобная толкотня на улицах, визг тормозов в бесконечной сутолоке машин! У Розы появилось чувство, словно ей вручили подарок — изумительной красоты ожерелье от Картье в великолепном бархатном футляре.

Обернувшись, она поймала на себе взгляд Макса. Оказывается, все это время он смотрел не на город, а на нее. Его ясные голубые глаза улыбались.

«Какой же ты замечательный, Макс! Ты знал. И готовил для меня этот сюрприз», — подумала Роза.

— Спасибо, — произнесла она.

— Отец частенько брал меня сюда ночью, — заметил Макс, обнимая ее за плечи, так что Роза как бы забралась в теплую нишу. — Он поднимал меня, и мне казалось, что я такой же большой, как сам Кинг-Конг. Он мне говорил: видишь, Макси, ты на вершине мира! Он весь твой. Держи его крепче, вот и все.

— Ну что же, ты так и делал, а?

Макс понурил голову и замолчал. Лицо его было скрыто густой тенью. Роза почувствовала, что он как бы ускользает от нее — и она коснулась его руки, пытаясь понять, куда он уходит.

Может быть, он думает о дочке. Документы о разводе уже были подготовлены, так что Мэнди знает, что он больше не вернется домой. Наверное, Максу было нелегко объяснить это ей.

Сейчас, глядя на Розу, он улыбался, но лицо было таким печальным, что Розе захотелось обнять его и сказать, что все будет хорошо. Но как могла она это обещать? Кто лучше, чем она, знает, насколько непредсказуема жизнь.

— Странно, — произнес он задумчиво. — Мне казалось всегда, что отец определил все правильно. В общем-то жизнь в этом и заключалась — добиться успеха и сделать кучу денег. Он так думал потому, что у него самого не было ни того, ни другого. А то, чего у тебя нет, всегда более важно, чем то, что есть. Но сейчас я понял и другое. Вовсе не надо быть на крыше «Эмпайр Стэйт», чтобы поймать удачу. Особенно, когда она рядом. Совсем рядом со мной.

Повернувшись, он взглянул на нее в упор. Отражение огней города упало на его лицо. Оно поразило Розу. Словно она брела через тоннель на ощупь и вдруг вышла на ослепительно яркий свет.

При этом она увидела то, чего не видела раньше. В ее сознании, как в фокусе, сошлось все, что он говорил, что видела она сама.

Господи Иисусе, да он же меня любит…

«И как давно», — пронеслось у нее в голове. Как давно он ее любит, а она настолько глуха и слепа, что не видит столь очевидного?

Сейчас, глядя на его светящееся любовью лицо, на печальный понимающий взгляд, она внезапно, с остро полоснувшей по сердцу болью, поняла, что это началось уже очень давно. И уж гораздо раньше, чем они стали любовниками. Может быть, прошли уже долгие годы.

Сейчас Роза видела это с очевидной ясностью. Все примеры его бесконечной доброты: каждый в отдельности напоминал маленькую жемчужину, вроде бы не имеющую особой ценности, но если нанизать их одну за другой на нитку, получится прекрасное драгоценное ожерелье, как то, что сейчас у нее на шее. Но самым большим подарком Макса было то, что он никогда ничего от нее не требовал взамен.

Глаза Розы наполнились слезами.

— Прости меня, — прошептала она, подумав: «Не то я говорю. Совсем не то».

Ничего другого, однако, не пришло ей на ум.

— Не говори так, Роза, — тихо ответил Макс.

Он нежно коснулся ее щеки тыльной стороной ладони.

— Я не понимала.

— Я знаю.

— О, Макс… Я бы хотела… — она замолчала, не зная, что сказать, обуреваемая вихрем чувств, понимая, что любые слова бесполезны.

Он гладил ее волосы ласково, как гладят ребенка, которого нужно успокоить. Ей казалось, она слышит, как гулко стучит молот его сердца.

— Я знаю, — повторил он. — Ты любишь Брайана.

— Да.

— Пусть даже он и женат.

— Да.

— Так ты поэтому ведешь дело его жены? Из-за Брайана?

— Отчасти, — пожала плечами Роза. — Да, можно сказать и так. — И добавила, потому что считала своим долгом объяснить Максу и другое: — Это может показаться странным, но… Она мне нравится. Своим прямодушием. Своей невероятной преданностью делу, которому посвятила жизнь.

— А Брайан? Он все еще любит тебя?

— Брайан? Не думаю, что тут можно ответить однозначно: да или нет. Я знаю его уже целую вечность. Мы стали частью друг друга, можно сказать. В моей душе есть какая-то частица Брайана, которая всегда принадлежала мне и будет принадлежать всегда. Но сам он сейчас на распутье. Ему надо определиться. И когда это произойдет, я узнаю.

— И ты согласна ждать?

— Да.

Ей не хотелось причинять Максу боль, но она не могла обмануть его.

— Столько, сколько придется.

— Понимаю, — донесся до нее тихий голос Макса.

Когда-то Розе пришлось наблюдать, как сносили десятиэтажное жилое здание. До сих пор она помнит, как оно рушилось. Не взрывалось, как от бомбы, а оседало, этаж за этажом. В этом была даже своеобразная грация. Как будто величественная пожилая дама пыталась сделать реверанс. Макс чем-то напомнил ей то здание. Он так же оседал, и лицо при этом как бы сжималось — слой за слоем, будто этажи. Ей так хотелось протянуть ему руку и поддержать его.

Но все, что она смогла, это обхватить его, чтобы устоять самой под порывом ветра, словно пытавшегося ее унести. Она и в самом деле могла бы улететь, подумалось ей, если бы не тяжесть ее переполненного болью сердца, как якорь удерживавшая ее на бетонной площадке «Эмпайр».

— Макс, — пробормотала Роза. — О, Макс! Как бы я хотела, чтобы это был ты. Больше всего на свете.

Макс хотел ее. Она почувствовала это, прижавшись к нему. И, странное дело, она тоже испытывала желание. Она жаждала отдать ему все, что могла, пусть это было и не все, чего хотелось ему. Разве немного любви не лучше, чем совсем ничего?

Неожиданно Макс стал покрывать ее поцелуями — и она отвечала ему. Его поцелуи были жесткими, царапающими, совсем не похожими на нежные и ласковые, к которым она уже успела привыкнуть. Он целовал ее так, словно прощался. Макс со стоном опустился на колени, уткнув лицо в ту складку юбки, что образовалась между ногами от порыва ветра. Пальцы Макса впились ей в ягодицы, а дыхание обжигало тело сквозь тонкую ткань.

Роза слегка отклонилась назад, запрокинув голову и позволяя прохладному ветру обвевать лицо и волосы.

Макс между тем пытался снять ее трусики — его ногти несколько раз царапнули кожу ее бедер. И, видит Бог, она помогала ему справиться с этим.

Вот уже трусики зажаты у нее в кулаке. Комочек шелковых кружев. Она купила их после первой ночи, которую провела с Максом. Роза швырнула их вверх — и порыв ветра подхватил серебристую полоску ткани, мелькнувшую сияющей дугой над перегородкой. Она увидела, как трусики плывут над темными каньонами и сверкающими авеню города, подобно фантастической птице.

Роза повернула к Максу лицо и, задрав юбку выше пояса, прошептала:

— Возьми меня.

31

Лежа в темноте рядом с Никосом, Сильвия чувствовала себя совершенно разбитой. Впервые она занималась любовью с ним в своей постели. Постели, которую до сих пор она делила только с Джеральдом.

В этот раз Никос показался ей несколько грубым в своих ласках. Словно он торопился поскорее все кончить, не то что раньше, когда, наоборот, всячески стремился продлить момент близости.

«Неужели он на меня сердится?» — с тревогой подумала Сильвия.

Она прислушивалась к его тяжелому дыханию — ее собственное сердце понемногу входило в норму. Душная тьма наваливалась на нее плотной массой. Она протянула руку и когда пальцы Никоса, откинув смятую простыню, в ответ сжали ее кисть, Сильвия почувствовала прилив радостного облегчения.

Она стала перебирать в уме события минувшего вечера. Превосходный ужин в «Каравелле» — бутылка потрясающего «Шато Осон», чтобы достойно отметить завершение отделки их дома. Ей так хотелось сделать этот вечер совсем особенным. Продумано было все, вплоть до мельчайших деталей, включая ее туалет. Она выбрала платье из мягкого зеленого бирманского шелка оттенка листьев водяной лилии с картины Моне. Этот цвет удивительно гармонировал и с ее глазами и с изумрудами у нее в ушах. Но Никос, казалось, ничего не замечал. Вежливый, но рассеянный, он явно думал о чем-то своем. А теперь это упорное молчание. Что бы это значило?

Она сжала его руку, надеясь, что он заговорит.

Впрочем, Сильвия уже сама догадывалась, о чем он думает. В глубине сердца она с ужасом ждала его слов. Этот разговор между ними назревал целых три недели — с тех пор, как она впервые рассказала ему о Розе. Никос стал тише, задумчивее, но внутри, Сильвия чувствовала это, у него все кипит.

— Я видел ее, — произнес он. — Розу.

Сильвия почувствовала, как сжалась ее грудь. Легким не хватало воздуха, словно она дышала через соломинку.

«Я не должна была ему рассказывать, — подумала она. — Надо было сохранить все в тайне. На что я надеялась, когда открылась ему?»

— Она красивая и такая умная, — продолжал Никос дрогнувшим голосом. — Если бы ты только знала… Если бы только могла ее увидеть, Сильвия. Боже мой, это наша дочь.

Сильвия, не в силах дольше выносить давящую тяжесть на сердце, рывком села на кровати. Отбросив простыни, прилипшие к ее ногам, она встала.

Каждый шаг по ковру давался ей с трудом. Подойдя к скамеечке перед туалетным столиком, она схватила халат и поспешно стала натягивать его на голое тело. Рукав затрещал, но какое это имело значение. Теперь значения не имело уже ничего.

Сильвия опустилась на козетку в стиле Рекамье: множество бархатных подушек как бы пришли ей на помощь, ограждая и защищая.

Высокие французские окна были открыты, и теплый ветерок шевелил кружевные занавески. Тусклый свет луны позволял Сильвии разглядеть очертания роз в своем саду. Однако цвета различить она не могла, так что изображение получалось черно-белым, как на старой фотографии. «Шот силк», ее любимые розы, вились уже над чугунными перилами балкона, проглядывая через балюстраду в форме столь обожаемой ею арфы… А вдоль увитой плющом южной стены бледно светились голубые нильские красавицы.

«О, мои дочери, — неслышно прошептали ее губы, — берегите их! Пусть они сохраняют свою свежесть. Вы вправе наказать меня, но только не их!»

— Тридцать два года я мечтала как о самом большом счастье на свете узнать свою настоящую дочь! — тихо выдохнула Сильвия в напоенную ароматами ночь. — Никос, Никос! Ты этого не знаешь, ты даже представить себе не можешь… Знать, что твоя маленькая дочурка где-то рядом, что ей грозит опасность, что она несчастна, а ты не в состоянии ей помочь. Что может быть горше для матери? Взять бы дочку на руки, прижать к себе — и все было бы в порядке. Как часто я делала это в своем воображении… Господи, дай мне такую возможность. Только обнять ее… хоть на миг. Прижать и попросить прощения. Чего бы я не отдала ради этого! — воскликнула она, протягивая руки в темноту ночи. — Все что у меня есть, все…

Сильвия обернулась к темному силуэту на кровати. Боль в груди стала такой невыносимой, что ей показалось: еще секунда — и она умрет от разрыва сердца.

— Даже тобой и то пожертвовала бы, мой дорогой Никос, — прибавила, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

Темная тень двинулась ей навстречу: вот Никос вошел в полосу серебряного сияния, и его светящаяся рука сжала ее холодные пальцы.

Присев на край козетки, он тихо произнес:

— Милая моя Сильвия, я понимаю, как ты должна была страдать. И я совсем не виню тебя, пойми меня. Я только хотел бы… — Его голос дрогнул, и в лунном свете глаза Никоса подозрительно блеснули. — Я хотел бы узнать от тебя правду уже тогда. Много лет назад. Подумать, что наш ребенок — мой ребенок — и его воспитывают какие-то чужие люди… Как больно думать об этом! Знай я тогда… все могло быть по-другому. Сильвия, Сильвия, почему ты не рассказала мне раньше?

Выходит, констатировала Сильвия, он все-таки винит ее. Что ж, у него есть на это право. Разве можно было надеяться на иное?

Слезы покатились по ее щекам, упали на ладони.

— Ни разу, поверь мне, за все эти годы… — начала она с дрожью в голосе, — у меня не было подходящего случая, чтобы… рассказать тебе. Сперва меня пугала мысль о Джеральде. Я не могла позволить себе причинить боль любимому человеку. А ты… ты был тогда для меня частью моего прошлого. Я ведь не знала ни где ты, ни что с тобой. А много позже, когда мы снова встретились… — Сильвия как можно глубже вдохнула. — Тут я наконец решилась, потому что сочла несправедливым… словом, решила, что ты должен узнать об этом… даже если мое признание и будет чересчур запоздалым.

— «Чересчур», говоришь ты? — спросил Никос, не отрывая от нее глаз, в которых играли лунные блики, казавшиеся ей светом дальних звезд. — Я так не думаю. Еще не поздно.

Сердце Сильвии гулко застучало в висках:

«Боже! Что он хочет этим сказать? О чем он сейчас думает?»

— После того как ты рассказала, я следил за ней. Все это время. Как шпион. Я ходил за ней по пятам, — горячо заговорил Никос. — Я знаю, где она работает. Где живет. Однажды я даже притворился, что случайно наткнулся на нее, чтобы иметь возможность обменяться хотя бы парой слов. Во многом, мне кажется, она похожа на тебя. Умная и гордая, как ты. А какой огонь в груди! Но вот улыбается она редко. Не знаю, счастлива ли она…

— И ты считаешь, что если она несчастлива, то это из-за меня, да? Из-за нас? О, Никос, разве ты не видишь? Для нее было бы гораздо хуже, если бы она узнала! Она бы возненавидела меня. Еще бы, я же бросила ее, отдала в руки чужих людей… И взяла другого ребенка — вместо нее.

— Но ты ведь не забыла ее. Как могла, ты заботилась о ней. Ты сделала все, чтобы у нее были хоть какие-то деньги.

— «Деньги», — презрительно бросила Сильвия. — Как легко было мне сделать для нее этот подарок. И как трусливо я себя вела. Этот ханжеский счет в банке… Как будто деньгами возможно откупиться от того, что я натворила!

Луна в этот момент заволоклась тучей — и сад, где росли ее розы, погрузился в глубокую тень.

«Сколько раз может разрываться человеческое сердце?» — подумала Сильвия.

— Я видела ее лишь однажды, — призналась она Никосу. — Тогда она была совсем маленькой девочкой. Я дожидалась ее, когда она выходила из школы. Просто хотела… как и ты… увидеть ее. Убедиться, что с ней все в порядке. Во всяком случае, именно так я говорила себе тогда. А когда я наконец, ее увидела, то… в общем, тогда-то я и поняла, какую страшную ошибку совершила. Я была в смятении. Мне нужно было дотронуться до нее, чтобы убедиться, что это не сон. Что она рядом. Мой ребенок. Моя девочка, которую я носила в себе. Пойми меня, Никос! Я люблю Рэйчел и ни на секунду не жалею, что выбрала ее в дочери. Я и воспитывала ее как родную дочь. Не сделай я тогда своего страшного шага, я бы никогда не узнала Рэйчел! Подумать только, что я не любила бы этого чудесного человека!..

Никос обнял ее за плечи. Она чувствовала, как его загрубевшие пальцы вжимаются в тело через тонкую шелковую ткань, причиняют ей боль.

— А я говорю, Сильвия, что еще не поздно. Роза имеет право знать правду. И уж потом пусть решает, как ей ко всему этому относиться.

Сильвии показалось, что спальня у нее на глазах разваливается на куски — обломки сыпались на нее, царапали лицо, руки…

— НЕТ! — крикнула она, отталкивая от себя Никоса и вскакивая на ноги. — Я не могу себе этого позволить! Разве ты не понимаешь? Пусть я сделала неправильный шаг, пути назад у меня уже нет. Теперь мне надо думать о Рэйчел. Для меня сейчас она даже роднее, чем Роза! После стольких лет… И люблю я ее как свою плоть и кровь. Представь, что с ней будет, если она узнает? Узнает, что я украла ее из семьи, притворяясь столько лет, будто я ее настоящая мать! Ты только подумай, Никос…

Поднявшись, Никос встал рядом. Черные звезды его глаз были обращены на нее. Она чувствовала их обжигающее пламя, но все-таки не могла оторваться от его взгляда. «Да это же Розины глаза!» — вдруг озарило ее. Большие, грустноватые, с этим их словно бы голодноватым выражением… Разве не те же самые глаза смотрели на нее тогда с испуганного лица девочки на школьном дворе, когда она сунула свою сережку в маленькую руку.

— Я продолжаю настаивать, — повторил Никос, и голос его был печальным и отрешенным. — Тебя я вовсе не собираюсь винить. Думаю, ты и так сама себя достаточно наказала. Жизнь ставит перед каждым из нас множество путей, и никто, кроме Господа Бога, не способен решить: правильный ли сделан выбор. Наверно, с моей стороны эгоистично желать, чтобы взрослая уже женщина как бы вновь стала маленькой девочкой. Но это желание сильнее меня. И я ничего не могу с ним поделать. Ты говоришь, что сделала свой выбор. Я в этом не уверен. В жизни часто случается так, что мы вдруг понимаем, что не знаем, почему мы поступаем так, а не иначе. А потом вдруг видим, к чему это привело. — Он замолчал, словно голос его не слушался, потом нашел в себе силы продолжать. — Она нужна мне, Сильвия! — он скандировал каждое слово. — У тебя есть дочь. У меня — никого. Отдай мне Розу. Отдай мне мою дочь!

Сильвии показалось, что какая-то часть ее души уже умерла. Но она знала, что должна ответить на мольбу Никоса.

— А если я откажусь? — хрипло прошептала она помертвевшими губами.

Никос молча, не двигаясь, смотрел на нее. Его обнаженный торс был залит лунным светом. Сильные руки беспомощно висели вдоль тела.

— Тогда, — произнес он наконец, — я поступлю так, как должен поступить.

В сознании Сильвии, словно в разбитом зеркале, промелькнули образы былого — искаженные, рассыпавшиеся на мелкие кусочки. Вся ее жизнь. И жизнь ее дочерей…

«Боже, что я наделала!» — содрогнулась она в ужасе.

Сильвия инстинктивно прикрыла лицо рукой, словно защищаясь от удара. Раньше она считала, что самое страшное для нее — та ложь, которая все эти годы жила в ее сердце. Оказывается, однако, есть нечто куда более страшное.

Правда.

32

Рэйчел проследила за тем, как мать ставит на стол свежеиспеченный пирог. Трехслойный, политый сверху черным шоколадом, в обрамлении множества белых кружевных салфеточек, он возлежал теперь на бабушкином блюде веджвудского фарфора с серебряной каймой.

— Это сюрприз! — воскликнула сияющая Сильвия. — Ты же не думала, что я могу забыть, а?

«Забыть»? О чем это она? И тут, охваченная внезапным чувством вины, Рэйчел вспомнила:

«Боже! Годовщина моей собственной свадьбы, а я забыла. Мы оба с Брайаном забыли. Так вот, значит, почему мама пригласила нас сегодня на ужин…»

Она с неприязнью посмотрела на пирог — хоть бы он исчез совсем! И зачем это мама напоминает ей о замужестве, которое оказалось не слишком удачным? Но еще больше Рэйчел злилась на очередное проявление материнского благородства: всю жизнь оно служило для нее немым укором, подчеркивая разделявшую их обеих пропасть.

На Рэйчел нахлынули воспоминания. Она увидела себя маленькой девочкой. Вот она возвращается из школы — теперь ей предстоит урок музыки. Надо играть на пианино эти осточертевшие «У Мэри был ягненок» и «Жил в долине фермер». Играть, пока не онемеют пальцы и не захочется умереть. Но маме почему-то никогда не надоедало слушать — она даже подпевала или притоптывала в такт ногой. Сначала Рэйчел думала, что она сидит рядом, выполняя свой материнский долг. Но потом, через какое-то время, поняла: маме на самом деле нравится слушать, как ее дочурка наигрывает на пианино эти унылые песенки. Сильвия хотела, чтобы Рэйчел выросла такой же, как она: нежной, покладистой, обожающей в жизни все прекрасное — музыку, искусство, цветы… Однако Рэйчел, повзрослев, не пошла по стопам мамы, выбрала для себя иную дорогу.

— Ну зачем это ты, мама! Не надо было… — Рэйчел не стала уточнять, сраженная, как всегда, материнской заботой. — В общем, не надо было — и все.

Улыбнувшись Рэйчел, Сильвия опустила руку, в которой держала специальный нож с фарфоровой ручкой для разрезания пирога.

— Знаю, знаю, дорогая. Но мне хотелось…

Сегодня, подумала Рэйчел, мама кажется еще более воздушной, чем всегда. Шелковая, вишневого цвета блузка подчеркивает белизну кожи; в тщательно уложенных волосах поблескивают серебряные пряди.

В присущей ей деликатной манере Сильвия продолжала:

— С этим ужасным судебным делом ты совсем измоталась. Я понимала, что у тебя не останется ни времени, ни сил заниматься вашей годовщиной. Но для таких случаев как раз и существуют матери, правда?

Что-то кольнуло Рэйчел в сердце. А будет ли она сама когда-нибудь матерью? Вряд ли…

Она посмотрела на Брайана, сидящего рядом с ней на стуле с высокой спинкой. Чиппендэйл — тут вся мебель была стильная. К ней совсем не подходит его наряд — застиранная рубашка с открытым воротом, потертые вельветовые брюки. Нарочитая небрежность в одежде Брайана — словно глоток свежего воздуха в чопорной атмосфере столовой с ее симметрично расставленными подсвечниками, темными панелями и жесткими складками портьер. Длинные волосы спадают на воротник. В них тоже заметна седина, но ему она как-то идет, внушает уверенность. Его образ, подумала Рэйчел, приобрел своеобразную законченность: Брайан стал с годами самим собой. Исчезла былая угловатость — так закругляются углы обложки у зачитанной книжки. Он немного прибавил в весе, а черты лица сделались более мягкими.

Встретившись с ней взглядом, он поспешно отвернулся. Сердце Рэйчел тоскливо сжалось.

Ей так хотелось сейчас сказать ему: «Послушай, Брайан, я люблю тебя. Всей душой. Разве ты не видишь? И не надо нам с тобой ни поздравительных открыток с сердечками, ни цветов, ни этих пирогов. У нас с самого начала было все по-другому, не как у всех.»

Рэйчел вдруг почувствовала себя совсем выпотрошенной.

— Пожалуйста, — обратилась она к Сильвии, — мне самый маленький кусочек. Я за ужином так много ела, что не знаю, смогу ли справиться даже с самым крохотным ломтиком.

Отрезав тем не менее довольно внушительный кусок пирога и протянув его дочери, Сильвия назидательно заметила:

— Ты слишком худенькая. И есть тебе надо больше.

— Кто бы другой говорил, а не ты, мама, — с улыбкой парировала Рэйчел. — Если я и худая, то лишь потому, что стараюсь следовать твоему примеру.

При этих словах Сильвия покраснела, а глаза заблестели еще сильнее.

— Я тут недавно обедала с Эвелин Голд, — со смешком произнесла она. — В общем, может, это и забавно… она так растолстела. Ты себе не представляешь. Прямо корова! И хотя это с моей стороны не слишком благородно… все-таки мы подруги как-никак, но я не могла не почувствовать некоторого превосходства.

— Мне казалось, что Голды перебрались во Флориду, — заметила Рэйчел.

— Так оно и есть. Они приехали на недельку, чтобы повидаться с Мейсоном.

Рэйчел оживилась. Боже мой! Мейсон… Да она же не встречалась с ним целую вечность. Ну не вечность, конечно, а года два — это уж точно. Надо будет обязательно ему позвонить. Приятно будет с ним поболтать.

После короткой паузы Сильвия, обращаясь к дочери, спросила:

— Да, кстати, а дату уже назначили?

— «Дату»? — удивилась Рэйчел, не сразу поняв, о чем говорит мама. Конечно же, она имела в виду начало судебного процесса, о котором ей сейчас меньше всего хотелось думать. Но мама вправе знать о ее делах. — Пока еще нет, — ответила она как можно более беззаботным тоном. — Мой адвокат сказала, что потребуется еще какое-то время. Она называет это «снежным комом». Бумажным, разумеется. В наше время защитники буквально забрасывают друг друга разными бумагами, так что иногда случается, что кто-нибудь один оказывается погребенным под этим «снегом».

— «Сказала»? Так что, у тебя защитник — женщина? — удивленно спросил Никос, подавшись вперед.

Рэйчел переключила внимание на него. Сегодня он казался более угрюмым, чем обычно. И старше — в своем темном костюме с жилеткой. За ужином он почти не разговаривал, а если и произносил несколько слов, то делал это как бы нехотя. Неужели в их отношениях с мамой, подумала Рэйчел, возникли какие-то сложности?

Ей хотелось надеяться, что это не так: уж слишком хорошо Никос влиял на маму. За те несколько лет, что он был рядом, она прямо-таки расцвела, как одна из роз в ее саду. На щеках румянец, в глазах блеск. Наверняка, говорила себе Рэйчел, они спят вместе. И разве не чудесно, что у мамы есть кто-то, кто о ней заботится?

Впрочем, наверное, глупо так думать о маме, словно она девочка, за которой надо присматривать. Уж кто-кто, а она вполне доказала, что может постоять за себя.

— Да, женщина, — ответила Никосу Рэйчел, со смешком добавив: — Случается, что мы поднимаемся выше уровня медицинских сестер или секретарш. Не часто, но все же…

— Да, конечно, — улыбнулся в ответ Никос. — Но я не это имел в виду… просто твоя мама не очень-то много рассказывала мне об этой печальной истории.

— Это не ее вина, а моя, — заметила Рэйчел. — Я старалась рассказывать ей как можно меньше, — и обернувшись к Сильвии, прибавила: — Мне не хотелось расстраивать тебя больше, чем следует, мама.

Что-то мелькнуло в затуманившихся зеленых глазах Сильвии — и они засверкали холодным блеском. Рэйчел, вздрогнув, отвела взгляд.

— Нет нужды что-либо от меня скрывать, — проговорила Сильвия мягким, как обычно, голосом, в котором, однако, проскальзывали теперь стальные нотки. — Я не рассыплюсь на куски. Мне приходилось испытывать в жизни вещи и пострашнее.

Рэйчел снова сделалось стыдно. Ну, конечно же, как она могла забыть! Ей вспомнилась смерть папы. Разве не доказала тогда мама, какой сильной она может быть. Гораздо сильнее, чем думала Рэйчел.

В этот момент Брайан под столом сжал ее пальцы — и это растрогало Рэйчел чуть ли не до слез. Боже, как давно он вот так, спонтанно, не касался ее руки!

— Прости, мама. Мне просто… не очень-то хотелось говорить на эту тему. Ни с кем, кстати. Не только с тобой.

— Да и потом, пока что особенно было не о чем, — поспешил напомнить жене Брайан. — Обычная предсудебная волокита. На юридическом языке это называется выяснение обстоятельств. Роза занималась сбором свидетельских показаний. Она…

— Роза? Адвоката Рэйчел зовут Розой? — прервала его Сильвия сразу же охрипшим от волнения голосом. Плечи ее сжались. Рука с ножом неподвижно застыла в воздухе. На серебряном лезвии играли отблески пламени горящих свечей.

Брайан с удивлением взглянул на нее.

— Да, ее зовут Роза Сантини, — уточнил он.

Эти два слова эхом отдались в неестественной тишине, которая наступила в столовой.

Сильвия сидела с широко распахнутыми глазами, побледневшая, словно вся кровь разом отхлынула от лица.

«Странно, — недоумевала Рэйчел. — Имя Роза что-то для нее значит. Иначе откуда у нее такой остолбенелый взгляд?»

Глухо звякнув, из пальцев Сильвии выпал нож — по белоснежной льняной скатерти разлетелись черные крошки. Пошатнувшись, она прижала ладони к груди. Лицо ее сделалось совсем белым.

— Мама! Что с тобой? — бросилась к ней Рэйчел.

Сильвия покачала головой. Словно выброшенная на берег рыба, она жадно ловила ртом воздух. Костяшки вцепившихся в край стола пальцев побелели.

Следом за Рэйчел к Сильвии кинулся Никос.

Она нашла в себе силы жестом дать понять, что никакой помощи ей не надо: затрепетавшая в воздухе кисть напоминала раненую птицу.

— Ничего… ничего… — пробормотала она непослушными губами. — Сейчас все пройдет. Что-то, наверное, съела. Просто закружилась голова. Может быть, мне лучше прилечь? Пожалуйста, вы уж меня извините. Ты оставайся здесь, Никос. Наверх меня проводит Рэйчел…

Дочь обняла мать за плечи и пошла с ней в спальню, не переставая удивляться — и даже пугаться — ее худобе. «А что, если мама больна? — подумалось ей. — Я была так занята все последнее время собственными проблемами, что вполне могла ничего не заметить…»

Сама мысль о том, что она может в один прекрасный день потерять маму, показалась ей невыносимой. Представить свою жизнь без мамы, без ее нежности и даже ее старомодного, но такого в сущности безобидного оптимизма, было невозможно.

Тишину спальни — когда-то здесь мама делила свое ложе с папой — нарушало лишь тиканье старинных часов, стоящих на высоком комоде. Рэйчел медленно огляделась, припомнив, как ребенком на цыпочках ходила по этому бледно-серому ворсистому ковру, любуясь антикварной полированной мебелью, вазами тонкого хрусталя и статуэтками стаффордширских бультерьеров, расставленных на хрупких ночных столиках. Как она тогда боялась что-нибудь разбить — даже дыхание сдерживала. Теперь, взрослой, она убедилась, как прекрасно это место на самом деле. Место, где все говорит о маме с ее любовью к изысканности и безмятежности. Да это, в сущности, чудесный островок в бушующем океане жизни.

«Здесь, в этой комнате, — сказала она себе, — не может случиться ничего плохого».

Рэйчел с тревогой взглянула на Сильвию, такую худую и бледную под кружевным покрывалом. Она только что приняла таблетку «валиума», которую Рэйчел нашла в аптечке ванной комнаты, и, казалось, вот-вот должна заснуть.

«Господи, — не могла успокоиться Рэйчел, — если бы только мама не была такой бледной!» В мягком розоватом свете ночника, падающем на мамино лицо, ей были хорошо видны темные круги под закрытыми сейчас глазами.

Осторожно присев на край кровати, она следила за тем, как слабо вздымается и опускается грудь Сильвии.

Помимо своей воли Рэйчел вспомнила Альму Сосидо: как часто она вот так же сидела на краешке ее кровати и несла свою горькую вахту. Правда, она знала, что Альма уже никогда больше не проснется…

«Да нет, — утешила она себя, — мама в полном порядке. Просто устала — вот и все. Ее утомила эта работа по переустройству дома, беготня, постоянные поиски обоев, ковров и паркета из орехового дерева, чтобы было подешевле… Она совсем как ребенок, увлеченный новой игрушкой: ему и в голову не придет передохнуть или вообще отказаться на время от своей забавы…»

И все-таки Рэйчел решила взять с мамы слово, что она обязательно вызовет своего доктора, не откладывая, прямо с утра. А потом пройдет полное медицинское обследование.

Неожиданно Рэйчел увидела, как из-под покрывала выскользнула рука — холодные пальцы сжали ее запястье. Господи, мама! Что случилось?

Глаза Сильвии были широко раскрыты и в упор смотрели на дочь. Взгляд, однако, казался затуманенным, как у лунатика.

Сердце Рэйчел высоко подпрыгнуло в груди.

— Доченька… — проговорила Сильвия каким-то странным шепотом, смотря на Рэйчел невидящими глазами. — Где ты?

— Я здесь, мама, — произнесла Рэйчел нарочито бодро.

«Что с ней такое? Неужели она потеряла ориентацию? Или произошло что-то еще более серьезное?» — пронеслось в голове у Рэйчел.

Но мама тут же спохватилась. В глазах появилось прежнее осмысленное выражение.

— Да, да, конечно. Ты Рэйчел… — и Сильвия улыбнулась такой печальной улыбкой, что с глаз дочери словно бы спала пелена и она смогла увидеть ту, другую, маму, о чьем существовании раньше лишь изредка догадывалась. — Хочу, чтобы ты знала, я никогда не раскаивалась… — И, прервав фразу на середине, Сильвия закрыла глаза.

— Не раскаивалась в чем, мама?

Наступила томительная пауза: Рэйчел думала — даже надеялась, — что мама наконец все-таки уснула. И обрадовалась: у нее было странное чувство, что ей лучше не знать того, что хочет сказать Сильвия (такое бывает, когда идешь по темной улице и слышишь за собой чьи-то шаги, от которых у тебя по спине тотчас ползут мурашки, хотя неизвестно, в сущности, что за человек идет следом).

Но вот веки Сильвии задрожали — и она открыла глаза.

— В том, — в полутьме спальни, благоухающей запахом роз, ее тихий голос прозвучал неожиданно твердо, — что у меня есть ты.

Рэйчел, к своему удивлению, почувствовала немалое облегчение. Значит, решила она, не будет никакой исповеди, а все остальное ей и так известно.

— Неужели, мамочка, ты думаешь, что я в этом хоть сколько-нибудь сомневаюсь? Разве бывают на свете более любящие матери, чем ты…

Уголки рта Сильвии, пусть и едва заметно, но все же поползли вверх, на губах заиграло слабое подобие улыбки.

— О, моя девочка, — выдохнула она.

И Сильвия, закрыв глаза, казалось, провалилась в сон. Вскоре до Рэйчел донеслось ее ровное дыхание. Мама спокойно уснула.

Наклонившись, дочь поцеловала ее в щеку: прохладная сухая кожа напомнила ей шелк, от которого исходил сладковатый запах дорогой пудры. Подождав несколько минут, чтобы убедиться, что мамин сон достаточно крепок, Рэйчел поднялась, чтобы выйти из спальни.

Но тут она услышала, как Сильвия что-то тихо бормочет. Во сне. То, что она услышала, заставило ее вздрогнуть.

Впрочем, подумала она, это скорее всего лишь плод больного воображения.

«Не может быть, что это правда! Просто я устала. Устала держаться на плаву, когда хочется уйти на дно. Устала от постоянных угроз Дэвида. От охлаждения Брайана. Конечно же, мне все это почудилось. Наверное, мамин бред имеет отношение к ее саду. Иначе зачем бы она звала какую-то Розу!»

Невероятно, но Рэйчел, коренная жительница Нью-Йорка, заблудилась! Это смешно, но она сбилась с нужного направления в «Грэнд Сентрал». «Дьявол! — ругнулась она про себя, взглянув на часы, — я же опоздаю…»

Она метнулась обратно по глубокому извилистому тоннелю, но он закончился очередным тупиком. Однако за ближайшим поворотом Рэйчел увидела наконец то, что искала, — «Ойстер Бар». С чувством глубочайшего облегчения она открыла дверь и вошла внутрь.

Обведя глазами огромное помещение закусочной, Рэйчел обнаружила за одним из столиков человека, в котором с трудом можно было узнать Мейсона. Она поспешно протиснулась вперед, лавируя между официантами, тащившими блюда с креветками и моллюсками в половинках раковин. Здесь, в рыбном баре, отделанном деревом и бронзой, было благословенно прохладно, как в морском гроте, в то время как нью-йоркские улицы буквально плавились.

Чем ближе она подходила, тем все неудержимее Рэйчел тянуло расхохотаться. Да, сомнений не оставалось: это действительно Мейсон, но какой! Что у него за вид!.. Куда подевался его конский хвост и хипповые сандалии на босу ногу а-ля Иисус Христос. Кудрявые волосы аккуратно подстрижены — ну, может, баки чуть длиннее, чем положено по моде. Новенький, с иголочки, пиджак, галстук… Что, так одеваются в том Обществе по оказанию юридической помощи бедным, где он собирался работать? За все эти годы только пара-другая открыток на праздники — вот, пожалуй, и все. Поразительно…

Наконец-то заметив ее, Мейсон приветственно помахал рукой.

Рэйчел чмокнула его в щеку и только после этого устало плюхнулась на стул.

— Ну здравствуй, Мейсон! До чего же здорово увидеться после такого перерыва! Боже… Ты извини, что задержалась. Просто такси не могло проехать из-за какого-то идиота в мебельном фургоне, который взял и припарковался рядом с другой машиной. Так что остававшиеся кварталов шесть мне пришлось идти пешком. И в заключение, будешь смеяться, я еще умудрилась заблудиться на этой чертовой «Грэнд Сентрал».

Они оба рассмеялись, и Рэйчел, откинувшись на спинку стула, принялась изучать лицо Мейсона. Он явно похудел — в уголках его по-прежнему веселых карих глаз обозначилась сеть мелких морщинок.

— Господи, сколько же лет мы не виделись! — вырвалось у нее. — А выглядишь ты замечательно. Только вот что стряслось с твоими волосами?

— Пришлось принести их в жертву Великому Богу Капитализма, — с притворной грустью вздохнул в ответ Мейсон. — Знаешь, когда-то давно Уолл-стрит действительно был «Стенной улицей», поскольку тут стояла стена, которая защищала от нападения индейцев. Так вот, я нахожусь теперь внутри крепости, чтобы помогать отбиваться от тех, кто посягает на корпорации.

— А как же угнетенные, борьба за справедливость?

Откидываясь повольготнее и расслабляя узел шелкового галстука, он пожал плечами:

— Ничего страшного не произошло… Я всего-навсего, как это говорится, вернулся на землю. Прозрел, одним словом, увидев, что большинство из тех, чьи интересы я старался защищать, меня попросту не любили. Как, впрочем, и я — их. Один из моих клиентов, парень лет девятнадцати, второй раз попавшийся на квартирной краже, выразил все это довольно, на мой взгляд, красноречиво. Ты уж меня прости за стиль, но это доподлинные слова: «Ты что, дядя, думаешь, для меня стараешься? Хрена с два! Это ты для себя. Чтоб потом мог хилять домой и срать ванильным мороженым!»

— Не надо, Мейсон, не продолжай. Я это все знаю, — расхохоталась Рэйчел. — Иногда то же испытываю и я на собственной шкуре. У меня в клиническом центре…

— Но ты как-то умудряешься с этим мириться, — заметил Мейсон, поднимая свой стакан в знак приветствия. — У тебя всегда было чертовское упорство. Да, как ты насчет выпивки?

— Конечно, за. Но только плачу я. Это все-таки была моя идея, чтоб мы встретились.

Рэйчел заказала «кампари» с содовой. Сидя сейчас в баре, она впервые за последнее время чувствовала себя почти беззаботной.

— А твоя семья… как выводок? — спросила она как бы между прочим.

— О, видела бы ты мою Шэн! Она полюбила жизнь в собственном доме в пригороде, как утка — воду! Ее не раздражает даже вечно подтекающий бачок, представляешь? А дети — они повсюду, им за городом настоящее раздолье. Сейчас мы как раз поставили на газоне за домом надувной резиновый бассейн — и все трое бултыхаются там целый день! Еще мы купили им золотого ретривера по кличке Дрейк, и он плещется в бассейне вместе с ними.

Рэйчел невольно улыбнулась, представив себе Мейсона в роли главы семейства: в свое время он постоянно норовил столкнуть ее в бассейн родительского дома, а теперь, став взрослым, учит детишек плавать, убирает мусор, подстригает газон, отвозит своих «утят» в детский сад. Трое ребятишек… какая явная несправедливость! Неужели Господь Бог не мог дать ей хотя бы одного?

А Мейсон, понизив голос и избегая ее взгляда, спросил:

— Да, что там у тебя за история, Рэйчел?.. Я что-то слышал о судебном преследовании за врачебную ошибку. Господи, ну и невезуха…

Тем временем принесли «кампари». Слава Богу, теперь можно будет не продолжать эту тему. Она стала не спеша выжимать лимон в свой стакан. Попробовала: на вкус ничем не лучше, чем какой-нибудь эликсир для полоскания рта. Да, похоже, в последнее время ей вообще все не по вкусу, даже сигареты, — она после долгого перерыва снова начала курить. Теперь до ее слуха стали доноситься гудки поездов, громыхавших внизу, в гигантском чреве «Грэнд Сентрал». Казалось, их вибрирующий звук отдается у нее в животе.

Рэйчел опять ощутила, что идет по туго натянутой проволоке: секунда — и она может сорваться. Конечно, легче всего было бы именно так и поступить, выместив свое раздражение на бедняге Мейсоне. Но нет, она стиснула зубы и поклялась быть спокойной.

— К твоему сведению, в акушерстве больше всего судебных дел, связанных с так называемым неправильным лечением, — пожала плечами Рэйчел. — Так что…

— Черт побери! Мне бы так хотелось тебе хоть чем-нибудь помочь. Но моя юридическая контора… мы работаем только с определенным контингентом. В таких делах, как твое, мы ничего не смыслим. Правда, я бы мог порекомендовать тебе какого-нибудь адвоката, если тебя не устраивает теперешний. Кто это, кстати говоря?

— Роза Сантини. Она из фирмы «Стендаль и Купер».

— Сантини… Сантини… Припоминаю: я что-то такое читал… в общем, имя вроде бы знакомое. Да, в «Юридическом журнале». Только, по-моему, не Сантини, а, кажется, Гудини. Ты наверняка читала про то громкое дело с хасидами, когда…

— Нет, — оборвала его Рэйчел, — не читала.

— Она защищала одного типа, хасида, которого обвиняли в оскорблении действием. Так она взяла и привезла целый автобус этих ребят, хасидов, — все с черными бородами и в черных сюртуках. И эта твоя Сантини просит истца показать, кто его ударил. Понятно, он показывает не на того, и Сантини добивается прекращения дела.

Рэйчел почувствовала, как у нее улучшается настроение. Не то чтобы она считала свой случай таким же простым, но надеялась, что и на сей раз адвокату удастся найти какой-нибудь столь же эффективный ход. Роза — чертовски сообразительна и к тому же не боится риска.

Но Роза же могла и уничтожить ее — причем, весьма легко.

Где-то в темном уголке ее мозга прозвучал тихий голос:

— «Как все удачно складывается для Розы! Ей ничего не стоит рассказать Брайану о Дэвиде. А когда она это сделает, ему, естественно, захочется прийти к ней, своему давнему любимому другу, не только за советом, но и, возможно, за утешением».

И все же Рэйчел внутренне доверяла Розе. Во время нынешнего тесного общения с ней она смогла понять, почему Брайан любил эту женщину. Она разглядела ее уязвимость, скрывающуюся за фасадом огненного темперамента, ее теплоту и нежность.

— Она хороший человек, — проговорила Рэйчел. — Мне она нравится, — произнося эти слова, она подумала, что это действительно так, несмотря на все свои страхи и ревность. — Есть, правда, одна проблема. Дело в том, что это бывшая девушка Брайана. Мир тесен, а?

Присвистнув, Мейсон покачал головой:

— Да, пикантная история. И ты думаешь, у нее еще не перегорело?

— Может, и нет, — Рэйчел пожала плечами, почувствовав легкую тошноту.

«Скорей бы переменить тему разговора», — подумалось ей.

— Даже не знаю… Если бы в подобном деле речь шла о бывшем парне моей Шэн, я бы, наверное, захотел так все устроить, чтобы он загремел в кутузку.

— А я-то думала, что вы оба с ней не ревнивы.

— Да, когда-то приятно было носиться с мыслью, что нам на все это наплевать. Так продолжалось месяца два после нашей свадьбы, пока я вдруг не обнаружил, что моя Шэн и Баз купались голые в пруду в то время, как я ездил в город за покупками. Она, правда, клялась, что все было совершенно невинно, и я ей поверил, но все равно весь так и кипел от бешеной ревности, — Мейсон тихонько рассмеялся, как бы иронизируя над собой. — И вот посмотри на меня! Ты видишь перед собой типичного благополучного семьянина. Чем дальше, тем все больше и больше я начинаю напоминать самому себе своего старика.

— Да, как твои родители? Я слышала, что они сейчас живут у тебя?

— Да нет. Живут они не со мной. Заехали проведать на пару недель — вот и все. А потом обратно к себе в Палм-Бич. В последнее время они живут там круглый год. Когда папа вышел на пенсию, они продали свой дом в Гаррисоне. Сейчас он каждый день играет в гольф. Мама занята игрой в бридж и благотворительными концертами. Оба моих предка такие коричневые, как кожзаменитель, которым обтягивают диваны. Шэн и я стараемся летать туда с детьми как можно чаще. Папа без ума от нашего Дилана. Ему два года — и он настоящий фанат зеленого горошка, шпината и брюссельской капусты. Все, что поставляет в замороженном виде «Голд Стар», малыш уплетает за милую душу, представляешь? — Мейсон покачал головой, но Рэйчел видела, что на самом деле глаза его светятся любовью и гордостью. — А как твоя мама? Как у нее дела?

— Прекрасно. У нее сейчас… роман.

Брови Мейсона поползли вверх.

— Ты серьезно? Ну что ж, тем лучше для нее. И у них это все не в шутку? Или она просто выдумала этот роман ради забавы?

— Даже не знаю. Кажется, у них все вполне серьезно. Правда, пока что мама ничего не говорила насчет замужества. После смерти папы она во многом стала другой. Не такая нервная, бывают моменты, когда она кажется даже по-своему счастливой. Ты себе не представляешь, как она замечательно управляется с папиным банком! Моя мама — и вдруг большой босс… Да это же… словом, к таким вещам требуется привыкнуть. Послушай, Мейсон, как тебе кажется: это наши родители так переменились или мы сами? Мы что, правда переменились?

— Думаю, переменились и мы, и они. Но вот что меня пугает. Ведь сегодня нам с тобой по стольку же лет, сколько было нашим старикам, когда мы с тобой возились в бассейне и толкали друг друга в воду.

— Господи, неужели прошло так много времени?

— Да, воды утекло немало, — Мейсон усмехнулся и опорожнил свой стакан.

Испытывая странное чувство нежности, Рэйчел потянулась к его руке. Ей так нужен был сейчас преданный друг, а Мейсон во всяком случае самый старинный ее товарищ.

— Я боюсь, Мейсон, — прошептала она. — Боюсь предстоящего суда. Боюсь, что мне так много лет. Да мало ли еще чего…

В ответ он сжал ее запястье.

— Ничего, детка. Ты просто вступила в наш клуб. Бывают дни, когда я смотрю в зеркало — и кого, ты думаешь, я там вижу? Такую рожу, что не дай Бог… Послушай, в тот день, когда я вообще откажусь брать дела бесплатно, пусть всего два-три, не больше, и куплю себе дом во Флориде, обещай, что ты меня пристрелишь, ладно?

— Я поступлю еще лучше, — рассмеялась Рэйчел. — Заключу с тобой договор на обслуживание моего центра. Через пару недель защита моих пациентов покажется тебе самой приятной вещью на свете.

— Идет, — улыбнулся Мейсон.

Над ними уже склонился официант, ожидая заказа. Рэйчел вдруг почувствовала, что чертовски голодна. Итак, значит, жизнь идет своим чередом. И нечего бояться. Плыть так плыть, какая бы ни была волна.

— Креветки, — сказала она официанту. — Самое большое блюдо!

33

Макс проскользнул сквозь двойные двери зала судебных заседаний и огляделся.

Секретарь суда отмечал в списке, кто из присяжных уже пришел. Длинные дубовые скамьи были забиты публикой, так что кое-кому пришлось стоять, прислонясь к стенам, обшитым деревянными панелями. Несколько человек, заметил Макс, энергично работая локтями, пытаются пробиться вперед, чтобы занять позицию получше. «Черт бы побрал этих идиотов репортеров! — подумал он. — Вчера, в день начала процесса, отчет о нем появился на третьей странице «Пост» под заголовком: «Врач-дебютантка обвиняется в трагедии матери-подростка». К репортажу подверстали большое фото Альмы, лежащей без сознания со всеми этими проводочками, которые подключали ее к аппаратам жизнеобеспечения. Рядом, в овале, фото новорожденного. Прямо цирк какой-то устроили! Весь город взбудоражен делом «Сосидо против Розенталь».

Еще немного — и на авансцене появится Роза. Ее выступление должно быть безупречным: иначе, он знал это, вся пишущая братия накинется на нее, как стая гиен, и разорвет на куски. Впрочем, чего ему беспокоиться! Он-то ведь знал, что она выступит, как всегда, превосходно! Но то же можно сказать и об ее противнике Сэле Ди Фазио, несмотря на все его позерство. Вот он ходит сейчас взад-вперед перед публикой как герой-любовник, расточающий улыбки зрителям, словно купили дорогие билеты специально ради того, чтобы им любоваться.

Сквозь толпу в зале Макс разглядел Розу, сидящую за столиком ответчика. Она перебирала бумаги в своем рабочем портфеле. На ней был синий кобальтового оттенка костюм, который при нем она ни разу не надевала, и строгая блузка цвета слоновой кости с воротом, открывающим ее восхитительно длинную золотистую шею. В этот момент она как раз наклонилась, чтобы поднять упавший на пол листок, — пушистые, словно наэлектризованные черные кудри рассыпались веером, закрыв лицо; нитка жемчуга (его подарок!) качнулась, вспыхнув волшебным блеском. Сердце Макса, казалось, медленно перевернулось в груди на целую четверть оборота.

Он подумал о звонке из Лос-Анджелеса от Гарри Энфилда. Сперва тот рассказал ему насчет Бруса Олдсена, который перенес операцию на сердце и был вынужден досрочно уйти на пенсию. А потом, как бомбу, обрушил на Макса неожиданное предложение — перебраться к ним в Эл. Эй, и занять место начальника департамента юстиции.

Голова у Макса пошла кругом, и он обещал Гарри подумать. Что он и делал все это время.

Он прекрасно знал, почему не сможет согласиться, но в то же время задавал себе вопрос: «А почему бы, в сущности, и нет?»

Теперь, глядя на Розу, он думал: «Как я могу уехать от тебя? Как оставлю даже ту часть, которая принадлежит мне?»

Сначала он не мог думать о возможной разлуке с Мэнди. Но, как ни странно, Обезьянка сама помогла разрешить эту проблему.

— Спокойно, па, — сказала она, когда он решил обсудить этот вопрос в кафе-мороженом. Она перевернула ложечку и слизала комок шоколада. — Вот здорово! Я смогу проводить каникулы в Калифорнии. Синди говорит, что там ребята классные. А дом у нас будет возле пляжа?

С Мэнди все утряслось. Обезьянка в своих узких джинсах и растянутой фуфайке, болтающая о мальчишках, напомнила Максу, что очень скоро — всего через несколько лет — ей будет восемнадцать и она сможет жить, где ей заблагорассудится. В конце концов она даже захочет учиться в колледже где-нибудь поблизости от него.

Но Роза… Если он уедет, то в будущем ему уже ничего не светит. Не будет никаких летних отпусков, никакой возможности с ней видеться. И сейчас, следя за ней глазами, он вновь почувствовал, как его тянет к этой женщине. Не в его власти этому противиться. И если у него сохраняются хоть какие-то шансы здесь, то как может он все бросить и уехать?

Неужели прошло уже четыре месяца с тех пор, как он переехал в квартиру, которую снял в Бикман Плейс? Четыре месяца, как он спит один, возвращается домой, где его никто не ждет. Каждое утро, когда он спросонья заходит в ванную, ему кажется, что на пластмассовой штанге для занавески он увидит Розины чулки. А каждый вечер? Он открывал входную дверь, надеясь, что застанет ее в гостиной: она обовьет его шею руками и начнет рассказывать о каком-нибудь смешном случае, произошедшем по пути домой… Макс почувствовал сосущую боль под ложечкой.

Другие женщины? Ему вспомнился недавний случай, несколько недель назад, когда он в последний раз был с женщиной. Маленькая приятная блондинка из адвокатской ассоциации. Полный провал. Подумать только, у него ничего не получилось. В конце концов, скорей всего из жалости, она взяла его член в рот. После, когда она вышла в ванную, он лежал на ее водяном матраце и плакал. Он чувствовал отвращение к себе. Он был неизлечимо болен… Розой.

«Ну-ка хватит, прекрати! — скомандовал он себе. — Ты уже не маленький».

Макс усилием воли заставил себя оторваться от Розы и обратить внимание на ее подзащитную. Доктор Розенталь сидела подчеркнуто прямо, сцепив лежащие на коленях руки. Ее золотисто-каштановые волосы падали на спину и сияли так, словно щетка прошлась по ним не меньше сотни раз. С боков они были схвачены черепаховыми гребнями. На ней был простой, отлично сшитый льняной костюм песочного цвета и шелковая персиковая блузка. Никакой косметики, кроме бледно-розовой помады. Она показалась ему юной, маленькой, испуганной, несмотря на твердый волевой подбородок и выражение стальной решимости в глазах.

Макс почувствовал внутреннее беспокойство.

«Один-ноль в пользу истца, — подумал он. — Жюри присяжных наверняка хотело бы видеть на этом месте человека, которому они без колебаний могли довериться, случись с кем-нибудь из них прямо здесь сердечный приступ. А не эту пигалицу, выглядящую так молодо, что трудно поверить, будто она на самом деле врач со стажем, а не студентка медицинской школы.

За столом истца сидела женщина, наверняка мать Альмы Сосидо. Лет сорока или около того, с пышными формами, в дешевом цветастом платье, плотно обтягивающем ее толстую спину и грудь, так что видны контуры врезавшегося в тело бюстгальтера. На коленях у нее возвышалась огромная черная лакированная сумка; пальцы женщины нервно скручивали и раскручивали ее истрепанные ручки.

«Два-ноль», — внутренне застонал Макс, глядя на нее.

Громким монотонным голосом секретарь суда объявил:

— Заседание открывается. Продолжается слушание дела «Сосидо против Розенталь».

Члены жюри присяжных проследовали на отведенные для них места.

— Просьба отметить в протоколе факт присутствия на заседании всего состава присяжных и адвокатов сторон.

Гул голосов, шарканье шагов по деревянному полу, шелест снимаемых пальто постепенно стихли. Единственным звуком оставалось мягкое шипение пара в старомодных радиаторах и скрип половиц в коридоре.

— Доброе утро, дамы и господа, — приветствовал собравшихся судья Уэйнтрауб.

«Импозантная внешность у этого судьи, — решил Макс. — Правда, немного староват. Почти совсем лысый. Одышка. Явно неважное сердце. Наверно, скоро уйдет на пенсию».

— Мистер Ди Фазио?

Ди Фазио, который только что сел на стул рядом со своей клиенткой, дернувшись, вскочил на ноги. «Совсем как марионетка», — подумалось Максу.

— Ваша честь, — начал Ди Фазио голосом, в котором явно проскальзывал акцент уроженца Бронкса, — я прошу вызвать для дачи показаний в качестве свидетеля доктора Дэвида Слоана.

Макс повернул голову. Со скамьи в первых рядах поднялся высокий красивый мужчина и прошел на свидетельское место. На нем был хорошо сшитый темно-синий в полоску костюм в английском стиле, снова входящем в моду, и галстук с большим узлом. Длинные бакенбарды расширялись книзу. Глядя на его хлыщеватый вид, Макс решил, что этот тип наверняка ездит на «корвете» и слушает стереозаписи Мантовани. Но, Боже мой, надо отдать ему должное: он держится с такой подкупающей уверенностью, что присяжные, случись с кем-нибудь из них сейчас сердечный приступ, без колебаний вручили такому доктору свою жизнь… и так же без колебаний поверят его показаниям по делу о неправильном лечении. Горе тому, против кого он будет свидетельствовать.

— Доброе утро, доктор Слоан. — Ди Фазио расплылся в такой солнечной улыбке, словно за окном не льет противный холодный дождь (такого ноября Максу еще никогда не доводилось видеть).

— Доброе утро, — самодовольно улыбнулся Дэвид, встряхивая головой.

— Доктор, у вас есть подтвержденное законом право заниматься врачебной деятельностью в Нью-Йорке?

— Да, есть.

— Будьте добры рассказать нам об уровне вашей медицинской подготовки.

— Я учился и окончил Принстон. По окончании занимался микробиологией у Джонса Хопкинса. Затем изучал медицину в Колумбийском университете, окончил там Врачебно-хирургический колледж. Работал интерном в бруклинской больнице «Гуд Шепард» и был назначен главным акушером-гинекологом.

Ди Фазио облокотился на барьер, за которым стоял его свидетель, а другую руку засунул в карман пиджака: вид у него был такой, будто они со Слоаном два закадычных дружка, рассказывающих байки где-нибудь у себя на заднем дворе.

— Являетесь ли вы, доктор, членом каких-либо медицинских обществ?

— Безусловно. Я состою членом Ассоциации американских хирургов, Американского общества акушеров-гинекологов. Кроме того, я член Международной организации хирургов и Нью-Йоркского гинекологического Общества.

«Чересчур хвастлив. Прекрасно. Присяжным это наверняка придется не по вкусу», — подумал Макс.

— А сейчас вы не связаны ли с одной из больниц в черте Большого Нью-Йорка?

— Да, связан. В настоящее время я главный акушер у «Св. Варфоломея».

— И сколько времени вы работаете в этой должности?

— Полгода. До этого я состоял в штате Пресвитерианской больницы.

— Вам знакома пациентка, принятая в больницу «Св. Варфоломея» пятнадцатого июля сего года? Ее имя Альма Сосидо.

— Да, мне знакомо это имя. И довольно хорошо.

Дэвид слегка нахмурился.

— Доктор, мы слышали вчера от свидетельницы Эммы Дюпре, дежурной медсестры, которая работала в тот вечер, когда в больницу поступила мисс Сосидо. — Ди Фазио подошел к столу и вынул из открытого портфеля какой-то документ. — Мне хотелось бы, — обернулся он к Дэвиду, — чтобы вы ознакомились с выпиской из истории болезни, заверенной миссис Дюпре. В судебном иске этот документ значится под номером два. Вы видели его раньше, доктор Слоан?

— Да, конечно, — пробежав глазами записку, Дэвид тут же вернул ее адвокату. Все его движения и жесты казались хорошо отрепетированными. — Здесь, внизу страницы, есть мои записи. Я осматривал мисс Сосидо вечером шестнадцатого июля.

— Можете ли вы сказать нам, доктор, что вы обнаружили во время этого осмотра?

Дэвид на мгновение задумался — голова слегка опущена, длинные изящные кисти сцеплены, словно он молится.

Когда он поднял голову, в его ясных зеленоватых глазах полыхнуло выражение скорби, которое произвело на публику впечатление электрического разряда. В зале зашептались, многие подались вперед в тревожном ожидании. Наконец-то, после двух дней сухих свидетельских показаний, начинается настоящая «мыльная опера».

— Мисс Сосидо, — начал он, — была на восьмом месяце беременности. Я нашел, что у нее гипертония и явные признаки водянки. Иными словами, задержка жидкости в организме была очень высокой, быстро развивалась интоксикация.

— Итак, по вашему мнению, это представляло угрозу для ее здоровья?

— Токсикоз довольно часто встречается у беременных, особенно к концу беременности. Но вы правы: если это не лечить, то могут возникнуть опасные последствия как для матери, так и для ребенка.

— А вы дали какие-то указания в плане лечения пациентки?

— Нет.

— О! И почему же, доктор? Может быть, вы нам это объясните?

— Дело в том, что она ведь была не моей пациенткой. Ее лечащим врачом была доктор Розенталь.

Дэвид бросил холодный взгляд в сторону Рэйчел.

Даже на таком расстоянии Макс увидел, — и готов был даже поклясться, — как по телу Рэйчел пробежала дрожь. Она так побледнела, что под огромными голубыми глазами сразу легли фиолетовые тени.

Макс перевел взгляд на Розу. Она сидела очень прямо, подняв подбородок, словно изготовившись к бою. «Молодец!» — подумал он.

Ди Фазио ухмылялся. Видно было, что улыбаться он не привык. Толстые губы просто растягивались, чтобы не видно было плохих зубов.

— Но вы ведь имели собственное суждение относительно того, правильно ли ее лечили, не так ли?

— Да.

— И каково было ваше мнение в то время, доктор? Вы согласились с диагнозом доктора Розенталь?

— Нет. Я не был согласен с ним ни в то время, ни сейчас.

Макс увидел, как тело Рэйчел дернулось, как будто ее ударили. Она обернулась к Розе и беззвучно произнесла «нет» и покачала головой.

— О? И вы высказали ей тогда свое мнение?

— Да, конечно. Фактически мы даже достаточно подробно обсуждали с ней этот случай. Я рекомендовал ей безотлагательно делать кесарево сечение. Я полагал, что опасность преждевременных родов для ребенка уступала перед лицом опасности для жизни матери. Я совершенно ясно помню, что предостерег доктора Розенталь относительно угрозы эмболии… или даже чего-нибудь худшего.

Макс перевел взгляд на присяжных. Картина резко изменилась. В их глазах можно было заметить гневное осуждение. Наступила тишина, прерываемая лишь отдельными нервными покашливаниями и шипением радиатора.

Рэйчел, казалось, слегка покачнулась на своем стуле, словно вот-вот упадет в обморок. В этот момент сидевший прямо за ней мужчина вскочил на ноги и шагнул к ней. На нем был твидовый пиджак с кожаными декоративными заплатами на локтях. Высокий, угловатый, худощавый — он, похоже, не столько выпрямился, сколько раскрылся по частям, вроде зонтика. Максу он напомнил молодого Гарри Купера.

И тут он узнал этого человека. Он же видел это лицо в журналах, в телеинтервью, а совсем недавно на обложке его новой книги. Ну и, конечно, на том приеме, в Лондоне, устроенном Рупертом Эверестом. И как это он мог забыть Брайана Макклэнана!

Человека, которого любит Роза.

Он почувствовал, что задыхается. Ему нужно было найти место и сесть.

Сейчас Макс ясно понял: какие бы чувства Брайан ни испытывал к Розе, на его, Макса, судьбе это не может отразиться или что-нибудь в ней изменить. Ни на йоту. Потому, что Роза любит этого человека. И вряд ли имело значение, любит ли и может ли любить Розу сам Брайан.

Брайана, казалось, тоже разрывают противоречивые чувства: в то время как рука его обняла за плечи жену, глаза, не отрываясь, смотрели на Розу, о чем-то ее умоляя. Но о чем именно? О помощи или понимании?

«Пора уходить», — сказал себе Макс. Он почувствовал, что стал старше и печальнее.

Что ж, в Калифорнии, подумал он, по крайней мере, будет светить солнце.

Макс посмотрел на часы. Ему нужно спешить.

«Удачи тебе, Роза. Удачи — и прощай!» — мысленно сказал Макс, протискиваясь в коридор. У него было чувство, будто подошло к концу длинное путешествие. С одной стороны, можно было радоваться возможности наконец-то отдохнуть, а с другой — грустно, потому что путешествию все-таки наступил конец:

34

— Он лжет, — сказала Рэйчел.

Они с Розой сидели в комнате судебных исполнителей, после того как судья объявил полуторачасовой перерыв на ленч. Рэйчел закурила и еще больше сгорбилась в кресле. Лицо ее было серым, изможденным: казалось, она так напряжена, что тронь ее — и она тут же рассыплется.

Внутри у Розы все клокотало от гнева. Прекратив, наконец, нервное хождение взад-вперед, она остановилась перед Рэйчел и в упор взглянула на нее.

— Или он лжет… или вы.

«Какой же идиоткой я была, — выругала себя Роза. — Поверить, что она рассказала мне все. Она же нарочно утаила тот свой разговор со Слоаном. Одному Богу известно, какие еще секреты она от меня скрывает».

— А это имеет какое-то значение? — пожала плечами Рэйчел.

В сердцах Роза так грохнула кулаком по столу, что на пол полетела пустая пластмассовая кофейная чашка и тонкий металлический подносик. По дереву стола рассыпался пепел и окурки со следами губной помады. Рэйчел поморщилась, впрочем, едва заметно.

— Еще бы, черт возьми, не имеет! — выпалила Роза. — Можно подумать, что пострадает одна только ваша задница. Вы понимаете мое положение? Сижу и слушаю, как этот тип, которого притащил сюда Ди Фазио, выстреливает в меня информацию, которая убивает меня наповал. Я ее должна была услышать от вас! А вы ее скрыли от меня сознательно.

Рэйчел продолжала хранить молчание, сидя в своем кресле и уставившись на противоположную стену, где висела большая фотография президента Форда в деревянной рамке. Дым от ее сигареты тянулся в воздухе в виде большого вопросительного знака. Роза чувствовала себя беспомощной и растерянной. «Пусть бы уж лучше Рэйчел кричала», — подумала она.

Как можно бороться с этой странной апатией, охватившей Рэйчел. С ней явно что-то происходит, но что?

Розе вспомнились эти несколько месяцев их знакомства — разговоры допоздна у нее в офисе о предстоящем судебном процессе; бесконечные телефонные звонки и бесчисленные чашки кофе, выпитые вместе… И все это время Рэйчел поражала ее своей бешеной энергией и злостью, распалявшей их обеих. Постепенно помимо своей воли Роза пришла к тому, что начала уважать эту женщину, которую всегда считала своим врагом. Когда Роза взяла это дело, ею руководило только одно желание: через Рэйчел заполучить Брайана. Сейчас, и это ее безмерно удивляло, Роза думала уже не о Брайане, а о том, чтобы помочь Рэйчел ради нее самой.

Роза заставила себя успокоиться. Она понимала, что должна добиться, чтобы Рэйчел заговорила. И рассказала ей все об этом подонке Слоане и о других вещах, которые, возможно, скрывала… В интересах их обеих.

Роза сделала глубокий вдох.

— Хорошо, — положим, он действительно лжет. Почему? Для чего ему это надо?

— Не знаю. — Голос Рэйчел звучал ровно, смазанно, словно был записан для автоответчика.

Но ее лицо, вдруг начавшая подергиваться жилка на скуле, выдали ее. Она мне лжет, — подумала Роза.

Наклонившись к Рэйчел, уперев ладони в стол, Роза произнесла:

— Хорошо. Попробуем подойти к этому с другой стороны. Дайте мне свою версию того, что произошло. Вы обсуждали с доктором Слоаном состояние Альмы Сосидо?

— Да.

— Он что-нибудь рекомендовал?

— Да.

— Что именно?

— Он советовал мне подождать. Говорил, что стимуляция преждевременных родов, возможно, еще более опасна. — Рэйчел загасила свою сигарету в пепельнице резким нетерпеливым движением руки. — Я не говорила об этом, потому что считала, что это не имеет существенного значения.

— Вы что, думаете, он себя выгораживает? — спросила Роза. — Он поэтому лгал… Спасал собственную задницу?

Сама Роза, впрочем, так не думала. Слоан слишком не прост для этого. Слишком расчетлив.

— Может быть. Откуда мне знать? А что, это действительно так важно? Теперь-то вы знаете, как оно было. И мне нечего добавить.

— Думаю, что есть.

Рэйчел медленно — о, как медленно! — всем корпусом повернулась к Розе: со стороны могло показаться, что у нее не гнется шея. Голубые глаза прищурились, глядя на Розу сквозь сизоватую струйку сигаретного дыма.

«Теперь я вижу, — подумала Роза, — почему Брайан полюбил ее. Она такая же упрямая, как и он. Бьюсь об заклад, что она сражалась как тигрица, чтобы вытащить его из лап смерти там, во Вьетнаме».

— Дэвид Слоан хотел бы видеть меня раздавленной и уничтоженной, — отрывисто произнесла Рэйчел. — Вот из-за чего все.

— У него есть какие-то особые причины?

Рэйчел молчала.

Роза чувствовала, что перед нею стена, через которую ей не пробиться, и в груди у нее поднималась волна глухого отчаяния.

— Черт побери! — не выдержала она. — Что за игру вы тут со мной ведете? Вы что, не понимаете, какой идиоткой я буду выглядеть, когда мы вернемся в зал заседаний и начнется перекрестный допрос свидетелей?!

— А, так вот что вас заботит? — спросила Рэйчел дрогнувшим от обиды голосом. — Собственная репутация! То, как вы будете выглядеть! Вам, значит, все равно, что случится со мной? — Теперь глаза Рэйчел гневно засверкали. — Что же, не могу сказать, что это меня удивляет. Я с самого начала знала, на что иду. Может, именно поэтому-то я и остановилась на вашей кандидатуре, хотя вполне могла обратиться к кому-нибудь другому. Я устала от своих тайн. Устала от постоянных блужданий в темноте, когда все время натыкаешься то на одно, то на другое. Если вы так хотите от меня правды, то все в конечном счете упирается в одного человека — Брайана.

— Что ж, скорее всего так оно и есть, — согласилась Роза, испытывая странное чувство облегчения и подъема: может быть, теперь-то все и прояснится наконец после стольких недоговоренностей между ними. — Я с самого начала стремилась к максимальной ясности. Мне надо было выяснить, почему он женился на вас, а не на мне. И еще, почему перестал любить меня.

— А вы что, абсолютно в этом уверены? — тихо спросила Рэйчел, горько усмехнувшись.

— Прежде всего я хочу, чтобы вы знали: что касается этого судебного разбирательства, то я сделала все, что в моих силах. Вне зависимости от своего отношения к вам.

— Я знаю. Но сейчас меня интересует совсем другое. Скажите мне: вы все еще любите Брайана? — спросила Рэйчел.

«Ну вот я и решилась, — промелькнуло у нее в мозгу. — Задала этот мучивший меня вопрос».

Горечь, годами копившаяся в сердце Розы и, словно яд, отравлявшая ее жизнь, начала улетучиваться.

— Да, — ответила она.

Рэйчел заморгала, словно в глаза ей ударил яркий свет.

— Ну что ж, я и к этому была готова, — как можно спокойнее сказала она, сохраняя каменное выражение лица. — Хорошо. Вы были совсем откровенны. Постараюсь ответить вам тем же и расскажу все о Дэвиде Слоане. Пожалуй, вам надо это знать. Тем самым будет как бы восстановлена справедливость. Так мне сейчас кажется. Потому что если бы я не солгала Брайану тогда, в самом начале, он, кто знает, вполне мог бы жениться не на мне, а на вас…

— Не понимаю.

Розе почудилось, что комната неожиданно стала уходить у нее из-под ног. Боже праведный! Что она такое говорит, эта женщина?

Рэйчел выглядела в этот момент совсем спокойной. Лишь в глазах мелькал огонь, смотреть на который со стороны было больно, как бывает, когда смотришь невооруженным глазом на солнце. Роза почувствовала слабость и озноб, как будто у нее начиналась лихорадка.

— Ничего. Скоро поймете, — заметила Рэйчел. — После того, как я все объясню. Когда вы узнаете, как Дэвид Слоан и я умертвили нашего ребенка…

Она увидела, что Брайан ее ждет, сидя на диванчике возле гардероба, где сдавали пальто посетители бара. Народу в зале было полным-полно: из прокуренной комнаты, из самого дальнего ее конца доносились плачущие звуки бархатного саксофона. Роза помахала ему рукой, но он, похоже, все еще не заметил ее. Глаза его, казалось, смотрели в даль, открытую лишь для него одного. Перед ним на столике стояла полупустая пивная кружка.

Она пробралась сквозь плотную толпу, окружавшую стойку бара, над которой, словно туманное облако, витали пивные испарения. В длинном зеркале на стене отражались лица посетителей, казалось, плавающие в прокуренном дымном воздухе.

Роза остро ощутила себя почти преступницей: присутствующие будто знали ее тайну и с осуждением смотрели на нее. А что если, испугалась Роза, после всех ее ухищрений и надежд вдруг окажется, что Брайану она совсем не нужна? Каждый шаг по направлению к нему теперь давался ей с трудом — горячая удушливая волна ужаса переливалась по всему телу, а сердце стучало так громко, что даже заглушало остальные звуки.

Она попыталась взять себя в руки, подумав: «В конце концов я хочу забрать только то, что принадлежит мне по праву и всегда было моим. Разве Брайан не принадлежит мне?»

Запрокинув голову, упрямо сжав рот, она заставила себя идти вперед.

Вот он уже совсем близко. Почти рядом. После стольких лет ожидания.

Боже, она почти может коснуться его рукой!

Да, семь долгих лет ждала она этого момента — молилась, чтобы он наступил, видела его в своих снах… И вот он настал.

В голову ей пришла шальная мысль:

«Все очень просто. Мы будем вместе — так, как в свое время планировали. Купим себе дом в каком-нибудь спокойном уголке, например, на Лонг-Айленде или в Вестчестере. Я знаю все, что ему в жизни надо. Прежде всего жена, для которой он стоит на первом месте, недоступном ни для кого, и ничего другого. Потом, через год-два, ребенок. Его ребенок. Его и мой…»

Этот плавающий в клубах табачного дыма бар: плащ, который был на ней надет, сочетание мелодичных звуков пианино с кваканьем саксофона болезненно напомнили ей «Касабланку» — любимую ленту давних лет, по которой они все с ума сходили. В этом фильме ей нравилось все, кроме концовки, которую Роза просто ненавидела: Боджи удаляется в туманной дали, бросая Ингрид на произвол судьбы. Сколько раз она смотрела «Касабланку» — и всякий раз ей страстно хотелось, чтобы Боджи заключил Ингрид Бергман в свои объятия и сказал: «Нет в мире ничего более важного, чем наша с тобой любовь».

Что ж, теперь ей выпадал шанс переписать старую концовку по-своему!

Роза сняла плащ и бросила его на спинку стула рядом. В горле стоял комок — на какой-то миг ей даже показалось, что она не сможет произнести ни слова.

Брайан оторвал взгляд от пивной кружки. В его темно-серых глазах промелькнуло выражение тревожного ожидания.

— Я боялась, ты не придешь, — проговорила Роза.

— Но я ведь сказал, что приду, — удивился Брайан и улыбнулся. — Хочешь чего-нибудь выпить? Как насчет пива? Похоже, ничего другого в этом заведении нет. Они, наверно, думают, что пиво с виски — лучший из коктейлей. Я выбрал это место только потому, что оно ближе всех остальных.

— Не имеет никакого значения! — нетерпеливо тряхнула кудрями Роза, спрашивая себя, не все ли ему равно где встречаться. — Пить я вообще не собираюсь.

Брайан пожал плечами и, залпом опорожнив свою кружку, слегка откинул голову назад. Розе бросилась в глаза его длинная, уже успевшая обрасти щетиной шея. Ее охватило желание прикоснуться к нему, обнять и покрыть поцелуями — всего. Боже, до чего у него грустный вид! И как он постарел с того времени, когда она в последний раз вот так сидела с ним за одним столиком. Она не могла спокойно смотреть на его разбегавшиеся от уголков глаз морщинки.

— Брайан… — начала она, подавшись вперед, беря его за руку и чувствуя, как длинные сильные пальцы сжимают в ответ ее ладонь.

«Что ты скажешь, когда я открою тебе, что твоя жена все эти годы лгала тебе? Что никогда ей не родить от тебя ребенка? Вернешься ли ты ко мне тогда? — стучало у нее в висках.

— …Я рада, что ты пришел, — нашла она в себе силы продолжить. — Мне хотелось поговорить с тобой кое о чем… о Рэйчел.

Плечи Брайана сразу опустились. Огонь в глазах, казалось, навсегда потух.

— Так ты знаешь? — спросил он.

— Что?

Он немного помолчал и тихо произнес:

— Что она ушла от меня?

Бурная радость волной окатила Розу с ног до головы.

«Свободен! Брайан свободен! Теперь все становится проще простого. Рэйчел освободила дорогу. Сама», — прокричало все ее существо.

— Она ушла от тебя? А почему? Что она сказала?

— Ей не надо было говорить. Это назревало уже давно. Мы… — он несколько раз сглотнул, и Роза увидела выступившие у него на глазах слезы. — Знаешь, лучше я не буду все это на тебя вываливать. К суду наша история отношения не имеет. Она началась не вчера и не сегодня… даже не помню, когда или почему. Господи, я же должен был бы помнить!

При виде глухого отчаяния, овладевшего Брайаном, Роза почувствовала, как ее радость начала улетучиваться.

Ей показалось, что она проваливается в глубокий колодец. «Может, он просто растерян от того, что все произошло слишком внезапно, — принялась она убеждать себя. — Со временем он успокоится. И придет день, когда ему станет ясно: это был как раз тот случай, когда несчастье помогло счастью».

Особенно, если она сейчас расскажет ему всю правду о Рэйчел.

— Брайан, — решившись, начала Роза. — Ты должен узнать кое-какие вещи… — И она замолчала, не зная, продолжать ли ей дальше.

На память пришла их недавняя беседа с Рэйчел. Какое мужество потребовалось ей тогда, чтобы сделать свое признание! Если бы Рэйчел плакала, стенала, предавалась жалости к самой себе, Розе теперь было бы совсем легко рассказать все Брайану. Но Рэйчел не просила, чтобы ее судили. Она хотела лишь одного: чтобы ее выслушали. Взгляд прямых ясных глаз молил о понимании — не о прощении.

Розе вдруг сделалось не по себе.

«Скажи ему все сейчас. Не упусти свой шанс. Все равно их семейная жизнь развалилась. И не по твоей вине, — начала она убеждать себя. — Ты всего лишь собираешься забрать то, что и так тебе принадлежит».

И тут она поняла, что Брайан почти не обращает внимания на нее. Его глаза снова уставились в одну точку, находящуюся, по-видимому, весьма далеко отсюда. Ей захотелось схватить его за воротник и встряхнуть, чтобы он наконец-то посмотрел на нее, вернулся из своего далека.

Откинувшись ни спинку стула, она содрогнулась от сознания собственной близорукости. Подумать только, ей грезились барабанный бой и голоса скрипок, сверкание молний и каскады фейерверков. И что же? Вот они сидят друг против друга… в захудалом баре на Третьей авеню… пьют пиво… и думают каждый о своем. Брайану нужно утешение, а ей — заверения в любви.

«Мы совсем (Господи, как больно думать, что такое вообще возможно, ударяет ей в голову) чужие! Неужели это на самом деле? Неужели я настолько изменилась, что мы стали оба совершенно другими людьми, не такими, какими были до войны?»

Неожиданно, при звуках новой мелодии, которую заиграл оркестр, Роза поймала себя на том, что думает о… Максе. Какой пустой сделалась ее квартира после того, как он оттуда съехал! Еще вчера она по привычке протянула руку, но, увы, вторая половина кровати была холодной и пустой. Глупо, но ей недоставало подчас самых обычных вещей, связанных с ним: бритвы и зубной щетки на раковине в ванной; газет, разбросанных на журнальном столике…

Боже, что с ней все-таки происходит? Ведь на свете есть только один человек, который ей необходим. И этот человек — Брайан! Перед ней открывается такой шанс — надо действовать…

Но что-то мешало ей. Может, выражение одиночества, застывшее в его глазах? Она тоже испытала нечто подобное. Ту же пустоту в душе, словно это улица часа в четыре утра, безлюдная, продуваемая насквозь холодным ветром. Да, такое с ней уже было.

Когда уехал Макс.

И тут слова сами хлынули из ее горла. Но это были, увы, совсем не те слова, ради которых она сюда пришла.

— Я не хочу быть психоаналитиком и давать тебе дешевые советы, — начала Роза как можно мягче. — Но я уже видела нечто подобное раньше… такие же проблемы, с которыми столкнулся сейчас ты… Тогда тоже был суд, и надо было обнажить перед посторонними людьми свою душу… обычно на людей это действует странным образом. И на семейную жизнь тоже. Не делай пока никаких выводов — вот и все, что я хочу тебе сказать. Пусть время все рассудит…

— Когда он закончится, этот чертов суд, Роза?

— Самое большее через день-два. Во всяком случае я так надеюсь. Со своей стороны, я просила судью Уэйнтрауба об отсрочке до понедельника. Мне надо уточнить кое-какие детали.

«Например, касательно доктора Слоана. У меня такое чувство, что там не все так чисто, как кажется. Рэйчел, похоже, далеко не полностью посвятила меня в эту историю», — подумала она.

Брайан сидел, понурив голову; когда он поднял глаза, Роза увидела, как покраснели его веки. На губах у него играла печальная полуулыбка.

Сердце Розы тревожно екнуло: ей вспомнились давние времена, когда он грустил из-за нее. Как в этот страшный день — ей было тогда тринадцать и она играла Марию Магдалину в школьном спектакле на Пасху. И эти паскуды мальчишки, кидавшие в нее камни из папье-маше и отвратительно ухмылявшиеся при виде ее больших, как коровье вымя, грудей. Их ухмылки, впрочем, были видны только ей, но не залу. Какое это было для нее унижение! Но виду она не подавала. После спектакля, за кулисами, ее разыскал Брайан — в его лице отражались, как в капле воды, все те страдания, через которые пришлось пройти Розе. Он крепко, не говоря ни слова, обнял ее и прижал к себе ее оцепеневшее тело.

Сейчас, глядя на него, Роза поняла, что, в сущности, он совсем не изменился. Чувство сострадания в нем оставалось прежним. Вот на столике лежит его рука: длинные пальцы обхватили кружку, на большом пальце бледное чернильное пятно. Неужели эта рука не протянется, чтобы погладить ее по щеке?!

— Здесь, как во Вьетнаме, — произнес Брайан. — Знаешь, почему мы проиграли эту войну? Я тебе сейчас скажу. Не из-за этого «трюкача» Дика, нашего президента. Или из-за студенческих волнений в Кенте. Или провалов ЦРУ. А потому, что не могли увидеть, против чего мы сражаемся. Да, да, против чего! Ведь сражались мы не против Вьетконга. И не против этих ребят в черных робах, которые вместо риса сажали в землю мины-ловушки. Я имею в виду, что мы не знали, за что, черт возьми, мы там гибнем. Не вьетконговцы были в конечном счете нашими врагами, а мы сами. Это-то нас и убивало. Когда не видишь смысла, то носишься как белка в колесе — без цели.

Помолчав, Брайан с грустью заключил:

— Рэйчел убивает именно это. Она не знает, кто ее враг. Семейство Сосидо? Ди Фазио? Я так не думаю. Мне кажется, все дело в ней… вернее… в нас. Что-то у нас двоих не так. Чего-то нам не достает. Одно время мне казалось — ребенка. Ребенка, которого все нет и нет. Но сейчас я понял: не в нем одном загвоздка. Нам обоим нужна какая-то опора. Прочная, настоящая. Господи, она же у нас была! Куда, спрашивается, она подевалась? Может, и есть… где-то… а мы просто не там ищем?

«Может, ты просто выбрал не ту женщину!» — захотелось крикнуть Розе.

Но странно, прежней горечи в душе как будто уже не было. К горечи примешивалось теперь что-то иное. Что-то, как ей казалось, светлое и звонко журчащее, как горный ручей.

Чувство всепрощения.

Одна и та же мысль неотвязно звучала в ее мозгу:

«Я любила тебя, Брайан. Больше жизни. Готова была умереть ради того, чтобы ты жил. Но не в моих силах было спасти тебя. Как сумела сделать Рэйчел. Теперь я поняла, какими бывают ветры перемен. Когда они начинают дуть, происходят события, которые больше и сильнее нас. Они могут заставить нас любить одновременно не одного, а сразу нескольких людей. Каждого по-своему, со своими оттенками и нюансами. Одного больше, чем другого, но не настолько, чтобы совсем убить второе чувство…»

Напрасно пытаться поймать радугу! Что толку мечтать о Брайане. Какая-то его часть любила ее — и всегда будет любить. Так, повзрослев, человек продолжает любить свои воспоминания о счастливом детстве. Когда позволено босиком шлепать по лужам. А бутылка оранжада и поездка в подземке за десять центов до Кони-Айленда кажутся пределом роскоши. И любовь эта тем сильнее, чем меньше шансов возродить то, что было.

— Интересно, — задумчиво произнесла Роза, — а как бы все случилось с нами, если бы ты все-таки женился на мне? — И при этом подумала, что еще совсем недавно не решилась бы спросить его напрямую, потому что подобные слова причинили бы ей слишком большую боль.

Брайан улыбнулся — и лицо его сразу повеселело.

— Мы с тобой тоже делали бы ошибки. Как и все остальные. Ругались бы из-за того, кто оставил тюбик зубной пасты открытым, в какое кино пойти… В общем, наверняка жалели бы порой о том, что в свое время не связали свою судьбу с кем-нибудь другим.

— Но все равно были бы счастливы.

— Ну, может быть… и были бы. — Его рука еще сильнее сжала ей запястье, а холодные ясные глаза на миг встретились с ее взглядом. — Но, Роза, разве у нас с тобой монополия на счастье? Ты любила меня, наверное, потому, что была так одинока. И так чертовски горда. Ведь если бы только позволила другим заглянуть к себе в…

— Но мне не нужно было никого, кроме тебя.

— Пойми меня, Роза! Так трудно отвечать за чье-то счастье одному. Никогда нельзя ставить себя в такое положение.

При этих словах слезы выступили у нее на глазах, но, сдержавшись, Роза попыталась изобразить на лице улыбку и произнесла как можно более беззаботно:

— Когда-то у тебя это получалось совсем неплохо.

Брайан покачал головой, но чувствовалось, что ему было приятно услышать ее слова:

— Вот уж не думал, что дождусь от тебя подобного комплимента.

— Это я только теперь такая храбрая. Еще совсем недавно я бы ни за что тебе не призналась. Мне было бы слишком больно это сделать. После того как мы с тобой были когда-то так счастливы вместе. Память о тех днях жила в моей душе. Но сейчас, наверно, я стала другой. И ты тоже изменился. А в памяти сохраняется одно только хорошее, все плохое отбрасываешь, — склонив голову набок, Роза как будто старалась что-то припомнить. — Да, — наконец произнесла она, — у тебя все еще есть та медаль, которую я тебе когда-то подарила? Святого Христофора?

— Нет, но она спасла мне жизнь. В Наме, как мы его называли.

И тут Брайан, постепенно оживляясь, стал рассказывать о том, как ему удалось спастись.

— Хорошо, что ты мне это рассказал. — Она высвободила руку, которую Брайан продолжал держать, и смахнула с ресниц предательские слезинки. — Все эти последние месяцы я чувствовала себя такой потерянной оттого, что не могла с тобой поговорить. Теперь я вижу, что мы квиты.

— Кто «мы»?

— Я и Рэйчел. Годами я ревновала тебя к ней. Дьявольски ревновала, потому что это она, а не я спасла тебе жизнь. Сколько раз, сколько сотен раз представляла себе, как поступила бы я… Но мне так и не представилось случая сделать это.

«Что ж, такой случай у тебя теперь имеется!» — сказала она себе.

— Послушай, Роза… может, это и не имеет теперь значения. Но я… — запинаясь, продолжал Брайан, — любил тебя. И до сих пор люблю… по-своему.

— Знаю, — ответила она.

Они обменялись долгими нежными взглядами. Роза понимала, что именно имеет в виду Брайан. Поняла, потому что и сама чувствовала то же. Они оба продолжали любить друг друга — прежних. Или тех, кем могли бы стать. Но не тех, кем стали в действительности.

— Ты любишь свою Рэйчел? — наконец прервала Роза затянувшееся молчание.

— Да. До самого последнего времени я даже не подозревал, насколько сильно.

Брайан снова взглянул на нее, и по ясному взгляду его серых глаз Роза поняла, что он говорит правду. В этих глазах отражалось его сердце. Он всегда был таким, и она это знала.

«Я могу рассказать ему сейчас, как Рэйчел все эти годы лгала. Могу поставить его на колени. Но разве этого я хочу? Может быть, и хотела, но только раньше?» — спросила она себя.

Откинувшись назад, Роза с удивлением поняла, насколько мало все это ее в сущности волнует. Внутренне она смирилась с тем, что ее роману с ним пришел конец — боль уступила место сладкой ностальгии, в которой почти не оставалось горечи.

— Отправляйся к ней, — с неожиданной настойчивостью в голосе произнесла она. — Если твои чувства действительно таковы, тогда не теряй времени. Приди к ней и скажи, что любишь ее, невзирая ни на то, что между вами было, ни на то, что будет.

— Все так просто?

— Нет. Так просто никогда не бывает. Я этого не утверждаю, — ответила Роза.

Перед ее глазами неожиданно всплыл образ Макса — на сей раз на нем не было тени Брайана, и он казался ей прекрасным подарком, который она сама взяла и отдала, не поняв, какая это ценность.

«О, Макс, почему я тебя не разглядела?» — неслышно простонала Роза.

— Во всяком случае попытайся, — заключила она уже без всякого энтузиазма, не в состоянии передать всего, что чувствовала.

— Роза… я хотел еще сказать… что очень долго ненавидел себя за то, что с нами произошло.

— Не говори так, — ответила она вполне искренне и, сжав его руку, тут же отпустила ее. — Ты был прав, когда сказал: «Если бы мы поженились…» в общем, тогда я, наверное, не была бы согласна ни на что другое, кроме своего идеала. Все или ничего. Только наш «форт» на крыше. Для нас — и ни для кого больше. Наш мир — и ничей другой. Но мир этот не был реальностью, ты согласен? Мы его просто выдумали. Как те рассказы, которые ты тогда писал.

— Но, Роза… то, что я испытывал по отношению к тебе, — это была реальность!

— Знаю. Сейчас я это знаю. — Она незаметно подвинулась на стуле и встала. — Мне пора, Брайан. Осталось еще много важных дел.

«Господи, — подумала она, — только бы не было слишком поздно».

Неуклюже поднявшись, Брайан протянул ей руку.

— До свидания, Роза.

Как бы не замечая протянутой руки, она чмокнула его в щеку, чувствуя, что к горлу подступил комок:

— До свидания, Брайан. Желаю тебе удачи. Надеюсь, у тебя все образуется. Знаешь, как ни странно, но я еще, несмотря ни на что, верю в счастливый конец.

Повернувшись, она стала пробираться к выходу из бара, провожаемая жалобным кваканьем саксофона. Все это время Роза беззвучно молилась, чтобы Макс был дома, когда она позвонит.

35

Судья привычно стукнул своим молоточком по столу — и звук этот заставил Рэйчел вздрогнуть. Она чувствовала себя напряженной, как тетива лука. Каждый мускул спины и плеч был натянут до предела, так что казалось, от малейшего движения она разломится на две половинки, как сухая ветка.

«Господи, скорей бы уже все кончилось», — стучало у нее висках.

В свое время во Вьетнаме ей приходилось видеть вещи и пострашнее. Много страшнее того, что она испытывала сейчас. Искалеченные, истекающие кровью люди. Умирающие на твоих глазах младенцы. Но тогда у нее было больше сил, она знала, что надо делать, и делала это. Сейчас она ощущала свою беспомощность и не могла помочь даже самой себе. Будущее ее зависело не от нее самой — оно было целиком в руках других.

— Слушание дела «Сосидо против Розенталь» продолжается! — громко объявил» секретарь суда, чтобы его могла услышать стенографистка, склонившаяся над своей крохотной машинкой, на которой она барабанила с такой бешеной скоростью, что порой казалась не человеческим существом, а скорее каким-то обезумевшим насекомым, доросшим до размеров взрослого человека.

После завершения необходимых формальностей жюри присяжных заняло свое место.

«Ну вот, — подумала Рэйчел, — представление начинается».

Оглянувшись, она увидела, с каким вниманием присутствующие ожидают возобновления слушания. Шум в зале постепенно стихал. Ее пальцы непроизвольно коснулись талисмана на шее. Это была крошечная золотая змейка, обвивающая чашу, символ врачевания. Талисман на счастье подарила ей в самом начале суда верная Кэй.

— Я почти было выбрала для тебя Звезду Давида, — рассказала та, — но передумала и взяла эту штуку. Мне показалось, тебе нужно почаще напоминать себе: «Хорошо, я не Господь Бог или что-то вроде этого, а всего лишь врач… но чертовски хороший врач».

Хорошо бы, подумала Рэйчел, чтобы Кэй сейчас была рядом. Но она сама, не обращая внимания на протесты подруги, настояла, чтобы та оставалась на работе. Дел там было невпроворот, а персонала у них в клинике вечно не хватает.

Впрочем, с горечью напомнила она себе, после суда, возможно, никакой клиники у них уже не будет.

Но в любом случае суд особенно долго не продлится. Каков бы ни был исход, агония скоро закончится. Потом ей надо будет научиться как-то существовать без Брайана. Одно хорошо: со всеми тайнами и ложью будет, по крайней мере, покончено навсегда.

«Сейчас, — подумала она, — все в руках Розы. У нее есть уникальное оружие, чтобы одним выстрелом уложить меня наповал. Но она же, если захочет, одновременно может спасти мне жизнь. Ведь стоит ей рассказать правду обо мне и Дэвиде, его ложь отпадет, как шелуха… Но зато моя — предстанет воочию».

На нее внезапной волной накатила усталость, как ни странно принесшая успокоение.

Рэйчел поглядела на Розу: вот она поднимается со стула, высокая, стремительная, полная решимости. Кажется, в зале суда нет никого, кроме этой женщины. В ее глазах уже светится огонек победы. Темно-красная блузка, твидовая юбка, туфли из черной кожи. В выемке шеи — маленькое распятие, инкрустированное жемчугом. И эта странная — опять одна — рубиновая сережка в виде капли. Волосы, подобно летящему грозовому облаку, рассыпаны по плечам.

«Какая-то она сегодня другая, — отметила про себя Рэйчел. — Более сильная. С ней явно что-то произошло. Брайан? Наверное, они встречались?!»

Она представила их вместе, в постели, в объятиях друг друга. Целующихся, предающихся любовным утехам — без малейшего стеснения, без всяких тайн и секретов. При мысли об этом боль ножом полоснула сердце.

Брайан… Рэйчел даже представить себе не могла, что ей будет так его недоставать. Уже два дня, как они не встречались, если не считать, правда, что он сидел в зале суда. Все это время они не сказали друг другу ни единого слова. С тех пор, как она перебралась к маме. Уходя из дома, она оставила ему записку, прося, чтобы он не пытался ее найти — по крайней мере, в ближайшие дни.

Если он и не понял почему, то скоро, очень скоро Брайан обо всем узнает… Усилием воли она заставила себя не оборачиваться, чтобы не начать искать глазами среди сидящих такое знакомое и такое дорогое для нее лицо. Но все равно она почти физически ощущала присутствие Брайана. Поддерживающее и согревающее ее. Чтобы между ними ни случилось, он оставался верен ей — и она это знала.

Но вот что произойдет, когда он узнает правду? Ведь на протяжении всех этих лет она обманывала его.

Да, ее жизнь была теперь полностью в руках Розы, от которой действительно зависело все. Почему, спрашивала себя Рэйчел, она ей доверилась? Почему — сама! — вложила заряженный пистолет в руку того, пожалуй, единственного в мире человека, кто, уничтожив ее, выигрывал все?

«Да потому, — отвечала она, — что я устала. Устала лгать».

Так устала, что чувствовала себя совсем больной.

Вдруг Рэйчел поняла: она не перенесет, если о ее тайне узнают все — Брайан, мама, жаждущие крови зеваки в зале. На свет Божий выволокут историю о том, как она в свое время заставила Дэвида сделать ей аборт, чтобы избавиться от его ребенка. Выволокут, словно несуразное насекомое, прятавшееся в расщелине скалы. Разве все эти люди в состоянии понять? Для них речь может идти лишь об акте чудовищной мести, глубоко порочной, даже извращенной. Как объяснить им, заставить поверить: то, чего она добивалась, не было ни порочным, ни извращенным. Этого требовала ее совесть, и не подчиниться ей было невозможно.

«Не делай этого! — беззвучно молила Рэйчел Розу, уже подходящую к своему месту и кивающую седовласому судье. — Пожалуйста, не надо».

— Ваша честь, — обратилась Роза к судье ясным и уверенным голосом, — я желала бы устроить допрос последнего свидетеля, которого пригласил мистер Ди Фазио. Доктора Слоана.

Судья Уэйнтрауб прочистил горло и, кивнув, опустил свои пергаментные веки:

— Защита может приступать.

Рэйчел, не отрываясь, глядела на свои сцепленные руки, лежащие на коленях. Нет, все что угодно, но только бы не посмотреть в его сторону. Не дать ему почувствовать удовлетворение…

Ее обдало струей холодного воздуха. «Дэвид, — промелькнуло в мозгу. — Это может быть только он. Конечно. Знакомый сладковато-приторный запах крема после бритья. Он им всегда пользовался».

В животе у нее противно заныло.

Какая-то сила, не уступавшая силе земного притяжения, вдруг изменившей свое направление, заставила ее, помимо воли, обернуться и поднять голову. Дэвид! Она встретилась с ним глазами. Всего на один краткий миг. Но этого оказалось достаточно, чтобы ее тело пронзил ток, словно она коснулась оголенной электропроводки. Глаза смотрели холодно, лишенные какого бы то ни было выражения. Глаза манекена, выставленного в витрине магазина.

Она проследила взглядом, как Дэвид занял место свидетеля. Спокойный. В сером, явно сшитом на заказ костюме. Белая рубашка с французскими манжетами. Модные дорогие туфли. Вид импозантный. Свидетель, вызывающий доверие.

«Ловкий подонок, вот ты кто!» — почти выкрикнула Рэйчел.

Ярость заставила ее распрямить плечи и слегка откинуть назад голову.

«Хорошо, — сказала она себе, — пусть я и не могу сражаться с тобой так, как мне бы хотелось. Но будь я проклята, если доставлю тебе удовольствие думать, что ты поставил меня на колени!»

Теперь Рэйчел во все глаза смотрела на Розу. Та стояла спокойно, даже расслабленно возле свидетельского места, держа в руке стопку бумаг.

«Интересно, — подумала Рэйчел, — так ли она на самом деле уверена в себе, как выглядит?»

— Доктор Слоан, — начала Роза вполне доброжелательно, — я хотела бы задать вам ряд вопросов. Пожалуйста, если можно, говорите громче и обращайтесь к присяжным, чтобы мы все слышали ваши ответы.

— С удовольствием, — тут же ответил Дэвид, едва заметно улыбнувшись.

— Доктор, в соответствии с вашими показаниями, данными в пятницу, прежде чем стать главным акушером больницы «Св. Варфоломея», вы состояли в штате… — она порылась в бумагах и докончила, — Пресвитерианской больницы. Это так?

— Абсолютно верно.

— А до этого?

— Короткое время я занимался частной практикой.

— Хорошо, — и Роза опять обратилась к своим бумагам. — Но мне кажется, вы не упомянули данного факта, когда отвечали на вопросы мистера Ди Фазио. Может быть, просто запамятовали, доктор? Не будете ли добры рассказать нам, когда и где вы ею занимались?

Легкое неудовольствие тенью проскользнуло по холеному лицу Дэвида, омрачив безмятежность его черт.

— Что ж, пожалуйста. В Вестбери, штат Коннектикут. Совместно с двумя другими врачами. Это было, сейчас я вам скажу, примерно с осени семьдесят первого до весны семьдесят третьего.

— Весьма недолго, вы согласны?

— Частная практика, — пожал он плечами в ответ, — не всем по карману. Я лично предпочитаю работать в городских больницах. Тогда ты чувствуешь, что реально помогаешь многим.

— Доктор, скажите, вас посещала некая женщина по имени Сара Потт?

Немного поколебавшись, Дэвид ответил:

— Да, конечно. Я ее помню.

— А на какой предмет она вас посещала?

— Она была беременна и нуждалась в проведении психотерапевтических сеансов.

— Вы принимали у нее роды?

— Нет.

— Не могли бы вы сказать нам… только, пожалуйста, доктор, говорите громче, чтобы было слышно присяжным… почему вы их не принимали?

Просьба Розы, обращенная к Дэвиду, возымела, однако, обратный эффект (именно этого она как адвокат и добивалась!). Он начал говорить совсем тихо и даже запинаться.

— У нее произошел выкидыш на пятом месяце беременности. Я, естественно, делал все что мог, но она…

— Я не прошу у вас объяснений, доктор. Просто отвечайте на мои вопросы. Помните ли вы пациентку, которую осматривали семнадцатого января тысяча девятьсот семьдесят первого года, по имени Эдна Роббинс?

— Дайте-ка мне сообразить… — попросил Дэвид неуверенным голосом.

— Попрошу зафиксировать, что я предъявляю свидетелю медицинскую карту миссис Роббинс, где есть записи, сделанные его рукой. Вы узнаете свой почерк, доктор?

— Мой почерк… — Дэвид слегка нахмурился, изучая предъявленный ему документ, который он вертел в руках. — Да-да, миссис Роббинс. Теперь я вспоминаю этот не совсем обычный случай.

— «Не совсем обычный»? Что именно вы имеете в виду? Не сообщите ли вы господам присяжным, каково было состояние миссис Роббинс в то время, когда вы впервые ее увидели?

— Ее привел ко мне их домашний врач с диагнозом «бесплодие». Долгие годы они с мужем хотели ребенка, но у них ничего не получалось.

— И можно узнать, какое лечение вы ей порекомендовали?

— Для начала я предложил пройти обычные в таких случаях тесты. Ее мужу — проверить сперму. Этот тест дал нормальные результаты. А миссис Роббинс должна была сделать рентген яичников и труб.

— И это делал дипломированный рентгенолог?

— Естественно.

— Что показал рентген, доктор?

— Я… — Дэвид явно заколебался.

— Разве не соответствует истине, доктор, что в тот момент миссис Роббинс, хотя сама она об этом и не знала, была беременна?

— Я… да, сейчас я как будто действительно вспоминаю. Так прискорбно…

— Почему прискорбно?

— Видите ли… в организм вводится в подобных случаях красящее вещество… и это автоматически привело к прерыванию беременности.

— И что, этой ужасной ошибки никак нельзя было избежать?

— Дело в том, что миссис Роббинс направили ко мне после того, как они с мужем в течение целых пяти лет безуспешно пытались заиметь ребенка, — лицо Дэвида покраснело, а голос выдавал раздражение.

— Скажите нам, доктор, — продолжала Роза прежним участливым тоном, — ведь правда, что существует весьма простой анализ мочи, позволяющий определить, беременна женщина или нет?

— Да.

— И вы направили миссис Роббинс на этот анализ?

— Нет, — слово, как бы помимо его воли, сорвалось с прикушенных губ. — То, что произошло, было чистейшей случайностью. Один случай — на миллион…

Голос Розы на сей раз обрушился на голову Дэвида, словно удар молота:

— Правда ли, доктор, что ваши же коллеги попросили вас оставить совместную с ними частную практику? Считая, что проблемы с алкоголем мешают вам выполнять свои врачебные обязанности?

Ди Фазио, адвокат противной стороны (Рэйчел он напоминал отвратительную раздувшуюся жабу), немедленно вскочил с места. Лицо его покрылось багровыми пятнами.

— Я протестую. Ваша честь! Вопрос не имеет отношения к делу! Здесь судят не доктора Слоана!

Роза, по-прежнему невозмутимая, обернулась к судейскому столу со словами:

— Я всего лишь пытаюсь установить достоверность показаний данного свидетеля, поскольку они являются чрезвычайно важными для решения судьбы моей подзащитной.

— Если защита не готова обосновать подобное требование, я бы попросил воздержаться от дальнейших опросов такого рода, — предупредил судья, в свою очередь оборачиваясь к Розе.

— Хорошо, Ваша честь. Я снимаю вопрос, поскольку доктор Рауш сегодня не смог прийти в суд, чтобы подтвердить мои слова.

В зале возникло движение, и до Рэйчел долетел шум возбужденных голосов. Присяжные, которые до сих пор слушали вполуха, со скучающим видом, подались вперед, с нетерпением ожидая дальнейшего поворота событий. Настроение публики, Рэйчел ощущала это, определенно начинало меняться. По залу словно пробежал электрический разряд, заставивший, казалось, потрескивать ее волосы.

Судья Уэйнтрауб, нахмурившись, несколько раз подряд постучал своим молоточком: он казался раздраженным.

Роза слегка наклонила голову — на ее губах заиграла едва заметная улыбка. Потеребив висевшее на шее распятие, она после некоторого колебания продолжила:

— Ну что ж, доктор Слоан, давайте двигаться дальше. Перейдем к тому времени, когда вы поступили в штат Пресвитерианской больницы после того, как… ну, в общем, испытали известное разочарование в совместной частной практике в Коннектикуте. А что касается означенной больницы, то не скажете ли вы нам, доктор Слоан: это правда, что вас и оттуда тоже попросили удалиться?

— Нет, неправда, — ответил Дэвид чуть громче, чем ему полагалось бы. — Я сам уволился.

Рэйчел заметила, как самый кончик его языка, малюсенький блестевший розовый кончик, облизал губы.

— Может быть, вы просветили бы нас, доктор Слоан, насчет тех обстоятельств, которые привели к вашему… ах да, добровольному уходу?

— Не уверен, что знаю, на какого рода обстоятельства вы намекаете, — еще больше нахмурившись, произнес Дэвид, выставив вперед подбородок, опиравшийся на сжатые под острым углом ладони. — Мне предложили должность главного акушера в больнице «Святого Варфоломея» — и я перешел туда. Вот, собственно, и все обстоятельства, — он попытался улыбнуться, но в улыбке уже не было прежней уверенности и убедительности. — Мне жаль вас разочаровывать, но, боюсь, никакой тайны в моем переходе не существует.

— Но ведь, перейдя в эту больницу, вы потеряли в жаловании?

— Не понимаю, почему кого-то здесь может интересовать мое жалованье, — процедил Дэвид сквозь зубы.

Рэйчел успела заметить, как он покраснел — былой невозмутимости в нем поубавилось. Теперь он говорил сбивчиво, взволнованно:

— У меня были свои причины… веские причины… «Святой Варфоломей» давал выход моим способностям… отделение акушерства и гинекологии нуждалось в смене руководства…

— Доктор Слоан, утверждают, что вас все-таки попросили уйти из Пресвитерианской больницы, угрожая в противном случае пригласить вас на заседание комиссии по медицинской этике. Это так?

— Ложь! — взорвался Дэвид, и на мгновение его красивое лицо исказилось безобразной гримасой.

Однако он быстро взял себя в руки и, проведя по лбу своей длинной изящной рукой, постарался разгладить морщины.

— Там, — начал он, понизив голос, — были люди… мои коллеги… они завидовали мне… боялись моего повышения. Я был самым способным из них… и неудивительно, что…

«Да, — еще раз с тайной надеждой подумала Рэйчел, — что-то произошло. Стоит только поглядеть на него. Куда девалось его высокомерие?»

— Способным на что, доктор? Скажите нам всем, доктор!

— Я протестую! — крикнул Ди Фазио. — Защита издевается над свидетелем.

— Протест отклоняется, — лаконично бросил судья.

— Доктор, — снова обратилась к Дэвиду Роза, — вы помните роды, которые принимали в феврале 1974 года еще тогда, когда работали в Пресвитерианской? Женщину звали Кэтрин Кантрелл. Она была на седьмом месяце беременности? — голос Розы опять сделался мягким, почти упрашивающим.

— Кэтрин Кантрелл? — как эхо, вяло повторил Дэвид. — Да…

— Роды проходили нормально?

— Нет… постойте… они оказались преждевременными. Возникли некоторые… э-э… трудности.

— Пришлось прибегнуть к кесареву сечению? Это так, доктор Слоан?

— Да.

— Затем вы сделали ей экстренную операцию. Это была ГИСТЕРЭКТОМИЯ, то есть удаление матки? Пожалуйста, поправьте меня, если я ошибаюсь, доктор Слоан.

— Да-да… — нетерпеливо ответил Дэвид. В его голосе явственно звучала паника. — Но какое это имеет отношение к…

— Доктор! — прервала его Роза все тем же ласковым голосом, в котором проскальзывали бархатистые нотки, не мешавшие, однако, ее словам звучать остро, почти угрожающе. — Скажите нам: ребенок миссис Кантрелл родился здоровым?

Дэвид больше уже не смотрел перед собой в одну точку. После короткой паузы он ответил:

— Я говорил. Роды были преждевременными, и это вызвало известные осложнения. Ребенок… прожил всего несколько часов.

— Ребенок? Вы даже не называете пола. Что, не помните кто это был: мальчик или девочка?

— Я… не… знаю. Не могу сейчас точно сказать.

— Тогда позвольте мне освежить вашу память, доктор, — быстро проговорила Роза и, на этот раз глядя не в свои бумаги, а прямо в глаза свидетелю, заключила, — Линда Энн Кантрелл. Вес три фунта шесть унций. Прожила ровно два часа сорок две минуты. Скончалась девятнадцатого февраля в три тридцать утра.

В зале наступила полная тишина.

И тогда, выждав, Роза тихо продолжила:

— Надеюсь, доктор, с моей стороны это не покажется слишком большим упрощением, если я скажу, что после гистерэктомии женщина уже не может рожать?

— Да, это так.

— Ее первый ребенок, выходит, был и… последним?

— Я… да, полагаю, вы правы.

— Полагаете? То есть вы не вполне, выходит, в этом уверены?

— Ведь все это… было некоторое время тому назад…

— И тем не менее даже при очень большой загруженности врач все-таки не должен был бы забыть подобную трагедию. И конечно же, он будет помнить ее так же, если не лучше, чем, скажем, какое-нибудь из своих замечаний, оброненное в разговоре несколько месяцев назад о чьем-то чужом пациенте. — Роза сделала паузу и продолжала, обращаясь непосредственно к Дэвиду. — Скажите нам, доктор, это правда, что вы были в состоянии опьянения, когда делали сначала кесарево сечение, а затем гистерэктомию миссис Кэтрин Кантрелл? Врач, который вам ассистировал, доктор Роланд Черч, по этому поводу обратился с жалобой к больничному начальству, не так ли?

Рэйчел увидела, как Ди Фазио, поднимаясь с места, уже открыл было рот, чтобы заявить протест, но было поздно. Дэвид подпрыгнул и кинулся к деревянному барьеру, огораживающему место, где свидетель дает показания.

— Ложь! — заорал он, стукнув ладонями по загородке. — Все это ложь! Черч… этот подонок… он просто завидовал, что я получил повышение.

— Ваша честь! Прошу объявить перерыв на десять минут, — вскочив наконец с места, хрипло произнес Ди Фазио. Лицо его было влажным от пота. — Мой свидетель расстроен из-за напраслины, которую здесь на него возводят. Мисс Сантини, по-видимому, думает, что, указывая на невинных людей пальцем, она отвлечет ваше внимание от тех, кто виноват на самом деле!

Только теперь в сознании Рэйчел начали всплывать те темные слухи, которые до нее доходили. К примеру, несколько месяцев назад она столкнулась с Джанет Нилдхэм, которая сейчас в Пресвитерианской больнице специализировалась по неонатологии, и та передала ей разговоры коллег, утверждавших, что Дэвид приходит на работу пьяным. Как же это она могла забыть, подумала Рэйчел. Но тогда она просто не придала разговору серьезного значения. Ей ведь было известно, что Дэвид избегает алкоголя — из-за отца-алкоголика.

Рэйчел понимала, что должна была бы сейчас испытывать облегчение. Ведь Дэвид ничего не сказал про нее, про них обоих… и тем не менее Розе уже удалось бросить тень на его выглядевшую такой безупречной репутацию.

Однако вместо облегчения Рэйчел разозлилась. Почему, спрашивала она себя, когда он попался на крючок, надо было его оттуда снимать? Разве не ясно, что он виновен? Так почему же тогда не предать суду именно его?

Внутри нее росла, поднимаясь от живота, упругая волна, которую она не в силах была остановить. Вот уже неудержимый поток заливает горло. Еще секунда и…

Тишину судебного зала нарушает звук, который заставляет публику вздрогнуть.

Рэйчел смеялась.

Дэвид, пораженный, оборачивается и смотрит на Рэйчел: его лицо, прямо у нее на глазах, разбухает и делается отвратительно багровым.

На память ей тут же приходит давний случай, который, казалось, напрочь выветрился из головы, так много лет прошло с тех пор. Воскресенье. Они с Дэвидом идут по дорожке Сентрал-парка. Он задевает каблуком о неровность в асфальте и чуть не падает. Руки его начинают беспомощно хлопать в воздухе, как крылья пытающейся взлететь птицы, корпус резко наклоняется вперед, выражение лица становится почти комическим. В конце концов ему все же удается устоять на ногах. Рядом на дорожке в этот момент остановился мальчишка — лет десяти или, может быть, одиннадцати. При виде манипуляций, которые проделывал взрослый дядя, он так и прыснул со смеху, для приличия зажав рот ладонями. Дэвид подскочил к нему, задыхаясь от ярости, схватил за грудки, чуть не разорвав майку, и прохрипел: «Прекрати смеяться! Никогда чтоб не смеялся надо мной, понял?!»

«Так пусть же сейчас он думает, что я смеюсь. Издеваюсь над ним», — мелькает у нее злорадная мысль.

Все еще продолжая смеяться, она увидела, как глаза Дэвида сделались совсем круглыми, а на щеке задергалась жилка.

И вдруг — невероятно! — в зале раздались тихие смешки. Конечно, вспомнила Рэйчел, смех всегда заразителен, особенно если стараешься во что бы то ни стало его сдержать.

Этого Дэвид уже не мог перенести.

Губы его начали непроизвольно двигаться, уголки рта задергались в отвратительной гримасе. Тяжело дыша, он погрозил в сторону Рэйчел дрожащим указательным пальцем:

— Стерва! Это все ты. Твоих рук дело. Твоих! — голос так изменился, что, казалось, теперь говорит кто-то другой, резкий и грубый. — Ты у меня получишь за это. Ты еще поплачешь. Сука дерьмовая!

Тишина в зале сделалась гробовой. Все замерли, словно по команде перестали дышать.

Но вот вакуум так же внезапно взорвался.

Ди Фазио подбежал к Дэвиду, пытаясь утихомирить разошедшегося свидетеля.

Миссис Сосидо, в своем зеленом брючном костюме чем-то напоминавшая попугая, возбужденно заверещала по-испански, обернувшись к сидящей сзади женщине, наверное, родственнице.

Присяжные больше не старались сохранять спокойствие: мужчины и женщины — черные, белые, мексиканцы, — перебивая друг друга, заговорили все разом.

В их разговор начали с пулеметной скоростью вклиниваться выкрики из зала. Испанские слова вперемежку с английскими.

«Тебе надо отсюда уйти. Сейчас. Немедленно», — приказал Рэйчел внутренний голос.

Она тут же поднялась со стула, чувствуя, как кровь отхлынула от головы, оставив там гудящие снежные хлопья, какие появляются на экране телевизора, когда станция заканчивает вечернее вещание. Ощущение было такое, словно Рэйчел пятится назад, все быстрее и быстрее, по темному тоннелю.

«Неужели я сейчас грохнусь в обморок? — вяло, как во сне, подумала она.

Последнее, что она запомнила, был удар судейского молоточка.

Роза увидела, как Рэйчел начала как бы складываться, валиться вбок, и сразу устремилась к ней. Однако ее опередили — вокруг Рэйчел уже толпилось с полдюжины человек.

Какой-то широкоплечий седовласый мужчина поддерживал ее, бережно обняв за плечи. Подойдя ближе, Роза узнала в нем человека, однажды обратившегося к ней в коридоре суда: он поздравил ее, когда она выиграла процесс по делу Крупника. Интересно, что он здесь делает? Она уже несколько раз сталкивалась с ним возле здания суда.

У него еще какая-то греческая фамилия. Кажется, Александрос?

Но все-таки зачем он сюда ходит?..

В этот момент внимание Розы привлекла женщина, стоявшая в конце зала. Застывшее лицо, худенькая, в кашемировом костюме голубовато-серых тонов и мягкой шелковой блузке. На руках — длинные перчатки, на голове — шляпа с большими нолями, оставляющими в тени почти все лицо. Пожилая, но все же сохранившая следы былой красоты. Эта красота сквозила и в ее движениях, когда она начала пробираться вперед.

Как только женщина приблизилась, Розино сердце учащенно забилось.

«Боже, я знаю это лицо! Откуда? Где я могла его видеть?» — застучало у нее в висках.

И тут женщина непроизвольным движением руки поправила шляпу, слегка задев при этом ухо, где блеснула крошечная бриллиантовая сережка.

«Она!» — уверенно сказала себе Роза.

Ее пальцы, подчиняясь бессознательному порыву, сами потянулись к правому уху, где висела ее сережка — рубиновая «слеза»…

Розе показалось, что она играет на сцене в театре абсурда, где в пьесе разом сошлись прошлое, настоящее и будущее.

«Нет. Это все мое воображение. Такого не может быть!» — сказала она себе.

Женщина между тем остановилась в проходе посреди зала. Ее глаза встретились с глазами Розы. Большие, блестящие от слез, цвета морской волны, они выделялись на лице, напоминающем своим изяществом старинный мейсенский фарфор. И еще, показалось Розе, в этих глазах стояла молчаливая мольба. И невыносимое страдание.

Одного взгляда замершей в проходе женщины оказалось достаточно, чтобы реальный мир сразу же перестал существовать. Только что Роза шла по длинному и неровному пути, но внезапно сошла с него — и попала из реальности в сон.

«Кто она? Что ей от меня надо?» — проплыло в сознании Розы.

Из сна она вышла так же внезапно. Женщина снова ожила, энергично продвигаясь к группе людей, сгрудившихся возле стола. Вот ее изящные руки протянулись вперед, как бы образовав голубую беседку над бледным изваянием, в которое превратилась Рэйчел.

И тут Роза в ужасе услышала, как изваяние выкрикнуло одно единственное слово:

— Мама!

36

Открыв входную дверь, Брайан сразу же увидел Рэйчел. Свернувшись калачиком, она сидела возле камина на своем любимом стуле. От неожиданно нахлынувшей радости он замер на пороге, продолжая придерживать рукой дверь.

— Рэйчел!

Сердце гулко заколотилось в груди. «Неужели возможно, — подумал он, — что она все-таки вернулась? И ждет меня?»

Рэйчел перехватила его взгляд и улыбнулась. Лицо ее, однако, было таким грустным, что он нисколько не удивился, заметив в больших голубых глазах слезы.

Вспыхнувшая было радость сразу же начала улетучиваться, а внутри противно заныло:

«А что, если Рэйчел пришла совсем не за этим. Господи! Вдруг она просто хочет поставить точку? Сказать, что между нами все кончено — навсегда? Как я смогу перенести это? Даже за несколько дней разлуки я понял, что не могу без нее жить. Она мне просто необходима».

— Привет, Брайан!

Прозвучавшие в тишине комнаты слова, казалось, оторвали его наконец от порога, от ручки двери, за которую он все еще держался. Брайан приблизился — медленно, не отрывая взгляда от Рэйчел. Ему вдруг представилось, что он фотограф, много часов потративший в поисках наилучшей точки для съемки с идеальным освещением, где вместе с тем было бы достаточно тени, чтобы портрет свернувшейся на стуле женщины не вышел чересчур резким, а сохранил все сочное богатство тонов и полутонов — розовых, золотых, зеленых…

И все это, он теперь понимал, ему предстоит потерять!

У него было такое чувство, будто кто-то дотронулся до его сердца холодным пальцем.

Пожалуй, никогда раньше она не казалась ему такой юной. И такой прекрасной! Девочка-подросток — в джинсах и одной из его старых ковбоек; ноги босые, колени обхвачены руками и прижаты к груди. Темно-золотистые блестящие волосы (похоже, она только что вымыла голову) свободной волной разметались по плечам — кончики волос еще влажные.

До чего же, в сущности, подумал он, она беззащитна за этим фасадом нарочитой твердости. Он-то всегда ожидал от нее проявления одной только силы, постоянной способности совладать с любыми трудностями. Может, его злость на самом деле вызывалась разочарованием в том, что она, казалось, прекрасно без него обходится? Как часто ему хотелось схватить ее в охапку, чтобы защитить беспомощную маленькую девочку, которая наверняка — он подозревал это — скрывалась там, внутри, а теперь вышла из своего подполья. Защитить так же, как раньше он защищал Розу.

Ах, если бы можно было сейчас хотя бы дотронуться до Рэйчел, прижать к себе — но что-то мешало ему. Словно она настолько хрупка, что от одного его прикосновения рассыплется на куски или, хуже того, исчезнет, спрятавшись опять в свою раковину.

Нет уж, лучше пусть она сама определит время и место для того, чтобы сказать ему то, ради чего она сюда пришла. Ему же не следует форсировать события.

— Все кончено, — произнесла между тем Рэйчел.

Кровь замерзла у него в жилах при этих словах.

Но вот она слегка улыбнулась.

И тут до Брайана дошло: «Господи, да это же она о суде!»

Он не видел ее со вчерашнего дня. С этой невероятной сцены: все бросаются к Рэйчел, обступают — один он остается в стороне, отрезанный от нее, хотя единственным желанием его в этот момент было кинуться к Рэйчел, сжать ее в своих объятиях и поскорей унести домой, где она окажется в полной безопасности и они наконец смогут начать все сначала. Но тогда что-то его остановило. Этим «что-то» был страх: а вдруг она воспротивится? И еще, хотя это уж совсем глупо, он ощутил злость. Да ведь это же ей надо сделать первый шаг к примирению — не ему! Она причинила ему боль, а не он ей. Она ушла от него, а не он от нее, оставив лишь прижатую магнитом на холодильнике короткую записку.

Теперь же, когда суд окончен, у нее появилось время все обдумать и, по-видимому, прийти к выводу, что все безнадежно — им пора расстаться.

— Сегодня утром была встреча адвокатов, — продолжала Рэйчел. — И Сосидо передали, что согласны на мировую.

Сидя на диване против Рэйчел, Брайан почувствовал такое же напряжение в руках, как бывало в армии, когда ему приходилось открывать старинный швейцарский складной нож. По телу пошел озноб.

Усилием воли он, однако, заставил себя внимательно вслушаться в то, что говорит Рэйчел.

Да, конечно, он рад, что суд завершился. Но его это не удивляет после того, что случилось вчера. Этот подонок Слоан! Почему, интересно, Рэйчел никогда не упоминала, что этот человек имеет на нее зуб?

— Но что-то у тебя вид не слишком радостный, — сказал Брайан.

Рэйчел пристально посмотрела на акварель, висящую над каминной полкой: гигантские морские черепахи плывут под водой. Брайан вспомнил, где Рэйчел разыскала эту картину — в маленькой галерее на Гроув-стрит. Увидела и сразу влюбилась. «Ты разве не чувствуешь, что это за чудо? Только посмотри, как они грациозны там, в море! А на земле это ведь сама неуклюжесть…»

В чем-то Рэйчел сама напоминает этих черепах, подумал Брайан. Ее движения уверены и мощны, стоит ей очутиться в привычных, хотя и опасных водах, где другие люди легко могли бы пойти ко дну. Она, не колеблясь, спасает чужие жизни, если надо, рискуя при этом своей. Но как она мечется, куда девается ее уверенность, когда требуется открыть перед посторонними людьми свое сердце. Когда надо довериться кому-то, даже ему!

— Они приняли новые условия страховой компании, — произнесла она после паузы. — А это значительно меньшая сумма, чем мы предлагали вначале. По существу, просто символическая. И знаешь… Сосидо… они так были благодарны даже за эту малость — так рады, что им вообще хоть что-то перепало… Боже, Брайан, все это выглядело так жалко.

— Ты тут ни при чем, — пытался успокоить ее Брайан. — И твоей вины во всем этом нет.

— Судить, кто виноват или не виноват, — она пожала плечами, — в таком положении я бы не взялась. Да, не думаю, что я действительно виновата в том, что случилось с Альмой. Но я дала распоряжение банку, куда отец положил деньги на мое имя, перевести часть семье Сосидо. Не потому, что я им что-то должна, но потому, что мне так хочется. Ради ребенка, сына Альмы.

Рэйчел в упор взглянула на него, и Брайан увидел, что в ее глазах загорелся прежний огонек. Он сразу вспомнил ту мужественную девушку-врача, которая с такой яростью боролась за его жизнь. В сущности, кем он тогда был для Рэйчел? Еще одним солдатиком, попавшим в страшную мясорубку войны и выплюнутым ею полумертвым. Но почему-то — кто ответит на этот вопрос? — она поверила, что он сможет выжить. Поверила и сумела обмануть саму смерть! И вот за эту-то ее неукротимость и страсть спасать другие жизни он и полюбил ее всем своим исцеленным сердцем.

Неужели сейчас он может ее отвергнуть?

Можно ли винить во всех их неприятностях одну Рэйчел? Нет, он виноват не меньше.

«Я просто ревновал, — сказал себе Брайан. — Хотел, чтобы весь жар ее души, огонь ее сердца принадлежал мне и только мне».

— Рэйчел, — неуверенно начал он. — Я люблю тебя.

Слова, казалось, застряли в горле, так что их приходилось выталкивать оттуда: одного взгляда на ее каменное лицо было достаточно, чтобы погрузиться в полное молчание.

— Нам надо поговорить, Брайан. О нас с тобой, — проговорила Рэйчел.

Она встала. Подошла к камину, потянулась за сигаретами, потом передумала и почти с ненавистью отшвырнула пачку. Когда она обернулась к Брайану, лицо ее было суровым, челюсти плотно сжаты, глаза сверкали.

Брайан почувствовал холодок озноба: так Рэйчел обычно выглядела, если перед ней стояла какая-нибудь трудная задача, — вся огонь и сталь, решимость и порыв.

Повинуясь скорее инстинкту, нежели разуму, он вскочил на ноги, умоляюще протянув к ней руки:

— Постой! Выслушай меня прежде, чем начнешь говорить сама. Я хочу, чтобы ты знала… Я сожалею… И очень сильно.

— Ты… ты… сожалеешь? — недоумевающе спросила Рэйчел, на миг даже остолбенев: она несколько раз моргнула, и Брайан увидел блеснувшие на ее ресницах слезы. — Я понимаю, это из-за Розы, да?

— Розы?!

— Но ты же до сих пор ее любишь?

Ему вдруг неудержимо захотелось расхохотаться. Роза? Значит, Рэйчел считает, что у них роман? Боже, откуда она это взяла? Неужели от Розы?

— С чего ты вдруг… — начал он.

— А твоя книга? — прервала Рэйчел. — Я прочитала несколько глав, где как раз про нее, — голос ее дрожал, стальная решимость, казалось, начала давать трещины. — Так что можешь ничего не объяснять, Брайан. Мне и так все ясно. И я тебя отчасти понимаю… и ничуть не виню.

— Ничего ты не понимаешь! — почти закричал Брайан. — Я писал про прошлое. Оно давно уже кончилось. И если я вспоминаю, что испытывал тогда, это еще не повод, чтобы подозревать во мне те же чувства и сегодня.

— А что, сегодня ты испытываешь какие-то другие чувства? Нет, погоди. Не отвечай, — сложив на груди руки, она обхватила ладонями локти, делая вид, что внимательно рассматривает узор на половике у себя под ногами. — Сначала дай сказать мне. Тем более что я уже давно хотела это сделать, еще с того времени, как мы только собирались пожениться. Но тогда мне стало страшно. Страшно, что ты узнаешь — и перестанешь меня любить. Я и сейчас боюсь. Даже еще больше. Потому что… потому что… о Боже… это невозможно вынести… — Рэйчел замолчала, явно борясь с собой. При этом лицо ее сделалось таким бледным, что казалось прозрачным, но она все-таки собралась с силами и договорила: — Потому что все эти годы я лгала тебе. Чтобы ты поверил неправде! Поверил, что у нас могут быть дети, а их никогда не будет…

Рэйчел показалось, что она катится вниз по склону, покрытому мягкой травой. В голове стоит легкий звон, лицо пылает от прилива крови. Ощущение, не лишенное приятности: словно ты отрешаешься от всего, сбросив с души тяжесть, которую таскал на сердце столько лет.

На какой-то миг она вдруг как бы воспарила над землей, испытав изумительное чувство полной свободы. Наконец-то… Наконец-то она это сделала. И пути назад теперь больше нет!

Но что же Брайан? Почему он смотрит на нее с изумлением?

— Не понимаю, — произнес он.

Рэйчел снова ощущает прежнюю тяжесть и страх.

«Нет-нет, — в ужасе говорит она себе, — я не имею права не довести теперь дела до конца. Слишком многое уже сказано, чтобы останавливаться на полдороге. Я должна рассказать ему все. Пусть даже потом он и проклянет меня, станет ненавидеть… Все равно это лучше, чем… та стена, которая нас сейчас разделяет. Эта страшная, хотя и невидимая стена между нами».

Боже, как она жаждала, чтобы они снова стали единым целым, как прежде. Вот он стоит рядом — такой родной, такой невыносимо, до боли, родной! Его глубокие глаза обращены к ней, как тогда, когда она впервые их увидела — и полюбила на всю жизнь. Он так близко, что она невольно ощущает тепло его тела. Протянуть руку и прикоснуться к этому теплу, раствориться в нем без остатка. Навсегда.

Да, но только не ценой лжи, как это было до сих пор…

Рэйчел заставила себя поднять голову и встретить устремленный на себя взгляд.

«Не бойся!» — сказала она себе.

И медленно, запинаясь на каждом слове, произнесла:

— Вчера в суде ты… наверное, удивлялся… — она спотыкалась на каждом слове. — Почему это Дэвид Слоан так меня ненавидит. Почему старается мне навредить. Видишь ли… он и я… мы одно время были любовниками. Очень давно. Когда я еще была интерном в больнице. Я тогда забеременела, а он… в общем, Дэвид настаивал, чтобы я непременно сделала аборт. Но мне трудно было решиться. То есть поступить так, как он хотел. Он говорил, будто аборт — пустяк, это все равно, что зуб вырвать. И вот тогда… я… я заставила его самого сделать мне аборт. За это-то он меня так и ненавидит. Из-за этого же я… долго болела потом… и мне сказали… Боже, все эти анализы, снимки… сказали, что скорее всего я никогда не смогу иметь детей. Один шанс на тысячу… — Рэйчел умолкла и сделала шаг назад, прижавшись спиной к холодному мрамору каминной полки: ей казалось, что внутри у нее все сжалось, чтобы помочь ей выдержать страшную тяжесть, снова навалившуюся на нее. — Ну вот, — заключила она, — теперь тебе все известно. Ты сам видишь, что должен был бы жениться на Розе, а не на мне. И понимаешь, что отныне нам нет смысла быть вместе…

Рэйчел прикусила губу, чувствуя, что к горлу подступили слезы. Какое она имеет право плакать? Жалеть себя? Она — и только она сама — во всем виновата. Но что происходит с Брайаном? Лицо его прямо у нее на глазах сделалось бледным, как тогда, во Вьетнаме, когда она в первый раз его увидела. Зрачки расширены, состояние полуобморочное.

«Любовь моя, — закричало в ней все внутри, — давай вернем прошлое, начнем все сначала. И пусть между нами не будет того, что случилось. А будет совсем по-другому! Но я бессильна что-нибудь изменить. Что сделано, то сделано. И надо смириться. Все, чего я прошу: не надо ненавидеть меня слишком сильно. Постарайся все-таки понять…»

Брайан по-прежнему ничего не отвечал. Просто стоял и глядел на нее — и в его глазах, казалось, отражается вся вселенная.

Рэйчел чувствовала себя потерянной: невесомая, она плыла куда-то, освобожденная наконец-то от тяжелого балласта лжи… Но, Боже, как ей неуютно и одиноко…

«Уйди, — приказала она себе. — Уйди, пока ты не начнешь умолять его о прощении. О том, чтобы он опять принял тебя…»

Повернувшись, Рэйчел шагнула к двери. Проваливаясь, словно ступила в воду, хотя и была вроде бы совсем невесомой.

«Только не оборачивайся!» — твердил ее внутренний голос.

— Рэйчел. Постой! — долетели до ее слуха слова Брайана.

Она остановилась и, обернувшись, сквозь слезы увидела, как он идет к ней. Слабый свет надежды неясно забрезжил впереди.

Впрочем, она тут же заставила себя не смотреть в его сторону. Брайан просто хочет проститься — вот и все. Может, пожелать ей удачи. Таким он был всегда. Великодушие — часть его натуры. Чтобы ни происходило, оставаться джентльменом — вот его правило.

Боже, лучше бы ей уйти не прощаясь! Сама мысль о том, что они должны будут, как теннисисты, уходя с корта, пожать друг другу руки, казалась непереносимой.

Но что это? Брайан буквально смял ее в своих объятиях. Она почти не могла дышать, но еще меньше — поверить собственным глазам.

Сердце ее забилось, как пойманная птица.

«Неужели это не сон и Брайан на самом деле обнимает меня? — пронеслось в голове у Рэйчел. — Господи, ты сотворил чудо! Какие тут могут быть сомнения? Это же его сильное упругое тело. Прижаться к нему — и больше ничего не бояться. Этот человек вытащит меня из омута, в который я упала, на благословенный берег!»

— Рэйчел… — пробормотал Брайан дрожащим голосом. — Ну как ты могла быть такой идиоткой? Решила, значит, что я тебя разлюблю! А я-то, дурак, все время думал, что это ты меня разлюбила!

Он плакал. Впрочем, теперь плакали они оба. Целуя его, она ощутила на губах соленый привкус.

— Брайан, — прошептала Рэйчел. — О, Брайан… неужели ты, правда, сможешь простить меня?

Она ждала его ответа — в наступившей теперь тишине стали слышны звуки, на которые еще несколько минут назад никто из них не обращал внимания: тиканье часов, мурлыканье Кастера, пристроившегося на краю дивана, шипение в батарее отопления…

Наконец Рэйчел услышала, как он произнес:

— Смогу? Я уже простил.

После его слов ей захотелось только одного. Пусть этот волшебный миг никогда не кончается! Пусть всегда пребудет с ней это упоительное чувство парения. Пусть… Но тут она поняла: ей необходимо еще кое-что выяснить. Настолько важно, что это нельзя откладывать на потом.

Она слегка отстранилась от Брайана, чтобы увидеть его лицо в тот момент, когда ему придется отвечать на ее вопрос.

— Скажи, Брайан, тебе хватит меня одной? Без ребенка?

Взгляд его ярких до боли глаз был прям и ясен. В них светилась любовь.

— Хватит, — ответил он тихо.

Торопливо шагая по коридору, Роза успела все-таки заметить, что дверь в дальнем его конце открыта настежь. Там, в восточном секторе, был кабинет Макса. И там горел свет.

Роза ускорила шаг. Теперь она почти бежала.

«Господи, — беззвучно молили ее губы, — сделай так, чтобы он был сейчас у себя. Ну, пожалуйста».

Весь уик-энд она безуспешно пыталась поймать Макса. Сперва звонила ему домой — снова и снова. Никто так и не снял трубку. Нынешним утром она запретила себе думать о нем… пока не кончится встреча в офисе у Ди Фазио: иначе ей просто не удалось бы окончательно уладить дела с семьей Сосидо.

И вот сейчас наконец — наконец-то! — она, похоже, сумеет с ним повидаться. Время ленча еще не наступило, так что Макс по идее должен быть у себя.

«Пожалуйста…» — продолжают молить ее губы.

В дверях Роза останавливается — кажется, не только она, но и ее сердце.

Макс сидит на корточках перед дубовым шкафчиком позади своего рабочего стола, вынимая одну за другой папки и складывая их в картонную коробку.

— Что тут происходит?

Розин вопрос явно застал его врасплох.

— Да вроде бы я отсюда перебираюсь, — с виноватой улыбкой ответил он.

«Шутка, конечно, — тут же решает Роза. — Только неудачная».

Она обводит глазами кабинет и видит, что помещение уже наполовину пустое: на столе ни единой бумажки, возле застекленного книжного шкафа выстроились картонные коробки.

«Матерь Божья, — ударило ей в голову, — да он ведь не шутит!»

Роза чувствует себя как бегун на длинные дистанции: позади остались все эти бесконечные мили… а линию финиша он пересек все равно слишком поздно.

Кровь стучит в висках. По телу разливается жар и боль. Ей хочется только одного — забиться куда-нибудь в самый дальний угол, чтоб было темно и прохладно и чтоб отпустила наконец ноющая боль в груди. Тогда, может быть, кончится это кошмарное наваждение и Макс перестанет складывать свои вещи.

«Это все сон. Этого не может происходить на самом деле. Вот сейчас я отсюда выйду, а когда снова войду, здесь все будет так, как бывало всегда. И Макс по-прежнему будет сидеть за своим столом!» — подумала она.

— Что это? — шепчет она. — Ради Бога, ответь мне!

— Я… я пытался вчера вечером до тебя дозвониться. Но телефон был все время занят. Собирался тебе все рассказать. Прости, что это стало для тебя таким сюрпризом.

— Странно… — бормочет она. — Странно, потому что вчера весь вечер я тоже пыталась до тебя дозвониться. А если уж говорить правду, то я названивала тебе весь уик-энд и не могла застать.

Интересно, с кем это она разговаривала, когда Макс пытался с ней связаться? Ах да, звонила Клер из Сиракуз. Несла какую-то чушь, ничего понять было нельзя. Естественно, она переживает. У Нонни еще один микроинсульт. Полчаса, если не больше, Розе пришлось ее всячески успокаивать, хотя больше всего на свете ей хотелось просто повесить трубку, чтобы не занимать линию. Ведь в это самое время мог звонить Макс!

«И он-таки звонил!» — с горечью думала она. Правда, только для того, чтобы сказать ей «до свидания».

Господи! Какая ирония судьбы… Не выдержав, Роза начинает смеяться. Смеяться — и в то же время плакать.

Макс смотрит на нее с улыбкой. В глазах его застыл немой вопрос.

— Может, скажешь мне, в чем дело, а?

— Видишь ли, Макс, я вхожу, а ты сидишь на корточках… как будто… не знаю… все равно что застать тебя за чем-нибудь не совсем… ну, увидеть, как ты стащил с подноса печенье… в общем, в таком духе. Вот мне и стало смешно, — заключает она, вытирая слезы.

И тут Роза увидела, что он встает. Лицо побагровевшее, взгляд, который он на нее бросил, полон горечи. Смех тут же замер у нее на губах.

— Я переезжаю в Лос-Анджелес. Там мне предложили заведовать юридическим отделом мэрии. Ты в это время была занята в суде… так что мне просто не хотелось взваливать на тебя еще и это, пока не…

— Но ты, — перебила Роза, — уверен, что действительно хочешь туда ехать, Макс?

В ответ он только пожал плечами, изобразив на лице жалкое подобие улыбки:

— Что тебе сказать? Такие возможности на улице не валяются. И потом Мэнди тоже нравится жить в Калифорнии. Каждое лето она будет ко мне выбираться. И на каникулы само собой, и вообще. В прошлый уик-энд я брал ее туда с собой. Даже удалось поплавать в открытом бассейне. Вот посмотри! — И Макс поспешно закатал рукав рубашки, демонстрируя золотисто-коричневый загар. — Представляешь, это в середине ноября? В общем, не самое плохое место на свете, эта Калифорния.

«Господи, — застучало у нее в виске, — а Макс ведь и на самом деле туда перебирается. Навсегда!»

Пол под ее ногами — и паркет и персидский ковер — все внезапно поплыло и, словно дверь люка, с головой накрыло ее, низвергнув в какую-то черную дыру.

Макс, ее верная и всегдашняя опора! Все эти годы она принимала его дружбу как нечто само собой разумеющееся. Как воздух, которым дышишь, не замечая этого.

И вот сейчас… Ее так и тянет крикнуть ему: «Макс, не уходи! Не уходи! Ты мне нужен. Я… хочу тебя».

Но слова застревают в горле. Да и что толку просить — только выставлять себя полной дурой… И ему, и ей это может быть одинаково неприятно. Макс уже ушел от нее. Это ведь и так ясно. Три тысячи миль уже пролегли между ними — пока, правда, только в его мозгу и сердце. Когда четыре месяца назад Макс покинул ее квартиру, он уже начал свое путешествие. С первой же минуты… А она… она не сделала ничего, чтобы его удержать.

«Слишком поздно», — обрушивается на нее как удар грома.

— Когда?

— Через неделю. Вообще-то хотелось бы немного попозже, но Гарри уверяет, что у них там горит. «Сломался руль», так он выразился. — Он беспомощно развел руками. — Так что приходится сидеть здесь и разбирать завалы. Как-никак двадцать три года все же. Но ты вряд ли, думаю, захочешь мне помочь в этом деле…

В горле у Розы что-то булькнуло — ей с трудом удалось сдержать рыдание. Она пригнула голову, чтобы Макс не увидел, как ей больно. Потом изобразила на лице фальшиво-бодрую улыбку и постаралась как можно беззаботнее произнести:

— Нет, почему же. С удовольствием. Но у меня назначена встреча. И времени в обрез. Послушай, если ты всю эту неделю не слишком занят, давай вместе пообедаем или что-нибудь в этом роде, хорошо? С шампанским и прочим.

— Давай, — согласился Макс и снова опустился на корточки, приступая к разбору нижнего ящика своей картотеки. Рассеянно взмахнул в сторону Розы одной из коричневых папок. — Вот только разберу весь этот хлам, найду свой рабочий календарь — и тогда определимся, когда и во сколько.

Роза молчала, следя за тем, как Макс возится возле своего шкафчика. Всю эту сцену, говорила она себе, надо будет обязательно запечатлеть в памяти: рассеянный полуденный свет, проникающий сквозь жалюзи; склоненная голова Макса; рубашка, туго обхватывающая его широкие плечи. Мятый кончик рубахи хвостиком торчал из-под пояса серых брюк. Ей вдруг вспомнилось, как однажды, когда они вместе стояли под душем, он сказал ей, что «сложён, как старый бизон».

Бизон, подумала она теперь. Где-то ей приходилось читать, что индейцы на Большой Равнине, когда их застигал во время охоты снежный буран, спасались от холода с помощью бизона. Убив его, они разрезали ножом живот и забирались внутрь, пережидая непогоду. Точно так же поступила и она с Максом. Разве нет? Он был нужен ей, чтобы не замерзнуть.

Что еще может теперь произойти? Что он вечно будет ее ждать, — лелея свою к ней любовь? Нет. В сущности, это она причинила ему боль. И он в ответ поступил так, как на его месте поступил бы любой разумный человек.

Сейчас уже слишком поздно что-либо переигрывать.

Она представила: конец очередного суматошного дня; они с Максом сидят по обыкновению вдвоем за стаканом вина. Она рассказывает ему, как идет процесс в суде, как ей удалось переломить его ход. О своей встрече с адвокатом истца, об урегулировании, на которое в конце концов согласилась противная сторона. И о том, что всю ночь угнетало и преследовало ее: как могло случиться, что ее добрый ангел той далекой школьной поры вдруг оказался не кем иным, как матерью Рэйчел?

Господи, если бы только они могли вдвоем вернуться домой, откупорить бутылку вина, взять ее с собой в постель, а потом, после того как они не спеша предадутся любви, она будет лежать в его объятиях и разговаривать обо всем, что придет в голову. Так, как делали это всегда. Раньше. Правда, если быть честной, то это все-таки она в основном рассказывала и спрашивала его совета… а Макс большей частью слушал…

И вот сейчас, когда ей понадобилось узнать о самом Максе и его жизни, она не может сделать этого. Нет времени. А другой возможности у нее уже не будет.

Почувствовав, что глаза набухают от слез, Роза повернулась и тихо выскользнула из комнаты.

37

— И откроет перед ними Господь ворота рая, и возвратятся они на землю, где нет смерти и где одна только вечная радость…

Молодой священник положил на крышку простого белого гроба деревянный крест.

Прислушиваясь к его словам, Роза думала о своем — глаза ее оставались сухими.

«Вечная радость»… — эхом отдавалось у нее в сознании. — Хотелось бы, чтобы так оно и было. Видит Бог, Нонни никогда не получала от жизни никакой радости. Так пусть уж получит от смерти…»

Странно, удивилась она, до чего все это мало ее трогает. В сущности, ей совсем не жалко, что Нонни умерла. Впрочем, и радости она тоже не испытывала.

Если разобраться, то Нонни всю жизнь стремилась именно к смерти: эти Страстные Пятницы, воскресные мессы, молитвы по четкам, эти бесконечные исповеди… она как бы набирала очки для того, чтобы получить проход в рай, словно жизнь для нее была всего-навсего игрой в бинго.

Слава Богу, смерть наступила быстро. По крайней мере, от долгих мучений Нонни была избавлена. После того звонка Клер на прошлой неделе последовала серия микроинсультов — и Нонни тихо скончалась следующей ночью, даже не проснувшись. Так что кошмара умирания в подобном состоянии не испытал никто, и прежде всего сама Нонни. В самом деле, страшно даже представить себе, что это было бы: прикованная к постели, давно потерявшая рассудок… одним словом, большой ребенок, которого надо кормить с ложечки, переодевать, мыть, менять подгузники.

Роза перевела взгляд на Марию, сидящую рядом на деревянной скамье. Сестра показалась ей еще более изможденной и постаревшей. Но вместе с тем в ней появилось какое-то новое достоинство: держится прямо, выражение лица неприступное, как у индейского вождя, чей профиль вычеканен на пятицентовой никелевой монете. А с каким гордым видом носит она свое старенькое голубое пальтецо, из рукавов которого торчит рваная подкладка.

Как и раньше, Розу охватила жалость, смешанная со злостью:

«Опять делает вид, что все в порядке. Ну прямо как кошка какая-нибудь!» — возмущается она про себя.

Мария почти никогда не звонит сестре, чтобы просто поболтать о своих делах, а когда Роза приглашает ее вместе пообедать или поужинать и уж тем более выбраться куда-нибудь вдвоем вечерком, у сестры всегда находится подходящая отговорка. Роза устала от того, что ей постоянно приходится брать на себя инициативу, — и вот они не виделись уже, наверное, больше года, а сейчас увиделись, и что же?.. Господи, ну и повод, чтобы две сестры смогли наконец посмотреть друг на друга!

Самочувствие у Розы преотвратное. Устала как собака, даже кости — и те ноют. «Завтра, — напоминает она себе то и дело, — завтра Макс уезжает в Калифорнию».

При мысли об этом у нее начинало колоть сердце, как будто его протыкали одной из тех спиц для вязания, которые всегда были у Нонни под рукой.

Боже, ей уже сейчас так его недостает. Что же будет потом? Ведь с каждым днем тоска все больше овладевает ею… До чего же она раньше была глупой. Как вообще может человек быть таким слепцом? И почему, почему, терзает она себя, самые главные вещи в жизни мы не замечаем? Может, это оттого, что они чересчур близко от нас?

С Брайаном, правда, все было совсем по-другому. В отличие от него Макс никогда не являлся ей рыцарем на белом коне, никогда не занимал заповедной, «алтарной» части ее сердца, не был иконой, перед которой она стояла на коленях. Нет, он представлялся ей скорее местом, где можно просто жить. Как в старом захламленном доме с полуразваленными креслами, в котором чувствуешь себя куда уютнее, чем в любом модерновом коттедже.

«Господи, — понимает она с ужасом, — да я ведь сейчас разрыдаюсь прямо на глазах у всех! Вот это будет спектакль. Все решат, что это из-за Нонни…»

Нет, такого она себе не может позволить! Все-таки Нонни не заслужила, чтобы на ее похоронах проливали слезы по кому-то еще.

Усилием воли Роза заставила себя слушать не свои мысли, а слова молодого священника. Старый, отец Донахью, как ей рассказывали, уже удалился на покой. И его место занял этот вот херувим, выглядящий, ей-богу, не старше тех церковных мальчиков, что прислуживали у алтаря. Да, без морщинистого щуплого отца Донахью — церковь уже была не церковь. Здесь явно не хватает его зеленых и белых риз.

И что-то не настоящее было в этом молодом звонком голосе, парившем над почти пустыми скамьями. Совсем не то что монотонное бормотание отца Донахью, к которому здесь привыкли все.

— О Господи, ты мой Господин, которого жаждет моя душа; по Тебе сохнет и плоть моя, словно безжизненная потрескавшаяся почва, жаждущая воды…

«Безжизненная», — повторяет Роза беззвучно. Да, такой она чувствует себя без Макса.

— …Ты помощь моя, — продолжает священник. — Под сенью крыл Твоих я кричу и ликую от радости. К Тебе устремляется душа моя; правая рука Твоя поддерживает меня.

За спиной Розы раздается всхлипывание — кто-то не выдержал и расплакался.

Она оборачивается назад: там, за Марией, как всегда хранящей полное молчание, сидит, опустив голову, Клер. Лица ее из-за развевающихся серых раскрыльев апостольника почти не видно. Розе она напоминает бесформенную перьевую подушку, растекшуюся по скамье.

Господи Боже мой, думает Роза, только бы сестра прекратила плакать! Неужели она не понимает, что смерть Нонни на самом деле благо?

— Она умерла, — слышит Роза шепот Клер, прерываемый всхлипами, — как будто ветер задул свечу. Это так ужасно… Я чувствую свою вину…

— При чем тут твоя вина? — тихо отвечает Мария, к которой обращены слова Клер. — Ты что, убила ее разве!

Роза увидела, как опухшее от слез круглое лицо Клер сразу вытянулось: сама мысль прозвучала для нее настоящим кощунством.

На какой-то миг она даже ощутила к сестре жалость, но быстро вспомнила, что все последние годы за Нонни ухаживали сестры и санитарки из католической частной лечебницы, а вовсе не Клер. Так что и тогда, когда Нонни была у нее на попечении, Клер фактически делала для нее не больше, чем в прошлом, когда все бремя ухода за бабкой целиком лежало на Розе. Правда, зато она усердно молилась о ее здоровье. В этом деле Клер была настоящим профессионалом.

Наконец-то служба закончилась. Молоденький, с лицом херувима, священник осенил крестом гроб, где покоилась Нонни.

«Господи, — подумалось Розе, — да он же совсем и не знал Нонни!»

По ее телу пробежала дрожь. Ей вдруг померещилось, что Нонни вовсе не умерла: а что если там, в гробу, на самом деле лежит живая Нонни? Лежит себе и гнусно ухмыляется, ожидая подходящего момента, когда можно будет выскочить оттуда и предстать перед ними в виде чертенка-попрыгунчика, деревянной игрушки, вылезающей из коробки, как только откроется крышка.

Тут Роза увидела, что Мария шарит в карманах своего пальтеца — наверняка в поисках кошелька.

— Я оставила ребенка с «беби-ситтер» всего на час. Потом ей нужно уходить, — произнесла она извиняющимся тоном.

— Как? Ты не пойдешь на кладбище? — спросила Клер, и ее мучнисто-бледное лицо еще больше вытянулось.

— Чего это я там не видела? Смотреть, как кто-то будет забрасывать ее могилу землей? — пожала плечами Мария. — Нет уж, спасибо, — и добавила, увидев страдальческие глаза Клер (она даже рассеянно похлопала сестру по руке). — Нет, правда, мне надо идти. А то младшенькая заболела, да и Бобби утром что-то неважно выглядел, — уголок ее рта слегка скривился, когда она произнесла: — Знаешь, как теперь говорят: «Шоу все равно продолжается».

Боже, Клер повернулась в ее сторону, в ужасе заметила Роза. И выражение лица у нее такое просительное.

«Больше я этого не выдержу, — решила Роза, внутренне сжимаясь. — Но, с другой стороны, разве справедливо теперь оставлять Клер одну? Со всеми этими плакальщицами? С миссис Слатски и ее приятельницами?»

Но тут же взяла себя в руки и приказала не распускаться: «Так ты поступила бы раньше, когда еще считала своим долгом делать то, что положено. Но тогда ты была просто ковриком, о который каждый мог вытереть ноги. Сейчас с этим покончено. Ты стала другой. Слава Богу!»

Впрочем, если быть точной, то главную роль в ее метаморфозе сыграл все-таки Макс.

— Я пойду вместе с Марией, — твердо произнесли ее губы. — Почему бы тебе не отправиться на кладбище одной, Клер? — и уже более мягко добавила: — Ты не думаешь, что, наверное, Нонни именно этого и хотела бы?

Кроме всего прочего, ей действительно надо было кое о чем переговорить с Марией. Один на один. Об одном деле, в котором та могла ей помочь.

Она намеревалась поговорить с ней о матери Рэйчел — да, ее зовут Сильвия. Возможно, Мария хоть что-то о ней знает.

Роза коснулась уха, подумав: «Если это действительно так, то я, быть может, смогу понять, зачем Сильвия Розенталь в свое время дала мне эту рубиновую сережку».

Квартира Марии оставалась такой же, какой была всегда. Та же мрачная пещера вместо гостиной, тот же застарелый запах никотина. Безликая мебель, какая бывает обычно в дешевых мотелях, — только теперь, пожалуй, она стала еще более обшарпанной. В комнате больше не было манежа, но в углу возле телевизора стояла хоккейная клюшка, а на коврике валялась голая кукла Барби в сильно изуродованном виде.

— Поставь ее на пол и садись, — обратилась к сестре Мария, указывая на корзину с бельем, стоявшую на кресле со спинкой, перетянутой крест-накрест клейкой лентой.

— Да, между прочим, Бобби просто с ума сходит, так ему нравится игра «Атари» — ну та, которую ты прислала ему на день рождения. Его прямо не оторвешь от нее.

— Знаю. Я получила от него благодарственную записку. Он у тебя чудесный парень, Мария. Да вообще все дети твои — прелесть. И воспитываешь ты их, по-моему, прекрасно.

В это время до них донесся из спальни звук включенного телевизора. Ребятишки сидели там у кровати хворавшей Мисси и смотрели программу «Мод сквод».

Вот управлюсь со своими делами, решила Роза, и обязательно зайду туда, чтобы побеседовать с каждым из них. А Бобби вообще уже большой и его можно как-нибудь взять к себе. Надо будет обязательно сказать Марии…

— Господи Иисусе, да ты прямо святее самого Папы стала, как твоя сестрица Клер. Это что, твоя адвокатская слава тебе в голову ударила?

Прежде чем Роза успела обидеться, Мария плюхнулась на софу — и сразу, казалось, потеряла всю свою жесткость. Закурив, она прищурилась и сквозь облачко сигаретного дыма поглядела на Розу.

— Да ладно! Не бери в голову и не обращай на мои слова внимания, — вздохнула она. — Знаешь, целый день крутишься здесь одна, как в тюремной камере, пока дети не вернутся из школы. И постепенно становишься такой врединой.

— Где Пит? — вдруг спросила Роза, не ощутив привычных следов пребывания Пита в доме.

— Пит? — фыркнула Мария. — Ушел. Съехал с квартиры. Пару недель назад. Я что, тебе не говорила? В общем-то, я его не останавливала. Скатертью дорога, как говорится…

— Но… на что… — начала Роза, но передумала спрашивать у сестры, на что она в таком случае живет? Ведь как бы плохо ни было с Питом, все-таки хоть пособие по безработице у них тогда было.

Передумала потому, что выражение холодной неприязни в глазах сестры не располагало к откровенным расспросам.

— Хочешь чего-нибудь? Кофе или… — предложила Мария.

— Нет… не надо. Мне скоро уходить, я ведь так, на минутку, — Роза глубоко вздохнула. — Знаешь, Мария, я, собственно, зашла за тем, чтобы спросить тебя о… ну, об одной вещи, которую сказала Нонни давным-давно. Она тогда говорила о матери… как она могла… в общем, что моим отцом был кто-то другой, чем у вас с Клер.

Мария уставилась на нее как на сумасшедшую.

— Ты что, серьезно? До сих пор помнишь, что эта старая крыса однажды сболтнула? Да она же всегда старалась сказать что-нибудь, чтоб испортить людям настроение. Ты разве не знаешь? Пусть о мертвых плохо говорить и не принято, мне наплевать. Я говорю сущую правду! Она же просто обожала, когда могла кого-нибудь из нас куснуть побольнее. И потом, сказала она или не сказала… какое это сейчас имеет значение?

— Я хочу знать. Вот и все. Я думала… может быть, ты что-то такое знаешь? От Нонни. Если она тебе говорила…

Мария отвела взгляд от сестры — теперь в ее манере появилось нечто от уличной кошки, сдержанной, предельно осторожной.

— Я же сказала, что знаю не больше твоего. — В голосе Марии прозвучало раздражение. — Делать тебе нечего, что ли? Да забудь ты всю эту чепуху.

Но Роза уже не могла остановиться. Одна мысль грызла ей душу. Нет, она ничего не придумала. Это не плод ее воображения. Стоило ей увидеть в суде эту женщину, Сильвию Розенталь, как она тут же заметила огонек, зажегшийся в ее глазах. Сильвия узнала ее! Значит, существовала и какая-то тайна. Не могла не существовать! И тайна эта наверняка, она в этом убеждена, имела отношение к человеку, который был ее, Розы, настоящим отцом. Не тем, что глядел на нее с фотографии в серебряной рамке. Не бравым моряком, сыном Нонни, отцом Клер и Марии. Нет, ее отец был совсем другим — темноволосым и смуглокожим. Именно он дал ей жизнь и с первого дня сделал ее непохожей на своих светловолосых сестер.

— Если моим отцом был кто-то другой, — упрямо продолжала Роза, — тогда у него имелась и своя семья, ведь так? Жена, наверное? Или сестра? И эта жена или сестра… ей же могло быть известно и обо мне, правда? И она могла попытаться как-то со мной увидеться?..

Мария рывком поднялась с места, схватилась рукой за вырез платья, словно ей трудно было дышать.

— Я уже тебе говорила, что ничего об этом не знаю! Ты просто сны наяву видишь! Проснись-ка лучше! — Мария подошла к корзине с бельем и, вытащив оттуда майку, яростным движением сложила ее. — У меня, между прочим, дел по горло, — буркнула она. — Так что если ты собираешься уходить, то, извини, задерживать я тебя не буду.

«Да ведь она же врет! — со злостью подумала Роза. — Наверняка. Знает — и скрывает».

Подавшись вперед, Роза вцепилась пальцами в пластмассовый край бельевой корзины и в упор посмотрела на сестру, взглядом умоляя ее не лгать.

— Ради Бога, Мария!

— Но я же тебе сказала, что…

— Это я уже знаю. Но мне кажется, тебе известно кое-что другое. О, Мария, не мучай меня, прошу! Я всю свою жизнь чувствовала, что вы смотрите на меня как на чужую. Я была отверженной — и вот теперь ты отвергаешь мою просьбу и не желаешь говорить правды…

Роза вскочила на ноги, вся дрожа. Ее душила злоба на сестру и жгло страстное желание узнать, как все было на самом деле.

— Я должна знать правду… — задыхаясь, проговорила она, чувствуя, что не в силах подыскать нужные слова, чтобы расшевелить Марию. — Правду о том, кто я такая. Ты разве не понимаешь? Я… да мне ничего от тебя не надо. Только правду о моем отце. Если у него семья, я не стану предъявлять никаких требований или чего-нибудь еще. Не будет никаких неприятностей. Ни для кого. Я просто хочу знать.

Мария смотрела теперь на Розу во все глаза: на ее острых скулах выступил лихорадочный румянец, особенно заметный на матово-бледной коже.

И вдруг, упав на софу, она разрыдалась.

Роза, пораженная этой переменой, не отрывала от Марии глаз. Ни двигаться, ни даже говорить она не могла: плачущей свою сестру она видела впервые в жизни.

Наконец Мария подняла голову. Глаза ее были красными от слез, веки припухли.

Устало поднявшись, она произнесла:

— Погоди! Я тут кое-что тебе покажу.

Шаркающей походкой, едва переставляя ноги, Мария вышла из гостиной. Розино сердце тревожно застучало в груди. Ей вдруг сделалось страшно, и она покрылась холодным потом.

Через минуту в комнату вошла Мария, держа в руке какую-то маленькую голубую книжечку. «Сберегательная», — пронеслось в голове у Розы. Мария тут же швырнула ее Розе, словно книжка жгла ей пальцы, и она хотела поскорей от нее отделаться.

Открыв книжку, Роза увидела напечатанным свое имя: Роза Ангелина Сантини.

Первоначальный взнос составлял двадцать пять тысяч долларов и был положен на ее имя 15 сентября 1954 года. А дальше шли одни только записи о снятии денег — страница за страницей, год за годом… Сто долларов, пятьдесят, семьдесят пять… Остаток денег на счету, как удостоверяла самая последняя запись, составлял семьсот сорок два доллара.

Роза недоумевающе взглянула на Марию. Что все это значило?!

Сестра стыдливо отвела глаза.

— Это твоя книжка, — со вздохом призналась Мария таким тихим голосом, что ее почти не было слышно. — Я нашла ее среди вещей Нонни вместе с письмами Брайана.

Мария помолчала и так же тихо добавила:

— Там еще было письмо. От какой-то адвокатской конторы. В нем просто говорилось, что кто-то… имени не называлось… открыл на твое имя счет в банке.

— А что же Нонни…

— Ну, я так понимаю, что она догадывалась, что в Датском королевстве, как говорится, не все в порядке. А как же еще? Что, совсем чужой человек стал бы вдруг класть такие деньги на твое имя? С чего бы это! У нее и так были сомнения насчет того, кто твой настоящий отец, а тут еще этот таинственный счет…

— Но ты мне ничего не говорила! Знала — и молчала!

— Да, молчала. Потому что пользовалась твоей сберкнижкой, — наконец выговорила Мария, заставив себя все-таки взглянуть в глаза сестре. — Каждый день я твердила себе, что я снимаю деньги со счета в последний раз. Совсем немножко. А потом все тебе отдам. Но вот Пита уволили из магазина скобяных товаров, и мы оказались совсем на мели. И я сказала себе: если я возьму еще сотню долларов, чтоб нам продержаться, то разницы большой не будет. Ведь я все равно положу деньги на счет, как только Пит получит пособие по безработице. Это было легко, так легко. В банке я говорила им, что я — это ты. У меня был твой старый читательский билет из библиотеки и письмо от адвоката, адресованное тебе, а имена родителей я, конечно, знала. Ну, и пошло-поехало, то одно, то другое, — пожала плечами Мария. — Бобби надо было удалить гланды, у Гейба — аденоиды. Пит менял работу чаще, чем проститутка на Таймс-сквер своих клиентов. А счета все шли и шли, и повторные предупреждения тоже. Приходилось снимать твои деньги опять и опять, а себе я все твердила, что обязательно верну их при первой же возможности… Только возможность все не подворачивалась. Ну а тут ты сделалась модным адвокатом и все такое. Тогда я переменила пластинку и начала убеждать себя, что тебе эти деньги нужны гораздо меньше, чем мне, что вообще несправедливо, почему это они достались именно тебе. Но все равно дела это не меняет. И как бы я себя ни оправдывала, я себя ненавижу. И гораздо сильнее, чем могла бы ненавидеть ты.

На Розу напал столбняк: она не могла ни думать, ни говорить. Ее душил гнев, яростный и тяжелый.

«Проклятие! — вертелось у нее в голове. — Как могла Мария мне лгать? Все эти годы. Если ей нужны были деньги, она что, не могла попросить? Я бы отдала все».

Но тут Роза увидела, каким напряженным сделалось лицо Марии. Она резко выпрямилась, вызывающе выставив вперед подбородок. На глазах сестры выступили слезы, но то были слезы упрямой дерзости.

Гнев Розы исчез так же неожиданно, как и появился. Она все поняла. Ведь гордость — последнее, что оставалось у Марии. И необходимость просить деньги была бы для нее хуже, чем солгать. Хуже, чем украсть. Хуже всего на свете.

Роза не знала, было ли охватившее ее чувство жалостью, облегчением или любовью. Но порыв его был так силен, что она крепко обняла сестру и прижала к себе.

— Забудь об этих деньгах, Мария. Я дарю их тебе. Ты теперь видишь: он ведь позаботился обо мне. Тот человек, который был моим настоящим отцом. Кем бы он ни был.

«Да, кем бы он ни был, — подумала Роза. — Но кто все-таки? Кто этот человек? И какое отношение он имеет к Сильвии Розенталь?»

38

Сильвия со вздохом закрыла тяжелый гроссбух. Когда-то его вел Джеральд, но сейчас линованные страницы заполнял только ее тонкий скользящий почерк. Она провела ладонью по истертому от времени сафьяновому переплету: в свое время он был яркого темно-бордового цвета, а теперь, потускнев, приобрел оттенок обыкновенного портвейна. Золотыми, правда, уже полустертыми буквами вверху было вытеснено: «Счета».

Приход… расход… Растущие колонки цифр: дебет, кредит. Все в полном порядке. Никаких долгов.

«Никаких, кроме одного», — с горечью подумала она.

Притом самого большого, самого важного.

«Ты просто глупа, — сказала себе Сильвия. — Зачем ты потащилась в суд? Ведь Рэйчел просила тебя этого не делать. Почему ты ее не послушалась?»

Роза… Ее Роза… С каким великодушием спасла она Рэйчел! Сильвия ощутила в груди волну раскаяния, смешанного на сей раз с острой, разрывающей сердце болью.

«Доченька моя, — мысленно обратилась она к Розе, — я увидела, как ты распорядилась своей жизнью. И я горжусь тобой! Да, Никос прав, ты на самом деле умна и прекрасна. Какую ошибку я совершила, отвернувшись от тебя! Пусть у меня есть моя Рэйчел, пусть она любит меня, мне все равно нет прощения».

Вчера вечером, когда Никос сказал, что решил не открывать Розе тайну ее рождения, она почувствовала огромное облегчение. Словно сам Господь Бог своей рукой снял с нее висевшее над головой проклятие.

Ну а потом, после его слов, что он по-прежнему — даже еще сильнее, чем раньше, — Хотел бы, чтобы она вышла за него, на глазах Сильвии выступили слезы.

Сейчас, наедине со своими мыслями, Сильвия снова и снова спрашивала себя, должна ли она ответить согласием.

«Конечно, — говорила она себе, — я его люблю. Но вот хочу ли я выйти за него замуж?»

Сильвия бросила взгляд на свой портрет, висящий над камином: как она похожа на изображенную там женщину и вместе с тем как не похожа! Канули в Лету те времена, когда она, робкая, мучимая угрызениями совести, тайком спускалась в подвал к Никосу. Сейчас она вольна поступать, как ей хочется, действуя открыто — без смущения и поздних сожалений.

Только ее сердце оставалось таким же. Сердце, которое никогда не переставало болеть за Розу…

Неожиданно Сильвия почувствовала себя крайне усталой. Она опустила голову, коснувшись лбом сафьянового переплета, гладкого и отполированного бесконечными прикосновениями.

Когда она одна, то может почти наслаждаться этой своей усталостью, словно обществом старинного друга. Можно позволить себе расслабиться в середине дня — опустить голову и не бояться, что вокруг тебя начнутся возня и озабоченные вопросы, не заболела ли ты, не дай Бог.

«До чего же странная все-таки штука жизнь, — подумала Сильвия. — После смерти Джеральда одиночество было мне ненавистно. Сидеть за столом, накрытым для одного человека… Весь день перед тобой, как безлюдная длинная дорога».

Но теперь она обнаружила, что вовсе не страдает от одиночества. Часто завтрак ей приносят прямо в постель. Она чувствует себя избалованной и изнеженной, поглощая не только обычную пищу, но и пищу духовную — в виде «Дейли ньюс» или телепередачи «Доброе утро, Америка»… Она сама выписывает чеки, и это ее деньги, так что никто не поднимал удивленно брови, если она не могла устоять и покупала очередную пару безумно дорогих туфель или новое платье от «Сакса», разумеется, индивидуального пошива.

Но больше всего ей нравится то, что теперь она ни от кого не зависит. Только от себя! Какое это наслаждение. И как чудесно ощущать себя сильной и способной сделать так много!

Сильвии вспомнился один день в доме Никоса. Это было меньше месяца назад. Она просматривала образцы тканей, когда вдруг наверху лопнула труба и в центральную гостиную потекла вода, словно в потолке вдруг забил источник. В первую минуту Сильвия запаниковала и не знала, что делать. Но затем, собравшись, бросилась в подвал, нашла нужный вентиль и перекрыла воду. После этого набрала телефон аварийной водопроводной службы и, пока ждала, даже вытерла тряпкой воду, чтобы она не намочила потолок нижнего этажа.

Будь дома Никос, он бы обо всем позаботился сам, и она в его присутствии почувствовала бы свою беспомощность и слабость. И ей наверняка захотелось бы, чтобы он взял на себя все хлопоты. Это-то и было самое страшное. Да, она сильная, но настолько ли, чтобы помешать мужчине взять бразды правления в свои руки? И не о лопнувшей трубе здесь речь, а обо всем, о всей ее жизни.

Но Никос, благослови его Бог, нуждается в ней.

«У меня, по крайней мере, есть Рэйчел, а у Никоса никого, — мелькнуло в голове у Сильвии. — Нет, хуже того, у него есть дочь, которую он хотел бы любить, но не может».

Все эти годы Сильвия боялась, что Джеральд все узнает, но на самом деле пострадал Никос. Есть ли для нее прощение?

Простят ли ее когда-нибудь самые близкие и дорогие ей люди — Рэйчел, Никос, Роза? Господи, это же ее самая заветная мечта!

Сильвия подняла голову. Где-то в тишине дома пробили часы. Почему вокруг такая тишина? У Бриджит выходной. Мануэль работает в саду, сгребая опавшие листья вокруг розовых кустов.

Прогноз обещал снегопад, и похоже, так оно и будет. Небо за окном свинцовое, низкое: пройдет еще немного времени и розы скроются под белым снежным одеялом, исчезнут, словно сон.

Но никогда они не исчезнут. Под снегом, под мерзлой землей сохранятся прекрасные зеленые побеги, и весной снова произойдет это чудо цветения.

«И так оно идет всегда, — размышляет Сильвия. — Что-то умирает, но не целиком. Так и в наших сердцах всегда остается крохотный живой кусочек. И он снова может расцвести».

Звонок у входной двери, спугнувший тишину дома, заставил Сильвию вздрогнуть. Ее сердце неизвестно почему вдруг заколотилось в груди.

Ей вдруг стало страшно подойти к двери.

Между тем ноги уже сами несли ее вперед — через кабинет Джеральда, в коридор, где стук ее каблуков гулко отдавался на мраморных плитках пола. И даже не спросив, кто там, она нажала кнопку домофона, открывая массивную входную дверь орехового дерева.

Сильвия не задала этого вопроса, потому что в глубине сердца интуитивно знала, кого увидит? Еще до того, как открылась дверь, до того, как в проеме показалась высокая красивая молодая женщина со смуглой кожей, в модном плаще. В ее темных волосах блестели, словно лепестки, первые снежинки.

Сильвия стояла, не двигаясь, чувствуя, как бешено стучит сердце.

— Роза, — выдохнула она.

39

Роза вошла в дом и принесла с собой запах морозного воздуха. Большие темные глаза молодой женщины смотрели на Сильвию с тем же неподдельным изумлением, с каким смотрела на нее маленькая черноволосая девочка, когда они вот так же стояли лицом к лицу тем зимним днем во дворе бруклинской школы много лет назад.

Сильвии стоило больших усилий побороть нахлынувшее на нее желание схватить свою дочь в объятия и прижать к сердцу.

Она была не в силах отвести взгляд от Розы: белые снежинки в ее волосах таяли, превращаясь в капли, стекавшие с плаща на черно-белые мраморные плитки пола. По спине Сильвии пробежал холодок.

— Откуда вы знаете мое имя, миссис Розенталь? — тихо спросила Роза.

Сильвия отступила назад, и ее пальцы начали непроизвольно теребить пуговички красной кашемировой кофты. Вот самая верхняя уже стала постепенно ослабевать, пока не повисла на одной нитке.

— Я… — попыталась она что-то сказать, но голос ее осекся. Сильвия не могла заставить себя вытолкнуть из себя ту правду, которая рвалась наружу.

Казалось, ее голос, горло, легкие скованы льдом — холод волнами захлестывал тело, превращая его в лед.

«Я твоя мать! Я дала тебе жизнь, а потом бросила тебя! — рвалось из ее сердца. — Но как, как сказать тебе такое?»

— Мне кажется, нас не представили друг другу, но Рэйчел все мне о вас рассказала, — произнесла Сильвия, чувствуя, как подкашиваются ноги, и ненавидя себя за эту слабость. — Пожалуйста, проходите. Вы, наверное, замерзли. Обещали, что выпадет до пятнадцати сантиметров снега. Невероятно, правда? И это в ноябре! Снимайте плащ и проходите в гостиную. Там мы побеседуем. Вы ведь пришли по поводу Рэйчел?

Ничего не значащие слова сами слетали с ее одеревеневших губ, словно это говорила не она, а кто-то другой.

Роза, похоже, заколебалась. На лице ее отразились сомнение и нерешительность. Она покорно позволила Сильвии снять с себя плащ, под которым оказалась простая шерстяная юбка цвета морской волны и белый свитер. Странно, подумала Сильвия, дочь выглядит почти такой же, какой была тогда, стоя на школьном дворе в ученической форме. Образ этой серьезной девочки она пронесла через два с лишним десятилетия своей жизни, словно тайный медальон, спрятанный от посторонних глаз. Можно ли и дальше таскать в себе эту ношу, спрашивала себя Сильвия и отвечала: «Нет, нельзя. Надо немедленно, сию же минуту, сбросить ее и облегчить наконец душу».

Но, оказывается, отделаться от своей ноши было не так уж легко. По инерции Сильвия продолжала светский разговор, удивляясь себе:

— Вам кофе или, может быть, вы предпочитаете чай? Сама я больше люблю чай, потому и спрашиваю. Точнее, настой ромашки. Говорят, он весьма полезен для успокоения нервов… — провожая свою гостью наверх, Сильвия продолжала непринужденную болтовню. — Ну вот мы и пришли. Пожалуйста, присаживайтесь, — и она сделала жест рукой в сторону стоявшего возле камина уютного пухлого кресла, обтянутого вощеным ситцем. — Ну, так что вы предпочитаете: кофе или чай?

— Чай, пожалуйста, если вас это не затруднит.

— О чем вы говорите! Экономка сегодня, правда, выходная, но я с удовольствием заварю чай сама. Подождите минутку — я сейчас вернусь.

Выскользнув из комнаты, Сильвия почувствовала огромное облегчение. Все что угодно, только не видеть этих устремленных на нее глаз. Такое чувство, что на нее смотрит Никос! Осуждая ее. Обвиняя.

«Но ведь Роза на самом деле не может знать, кто я ей, — пыталась она успокоить себя. — Но что-то она чувствует. Безусловно. В глубине ее души живет память о той давней встрече…»

Дожидаясь, пока закипит чайник, Сильвия едва могла заставить себя стоять, но ей пришлось ухватиться за край плиты. Даже это усилие причиняло ей боль — в руках и плечах. Кружилась голова, и холод проникал все глубже.

После того как чай был готов, она еще какое-то время помешкала, но затем, взяв поднос с тихо позвякивающими чашечками веджвудского фарфора, направилась в гостиную: оставаться на кухне дольше становилось просто неприличным.

— Ну вот и мы, — начала она как можно более беззаботным тоном, входя и ставя поднос на низкий столик розового дерева, придвинутый к дивану. — Вам с лимоном или без? Как вы любите?

— Если можно, то с лимоном, пожалуйста, — ответила Роза.

— А теперь скажите мне, — обратилась Сильвия к своей собеседнице, протягивая чашечку, расписанную яркими цветами, — чем я могла бы быть вам полезной? В отношении Рэйчел, по-видимому, как я понимаю? — заключила она, прищурившись из-за попавшего в глаза пара.

— Я… вообще-то… мне просто… — неуверенно начала Роза, обводя глазами комнату и ерзая на кресле.

На самом деле она не могла бы ответить, зачем сюда явилась. Но вот взгляд ее черных глаз снова упал на Сильвию, и та почувствовала приступ беспомощности, дрожа при мысли, что Роза проникнет в ее святая святых и разгадает страшную тайну, которая там скрывается.

— Вообще-то, — наконец произнесла Роза уже более связно, — я пришла к вам совсем не из-за Рэйчел. Может быть, это и выглядит несколько глупо с моей стороны… вот так взять и прийти к вам… но все дело в том, что вчера в суде мне показалось, что я вас узнала. Даже не показалось, я была абсолютно в этом уверена.

Нырнув ладонью под шапку черных волос, она вытащила из уха…

«Боже, сережка! — внутренне содрогнулась Сильвия. — Та самая, которую я в свое время ей дала! Значит, все эти годы она ее хранила? Столько лет…»

Она не могла оторвать теперь глаз от сережки, хотя кусочек рубина заставлял ее корчиться от боли, словно там внутри находился смертоносный яд.

Вот Роза уже протягивает сережку на ладони — крохотную «капельку» на бриллиантовом стерженьке. Блеск ее казался Сильвии нестерпимо горячим и ярким.

— Мне дала это одна леди. В то время я была совсем маленькой девочкой. Девять лет, не больше, — сказала Роза. — И леди, которая мне это дала, очень на вас похожа. Как две капли воды, если уж говорить правду. Конечно, вы можете возразить — вся история произошла так давно, что я могла и перепутать. Но я помню ее так, словно она случилась только вчера. Я прекрасно помню ту женщину. Она… то есть вы… сняла одну свою сережку и протянула ее мне. Не сказав ни единого слова. Вы даже представить себе не можете, как я была поражена… Все это показалось мне удивительным сном наяву. Откуда-то вдруг появляется прекрасная фея и взмахивает над моей головой волшебной палочкой. Но потом тут же исчезает, не сказав мне, ни почему она приходила, ни кто она такая… Вот я и надеялась, что, может быть, вы как-то поможете мне это узнать…

Роза умолкла и, снова вдевая сережку, в упор взглянула на Сильвию.

Черные глаза буквально жгли ее сердце, проникая в самую душу, как это бывало раньше с Никосом. И накопленная за долгие годы ложь, будто слои старой штукатурки, начала рушиться под действием этого взгляда.

«Она знает. Она все знает, — помертвело все внутри у Сильвии. — Она помнит меня! Господи, сделай так, чтобы больше не надо было лгать. Помоги мне рассказать ей всю правду!»

Но как? Как? Правда была слишком большой и тяжелой, будто огромный валун, который ей не под силу сдвинуть с места.

И тут до ее сознания дошла еще одна печальная истина:

«Я хранила свою тайну так долго, что она стала как бы частью меня самой. Вошла в мою плоть и кровь. И отторгнуть ее сейчас означало бы убить что-то у себя внутри…»

— Я бы с удовольствием помогла вам, моя дорогая, — опять солгала она, ненавидя себя так, как никогда раньше.

— Но, боюсь, я не знакома с этой женщиной. Вы говорите, что я ее напоминаю? Увы, я знаю, как это случается в жизни. Когда-то давно я сама встретила женщину… и чуть с ума не сошла, до того она мне кого-то напоминала. Но кого? Я так и не смогла этого понять. Боже, дорогая, ваш чай остыл! Позвольте, я налью вам горячий.

— Нет. Благодарю вас! — И Роза решительно поставила свою чашку на блюдце. — Я… мне нужно идти, — заявила она, явно волнуясь. — Извините, что отняла у вас столько времени. И за то, что ворвалась без предупреждения. Но, понимаете, я-то надеялась… даже была уверена…

— Не надо никаких извинений! Пожалуйста. Я очень рада вашему визиту. И сама хотела вас поблагодарить. Вы помогли Рэйчел. Ваша защита была потрясающей.

Сопровождая свою гостью к выходу, Сильвия молила Бога, чтобы Роза не заметила, что ее бьет дрожь и слова, которые слетают с ее языка, отдают визгливой фальшью.

На нижней ступеньке лестницы Роза обернулась — и Сильвия смогла увидеть выражение ее черных глаз.

«Вы солгали мне, — сказали эти глаза. — Не знаю почему, но солгали».

В ту же секунду она подумала о второй сережке — в точности такой, какая была у Розы. Сильвия припомнила, как много лет назад она вынула из садовой ограды шатавшийся кирпич и положила в нишу маленький сверток.

«Крохотное семя, — с грустью сказала она теперь себе. — Но семя, не посаженное в землю. И потому оно никогда не прорастет, не даст всходов».

Лечь бы сейчас на холодные мраморные плитки пола, подумала она, и умереть.

40

Глядя, как Сильвия снимает с вешалки ее плащ, Роза вдруг ощутила страстное желание схватить эту женщину и хорошенько ее встряхнуть. Подумать только — такой шанс узнать наконец разгадку мучившей ее тайны, может быть, единственный шанс — и вот он от нее ускользает. Еще минута, и можно будет с ним вообще распроститься.

«Знает! Наверняка знает! — крутилось в мозгу у Розы. — Но, черт возьми, почему она молчит? Боится! Но чего? Или, может, кого?»

Оглянувшись, она увидела открытую дверь в комнату. Наверное, это кабинет. Тяжелые потертые кожаные кресла, старинная карта на стене, в рамках огромные афиши оперных постановок двадцатых годов… Хозяином кабинета был явно мужчина. Взгляд Розы упал на портрет молодой женщины, висящий над камином с массивными бронзовыми львиными головами — подставками для дров. В голубом шифоновом платье, руки покоятся на коленях, бледное лицо… Однако художник каким-то непостижимым образом сумел передать внутреннее тепло, горевшее в хрупком теле. Казалось, женщина в любую минуту готова сойти с портрета и ступить на паркетный пол.

Заинтригованная, Роза шагнула к двери, во все глаза глядя на портрет. Тонкая и гибкая фигура притягивала ее к себе, а зеленые глаза и волосы, похожие на мокрый шелк, странно завораживали.

И тут Роза заметила еще кое-что: на мочке уха блестит крошечная рубиновая «слезка» в золотой оправе. Художник запечатлел сережку с такой поразительной достоверностью, что блеск выглядел совершенно натуральным.

У Розы закружилась голова. Гулко и быстро забилось сердце. Как будто о поверхность пруда шлепался «блинчиком» плоский камешек.

«Да вот же она! — поразилась Роза. — Мой ангел-хранитель!.. Та самая леди».

— Это кабинет моего покойного мужа, — раздался над ухом Розы мелодичный голос, в котором, однако, звучали тревожные нотки. — Тут все его книги, коллекция пластинок… он безумно любил оперу…

При звуках этого голоса Роза заставила себя обернуться. Сильвия стояла перед порогом комнаты с плащом в руках. В том, как она его держала, Розе почудилось что-то странное — прижимая плащ к себе, словно это был… ребенок.

— Это были вы… — произнесла Роза, заставив себя вытолкнуть слова из горла. Теперь, казалось, в груди у нее больше совсем не осталось воздуха.

Собственно говоря, она и раньше была уверена… но это… теперь она увидела собственными глазами… сережка. Ее сережка! Точная копия. «Боже, что тут происходит?» — почти выкрикнула Роза.

Она чувствовала, как кровь волной ударила ей в голову, наполнив уши звенящим гулом.

Пошатнувшись, Сильвия отступила на шаг и едва смогла устоять на ногах: ей пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть. Розин плащ выпал из ее рук, распластавшись на персидском ковре, как подстреленная птица.

Но вот, сделав над собой усилие, Сильвия постаралась выпрямиться — осторожно, медленно, как очень старый или очень больной человек. Она стояла теперь с откинутой головой, неподвижная, изящная, словно мраморная статуя.

Роза сделала шаг навстречу Сильвии: ей сделалось холодно, как бывает, когда плывешь в озере и твои ноги вдруг попадают в струю ледяной воды. Кожа сразу же покрылась мурашками, а на шее забилась маленькая жилка.

Непроизвольно, не отдавая себе отчета в том, что делает, она поднесла руку и начала теребить пальцами рубиновую сережку.

Заметив это, Сильвия вздрогнула, как от удара.

— Кто вы на самом деле? — прошептала Роза.

Сильвия долго ничего не отвечала, продолжая смотреть на Розу широко открытыми глазами. Казалось, она обледенела: глаза не моргают, зрачки остановились, словно у попавшего в лучи фар дикого животного.

— Я… твоя мать, — наконец выговорили ее губы.

Голос был глухим и гулким, как эхо, отдающееся где-нибудь в тоннеле.

«Что она говорит?! — промелькнуло в мозгу Розы. — Этого не может быть!»

Сильвия между тем продолжала произносить какие-то слова, но Роза ничего не понимала, как будто та говорила по-китайски. Какая мать? О чем, собственно, идет речь? Это невозможно! Наверное, она, Роза, чего-то недопоняла, не так расслышала.

— Я вас не понимаю, — с трудом разжав губы, произнесла Роза с застывшим лицом. — Я не… моя мать… моя мать… давно мертва!

— Да, да, Энджи. Она действительно погибла. Но она… не была твоей настоящей матерью. Твоя настоящая мать — это я. Я! Я носила тебя здесь… — и она прижала бледную руку к своему животу. — Я родила тебя. Ты была такой… темноволосой… и глаза, как черный янтарь… Но все равно я хотела тебя… да, хотела. Только вот Джеральд, он бы сразу понял, что ты от другого… что я любила другого мужчину. Я понимала: он станет меня ненавидеть. Разведется со мной. — Голос Сильвии дрожал, слова, слетавшие с ее губ, путались и сталкивались друг с другом, бледное лицо перекошено. — А потом этот пожар… ночью в больнице случился пожар… Господи, прости мне… я взяла ребенка Энджи, а не своего! Ее вместо тебя!

Сильвия закрыла лицо руками. Ее худые плечи, обтянутые красной шерстяной кофтой, поникли.

— Рэйчел, — выдохнула Роза.

И тут до нее внезапно дошло: так вот откуда это постоянное мучительное чувство, что Рэйчел кого-то ей напоминает. Но кого? И вот сейчас, Господи Иисусе… сейчас, прямо перед ее глазами стоит этот человек. Еще секунду — и все станет на свои места!

«Да это же Мария! Боже, как я могла не видеть!» — почти кричит Роза.

Эти золотисто-каштановые волосы, обжигающе голубые глаза… Да и рост — такая же миниатюрная, как Рэйчел. Только старше и красота уже почти поблекла.

Внезапно Роза ощутила во всем теле странную легкость, будто кто-то поднял ее в воздух — и она парит там в невесомости. «Этого не может быть! — думала она. — Я просто вижу сон…»

В голове неотвязно звучало одно и то же:

«Сильвия Розенталь, эта женщина. Она моя настоящая мать? Невозможно!»

И все же… все же внутренний голос говорил ей, что это правда. Более того, в святая святых своей души она всегда это знала. Такое бывает в наших снах, когда в подсознании всплывает многое из того, что хранится в тайниках сердца.

Внутри у Розы все словно обвалилось, как будто переливчатым потоком посыпались цветные стеклышки калейдоскопа. Однако там, под обломками, душа оставалась спокойной и настороженной. Сердце душила холодная злоба, инеем застилая глаза.

«Моя мать жива! Она не погибла в том пожаре… Она просто ушла… бросила меня… подкинула чужим людям… о Господи… она МЕНЯ БРОСИЛА!..» — звенело у Розы в голове.

— Я так переживала, — произнесла Сильвия, наконец отводя ладони от вытянувшегося, искаженного страданием лица. — Мучилась с самого начала… Хотела пойти к этим людям и сказать, что произошла ошибка. Но не смогла себя пересилить. А иного выхода я не видела.

— А мой отец? Кто тогда мой отец?

— Никос Александрос. Он был моим любовником. Я ему не сказала… но сейчас он все знает… и страстно желает, чтоб вы были вместе… это его самая заветная мечта. Он бы и тогда тебя взял. Но я… у меня в голове все смешалось. И я так всего боялась… Как я могла так сделать! Только теперь я понимаю, что натворила. Отказаться от своего ребенка. Не было ни одного дня все эти годы, чтобы я себя не презирала за это.

— Но вы могли взять меня, когда мне исполнился год… пять, семь, — холод из сердца постепенно переливался в кончики пальцев. Снегопад за окном между тем все усиливался, и колючие снежинки, подхваченные порывами ветра, ударялись о стекло. — А когда вы пришли ко мне в школу? Почему? Почему вы не сказали мне тогда всего?

— Я просто хотела увидеть тебя. Хотя бы раз… взглянуть на тебя. Посмотреть, какая ты, — голос Сильвии прервался, и она поднесла дрожащую руку к уху, вспоминая ту сцену во дворе Розиной школы. — И я просто не могла уйти… не оставив у тебя хоть какой-то памяти о себе…

— А обо мне вы подумали? — воскликнула Роза, сделав еще шаг по направлению к Сильвии и чувствуя, как подгибаются колени. — У вас была Рэйчел, и я вам была не нужна.

— Нет… нет… тебе этого не понять… мне нужна была именно ты. Но… поздно, слишком поздно, — по бледному худому лицу стоящей у окна женщины скользили полосы прерывистого неверного света, и таким же прерывистым был ее голос. — Как я могла сказать тебе об этом тогда? Ты просто убежала бы от меня. Разве бы ты мне поверила? Кто я была в твоих глазах? Совсем незнакомой женщиной…

— Ничего подобного! Я так нуждалась… хоть в ком-нибудь, кто бы меня любил!

Роза стояла, в упор глядя на Сильвию, становившуюся все бледнее и бледнее. В ее памяти всплыл тот день: холодный ветер треплет ее тоненькое пальтецо; она стоит как вкопанная и держит на ладошке неожиданный подарок — рубиновую сережку, похожую на капельку священной крови. Она видит все так ясно, как будто это произошло вчера.

— А если бы вы все-таки взяли меня к себе тогда? Вас что, мысль о Рэйчел остановила? — продолжала Роза. — Что бы с ней было?

Сильвия резко выпрямилась, словно марионетка на ниточках, — голова откинута, плечи прямые. Видно, что она изо всех сил старается сдержать слезы.

— Не буду тебе лгать, — произнесла она. — Я уже достаточно это делала. Я люблю Рэйчел как родную дочь. И никогда не смогла бы отказаться от нее, даже если бы…

Роза почувствовала, как что-то внутри нее оборвалось. Она рванулась вперед — в том состоянии невесомости, в котором она находилась, ей показалось, что она перелетела всю комнату одним гигантским прыжком. Она схватила Сильвию за плечи, пальцами ощущая нежную мягкую выемку у ключицы. На нее пахнуло легким ароматом цветочных духов, вызвав в душе вспышку яростной любви и столь же яростной ненависти.

— Даже если бы что? — прокричала Роза. — Если бы надо было выбирать между мной и ею? Вы это собирались сказать? Так?

Сильвия не сделала попытки отступить назад. Она продолжала стоять с опущенными, словно плети, руками; огромные зеленые глаза сверкали на белом как мел лице. Но вот она медленно качнула головой, крупная слеза поползла по щеке и, скатившись с подбородка, горячей каплей упала на Розино запястье.

И вдруг Сильвия обняла ее, прижав ладони к Розиному лицу… Пальцы были холодные, от них по коже пробежал озноб. Замерев, они простояли, кажется, целую вечность. В комнате не слышно было ни звука, кроме отдававшегося в ушах Розы биения ее сердца.

— Все эти годы… только коснуться тебя… — разорвал тишину дрожащий голос Сильвии. — Вот как сейчас… моя девочка… моя доченька.

Вырвавшись из ее объятий, Роза закричала, чувствуя, как волна ярости захлестывает ее, а перед глазами вспыхивают красные круги.

— Нет! Нет! Я была вам не нужна тогда… Никогда не была вам нужна… вы бросили меня, как… как собаку или котенка. Всю жизнь я чувствовала себя чужой в своей семье. Везде чужой. Моя бабка меня ненавидела. Она видела, что я не похожа на них… она думала, что моя мать Энджи согрешила с кем-то. Она обвиняла меня в смерти сына. И вы могли подумать, что какой-то там вшивый счет в банке все это оплатит? О да! Я об этом тоже знаю. Это, конечно, вы положили деньги. Но даже тогда у вас не хватило смелости открыть свое имя.

— Я не могла этого сделать. Но я хотела, чтоб у тебя были хоть какие-то средства…

— Ничего вы мне не дали! Даже меньше, чем ничего. Тот день, когда вы появились на школьном дворе… это была волшебная сказка. У меня зародилась надежда. Но это была ложная надежда. Бесполезная. Как эта вот сережка. Вы когда-нибудь задумывались, какая бесполезная вещь одна сережка? Даже хуже… Это напоминание о том, чего нет.

Лицо Сильвии исказила гримаса боли. Она прижала руку к сердцу. Щеки ее были мокрыми от слез.

— Прости меня, если можешь… если можешь, — произнесла она, задыхаясь. — Я не представляла, что все так получится… я никогда не хотела причинить тебе страданий…

— Да вы и не могли мне их причинить. Я же вас не знала…

Роза почувствовала соленый привкус на языке: она поняла, что вот-вот расплачется.

Нагнувшись, чтобы поднять с пола плащ, Роза ощутила внезапный жар: это кровь бросилась ей в голову. Перед глазами запрыгали крошечные точечки света — на миг она как бы полностью ослепла. Как только способность видеть вернулась, она сделала шаг к двери.

— До свиданья… мама, — тихо прошептали ее губы.

— Постой! Не уходи! — с мольбой в голосе почти прошептала Сильвия. — Только не сейчас… Подожди, пока я… Ну, пожалуйста!

Умоляющий голос Сильвии эхом отдавался в голове Розы. Эхом минувшего. Она вспомнила тот зимний день во дворе школы в Бруклине. Она стоит там, руки и ноги как деревянные, их невозможно поднять. Вот и сейчас эхо этого настойчивого голоса заставляет ее повернуться: она чувствует себя беспомощной жертвой, попавшей в капкан.

«Не будь дурой! Беги отсюда как можно быстрее!» — приказал Розе внутренний голос.

И все же она продолжала стоять там, где остановилась. Стоять — и ненавидеть себя за эту слабость. Ведь даже сейчас ей страстно хотелось того, что никогда не будет возможно. Материнской любви. Теперь это уже слишком поздно. Вот если бы Сильвия сказала ей правду раньше… если бы могла любить ее сильнее, чем любила Рэйчел…

— У меня кое-что есть для тебя, — продолжала Сильвия. — Погоди.

Как ни хотелось Розе убежать, но что-то удерживало ее на месте. В зыбком свете угасавшего дня лицо Сильвии казалось серебристо-бледным, ускользающим. На нее смотрели глаза, полные отчаяния.

И вот уже бежит не Роза, а Сильвия… Пересекает комнату, неожиданно резким движением распахивает стеклянную дверь, скрытую тяжелой портьерой. Роза чувствует порыв ледяного ветра. В складки бархата сразу же забиваются стремительные снежинки.

Роза, дрожа от холода, не может оторвать глаз от белой круговерти в саду. Деревья и кусты под снежным покровом. Их ветви, голые и черные, раскачиваются на ветру. Перепутанная лоза дикого винограда тревожно шелестит на кирпичной стене, окружающей сад.

Сильвия, не раздумывая, бросается в эту слепящую белизну: похоже, она не замечает холода, на ней нет ни пальто, ни даже теплого свитера. Роза видит, как она, оскальзываясь на ступенях лестницы, спускается вниз… Ее высокие каблуки глубоко впиваются в снег, запорошивший весь дворик.

Матерь Божья… что она делает? — с ужасом восклицает про себя Роза.

— Сильвия! — кричит она.

Налетевший порыв ветра заглушает ее слова.

Тогда, накинув плащ, она бросается следом за Сильвией — метель сжимается вокруг нее, колючие снежинки впиваются в щеки и губы, словно холодные песчинки.

— Сильвия! — снова кричит Роза, догоняя ее. — Что вы надумали? Вы же простудитесь!

Сильвия, кажется, не слышит ее… или не обращает внимания.

Сжавшись под порывами снежного ветра, она шарит рукой по кирпичной стене. Вот ее скрюченные от холода пальцы пытаются вынуть из кладки кирпич.

Подбежав ближе, Роза видит, что кончики пальцев Сильвии посинели от холода, ногти обломаны и забиты снегом и цементной крошкой. Ее худая спина ходит ходуном от яростных усилий. На голубовато-бледном лице выступили красные пятна.

— Сильвия, ради Бога! — и Роза падает на колени в снег рядом с матерью, почти рыдая от отчаяния, что не может заставить ее остановиться. Еще минута — и она не выдержит… Невозможно видеть, как Сильвия, вся замерзшая, плачущая, скребет кирпичную стену.

Роза плотнее запахивает свой плащ — холод острыми иглами впивается в ноги и руки. «Что она там ищет?» — стучит у нее в висках.

Вдруг кирпич, который пыталась вытащить Сильвия, подается и падает в снег в облачке красных обломков и цементной пыли. Рука Сильвии исчезает в отверстии и достает что-то, завернутое в перепачканный полиэтиленовый пакетик.

— Видишь, это здесь! — со слезами радости восклицает она.

Сильвия разрывает пакет. На кусочке бархата лежит сережка. Рубиновая с бриллиантом, точно такая же, как в ухе у Розы. Сверкающая, ослепительно чистая, словно ее только что вынули из уха Сильвии.

— Вот она! — и Сильвия протягивает Розе сережку на ладони, как она сделала это много лет назад на школьном дворе. Только сейчас ее ладонь худая и грязная и не затянута в элегантную перчатку.

Роза чувствует, как ее сердце, словно по крутому уступу, катится вниз.

«Мама…» — беззвучно шепчут ее губы.

Роза ловит себя на том, что рука ее непроизвольно тянется… к сережке.

Сейчас она уже не ангел-хранитель, эта женщина, стоящая перед ней, вполне земная… к тому же она и сама хочет получить что-то от Розы…

Если ли у меня то, что ей надо? И могу ли я позволить себе простить ее? — думает Роза.

Но еще до того, как она ответила на этот вопрос, ее пальцы обхватили ладонь Сильвии. Замерзшая рука крепко сжала ее руку — рубиновая сережка словно острый шип впилась в мякоть ладони.

«Я не знаю тебя, — мысленно обратилась Роза к матери, — но я хочу узнать. Я хочу попытаться».

— Пойдем в дом, — нежно произнесла она.

41

Роза сидела, тупо уставившись в окно. Похоже, подумалось ей, она сидит так уже довольно долго: на улице стало совсем темно, а снег все сыплет — желтые полукружья уличных фонарей высвечивают хороводы беснующихся снежинок. Тротуары казались заваленными белым покровом, прочерченным ближе к середине бороздкой темных следов. Выпавший снег скрывал от глаз всю грязь и мусор, превращая городской ландшафт в своего рода чистый холст, на котором какой-нибудь неизвестный пока художник создаст великолепное полотно.

«А я? Изменится ли и моя жизнь? Может быть, станет лучше?» — напряженно размышляла Роза.

От долгого сидения затекло все тело. Должно быть, прошло уже несколько часов. Последнее, что Роза помнила, уход от Сильвии. Все остальное терялось в какой-то туманной дымке.

В голове проносились картины пребывания в большом доме на Риверсайд-драйв: вот она лежит на диване, укрытая мягким мохеровым пледом, и отогревается; в камине потрескивает огонь, и на стенах гостиной играют блики; они с Сильвией попивают портвейн и говорят… говорят без конца. Она рассказывает матери всю свою жизнь — все, что может вспомнить. Как год за годом Нонни унижала и третировала ее. Рассказывая Сильвии о той давней поре, Роза сама удивлялась: до чего же много, оказывается, сохранилось ненависти в ее душе! Не меньше удивляло ее и то, как сильно она любила Марию и, что особенно удивительно, даже Клер. И, конечно же, она поведала Сильвии все о своих отношениях с Брайаном — любви и ненависти, длящихся уже много лет, и о чувстве, заставлявшем ее яростно ненавидеть Рэйчел.

Сильвия хотела знать все — ее вопросы были безжалостными, в них чувствовалась изголодавшаяся по правде душа этой женщины. Отвечая на них, Роза как бы выговаривала свои тайны, становясь все более открытой и раскованной. Ее рассказам, казалось, не будет конца, но тут начал сдавать голос. Тогда она в изнеможении откинулась на подушки, слишком усталая, чтобы продолжать.

В комнате повисла тишина: Роза не слышала ничего, кроме потрескивания огня в камине и шороха бившихся об окна снежинок. На какой-то миг, дивный миг волшебства, Роза попыталась себе представить: а какой бы могла быть ее жизнь, если бы она росла в этом доме? Мысленным взором она видела себя совсем маленькой девочкой — такой маленькой, что не стыдно было взобраться на колени Сильвии (о, эти теплые материнские колени) и уткнуться головой в мягкую грудь…

Потом Сильвия сама наклонилась к ней и, взяв за руку, произнесла:

— Я должна кое-что рассказать тебе, дорогая.

Серьезность тона, каким были произнесены эти слова, заставила Розу внутренне сжаться: что бы это ни было, сейчас ей не хотелось узнавать то, что могло нарушить вновь обретенный покой.

— Я не ожидаю, что ты поймешь, — продолжала Сильвия, — но рассчитываю, по крайней мере, что ты постараешься это сделать. — Сильвия умолкла, но на сей раз тишина, казалось, таила в себе угрозу.

«Что ты собираешься мне рассказать? Чего ты от меня хочешь?» — с тревогой думала Роза.

— Речь идет о Рэйчел, — наконец прервала молчание Сильвия, упорно избегая взгляда Розы и стараясь смотреть только на огонь в камине.

В груди Розы вспыхнуло пламя обиды. Черт возьми, в конце-то концов это же ее день! У Рэйчел мать была всю жизнь, не говоря уже обо всех радостях обеспеченного существования. Зачем, спрашивается, понадобилось сейчас Сильвии губить этот ее единственный день и снова выводить на сцену Рэйчел, у которой таких дней было не сосчитать?

— Так что там такое с Рэйчел? — спросила Роза, услышав в своем голосе пробивавшуюся злость.

— О, Роза! Неужели ты не видишь! Ведь узнай она сейчас о том, что я не ее родная мать, это убило бы ее! — Сильвия глубоко вздохнула и на мгновение, как от боли, закрыла глаза. — Но как, как могу я просить тебя солгать — ради меня! У меня нет на это права, я знаю это. По моей вине ты и так уже принесла такие ужасные жертвы. Но, пожалуйста, умоляю, прежде чем ты что-то сделаешь или скажешь, подумай хорошенько, взвесь все «за» и «против». Чтобы… не наказать Рэйчел за вину, в которой она не повинна. За мою вину, из-за которой пострадала ты…

— Хорошо. Значит, мы ничего ей не скажем, твоей Рэйчел. Она будет продолжать жить в выдуманном мире. Ну а я? Где тут мое место? — почти выкрикнула Роза, чувствуя, что ее опять обманули. У нее такое ощущение, какое бывает у ребенка, только что получившего подарок: он начинает разворачивать красивую упаковку, и в этот момент у него вырывают его.

Сильвия сжала руку дочери:

— О, Роза! Ни Бог, ни кто другой не сможет вернуть тебе то, что я в свое время недодала. Поверь мне, и уж меньше всего это сможет сделать Рэйчел. Поэтому лучше, если… ты и я… мы все начнем сначала. С этого самого момента. С этой минуты, этого дня. Как друзья. И все то, что мы чувствуем, что знаем, оно ведь не изменится из-за того, что мы не будем кричать об этом на каждом шагу?

«Ложь, ложь и еще раз ложь!» — захотелось огрызнуться Розе.

Но что-то помешало ей. Что это было? Она не смогла бы ответить. И не сказала ни да, ни нет. Только, что подумает. Устало обняла Сильвию и ушла, унося с собой память о хрупком теле, которое ощутила под мягким свитером, да слабом сладком запахе цветочных духов.

«Увижу ли я снова эту женщину? — пронеслось у нее в голове. — Или, может, все происшедшее было всего лишь сном?»

Но сейчас… сидя перед темным окном и перебирая в памяти картины их встречи, Роза не могла не видеть, что Сильвия была права. В чем, в сущности, виновата Рэйчел? И разве она уже и так не достаточно наказана? Чего стоит один этот суд! Зачем же причинять ей новые страдания?

Правда, где-то глубоко внутри, в тайниках Розиного сердца, пряталась обиженная маленькая девочка, которая ни за что не хотела простить Рэйчел, а, наоборот, стремилась сделать так, чтобы той стало больно. Эта девочка мечтала только об одном: как бы наказать Рэйчел за все хорошее, что та видела в жизни. За всю ту любовь, которая должна была бы достаться ей, Розе. И это навсегда. Что бы ни случилось дальше, но какая-то часть Розиной души ни за что не согласится принять и признать Рэйчел.

Это не значило, конечно, что Роза отвергла то, что предложила ей Сильвия, — дружбу. Возможно, когда-нибудь она перерастет в настоящую близость, даже любовь. Разве можно было надеяться на это, если открыть Рэйчел правду и ранить ее в самое сердце? Нет, Роза понимала: в таком случае ей никогда не добиться подлинной любви Сильвии.

Их взаимоотношения не должны начинаться с этого, твердо решила Роза.

…Порыв ветра заставил задребезжать оконное стекло. Роза поглядела в окно и увидела одинокого пешехода, торопливо пробиравшегося по заснеженному тротуару. Сгорбленные плечи, поднятый воротник пальто. Человек там, внизу, казался таким одиноким, отрезанным от всего остального мира. Снег падал на его голову и спину, скоро его всего засыплет. А она сама? Разве, подумала Роза, она не так же одинока и заброшена, как этот одинокий пешеход?

Неожиданно ее мысли обратились к Максу. Ей захотелось, чтобы он сейчас был рядом с ней, а его крепкие руки обнимали ее, крепко прижимая к телу — теплому, пахнущему мускусом и немного твидовой тканью, запах которой въелся в поры его кожи. Сердце Розы болезненно екнуло. Сегодня вечером он улетает в Лос-Анджелес. Возможно, уже улетел…

«Глупость! — ехидно напомнил ей внутренний голос. — Разве это он покидает тебя? Ты же сама дала ему от ворот поворот!»

Она вспомнила тот день, когда пришла к нему в офис и застала его за упаковкой бумаг. Почему она не сказала ему тогда, что любит его? «Что меня в этот момент остановило? — спросила она себя. — Неужели опять моя чертова глупая гордость?!»

А может быть, продолжала она размышлять, это была вовсе не гордость, а что-то совсем другое? Не боялась ли она сближения с Максом? Ведь он мог потом причинить ей боль. Так, как в свое время сделал Брайан, ее самый близкий человек во всем свете.

«Да, но я не желаю больше оставаться одна!» — прозвучало у Розы в голове. Прозвучало столь же отчетливо, как бой часов.

Уже давно она чувствовала себя заброшенной и одинокой. Но только теперь вдруг с неожиданной ясностью осознала: больше этого не должно быть. Она сыта по горло! Макс обязательно будет с нею! Она хочет, чтобы он был рядом. Она нуждается в нем куда больше, чем в Сильвии или в ком-нибудь еще.

А что если он не улетел? Что если не поздно вернуть его?..

Роза почувствовала, как бешено заколотилось сердце. Она вскочила и бросилась на кухню. Часы показывали восемь вечера. Кажется, Макс говорил, что собирается лететь ночным рейсом. Значит, время еще есть!

Схватив трубку, Роза набрала номер.

«Ну, пожалуйста… — беззвучно молилась она. — Будь сейчас дома, Макс!»

Но нет, черт возьми, никто не берет трубку. Роза долго ждала, надеясь, что ей все-таки ответят. Телефон молчал. Ударить бы ногой о стену, расколошматить что-нибудь… Ну разве это справедливо, с обидой думала она. На глаза навернулись слезы, в горле стоял тяжелый ком. Она почти задыхалась.

Его самолет, вспомнила Роза, вылетает во всяком случае не раньше десяти. У себя в конторе он оставил записку с подробным маршрутом следования — на тот случай, если вдруг кому-то понадобится с ним связаться. Компания «Юнайтед», аэропорт «Кеннеди», вылет в двадцать два часа… Эта информация, оказывается, запечатлелась в ее мозгу, словно ее там выгравировали. Учитывая погоду, время вылета могли и сдвинуть, так что, если поторопиться, она вполне может перехватить Макса в аэропорту.

Скорей одеться — и в путь! Куда, черт побери, задевались ее теплые башмаки? Ага, вот они. Теперь шуба: как назло почему-то никак не застегиваются пуговицы…

«Боже! — в ужасе думает Роза. — Да я вся дрожу, а еще ведь и на улицу не выходила!»

К счастью, ей удалось сразу же поймать такси. Правда, на скоростной магистрали в районе Лонг-Айленда транспортный поток двигался с черепашьей скоростью. Роза проклинала снег и неуклюжие «траки», норовившие непременно лезть вперед, не говоря уже о водителях, которым зачем-то понадобилось уезжать из дома в такую метель.

Господи Иисусе! Да при такой скорости она же никогда не доедет до аэропорта! Роза бросает взгляд на часы. Уже девять! Скоро начнется посадка. Как же так? Она ведь должна ему все сказать! Господи, ну пожалуйста! Пусть он задержится… нельзя, чтобы Макс улетел, не повидавшись с нею…

«Макс… дорогой… дождись меня. Пожалуйста!» — шепчут ее губы.

…И снова очередная пробка — машины двигаются бампер к бамперу. Сколько уже их было, этих пробок? Десять… двенадцать? Никак не меньше. Ну вот, выбравшись из последней, такси выруливает к зданию аэровокзала. На стоянке машины припаркованы по две и даже по три в ряд. Внутри — снующие толпы, бурлящие возле билетных касс, занявшие все до единого кресла в залах ожидания, расположившиеся, за недостатком места, прямо на полу и заполнившие все проходы. Розу то и дело толкали пассажиры, тащившие багаж: судя по объявлениям, передающимся по радио, отменены были десятки рейсов.

«Господи, пожалуйста… пусть рейс Макса тоже отменят!» — билось в мозгу, пока она протискивалась к стене, где на табло были указаны последние сведения. Вот и ее рейс. Номер 351. Лос-Анджелес, 22.05. Выход № 12. До вылета еще шесть минут!

Теперь Роза уже не шла, а бежала. С гулко бьющимся сердцем, с пульсирующей в висках кровью… Она чуть не упала, налетев на огромных размеров негра, волочившего таких же гигантских размеров чемодан, а затем едва удержалась, чтобы не сбить с ног ребенка. Номера выходов росли с ужасающей медлительностью: четыре, шесть, семь, девять…

Наконец-то номер двенадцать! Ее номер. Кажется, сейчас от напряжения разорвутся легкие… Роза бросается мимо пропускного барьера в зал посадки. Все кончено! Двери, через которые пассажиры проходят в самолет, заперты. «Надо попробовать… — лихорадочно твердит себе Роза. — Вдруг получится!»

И тут Роза видит. Через огромное зеркальное окно перед ней возникает темный корпус самолета, освещаемый вспышками красных огоньков.

Это самолет Макса! Медленно отъезжает от места стоянки.

Все ее тело наливается свинцовой тяжестью. Ноги, кажется, врастают в пол. Сердце давит в груди с ужасающей силой.

«Макс… о, Макс…» — шелестят окаменевшие губы Розы.

42

Макс снова нажал кнопку звонка. Господи, на что он рассчитывает? Шесть утра — она же наверняка спит и видит десятый сон. За окном только-только начало рассветать.

Ясно, что нужно уходить. Являться сюда — с его стороны чистейшая глупость. В этом нет никакого смысла. Ему ведь все равно нужно ехать в аэропорт — самолет не будет ждать…

Каменные ступени, покрытые ледяной коркой, холодили ступни ног: подошвы его башмаков не рассчитаны на такую погоду. Пальцы рук совсем одеревенели. Ночью снегопад наконец кончился — в такой мороз он и не идет. Интересно, подумал Макс, сколько градусов ниже нуля покажет термометр? В сером неподвижном воздухе раннего утра его дыхание повисало маленькими белыми облачками.

В третий раз, на всякий случай, нажав кнопку, Макс вдруг понял: Роза не ответит, сколько бы он тут не звонил. Не ответит — и все. Может, ее и вообще-то нет дома. Сердце Макса предательски екнуло. Что ж, остается взять свой чемодан и отправиться восвояси.

Медленно спускаясь по обледенелым ступеням, он вдруг вспомнил: «Господи, да у меня же остались ключи от Розиной квартиры!»

Он собирался их вернуть, но почему-то забывал. А сейчас вот забыл, что они по-прежнему у него.

Макс сунул руку в карман и вытащил брелок с ключами. Так и есть — Розины! Его охватила радость, хотя разум и говорил, что радоваться просто глупо.

Через минуту он был уже наверху: ключ входит в замочную скважину, медленный поворот — и замок открывается. Стараясь производить как можно меньше шума, Макс ставит чемодан у порога и осторожно прикрывает за собой дверь.

В квартире полная тишина. Сердце Макса бьется так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

«Ну кого ты пытаешься обмануть, старый хрен? — задает он себе все тот же вопрос. — Делаешь вид, что пришел попрощаться, а на самом деле все еще на что-то надеешься. Ну признайся!»

Господи, и когда же он наконец поумнеет? Столько раз обжигаться — и ничему не научиться. Совсем как Чарли Браун, любимый герой комиксов его Обезьянки. Сколько раз понадобилось Люси выхватывать из-под него футбольный мяч, прежде чем он понял в чем тут дело…

Смешно на что-то рассчитывать.

Да, но разве можно уехать и не сказать Розе «до свидания»?

Правда, если уж быть до конца откровенным, то он давным-давно был бы сейчас в Беверли-Хиллз, если бы не эта мерзопакостная погода и не Обезьянка, буквально умолившая его не лететь ночным рейсом.

Теперь до вылета у него оставалось два часа. Вот он и подумал: а что если?..

Макс на цыпочках прошел через гостиную. В комнате уже было довольно светло — из-за снежной белизны, казалось, будто сейчас за окном не раннее утро, а яркий день. В углу на стуле, заметил Макс, ворохом лежала одежда, на спинку было небрежно кинуто пальто, а рядом на полу валялась пара теплых зимних башмаков. Должно быть, Роза пришла слишком поздно, чтобы терять время на то, чтобы положить все на место. Может быть, вернулась со свидания? Наверное, у нее уже кто-то есть. Ему вдруг стало слегка не по себе: Господи, а вдруг она сейчас не одна в спальне! Ему стало трудно дышать, как будто из легких разом выкачали весь воздух.

Неслышно подойдя к двери спальни, Макс заглянул внутрь. Через закрытые жалюзи в комнату проникал только слабый свет, делавший комнату странно полосатой, — медные шары на спинках кровати тускло поблескивали в полумраке. Он посмотрел на очертание фигуры под сбившимся стеганым одеялом.

«Слава Богу, одна!» — с облегчением вздохнул он, чувствуя, как кровь застучала в висках.

Не отрываясь, смотрел Макс на спящую Розу. Ее ровное дыхание почти не было заметно. Полосы света делили ее лицо на две половинки — светлую и темную. На белизне подушки выделялось черное облако ее волос. «Боже, до чего красива!» — невольно залюбовался он. Сердце Макса предательски екнуло в груди, на глава навернулись слезы.

— Роза, — дотронулся он до ее руки. — Роза, проснись.

«Позволь мне только сказать тебе «до свидания» — и я обещаю, что навсегда уйду из твоей жизни», — мысленно обратился он.

Завтра в это время он будет катить по скоростной дороге Санта-Моники. Подумать только — семьдесят по Фаренгейту! Гарри успел сказать ему по телефону вчера вечером. И это в ноябре! Семьдесят…

«Я свожу тебя в Венис, — сказал тот, — ты глазам своим не поверишь. По тротуару девочки в бикини катаются на роликах. Макс, ты тут таких красоток поймаешь, что только держись!»

Да, подумал Макс, там он будет одним из этих жалких типов в рубашке, расстегнутой до пупа, и золотым медальоном на шее, которые охотятся за девочками вдвое моложе себя.

«Но что если все, что мне надо в жизни, находится здесь, а не там?» — спросил он сам себя.

И тут же ответил:

«Но она не хочет тебя. На черта ты ей нужен, старый дурак. И катись-ка ты лучше отсюда, пока не превратился в полного осла».

Нет, сказал он себе, надо все-таки попрощаться.

«Это, — ответил ему внутренний голос, — в тебе говорит адвокат. Все должно иметь свое начало, продолжение и конец. Тогда можно опускать занавес».

Он попытался представить их будущее:

«Несколько лет мы, наверное, станем обмениваться рождественскими открытками, а когда мне доведется бывать в Нью-Йорке, то я, пожалуй, буду заглядывать к ней в офис, чтобы поздороваться. Она, конечно же, выскочит замуж и еще, черт побери, вздумает пригласить меня на свадьбу. Но это уж нет, тут я, извините, пас».

— Роза, — еще раз тихо позвал Макс, глядя на нее пристальным взглядом, словно пытаясь навсегда запечатлеть в памяти черты дорогого лица.

Казалось, она спит так крепко, что у него просто не хватало духа ее будить. Бедняжка, подумал Макс, должно быть, она смертельно устала.

Что ж, подумал он, может, это и к лучшему… Уйти, пока она спит и не знает, что он приходил сюда.

— Прощай. Не знаю, как я смогу без тебя… — прошептал Макс еле слышно.

Он испытал то же чувство беспомощности, которое накатывало на него, когда он ночами склонялся над кроваткой дочери. Господи, Макс мог стоять так часами, до того трогательно выглядела спящая Обезьянка! К тому же он понимал, что, как ни старайся, он не защитит ее от жизненных бурь, пуленепробиваемый жилет его любви все равно окажется бесполезным и не сможет помешать дочери в один прекрасный день покинуть отчий дом и оставить его, Макса, в одиночестве.

Сердце горестно защемило в груди, на глаза навернулись слезы.

— Ну, ладно… — прошептал он на прощание, склонившись над лицом спящей Розы. — Как-нибудь еще увидимся, девочка.

Тихонько прикоснувшись ртом к размякшим губам Розы, Макс направился к дверям спальни.

В этот момент до него долетел слабый Розин голос:

— Макс… ты?

Макс замер на пороге с бьющимся сердцем.

— Я… — обернулся он. — Ты уж меня извини, что напугал, но… — и он смущенно умолк.

Роза рывком села: сна как не бывало, большие темные глаза широко распахнуты и смотрят на него в упор. В голосе звучит удивление:

— Но что ты делаешь здесь, Макс? Ведь ты же давно должен был прилететь в Эл. Эй?

— Понимаешь, — запинаясь, произнес он, — Мэнди очень тревожилась, что я полечу в такую паршивую погоду. Ну вот я и обещал ей, что подожду, пока немного не прояснится. А сейчас еду в аэропорт и по дороге решил заглянуть к тебе, чтобы попрощаться… И еще оставить вот эти ключи, — сняв их с кольца, Макс опустил звякнувшие ключи на туалетный столик и остановил Розу движением руки. — Не вставай! У меня всего минута времени, не больше, — он попытался улыбнуться. — «Калифорния, я уже здесь»… как поется в одной песне. Постой-ка… постой… что там происходит? Почему это у нас глаза на мокром месте?

Но Розу уже нельзя было остановить. В мятой голубой фланелевой ночной рубашке она, как была, спрыгнула с кровати: жесткие, словно пружинные, завитки волос торчат во все стороны; по щекам катятся слезы, руки уперты в бока.

— Никуда ты не пойдешь. Я тебя не пущу! — кричит она, загораживая собой дверь.

Макс, пораженный, смотрит на нее во все глаза.

— Роза… о чем ты говоришь!

— Ты слышал о чем, Макс Гриффин! Никуда ты без меня не уедешь, понял?

На щеках Розы выступили красные пятна, глаза сверкали.

Не может быть… В душе у Макса затеплился крошечный огонек надежды. Дрожащие бледные язычки пламени поползли к сердцу. Неожиданно он обнаружил, что в состоянии быстро двигаться: секунда — и Макс уже стоит у дверей.

— Ты с ума сошла? — восклицает он, хватая Розу за плечи.

— Ты слышал то, что слышал, — твердо отвечает она. — Я еду с тобой.

— По-моему, ты просто еще не проснулась. Какого черта тебе понадобилось ехать в Калифорнию?

— Там растут грейпфруты… — Роза, ты ведь не…

— И еще там есть смог. Горячие бассейны, скоростные дороги, Рональд Рейган…

— Послушай, ты что, совсем…

— Ты… — продолжает Роза.

— Что ты сказала?

— Ты, — повторяет Роза и улыбается. — Я люблю тебя, Макс. И если ты уедешь, я этого не вынесу.

Теперь надежда полыхала в груди Макса ярчайшим пламенем, разгорающимся все сильнее и сильнее.

— Знаешь, теперь мне кажется, что это сплю я, а не ты…

— Да-да. Я ведь влюбилась в тебя с самого начала, но только сама не знала об этом. А потом… потом мне показалось, что я опоздала со своим чувством. Потому что ты сказал, что переезжаешь в Эл. Эй. В самом деле уже слишком поздно? Да, Макс?

Макс ответил вопросом на вопрос:

— Ты это серьезно насчет того, чтобы поехать вместе со мной?

Роза широко улыбнулась, но уголки рта у нее при этом едва заметно дрожали.

— Я слышала, что горячие бассейны из красного дерева… очень помогают в сексуальном отношении. И потом, ты ведь знаешь, как я люблю грейпфруты.

Максу показалось, что пол вдруг уплыл у него из-под ног и он теперь висит в воздухе. Но вот он шмякается вниз с глухим звуком. Господи! Господи! Двадцать лет он трясся по отвратительным проселочным дорогам, а сейчас выехал на автостраду. Впереди, в слепящем мареве, колышется мираж, который обещает желанную прохладу, спасительную влагу и — конец одиночества.

Боже! Можно ли поверить?

Из глубин подсознания выплыло давнее воспоминание. Ему шестнадцать лет, и заветная его мечта — купить автомобиль. Летом, в каникулы, он каждый день с утра до вечера работал на цементном заводе в Нью-Джерси, стоял у конвейера, где цемент развешивался в бумажные мешки. Домой он являлся весь запорошенный седой пылью, с покрасневшими глазами и ртом, до такой степени забитым цементом, что не помогала никакая чистка зубов, после которой у него всякий раз кровоточили десны. И вот сентябрь — у него в кармане целых четыре сотни долларов. О, эта клевая машина, предел его мечтаний! Ядовито-зеленый «Олдсмобиль-88» выпуска 1941 года. Изъеденный ржавчиной, еле-еле скрепленный с помощью каких-то старых железяк, но, черт возьми, он ездил! Мать, правда, чуть не расплакалась, увидев однажды утром припаркованную возле дома развалину. Но Максу казалось, что его авто — лучшее в мире, пусть его и нельзя было выставлять даже в гонке старых машин. «Олдсмобиль» пожирал неимоверное количество бензина, но все равно Макс считал его совершенством. Ни одну из своих последующих машин он не любил так, как эту: ни новенькую «тендерберд», купленную после окончания юридической школы, ни другие модели, которых было не так уж мало. Теперь ему казалось, что он понимает, в чем тут дело.

Причина в том, что он не просто купил ту машину, — она была воплощением его мечты! Сном наяву, как это бывает только в сказках про Али-Бабу: его «олдсмобиль» явился из облака цементной пыли как концентрация его желаний. Именно тогда Макс понял одну весьма важную вещь. Она заключалась в том, что если ты чего-то страстно желаешь и неотступно к этому стремишься, все становится возможным. Эта истина пришла к нему за потрескавшимся рулем его «олдса».

…Сейчас Макс словно увидел Розу впервые: сеть тоненьких голубых жилок на висках, завитки блестящих черных волос, светлые огоньки в черных глазах…

Он поднес ладони к лицу Розы — не коснулся, а именно приблизился к нему открытыми ладонями, ощущая исходящее от него тепло. Роза сама нырнула лицом в его ладони. Глаза ее были закрыты. Руки Макса почувствовали шелковистость кожи, обтягивающей ее скулы: его ладони как бы скользили по свежескошенной траве. У него перехватило дыхание, закружилась голова, остановилось сердце.

«Это не мираж! — сказал он себе. — Она, как и я, усталый путник, который наконец-то пришел домой».

— Хорошо, — заключил он хриплым от волнения голосом. — Но при одном условии.

— Говори — каком! — потребовала она.

— Если ты выйдешь за меня замуж.

Розины глаза распахнулись еще больше. По лицу ее стала расползаться медленная улыбка:

— Я выхожу. То есть я хочу сказать, что выйду. Да! Мой ответ тебя удовлетворяет или надо еще что-то объяснять?

— Удовлетворяет. Но все равно, давай говори. Так чертовски приятно тебя слушать.

Она откинула голову и со счастливым смехом подняла руки над головой, словно хотела дотянуться до потолка. Макс увидел выгнувшуюся шею; копна блестящих черных волос рассыпалась по плечам, открыв уши.

И тут Макс заметил — сережки. Две маленькие рубиновые слезки, сверкающие в ее ушах.

Эпилог

Сильвия поудобнее устроилась в глубоком кресле возле камина, наслаждаясь отдыхом и комфортом. Она сбросила туфли и откинула голову на обитую бархатом спинку. Через резное стекло раздвижных дверей гостиной можно было видеть мелькающие тени — прислуга убирала стаканы, пепельницы и тарелки.

Она чувствовала себя усталой, но это была приятная усталость. Какая бывает после целого утра работы в саду, когда приходится пропалывать разросшиеся сорняки, несмотря на припекающее солнце. Но зато какое блаженство ставить потом срезанные розы в любимую фарфоровую вазу.

«Они были в восторге. Все, — с удовлетворением думала Сильвия. — В восторге от того, что сделал Никос с этой старой развалиной. И что сделала я. Чудо, так все говорили».

Снизу до нее доносились слабые переливы женского смеха, глубокий раскатистый голос Никоса, провожающего последних гостей. Из кухни, расположенной прямо под гостиной, слышалась монотонная ямайская речь, звук льющейся воды и позвякивание посуды.

Сильвия положила ноги на скамеечку. Ей было немного неловко при мысли о том, как это она могла позволять гостям расточать комплименты в свой адрес, да еще сидела весь вечер словно увенчанный лавровым венком победитель.

Впрочем, решила она, почему бы нет? Разве эти комплименты не заслужены?

Сильвия оглядела гостиную, окутанную мягким розоватым светом догорающего камина, и словно впервые увидела всю ее восхитительную завершенность — ничто больше не напоминало ей о треснутых стенах, провисших потолках, строительном мусоре и ведрах с краской. Она почувствовала невольную гордость и пьянящую окрыленность.

«Великолепие и вместе с тем интимность. Здесь объединено лучшее, что есть и в том, и в другом», — не могла не заключить она.

Как правильно она поступила, что выбрала этот светлый колер, оттеняющий красное дерево, которым отделаны двери и окна; интерьер, предложенный дизайнером Уильямом Моррисом, светло-серебристого оттенка, мягкие пастельные тона для потолка с его лепными гирляндами роз. И вместо тяжелого, приличествующего разве что похоронным бюро бархата — легкие светло-лимонные занавески с прозрачной подкладкой, которые будут притягивать солнечный свет. Тут и там по комнате разбросаны яркие «мазки»: красного китайского лака чайный шкафчик; позолоченное высокое зеркало между окнами в стиле Людовика XV, а над камином пейзаж с лилиями работы Джорджии О'Кифф.

«Я создала все это. И могу по праву гордиться. О, мама, как жаль, что ты не дожила до этого дня…» — И Сильвия поймала в высоком зеркале колеблющееся в золотистых бликах отражение: элегантная женщина в креповом платье цвета розы «Голубой Нил»; светлые волосы перехвачены двумя старинными серебряными гребнями. В широко расставленных глазах цвета морской волны выражение глубокого внутреннего покоя.

Сильвия смотрела на свое отражение как бы со стороны, словно то был ее портрет, а не она сама. В женщине, глядевшей на нее из зеркала, больше всего поражали достоинство и какое-то горделивое спокойствие.

— Значит, ты решилась наконец? — прошептала она своему отражению, с удовольствием вдыхая аромат духов и сигарет, все еще витавший в воздухе гостиной.

Да. Наконец-то это произошло. Она твердо знала теперь, как намерена распорядиться оставшимися ей годами жизни. Никос, похоже, начинает терять терпение. Она слишком долго держала его в подвешенном состоянии. Он заслуживает того, чтобы получить ответ. Хотя сама мысль о том, на какие жертвы ей придется пойти, вызывала беспокойство.

«Но ведь каждый выбор имеет свою цену. Кто может знать об этом лучше меня?»

Сильвии на память пришла та далекая ночь: удушливый дым, ужас, языки пламени… Тогда она сделала свой выбор, объявив, что закутанный в мокрые простыни ребенок, которого она прижимала к себе, — ее дочь. И с этим выбором она должна была жить. Но, слава Богу, теперь это уже не причиняло страданий. Она нашла своего ребенка, свою Розу. Осуществилась ее заветная мечта: она смогла заключить в объятия своего настоящего ребенка. Больше она не допустит, чтобы они с дочерью жили как чужие, даже если Роза останется в Калифорнии. Конечно же, Сильвия будет часто навещать ее. Один раз она уже была у нее в гостях. А этим летом предстоит Розина свадьба, значит, они увидятся снова. Будут и другие поводы для встреч.

Никос также был у Розы, всего две недели назад. Он привез с собой кучу фотографий и без конца рассказывал Сильвии о своем счастливом воссоединении с дочерью — о чем они разговаривали долгими часами, где успели вместе побывать.

Сильвия наконец-то получила возможность смотреть в будущее, а не жить одним только прошлым. Это окрыляло ее, давало новые силы для работы.

Она подумала об участке земли в Муррей-Хилл, купленном ею в прошлом месяце… Там стоит дом — полная развалина, еще хуже, чем был этот, которым она сейчас любуется.

Все последние дни она пропадает там: бродит по заваленным строительным мусором комнатам, очаровывает инспекторов из строительного департамента, отмечает поставки черепицы и дерева, ругается с подрядчиками. Но в конечном итоге эта грубая часть работы закончится и останется та, которую она любит больше всего, — последние штрихи, очаровательные нюансы. Каждая комната — словно чистый холст, ожидающий прикосновения ее кисти.

А сколько приятных волнений доставляет ей ее новая деятельность! Чашка кофе с утра — и в путь. В магазины обоев, чтобы выбрать нужные образцы; к дизайнерам — за тканями для портьер и обивки; в Бауэри — за светильниками и прочей электроаппаратурой или в Ред Хук на хорошо известный ей огромный склад, где можно сравнительно недорого приобрести покрытые толстенным слоем пыли различные архитектурные «древности»: каминные полки, витражи, старинные двери с цветной инкрустацией.

А в конце дня, как желанное вознаграждение, — горячая ванна, стаканчик шерри, неторопливый ужин. И, конечно же, Никос. Самое лучшее из того, что у нее есть. Друг, любовник, партнер. И мужем он наверняка будет превосходным. Вот если бы только…

Сильвия слегка вздрогнула.

— У тебя такой умиротворенный вид, дорогая, что я даже решил: ты, наверное, задремала… — голос Никоса, низкий, чуть хрипловатый, обволакивающий, долетает до нее сзади, и тут же она чувствует на затылке теплое прикосновение его губ. — О, моя очаровательная Сильвия, — шепчет он, — сегодня ты была настоящей королевой этого бала!

Никос огибает кресло и садится напротив нее на стул с высокой спинкой и закрытыми подлокотниками. До чего роскошно он выглядит, проносится в голове у Сильвии, в этом смокинге. Правда, в нем сегодня вечером есть что-то отстраненное — такой вид обычно бывает у популярных сенаторов, которых приглашают председательствовать на благотворительных банкетах…

Тяжело откинувшись на спинку стула, Никос взъерошил волосы, расстегнул пуговицы пиджака, снял запонки и галстук-бабочку. Сильвия с удовольствием увидела его широкую смугловатую шею, открывшуюся в вырезе рубашки, — теперь он снова выглядел «ее» прежним, земным Никосом.

— Мне кажется, — рассмеялась она, — я немного перепила шампанского. Так что если уж говорить о королеве, то это не я, а оно! Во всяком случае, именно шампанское правит сейчас бал в моей бедной голове…

— В таком случае мне придется уложить тебя в постель, — с улыбкой заметил Никос, и в его черных глазах запрыгали отражения огня в камине.

— Нет-нет… не сегодня, — запротестовала Сильвия, чувствуя, как в груди у нее все напряглось. — Сейчас, дорогой, я хочу вернуться к себе. Завтра утром мне надо вставать ни свет ни заря. В полдевятого я встречаюсь с архитектором, а сразу после этого — к Филлипсу. Там есть потрясающий витраж работы самого Тиффани. Я давно решила, что он идеально подойдет для моего особняка в Муррей-Хилл.

Никос, подавшись вперед, опершись локтями о колени и опустив подбородок на сложенные домиком широкие грубые ладони, встревоженно произнес:

— Знаю, что я не самый образованный человек на свете, но когда я слышу отговорку, то сразу понимаю в чем дело. Всю эту неделю ты только и делала что убегала от меня… Ты ничего не хочешь мне сказать?

Сильвия устремила взгляд в догорающий камин, чувствуя, как волна грусти поднимается к сердцу. За окном негромко барабанили по карнизу водяные струи. Интересно, подумала Сильвия, почему это весенний дождь всегда вызывает у нее неприятное чувство озноба?

На память ей пришла картинка из далекого детства. Она бредет в школу под дождем в своем желтом плаще с капюшоном и красных резиновых ботиках. Неожиданно Сильвия оступается в глубокую лужу — в ботиках захлюпала вода, ступни сводит от холода. Она садится на кромку тротуара и стаскивает не только ботики, но также ботинки и носки. Шнурки на ботинках никак не хотят развязываться. В отчаянии она опускает руки и начинает горько плакать. Возле нее останавливается прохожий и, выяснив в чем дело, звонит маме из ближайшего телефона-автомата.

«Всю жизнь, по крайней мере большую ее часть, я была слабой и беспомощной. И всегда ждала: вот явится сильный мужчина и выручит меня из беды».

Хватит. С этой слабостью теперь покончено. Отныне она не нуждается ни в чьей помощи.

— Я не могу выйти за тебя замуж, — тихо, но твердо произносит Сильвия. — Это мой окончательный ответ. Держать тебя в неизвестности и дальше было бы просто нечестно.

Никос, казалось, окаменел. Сильвии на какой-то миг почудилось, что она смотрит не на живого человека, а на мертвую фотографию — расстегнутый ворот рубашки, массивный подбородок покоится на сложенных домиком пальцах, черные глаза словно два горящих уголька на прорезанном морщинами задубевшем лице.

Начав говорить, она сквозь слезы увидела, как сидящий перед ней человек как бы сложился вдвое.

— Я понимаю, что это явная ирония судьбы. Ведь именно ты помог мне в свое время понять, что я сама по себе кое-что значу и могу выжить без посторонней поддержки. Я бы никогда до этого не дошла… не будь тебя. Сейчас мне нравится, когда в банке члены правления спрашивают мое мнение по тому или иному вопросу. И еще, если вдруг снова обвалится потолок, я знаю, что не стану впадать в панику и справлюсь с ситуацией. В общем, мне нравится, что я… могу быть хозяйкой положения.

— Но я же не собираюсь посягать на твои права, — проговорил Никос, с мольбой протягивая к ней руки. — Мне нужна лишь твоя любовь.

— Но она и так у тебя есть, дорогой. Так было и так есть.

— Тогда в чем же дело?

— А в том, что… — она замолчала, пытаясь подобрать нужные слова. — В общем, я слишком хорошо себя знаю. И знаю, как это все будет. С каждым днем, прожитым вместе, я все больше и больше буду от тебя зависеть — и все меньше буду рассчитывать на собственные силы. Такая уж я есть. Тут нет твоей вины, Никос, поверь мне. И, может быть, самая моя большая сила в том, что я способна видеть свои… слабости.

— О, Сильвия… — вырвалось у Никоса, и она заметила, как теперь и у него на глазах выступили слезы. — Это ведь не ты слабая, а я! Мне невозможно представить, что я смогу жить без тебя.

— А тебе и не придется этого делать! — тут же возразила она. — Я ведь сказала только, что не смогу выйти за тебя — вот и все. Но сказанное вовсе не означает, что мы с тобой перестанем видеться!

— Может, и нет, — вздохнул Никос, откидываясь на спинку стула. — Но я никогда не перестану тянуть в эту сторону, учти. Мне нужна жена, Сильвия. То, что я все еще холост, тяготит меня. Я старею… во всяком случае мне уже трудно гоняться за тобой и не знать, в какой постели я проснусь — в твоей или моей. Я хочу тебя. Хочу, чтобы ты была рядом со мной. Всегда, а не только урывками.

Сердце Сильвии заныло. Впрочем, как ни удивительно, не так сильно, как она боялась.

— О, Никос! — воскликнула она. — В том, что ты хочешь, нет ничего предосудительного. И мне, правда, хотелось бы ответить тебе согласием, дать то, чего ты просишь. Если бы все было так просто… Ведь мое сердце и так принадлежит тебе… а большего дать тебе я просто не могу.

В наступившей тишине Сильвия различила внезапный шум или, скорее, вздох. Обернувшись, она увидела: догорающие угли в камине разом осели, послав вверх, в дымоход, яркий сноп искр.

Она вдруг ощутила странное спокойствие. Как будто, приняв наконец решение, она закончила подъем на крутую гору и теперь, пусть ненадолго, могла передохнуть.

Напрасно ожидать, чтобы Никос первым нарушил затянувшееся молчание. Сильвия решила взять инициативу на себя и протянула руку к его стулу.

Какое-то время — о, этот страшный момент неопределенности! — рука оставалась висеть в воздухе, с каждой секундой становясь все тяжелее и холоднее.

Неужели, пронеслось в голове у Сильвии, Никос отвергнет этот жест примирения и любви? Неужели он действительно на нее сердится?

«Боже, — неслышно зашептали ее губы, — пожалуйста, прошу Тебя, сделай так, чтобы он перестал сердиться! Я люблю этого человека, и он по-прежнему необходим мне… слишком необходим…»

Тут, словно Бог внял ее беззвучной мольбе, она ощутила твердое пожатие твердых пальцев Никоса. И вот уже Никос встает, помогая подняться и ей.

— Наверное, — угрюмо роняет он, — тебе кажется, что ты меня покорила, да? Упрямая ты моя…

Никос хмурится, но в глазах светится огонек нежности.

— Я… «покорила»? — переспрашивает Сильвия. — о, дорогой, пожалуйста, не считай так, ради Бога! Я хотела только дать тебе понять: если мы поженимся, то я уже не буду той женщиной, которую ты сейчас любишь.

— Ошибаешься, — тут же возражает Никос. — Я всегда буду любить тебя. В любом обличии. И потом, я так легко не сдаюсь, как тебе хорошо известно. Во всяком случае, тогда, когда на самом деле на что-то решился.

— Знаю, Никос, — улыбнулась она в ответ. — Но ты же ведь уже заполучил меня.

— Навсегда?

— Ну, на сегодняшний вечер, на завтра, послезавтра и еще на один день после послезавтра и…

— Понятно. В таком случае давай начнем наш счет прямо сейчас. Не откладывая. Ты согласна остаться здесь со мной на сегодняшнюю ночь?

Сильвия сразу же разгадала его тайный замысел и не смогла сдержать улыбки.

«Ну, что ж, — подумала она, — не будет особого вреда, если я чуточку ему уступлю».

Почувствовав, что Сильвия согласна, Никос выпрямился во весь рост, прижал ее к себе: о, как чудесно ощутить тепло этого сильного тела! И ничего, что жесткий ворот рубашки щекочет ей шею.

Сильвия не перестает улыбаться, слушая, как стучит в груди ее сердце. Ей становится окончательно ясно: все «завтра» Никос намерен соединить в одно целое и длить эти мгновения вечно…

— Хорошо, пожалуй, можно будет договориться с архитектором и перенести нашу встречу на другой день, — соглашается она, говоря себе в то же время, что это ничего. «Пусть себе думает, что он победил, хотя решила все-таки я».

— А утром, — бормочет взволнованный Никос, — ты останешься на завтрак. Мне позарез нужен твой совет насчет одного дела. За домом есть небольшой участок. Так вот, я уже давно подумываю о том, чтобы посадить там розы…

Примечания

1

«Тройка» с плюсом.

Content

Эйлин Гудж
Сад лжи
Книга вторая

Часть II

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть III

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Эпилог

Примечания