Терри Макмиллан

Дела житейские

Посвящается Соломону спустя много лет

Ты говоришь: как славно, что мы любим вновь. Дела, дома и бездна — различье их столь незначительно. Лишь растения тянутся ввысь по своей особой воле „Неумолимо", не ведая, впрочем, когда приходит их час угасать.

„Поле Голубого Злака" Мей-мей Берссенбругге

ФРЭНКЛИН

Я могу сказать одно. Устал я от баб. От черных тем более, потому что только с ними я и имел дело. Ну, может, смазливая пуэрториканка — еще куда ни шло, но ничего такого. Все они одним миром мазаны, это уж как пить дать. Им нужно все твое время и все твои силы. Они хотят, чтобы мир вращался вокруг них. Только раз ублажи их, и они сходят с ума. Им уже слышатся свадебные колокола. В голове мечты о детишках. И непременно знакомься с их чертовой семьей. Добьются своего, придешь, а семейка-то, не приведи Бог. И чем они смазливее, тем требовательнее. Нет, больше я в эти игры не играю. И даю понять это сразу: у меня никаких серьезных намерений.

Стоит мне с кем-то закрутить, телефон звонит не умолкая.

— Привет, Фрэнклин, — щебечет милый голосок. А ты сиди и гадай, кто бы это мог быть.

— Что поделываем? — Вот дурацкая манера — звонить и нести такое! Неясно, что ли, что о ней-то я и не думаю, иначе сам позвонил бы, не так ли? Нет, до них это не доходит. Они знай свое:

— Не скучно одному? — И попробуй скажи: я занят. На тебя такое обрушится!

— А, у тебя кто-то есть!

— Не твое собачье дело. — Но такое на них не действует. Им давай отчет, что ты делаешь без нее весь день, да распиши все по минутам. Никакого покоя. Попробуй тут передохни. Они всегда об одном: если ты не с ними, значит, с кем-нибудь еще.

А как-то попалась мне дура из дур. Это, правда, никогда не угадаешь, пока не трахнешь их. Как, бишь, ее звали? Глория. Да, да. Задница у этой куколки, что масло, идет, как корабль плывет, а едва до мозгов дошло, все очки потеряла. Работает в каком-то банке, а самой не худо бы получать пособие. Я это смекнул, когда она начала все про ногти, да про то, как просушивает свои растреклятые волосы. Ей не по мозгам отгадать даже простенькую загадку из „Колеса чудес". Помню, как-то мы провели с ней целую ночь, а утром мне на работу, к тому же еще выборы — Кох опять на мэра метил, — я вскочил ни свет ни заря, чтобы успеть проголосовать. Гляжу на нее и спрашиваю:

— Голосовать пойдешь?

— Да я уж тысячу лет не голосую, Фрэнклин. — И вся светится, будто гордится этим. Ах ты, глупая шлюха, хотел я ей сказать, да не стал. Что толку!

— Пора валить, — только и сказал ей. А она аж оскорбилась. Только мне плевать.

А все эти вечные бабские причитания, что, мол, мужики не умеют „любить как следует", — сущая ерунда. Большинству из них ничего такого не нужно, они сразу трахаться хотят. Стоит только раздеться, поцеловать их пару раз, и они уже торопятся, давай-давай. А вот я торопиться не люблю. Если бы мне нужно было только сунуть, я бы и за деньги мог. Если мне баба нравится, я хочу получить все сполна. Сунул — это еще не все. Это успеется. Но большинству баб вообще неведомо, что такое настоящая страсть. Начитаются всяких секс-пособий и журнальчиков вроде „Космополитэн" и думают, что все умеют. Но любой мужик их сразу раскусит и увидит, что в душе у них ничего не шевелится. Будто они не в постели, а на сцене. И проделывают все, как заведенные, со всеми мужиками на один лад. Это же скука смертная, а не траханье. Я в таких случаях кончаю и когти рву.

Была одна куколка по имени Тереза, очень я любил ее. Она на дух не переносила, когда ее звали Терри. Тереза была баба хоть куда. Работала в банке и не только умела стряпать, но и любила спорт. По субботам и воскресеньям мы весь день валялись в постели и занимались любовью, не пропуская ни одной игры по телевизору. Вот она откликалась на любое желание. А передком работала так, как я в жизни не видывал. Не знаю, какой сукин сын ее обучил, но хорошо бы он и с другими позанимался. С Терезой одно было плохо: она носила парик, и от ее болтовни у меня крыша ехала. Уж такой пронзительный голос, мамочки родные! Высокий-превысокий, как у Альвина или Чип Манков. Иногда меня так и подмывало крикнуть: „Да заткнись наконец!" А когда она появилась, клянусь Богом, это было потрясающе. Сказать по правде, и не помню, что с ней потом случилось. Просто как-то исчезла. Как Карин и Мария, Сэнди и Амина и все, кроме Полин.

Полин. Теперь о ней. Она была последней и разбила мне сердце. Что правда, то правда. Кого хочешь больше всего на свете, та всегда уходит. Полин была нежной и вся истекала любовью. Таких грудей свет не видывал! Округлые, полные и стояли торчком. Единственная из всех, каких я встречал, когда я мог кончать, целуя ее груди. Полин была на все сто. Она жила в новостройке с двухлетним сынишкой. И ко мне относилась как к настоящему мужчине. Она ходила на курсы секретарей и могла обойтись без пособия. Мне это в ней очень нравилось. Самостоятельная! И гордая. Она мне вообще не звонила, всегда звонил я, и мне было плевать. Некоторые бабы, которых ты хочешь, все ждут, когда ты их трахнешь. Не спрашивайте, что случилось, но пару недель назад, когда я позвонил, она сказала, что занята. Занята? Ну ладно, занята, так занята. На следующий день я снова позвонил. Она опять была занята.

— Черт побери, да в чем дело? — спрашиваю я. Минуту она молчала. Сердце мое глухо билось. — Полин, не играй со мной.

А потом она выдает:

— Я встретила другого.

Встретила другого? Что? Кого? И слышу, несет что-то вроде того, что ей очень жаль. Тут я повесил чертову трубку. Нечего лапшу на уши вешать. Неужели ей с кем-то лучше, чем со мной? Я этого говнюка сразу возненавидел. Терпеть не могу всю эту чушь. Я хотел жениться на ней. Честно говоря, голова у меня пошла кругом. Я все сидел и думал: ну что же это за тип, который умеет делать такое, чего я не умею. Так и не понял. Я был как в тумане, потому что когда я люблю женщину, она для меня единственная в мире. Но значит, иногда этого мало.

Вот тогда-то я и решил передохнуть. Они думают, что могут обойтись без этого дела. Чушь! Мужчина умом крепок, хоть бабы и несут, что у нас мозги на кончике члена. Положим, бывает и так, но сейчас я пытаюсь взять себя в руки. Слишком много дурацких ошибок и опрометчивых поступков. Хуже всего, что я бросил учебу. Терпеть не мог, когда мне говорили, что надо делать. Я не захотел тогда торчать еще два года в школе и слушать всю эту галиматью об Америке и о том, как писать проклятое предложение. Зачем мне все эти сложения, вычитания, умножения. Ладно. Они хотели сделать это еще более пакостным. Если бы не мастерская краснодеревщика, о школе я никогда и не вспомнил бы.

Для моей мамаши это было лишним поводом презирать меня. Она накачивала папашу и всячески пыталась наехать на меня. Он-то всегда был у нее под каблуком. Я и сейчас толком не знаю, что он обо мне думает. Честно говоря, я всегда от них сатанел. Но когда тебе шестнадцать и ты уже вымахал под два метра, на тебя не особенно попрешь. Правда, моя мамочка и тут любого за пояс заткнет, стоит ей только раскрыть пасть, ее уже не остановишь:

— Тебя как пить дать пристрелят. Что ты, что твоя сестрица. Два сапога пара. Ничего толком сделать не можете. Ничегошеньки. И сиди прямо. Ах ты, Боже мой, сгинь с глаз моих! Прямо руки чешутся прикончить тебя.

Папаша, как обычно, где-то позади маячит и делает вид, что чем-то занят и ничего не слышит. И всегда сматывался в кладовку, где прятал спиртное. И все это я должен был терпеть. Меня так и подмывало врезать ей от души.

По крайней мере, я делал что хотел. И всякую гадость пробовал. И шлялся. Не пропускал ни одной юбки и в первый подходящий момент сваливал. Пятнадцать лет мне понадобилось, чтобы получить аттестат. Но я-таки его получил. А с наркотиками я завязал, слава Богу, легко. Это дерьмо прилипчивое. За них всегда расплачиваться приходится. Пять ночей в тюряге, и я был сыт по горло. Что точно, то точно. Такое житье не про меня. То же можно сказать и про мою женитьбу на Пэм. Мне только двадцать тогда стукнуло. Но уж такая конфетка она была, что я попался. Хотя все предупреждали:

— Не связывайся с этими индейскими бабами, парень.

Она была с Ямайки. А потом пара детишек, и Пэм как подменили. Растолстела, как бочка. На любовь ее больше не тянуло; у нас все кончилось после рождения Дерека. А уж когда появился Майлс, и вовсе не до того стало. Пришлось крутиться. Я вкалывал на двух работах. На почте по ночам, на стройке днем. Она возилась с малышами, а я вкалывал. И думаете, слышал хоть благодарность?

— Ах, я так устала! — Она только толстела да толстела. Ляжки у Пэм стали как кувалды, разнесло ее донельзя, а куда делись твердые круглые груди, которые я так любил мять и сосать? Они стали плоскими, дряблыми и безобразно свисали на живот. Уж теперь-то я больше не хотел ее, даже при мысли о том, что я дотронусь до нее, меня выворачивало. Да и у нее хватало сил только на то, чтобы смотреть эти чертовы мыльные оперы. И жрать. Так я протянул три года, а потом слинял. Ведь детишки подрастут, и уж некуда будет податься. Когда речь идет о жизни или смерти, мужчина должен делать выбор. Вот я и смотался.

Прошло уж шесть лет. Я на развод так и не подавал. Ждал, когда она это сделает. А она ждет, когда я. Со своими парнишками я вижусь время от времени, но не хотел бы, чтобы они знали о моем нынешнем житье-бытье в меблирашках, где полным-полно таких же бедолаг. Но сейчас для меня самое главное — собственная комната. Я же не баба. Мне не до уюта. У меня есть все, что мне нужно. Кровать, шкаф, телевизор, верстак для столярных работ, аквариум и проигрыватель. Я не могу позволить себе роскошь тратить весь заработок на жилье, тем более что неделями сижу без работы. Меблирашки набиты неудачниками. Одних вышвырнули с работы, другие совсем сковырнулись, третьи так обленились, что предложи им работу, они тебя пошлют. А многие напрочь выбиты из колеи и ума не приложат, как выкарабкаться. Взрослые мужики живут на подачку. Как ни говори, а я не такой, как они. И им это известно. Твердо знаю, что мне надо в жизни. Может, и не вижу ясно всех деталей, но потому и работаю над собой, чтобы определить жизненные цели. Без них нельзя. Надо уметь отличать главное от мелочей. Сейчас, конечно, не скажешь, что у меня крепкий фундамент. Скорее, пожалуй, щебень. Раствор. Ничего не достигнешь в жизни, если сам ее не построишь. Не сразу я это понял.

Жизнь моя проста. По пятницам люблю поддать, если проработал всю неделю. Делу время — потехе час. Обычно захаживаю в бар, но с местными не особо якшаюсь. Лезут со своими дурацкими вопросами, как бабы. Выкладывай им всю подноготную. Но я этого не люблю.

— У тебя, парень, баба-то есть?

А я гляжу на них, как на пидеров, и гну свое:

— Чего? — Кретины хреновы.

— А сестренки у тебя есть?

Есть-то есть, и целых две, да не про вашу честь. Познакомлю я Дарлин с этими ублюдками, ждите. Кристин замужем, с ней все в порядке.

— Сестренки? Нет. А что?

А они на тебя смотрят, будто вот-вот тягу дадут, и бормочут:

— Да это я так спрашиваю. Ничего.

По уик-эндам люблю сидеть у себя в комнате, смотреть футбол или борьбу по телевизору и немного столярничаю. Стоит взять в руки кусок дерева, и мне уже не до баб. Прихватишь, бывало, бутылку, и всю ночь строгаешь, пилишь, меряешь, шлифуешь, делаешь модель в нужном масштабе — по мне, все едино. Скажи мне, что тебе надо, и я сделаю. Кровати, диваны, торшеры, столы, стенки. И чем сложнее, тем лучше. Больше кайфа. Люблю браться за сложное, особенно когда на поверку оказывается, что это проще, чем ты думал.

А вот торопиться не люблю. Приятно работать, а не спину гнуть, будто над тобой кто-то висит. Наверное, поэтому я уже не беру большие заказы. А то от этих заказчиков не отвяжешься; начнут приставать, мол, сделай им побыстрее и все такое. Рождество ведь уже на носу. А какая может быть спешка, если ты создаешь произведение искусства? А когда наконец все готово, выдадут тебе что-нибудь такое:

— И за это я тебе платил?

Потому-то сейчас я и делаю только то, что хочу, и для тех, для кого хочу. В основном для себя.

Не меньше трех раз в неделю хожу в спортивный зал. Вкалывая на стройке, не могу позволить себе роскошь расслабиться и потерять форму. Ни за что. Дорожу своей формой и хочу быть красивым. Всяким пидерам, правда, это тоже нравится. Такой кра-а-сивый черномазый верзила под два метра. Да валите вы! У меня прямо руки чешутся врезать кому-нибудь из них по роже, пусть только пикнут. Но они не такие дураки. Бывало, под душем стоишь и, чтоб их подразнить, членом в воздухе крутишь. Но вообще-то, если честно, спортзал для меня — святилище. Прихожу туда, поднимаю тяжести, отжимаюсь, чтобы пот лил ручьями. Сыграю пару партий в теннис или баскетбол, а потом кремом намажусь и на полчаса в парилку. Кожа, как шелк, бритва по ней так и летает. Ни царапинки! После этого кажется, будто заново родился. Потом хорошо часочек соснуть. Эх, черт побери!

Одна беда, уж очень потом бабу хочешь. Правда, мысль, что надо тащиться к телефонной будке, звонить какой-нибудь цыпочке и попусту трепаться, отбивает всякое желание. После Полин я выбросил телефон ко всем чертям, чтобы никто ко мне не лез. Иногда мне кажется, что здорово было бы зайти в угловой магазинчик к Мухамеду и сказать ему:

— Дай, дружище, пять банок быстрорастворимых цыпочек.

Порой и в самом деле очень хочется расслабиться. Лень говорить, врать, нести всякую чушь — мечтаешь просто порезвиться от всей души, закурить сигарету и упереться в телевизор. Некоторым бабам это тоже нравится, все зависит от того, сильно ли они хотят тебя. Если да, значит, они давно уже этим не занимались, и им не терпится проверить, так ли хороша эта штука, как им кажется. Я-то мог бы их убедить, что так оно и есть. Но, увы, некоторым бабам такое трахбах-тарарах — и до свидания не подходит. Потому я особо и не выкладываюсь, а то их потом никакой силой не спровадишь.

Вообще-то я, видно, одиночка. Друзей у меня маловато. А уж таких, кому доверять можно, раз-два и обчелся. Ну, Джимми, мой школьный дружок, заскакивает стрельнуть пару долларов. Я в его дела особенно не лезу. Знаю, что Джимми промышляет наркотиками. Кокаином. Зверек он мелкий, хотя считает себя крупным дельцом. Да только это чушь: будь это так, он не стрелял бы у меня деньги, а жил бы себе на одном месте и катал бы на чем-нибудь получше своего „Стаси Адамса". Мне он этой дряни не предлагает, давно знает, что к наркотикам я ни за что не притронусь. Меня от одной мысли о них дрожь пробирает. Так и вижу перед глазами камеру. Мы тогда с Джимми, желторотые сопляки, чуть срок не схлопотали. Сколько нам было? По девятнадцать? Притончик был тот еще. Зелье оказалось покрепче, чем мы думали, а мы в ту пору ни в чем удержу не знали. Считали, что нас ничего не проймет, и еще развлекались с девчонками, которых прихватили с собой. Да если бы не эти девчонки, мы бы, конечно, загнулись. Этот дурила Джимми и по сей день мой закадычный дружок.

В этом доме я общаюсь только с Лаки. Кроме него, в жизни не видел мужика-сиделку. Лаки не такой, как все. Всегда в белом. Работает по ночам в доме для престарелых. Мы с ним в карты играем. В дурака, в покер. Иногда в домино. Лаки — парень что надо. Читает запоем все подряд. Поэтому мы с ним всегда спорим. Его интересует, что там на Ближнем Востоке и в Никарагуа. Будет ли Джесси Джексон баллотироваться в президенты в 1984 году или нет, ну и так далее. Люблю людей, которые шевелят мозгами, читают газеты и знают, что происходит в мире. Одна беда, Лаки жить не может без скачек. Бредит лошадьми. Как с работы придет, так сразу на скачки. На автобусах, поездах, на чем угодно. Не люблю брать у него деньги, но черт побери, кто играет и проигрывает, тот теряет и платит.

— В гробу я все это видал! — говорит обычно Лаки, проиграв в очередной раз.

А я только смеюсь:

— Вруби погромче, парень, и утри сопли.

У Лаки потрясная коллекция пластинок. Серьезно. Я еще поэтому люблю забегать к нему. Берем бутылочку, заказываем китайскую еду, треплемся о том о сем и слушаем Керби Хенкока или Кола Портера. Блеск!

Я у себя врубаю музыку на полную катушку. Я иначе не люблю. Иногда какой-нибудь обормот стучит в дверь и просит:

— Послушай, старина, нельзя ли потише?

Если я пью бурбон или столярничаю, бывает, и отвечаю, а то и мимо ушей пропускаю. Но эта публика ко мне не вяжется. Может, потому, что я под два метра и на сто кило тяну. Кто их знает?

Без музыки я бы спятил. Лучше нее ничего нет. Это уж как пить дать. Она не лезет к тебе в душу со всякими дурацкими вопросами. И ничего не просит, только слушай. А бывают песни будто прямо про тебя. Сайд Эффект. Арефа. Глэдис. Смоуки, ЛТД. Если кто-нибудь из этих соседушек стучит в дверь, я, когда в хорошем настроении и ничем не занят, а переодеваюсь или газету читаю, обычно кричу:

— Вали, приятель!

Они, наверное, меня шизиком считают. Ясно, конечно, что я не подарочек, но такова уж моя натура. Люблю наблюдать, что люди делают, откуда идут. Меня из флота выкинули за мой характер: не умею нормально общаться — ни слушать, ни выполнять приказы. Зачем мне вся эта чушь? Чего ради выпендриваться? Черный и дома досыта навоюется. Когда мне сказали „набор", а это значит армия, я ответил: „Только не для меня". Мне что-нибудь попроще: подлодки, корабли и все прочее. С какой мне стати по приказу белых убивать людей, которые мне ничего плохого не сделали? А белые при этом думают, что облагодетельствовали меня! Мне два года понадобилось, чтобы выбраться из этой передряги.

Семейка моя переполошилась. Будь я белым, меня, верно, лишили бы наследства.

— Ты совсем пропащий, сынок, всегда таким был и будешь, — изрекла моя матушка. — Хоть бы ты провалился и оставил нас в покое.

Сука! А папаша?! Нет слов! Ну просто ничтожество.

— У тебя было бы будущее, сынок, если бы ты правильно себя вел. Главное в этом мире — жить по правилам.

„Как же, держи карман шире. Очень тебе это помогло!" — так и подмывало сказать ему. Несчастный мусорщик — вот его потолок! И чего, главное, взъелись. Меня же не под трибунал отдали, а уволили вчистую. Я даже сейчас могу пользоваться вонючими льготами. Кристин на год старше меня. О ней можно сказать одно: тупица. Глупа как пробка. И как это она умудрилась школу кончить, ума не приложу. Предки души в ней не чают, будто она у них единственный ребенок. А все потому, что она готова целовать землю, по которой они ходят.

— Ты очень злой, Фрэнклин, вот твоя главная беда, — говорит она. — Для тебя все кругом враги, и ты не знаешь, что такое общение и компромиссы. И чего ты такой бешеный?

Да что она обо мне знает? Может, будь я такой светлокожий, как она, я бы тоже не знал ни горя, ни печали. Цвет кожи: вот где собака зарыта. От такого черного, как я, двухметрового верзилы белые шарахаются. И от этого вся жизнь — сплошные проблемы. Это и есть корень всех бед. Кожа!

Мы с Дарлин похожи. Черные в отца, мы всегда ощущали себя гадкими утятами. Так к нам и относились. И до сих пор относятся. Это Кристин живет через улицу от папочки и мамочки в уютной бобровой норке с муженьком и четырьмя ребятишками. Муженек всегда приговаривает: „Папа знает лучше". Проклятый Стейтен-Айленд.

А Дарлин туда же:

— Если бы ты, Фрэнклин, кончил школу, ты играл бы за Никсов. У них тяжелые времена, и ты это знаешь. Тебе и в колледж ходить бы не пришлось. Сразу бы деньгу заколачивал.

Ну и ну! Рассуждает, как все в Америке. Раз тебя угораздило родиться негром, да еще под два метра, значит, сам Бог велел тебе играть в футбол или баскетбол? Потеха! Но я на Дарлин не сержусь. Скорей, жалею. Она бедолага. По вине родителей, конечно. Ни на одной работе она долго не засиживается: с головой у нее явно не в порядке. И мужика не может себе найти. Живет в треклятом Бронксе и глухо пьет. Думает, что об этом никто не знает, но я-то знаю. Я их всех около года не видел и, честно говоря, готов не видеть еще год. Кроме, пожалуй, Дарлин. Она меня беспокоит. Я время от времени звоню ей, чтобы проверить, жива ли она. Она уже пыталась покончить с собой. Думаете, мои старики подняли задницы и помчались к ней?

Они всегда спали и видели, чтоб мы все по их правилам жили, а значит, были паиньками и во всем с ними соглашались. Им и в голову не приходило, что у детей может быть свое мнение. Про меня уж и говорить нечего. Они питали ко мне только одно искреннее чувство, но не любовь, а разочарование. Могли бы лучше понимать единственного сына. Как бы не так! Ну, может, они обрадовались бы, если бы я подкатил к ним на новенькой машине в приличной тройке, при галстуке и с кредитными карточками в кармане, показывая всем своим видом, что не стал подонком, как они мне пророчили. Как же, ждите. Если бы мне и вправду так пофартило, они узнали бы об этом последними, поскольку сами никогда не старались меня порадовать.

Судьба прихотлива. Тебе может неожиданно повезти, или вдруг на тридцать втором году ты задумаешься и поймешь, что твоя жизнь — сущее болото, что ты никуда не движешься и ни к чему не пришел. Просто тебя несет по течению, а ты делаешь вид, будто тебе туда и надо, но сам-то не знаешь, куда. И сидишь в своей комнатенке, смолишь сигарету за сигаретой, пьешь стакан за стаканом и смотришь на кусок дерева, из которого может выйти что-то красивое. Ведь отлично знаешь: то, что ты делаешь, здорово, но понятия не имеешь, как это пристроить, куда с этим податься. И тебя вдруг охватывает страх. Но разве кому-нибудь скажешь? Мужчине не пристало бояться, особенно если он толком не знает, отчего ему не по себе. Да и вообще не собираюсь я никому говорить, что Фрэнклин Свифт чего-то боится.

Но время пугает меня.

Чувствуешь, как оно утекает. Словно я должен встать и шагнуть. Далеко шагнуть. Сделать решительный шаг. Чертовски важный. Ах, если белые дадут черным передышку, я, Бог даст, вступлю наконец в этот треклятый профсоюз. Тогда можно будет заколачивать четырнадцать-семнадцать долларов в час. По всему Бруклину рушат старые здания и возводят новые. За доллар итальянцы восстановят что угодно. Но попробуй ты, черный, вступить в этот профсоюз. Тут все ополчится против тебя. Либо вышибут до конца нужного срока, либо откупятся, чтобы язык за зубами держал. Все сделают, только бы не платить тебе по профсоюзным ставкам. Да и как раскошелиться на эти чертовы взносы, получая шесть-семь баксов в час? Вот потому я и чернорабочий. Поработай я на одном месте хоть несколько недель, да чтоб платили чуть больше, чем эти гроши, за рабский труд, я бы вступил. На это нужно тридцать дней. Эх-ма! Тогда бы я и приличную машину купил. Выбрался бы из этой норы и снял бы однокомнатную квартиру. Давал бы больше денег ребятишкам. Мог бы иногда их и на ночь оставлять. Свозил бы на Кони-Айленд, в кино. Господи, да много ли мне надо.

Но хоть сейчас на дворе 1982 год, белые все равно хотят, чтобы черные задаром гнули на них спины. Если бы я день-деньской просиживал, как мои соседи, дома, они бы сказали, что я никчемный, ленивый и глупый негр. А ведь я чуть не вымаливаю у этих засранцев работу, и они, чувствуя опасность, всеми правдами и неправдами стараются спровадить меня.

Но человек устает от попрошайничества. Мало-помалу в тебе и следа не остается от того, что называется чувством собственного достоинства. А им только этого и надо. Вот почему теперь каждый кирпич, каждая тачка, вся эта грязь, которую приходится месить, всякая стена, которую я возвожу или разрушаю, лишь прибавляет мне горечи, и, видит Бог, придет день, когда я брошу все и скажу:

— Катитесь вы все к чертовой матери!

Но, как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Поэтому я и стал подумывать о вечерней школе. Не вкалывать же мне на стройке всю жизнь. В конце концов и мышцы изнашиваются и мозги так сохнут. Много у меня пороков, но глупость не в их числе. В один прекрасный день я все равно заведу свое дело. Буду сам себе голова. Буду приказывать, а не исполнять приказы. Чтобы в кармане бренчали монетки и в банке был счет. В конце концов, если честно признаться, все дело в этом.

Спросите Пэм. Пока я не отключил телефон, она постоянно выбивала из меня деньги. Почище налогового инспектора. И должен сказать, противно было каждый раз втолковывать ей, что у меня ни копейки нет. Бывали дни, когда мне хватало только на пачку сигарет и на чашку кофе. А ел я только сардины и крекеры. Она до сих пор звереет от этого. Говорит про меня всякие гадости детишкам. А когда сам звоню, выливает на меня помои.

— Ты месяцами не навещаешь своих детей. Они все время спрашивают о тебе.

Судя по всему, она не знает, что иногда я звоню и, если подходит Дерек, мы с ним подолгу болтаем. Его уже начинают интересовать девчонки и разное другое. А ему всего тринадцать. В прошлый раз, встретившись, мы пошли на бокс, и я дал ему попробовать пива. Мне было приятно побыть с ним. Я и сам знаю, что надо проводить с малышами побольше времени. Дерек — старший, не успеешь оглянуться, как он станет взрослым. Не хотел бы я, чтобы ребята потом думали обо мне, как о бродячем кобеле. Будто их отец какой-то забулдыга, который наделал их матери детишек и смылся. Но уважение надо заслужить, это ясно. А сейчас от меня никакого проку, так какого черта мне к ним часто наведываться, когда все, что им нужно, это деньги, кроссовки, сникерсы и плейеры, а это мне не по карману. Как ни гнусно, но это так. И все же когда-нибудь я смогу для них что-то сделать, но на это нужно время.

Вот потому-то бабы и не входят в мои сегодняшние планы. Они только все еще больше запутают. Тогда все мои планы полетят к черту. Бабы меня из колеи выбивают. А потом я с трудом прихожу в себя.

ЗОРА

У меня две слабости: высокие черные мужики и еда. Впрочем, порядок может быть иной. Когда мне одиноко, я ем. Когда мне скучно, я ем. Когда мне не по себе (и я ничего не могу с собой поделать), я ем. При возбуждении я ем. В депрессии я ем. И ем, когда голодна. Когда я курила, я не ела так много. Но курение не дает такого удовольствия, как еда, вот и пришлось выбирать. Я выбрала еду. Потом меня разнесло до шестнадцатого размера, и вот посмотрела я на себя как-то в зеркало, и стало мне тошно.

— Черт возьми, Зора! — сказала я себе и вместе с другими растолстевшими учительницами младших классов средней школы, где я преподаю, вступила в общество борьбы с излишним весом. Продержалась я с год и дошла до вполне приемлемого двенадцатого размера; для меня это нормальная полнота, поскольку рост у меня 170 см. Конечно, у меня еще нарушен обмен веществ, отчего перед глазами иногда прыгают мошки. От этого я выхожу из себя. Я потому и купила руководство Джейн Фонда и теперь, просыпаясь, перед тем как выпить кофе, делаю упражнения по Джейн. Я занимаюсь так уже несколько недель, но пока не вижу никаких перемен.

А это общество борьбы с излишним весом оказалось тягомотиной. Все равно что ходить к психиатру или невропатологу. Терпеть не могу, когда меня учат, что делать. За столько лет досыта наслушалась, что не надо есть, пить и думать. Вот я и смоталась оттуда, как только решила, что в своем любимом платье от Бетти Джонсон выгляжу более или менее прилично.

Да, у меня бывали припадки. И не такие, как у детишек, когда они еще не умеют ходить по прямой. Настоящие припадки с судорогами. В детстве, катаясь на доске, я упала и ударилась головой о бетон. Кажется, с этого все и началось. Но уже года четыре припадков у меня не было. Невропатолог называет это ремиссией, но вряд ли он прав. Я просто перестала принимать эти дурацкие таблетки и попыталась представить себе, что у меня нет никаких припадков. Мало кто верит в такие штуки, но мне наплевать: помогает — и ладно. Так или иначе, воображая себя похудевшей и привлекательной, как прежде, я вернулась к своим 56 килограммам. В этом нет никакой мистики. Я просто научилась обуздывать себя.

Не буду врать. Мне случается уступать соблазну: тогда я ем шоколад, но слежу за тем, чтобы порция была поменьше. А ведь я умею готовить лучший в мире персиковый пунш и пирог из сладкого картофеля! Но все же научилась не только уменьшать порции, но и замораживать лакомства, которые хочется съесть в один присест.

А вот с мужчинами у меня прискорбный опыт. Это целая история о том, как я очертя голову бросаюсь в огонь, принимаю желание за любовь, похоть за чувство, а случается, и постель за любовь. Но эти дни прошли. Надеюсь, что так. Мне уже почти тридцать, но всякий раз, оглядываясь назад, я вижу себя в исходной точке. Боже правый! Пусть в моей жизни появится один-единственный мужчина. Поймите меня правильно: не могу же я вечно бегать по всему свету с фонарем и жить одними надеждами. Отец всегда говорил: „Бывает, смотришь — и не видишь". Словом, пора отказаться от этой охоты, перестать шляться с Порцией по субботам в дискотеки и торчать там с неприкаянным видом. Конечно, лучше не зарекаться, но я поклялась себе, что в следующий раз все будет по-другому. Сначала пообедаем в ресторане (и не за мой счет), пару раз сходим в кино, погуляем, и не сразу бросимся в койку, где я, задыхаясь, начну выкрикивать его имя, как будто обожала его всю жизнь. Цветы тоже не помешали бы.

Почему я так решила? Да потому, что некоторые из них продержались не дольше батарейки „Дюрасель", сколько ни подзаряжай. Но я слишком часто ловилась на эту удочку. Может, правильнее сказать — ошибалась. А еще точнее — обманывалась. Уж слишком я легковерна. Верю в то, во что хочу верить. Одна из моих лучших подруг, Клодетт, считала моей главной бедой то, что я не умею извлекать пользу из опыта.

— Прежде всего надо уметь определять самое важное, — говорит она.

— Что именно? — спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, что она имеет в виду.

— Учился ли он в колледже? Имел ли дело с наркотиками? Знает ли, что такое личная гигиена? Верует ли в Бога, а если да, то когда был последний раз в церкви? Знает ли, что такое проявлять уважение? Почитает ли отца и мать? Какая у него семья? Друзья? Как он относится к детям и браку? Был ли женат? Представляет ли, что будет делать через десять или через двадцать лет? И далеко ли это от того, что он делает сейчас? Ну и так далее.

Но я же не следователь. По мне, лучше уж подождать и посмотреть, насколько та роль, которую разыгрывает перед тобой человек, соответствует действительности. И кое-что еще. Скажем так: не все мужчины — будущие мужья. С некоторыми хочется расстаться после нескольких упоительных ночей. Но есть и другие: из-за них ночью ты готова опуститься на колени и молить Бога, чтобы они выбрали Дверь Номер Один, за которой стоишь ты. Я не говорю, что никогда не попадалась на такую приманку. Всякое бывало. Думаешь одно, а на поверку выходит другое. Одно разочарование. Говорят разные слова, но не могут подтвердить и половины того, в чем пытались убедить меня. А потом умоляют быть снисходительнее. И я, как последняя идиотка, пыталась, пока вся эта тягомотина и бессмыслица не осточертела до предела. А кое-кто просто не дозрел до семейной жизни. Или хотел поиграть в игры под названием „Семейная жизнь", „Свидания", „Угадай, откуда я пришел?", „Покажи мне, как сильно ты меня любишь, и я покажу, как сильно люблю тебя". Мало ли игр! А иные просто пугались, понимая, что я не играю.

— Ты слишком настойчивая, — говорил один.

— Слишком серьезная, — утверждал другой.

— У тебя в голове сплошная лирика, не правда ли, мисс 3.?

А я возражала, что это не лицей и не колледж, а школа жизни. Они чувствовали себя гораздо лучше, не имея никаких обязательств, вот я и позволяла им играть в прятки, особенно тем, кто нуждался в помощи профессионалов. Но больше я в эти игры не играю. Хватит! Надоело покупать кота в мешке. В конце концов и глупый когда-то должен поумнеть. Отныне я сама назначаю цену.

Я вовсе не хочу сказать, что считаю себя совершенством. Но все же знаю: у меня есть что предложить, а это кое-чего стоит. А что, разве не так? Я сильная, красивая, сексуальная, добросердечная негритянка, хочу в один прекрасный день сделать какого-то мужчину таким счастливым, чтобы он действительно чувствовал блаженство и благодарил Бога за то, что ему так повезло. Мне все равно, что будут об этом говорить другие. Любовь — это улица с двусторонним движением. Что удивительного, если я хочу, чтобы в моем сердце поселилась радость. Осточертели мне мимолетные романы. Я хочу постоянства. Что правда, то правда, иные мужики больше любят домашних животных, чем жен. Хотя я мечтаю о том, чтобы моя любовь была столь же возвышенной, как любовь Золушки, я прекрасно понимаю, что в жизни все не так просто. Но возможно. И должно быть. Для этого нужны только два человека, которые будут вести себя так, что их сердца не охладеют.

Я завидую Клодетт. Она такая нормальная. Юрист, замужем, у нее дочь, и она счастлива. Любит своего мужа. Муж любит ее. Они купили в рассрочку дом. На лужайке у них дачный гарнитур. Они ездят кататься на лыжах зимой и несколько недель проводят на Карибских островах. Перед сном он расчесывает ей волосы. Она массирует ему ноги. Они уже семь лет женаты, но до сих пор отключают телефон.

А вот у Порции, которую Клодетт терпеть не может, а я люблю, идеалы совсем другие.

— У него должны быть волосы на груди, а ноги — безволосые. И чтоб деньги были. Мне плевать, какого цвета у него кожа, но чтоб на счету был не воздух.

— Деньги — это не все, — говорю я.

— С каких это пор?

Порция убеждена, что между ног у нее золотая жила. Образование у нее не Бог весть какое — курсы судебных секретарей, но меня это не волнует. Я без предрассудков. Мне интересны не аттестаты моих друзей, а их человеческие качества. Мало ли дураков с учеными степенями, не обладающих тем единственным, без чего трудно в этом мире: здравым смыслом.

Признаюсь, у меня самой его подчас нет.

Я вот, например, до сих пор не понимаю, что такого в черной-пречерной коже и длинных ногах, и почему от них балдею. Но не все поддается анализу. Прошло много лет, прежде чем я поняла, что мне нравится, а что нет. Маленькие мужчины меня просто не волнуют, то есть до сих пор не волновали. Мужчине, который побывал хоть раз у дантиста, я никогда не дам поцеловать себя. Меня отталкивали мужчины, которые боятся дезодоранта, те, что лезут трахаться с места в карьер, считая, что совершают нечто неслыханное. Этим мне хочется только врезать. Терпеть не могу вульгарных, тупых, ленивых и эгоистичных. Мне тошно, если мужчина вертится перед зеркалом. Презираю дураков и эгоцентристов, тех, кто не ходит на выборы, тех, кто читает в газетах только спортивную страницу. Ненавижу лгунов и мужчин, убежденных, что мир им что-то должен. Тех, кого волную не я, а то, что у меня между ног. Тех, кто ничего в жизни не отстаивает. Тех, кто путает похоть со страстью. И, наконец, тех, которые не могут использовать свой шанс: не осмеливаются поднять головы, боясь пойти ко дну.

Нетрудно теперь понять, какие мужчины мне нравятся. Они полная противоположность тем. Словом — мужчина, который может мне понравиться, должен быть чистоплотным, высоким, красивым, честным, чувственным, энергичным, деловым, белозубым. Он должен читать хорошие книги, участвовать в выборах и стремиться что-то дать миру и за что-то бороться, а не стоять с протянутой рукой. Его интересы не могут ограничиваться женщинами. Он должен ценить мой ум, а не думать только о том, какой рай у меня между ног. И последнее: этот мужчина должен уметь любить.

Я хочу возноситься к небесам одновременно с ним.

К таким выводам, хоть и случайным, привели меня те мужчины, которых я любила (правда, их было раз-два и обчелся), а также те, которые очень нравились мне. И тем и другим я благодарна. Не будь их, я не сделала бы вообще никаких выводов.

Мне исполнилось шестнадцать, когда появился великолепно сложенный Буки Купер; его кожа блестела, как тушь, а ногти были желтые. Он починил мне цепь на велосипеде, потом проводил меня домой через лес и поцеловал. Первый поцелуй в моей жизни! Буки любил что-то шептать мне в ухо таким тихим голосом, что мне приходилось следить за его губами, когда он говорил. От его прикосновения меня бросало в жар. Это он научил меня целоваться, открыв великую силу поцелуя. Но Буки погиб. Он переезжал улицу на велосипеде, и его сбила „скорая помощь". Я долго не могла поверить в это. Спала с оранжевым слоненком, которого он выиграл для меня на ярмарке, и мне казалось, что я с ним. Я ходила к его дому и ждала, когда он выйдет; но туда уже въехала другая семья, и белая женщина с розовыми бигуди на голове подозрительно выглядывала из-за занавесок. Прошло много времени, прежде чем до меня дошло, что Буки исчез безвозвратно. Признаюсь, я долго вспоминала его. Потом появился Шампань, баскетбольная звезда колледжа; он держал меня за руку и гладил по волосам, от него пахло одеколоном. Хоть я и училась в младших классах средней школы, но с ним чувствовала себя женщиной. После выпускного вечера и первого стакана рома с кока-колой он уговорил меня расстаться с девственностью, и я согласилась. Мне надоело отказывать, и я прикинула, что если забеременею, то к родам успею закончить школу. Было больно, и я обрадовалась, когда все закончилось, только никак не могла понять, почему все носятся с этим сексом так, будто в жизни нет ничего важнее. Тогда я ничего не испытала. Какая разница, я все равно хотела Шампаня, чувствуя себя хорошо в его объятиях. Он был такой сильный! Я любила лежать рядом с ним и мечтать о нем. Под печальные медленные блюзы Арефы или Смоуки Робинсона я зарывалась в подушку и плакала. Так я поняла, что влюблена. Мы решили пожениться, как только кончим колледж. Он тогда играл за профессионалов. Что же случилось? Я училась в музыкальной школе в штате Огайо, а он уехал в университет Биг Тен в Индиане и не написал мне ни строчки; к тому же пальцы ему скрутил артрит, о котором он никогда не упоминал.

— К черту Шампаня, — сказала я, встретив кривоногого боксера Дэвида с такой же походкой, как у Клинта Иствуда.

Он гонял на „Харлее Дэвидсоне" и был черный-пречерный аж до синевы, и мне хотелось съесть его живьем. Особенно после того, как он водрузил меня на себя и позволил играть с ним, как я хочу и сколько хочу. Мне это жутко понравилось. Он учил меня, что у страсти нет границ, кроме тех, что мы сами обозначаем. Почувствовав желание, я тут же набирала его номер и говорила, что хочу его видеть. Тело Дэвида, такое отзывчивое, было моим первым наркотиком. Он часто брал меня кататься на мотоцикле — в любую погоду: в дождь, ночью, в холод; мы уезжали далеко. Тогда я впервые изведала прелесть приключений и поняла, что такое свобода. Но говорили мы мало. К тому времени, когда Дэвид предложил мне выйти за него замуж, я уже поняла: во всем, кроме постели, он скучный; но экстаз — одно, а супружеская жизнь — совсем другое. Я отказала ему, солгав, что еду в Нью-Йорк, собираюсь стать певицей и хочу яркой, беспокойной жизни, а не тихого семейного омута в Толедо. Дэвид убеждал меня, что превратил бы нашу жизнь в праздник, но я сказала, что не стану и пробовать.

Приехав сюда, я решила передохнуть от мужчин. Устроить себе что-то вроде каникул. Но только подольше. Они затянулись на четыре месяца. Но иногда нет лучшего развлечения, чем мужчины. Моя приятельница Мария, комедийная актриса, говорит, что я слишком серьезно отношусь к мужчинам и переоцениваю их. Ну, тут уж ничего не попишешь. Считайте это старомодным — ведь на дворе восьмидесятые, но что может быть лучше чувства, что ты любима и нужна. И покуда Господь не придумает что-то получше, я буду молиться и надеяться, что в один прекрасный день явится тот единственный, которого я жду.

Итак, я встретила Перси, слесаря, щеголеватого, красивого парня, но он уж очень хотел найти жену! Захомутал меня и месяца не прошло. Был он из Луизианы и дело свое, надо сказать, знал. Я такого в жизни не встречала: первый мужчина, который научил меня чувствовать. Другие тянули резину и так затягивали, что когда доходили до финиша, я уже не могла соответствовать. С Перси все изменилось. Конечно, я к тому времени уже кое-что смыслила. Он предложил мне бросить работу и поехать с ним в какой-то захолустный городишко в Луизиане, я о таком даже не слыхивала. Завести ферму и детей. И все на полном серьезе. Я ему сказала, что он, наверное, свихнулся. Поэтому, едва поняв, что забеременела, кинулась прямиком в гинекологическую клинику. Ему и слова не сказала, вычеркнула его имя из записной книжки и сменила номер телефона.

А Дилон. Этот малый заявлял, что хочет стать музыкальным продюсером, записывать пластинки. Я думала, что с ним у нас найдется что-то общее. Но — увы! Он страдал — я потом узнала медицинское название — преждевременной эякуляцией. Десять-двенадцать минут удовольствия, потом — пуф! — и все. Мне он все время твердил, будто так быстро кончает, потому что уж очень я хороша. Значит, мне оставалось только радоваться. Если бы не его любовь к Билли Ди Уильямсу и моему пению, я бросила бы его раньше. Но в других делах у Дилона хватало энергии на десятерых. Из всех черных, кого я знала, он один катался на лыжах. Стоило мне захотеть на концерт, билеты у него уже в кармане. Он мог заговорить меня до смерти, и мне это нравилось. Сны у него были такие же яркие, как у меня. Потом только выяснилось, что это от кокаина. Дилон говорил, что у него какой-то свищ, так что мне пришлось смириться с тем, что он храпит. Кроме того, я ему нравилась толстой, и он стал жутко нервничать, когда я начала сбрасывать вес.

— Ты такая большая! — восхищался он и клялся завязать с наркотой, если я перестану худеть.

В общем, он прямо взбесился, поэтому наше прощание было безобразным. Поняв, что опять залетела, я не могла заставить себя сказать ему. Мне снова пришлось через это пройти, но я дала себе слово, что никогда больше не попаду на операционный стол и не буду считать от ста до нуля, а если уж окажусь в родильном доме, то уйду оттуда домой с мужем и ребенком.

Были и другие, но они и слова доброго не стоят, потому что никто из них не вознес меня до небес и не дал вкусить райского блаженства, если пользоваться избитыми выражениями.

Не считайте меня ветреной. Как меня учили, я всегда даю человеку шанс проявить себя и лишь потом разрываю с ним. Конечно, порой мне невыносимо одиноко и одолевает такая тоска, что хоть ложись и помирай, а в душе и на сердце творится такое, что ничем не заполнить эту ноющую пустоту. Справиться с этим мучением помогают только транквилизаторы, но я уже не стою перед зеркалом с таблетками в руке и не молюсь о том, чтобы кто-то был рядом и обнимал меня. Я научилась удовлетворять себя сама, хотя, честно говоря, это не то же самое, что с настоящим мужиком. Ну приходится вспоминать слова моего старика:

— Умей довольствоваться тем, что есть!

А у меня есть хорошие легкие и неплохой голос.

В евангелистской церкви на Масличной Горе яблоку негде было упасть, когда люди знали, что я буду солировать на службе. Я заставляла прихожан плакать и подпевать, и эти фаны раскачивались так, что на их одежде не разглядеть было табличек бюро похоронных услуг. Нет ничего сильнее, чем пение, которое доставляет людям радость.

Моя мачеха Маргерит всегда называла меня идеалисткой:

— Милая, тебя постоянно тянет к тому, чего нет.

Моя мать погибла в автокатастрофе, когда мне было три года, а вместо нее появилась Маргерит. Не скажу, что она плохая мачеха, но мне просто не с кем сравнивать. Она научила меня готовить, брить подмышки и ноги и заставляла принимать душ. Отец женился на ней, когда мне было тринадцать. Она выше него, плоскогрудая, с раздавшимся задом и карими глазами. Раз в шесть недель она красит свои седые волосы в черный цвет, приговаривая:

— У меня нет времени выглядеть старухой.

Отец кажется стариком. Попробуй-ка проработать тридцать шесть лет на железной дороге и жениться на женщине, которая постоянно заставляет брать сверхурочные, а по пятницам накладывает лапу на принесенный чек! Всю неделю она кормит отца бобами, но при этом закрывает от него спальню только в субботнюю ночь, выматывая оставшиеся силенки. Ну как тут не выглядеть стариком?

Когда я сказала отцу, что отправляюсь в Нью-Йорк учиться петь, он только выпустил к потолку облако дыма из своей сигары, стряхнул столбик пепла, ухмыльнулся так, что блеснул золотой зуб, и изрек:

— Валяй, девушка. В жизни нечего бояться. Да и Господь не оставит тебя.

У меня были сомнения на сей счет.

Дело в том, что на меня слишком многие влияли, а потому тембр голоса постоянно менялся. Это очень беспокоило, ведь я и сама не знала, какой у меня на самом деле голос. Время от времени, правда, я слышу себя так ясно и четко, что удивляюсь и даже пугаюсь: такому голосу можно лишь позавидовать. Но это случается редко. А так я подражаю всем, кто мне нравится. Это Джоан Арматрейдинг, Чак Хан, Джони Митчел, Лаура Ниро, Арефа и Глэдис.

Иногда после занятий я остаюсь в школе и пишу музыку; мое пианино в ломбарде, и я должна за него триста долларов. Я сижу, закрыв глаза, но когда пальцы касаются клавиш и я начинаю петь, класс плывет. Сердце мое раскрывается, и туда проникает свет. Когда я пишу песни, мне легче понять, в чем заключается гармония. Когда я пою, я не так одинока, разве что охвачена желанием. Тогда мне кажется, будто я уже не ищу мужчину, а нашла, бедные больше не голодают: я кормлю их из своей тарелки и нахожу им работу. Я побеждаю страдания, преодолеваю расовую ненависть и творю новый мир, где торжествует справедливость. Так что обычно к концу, мокрая от пота, я теряю представление о времени и, когда выхожу на улицу, вижу, что уже темно.

Теперь я пою в основном под душем. Я смываю грязь и боль и почти вижу, как они стекают вместе с водой. Это не только моя боль, но и всех близких мне людей, которые испытывали ее. А таких, как мы, миллионы. Сказать по правде, иногда мне делается страшно при мысли, что я живу в мире, совершенно безразличном ко мне. Умри я завтра, только друзья, возлюбленные и родственники будут помнить, что я жила. Мне хотелось бы пробуждать в людях добрые чувства. Может, отчасти поэтому я и преподаю музыку. Но этого мало. Я мечтаю петь такие песни, от которых душа людей воспаряет.

Вот почему я ищу преподавателя пения. Мне надо научиться владеть голосом. Найти свой внутренний мир, точку опоры. Научиться выражать голосом и пером на нотной бумаге то, что я чувствую сердцем. Это не должно звучать только в моей голове. Не так уж важно, буду ли я знаменита, как Диана, Арефа, Лайза или Барба. Какая разница, будут ли у меня пластинки. Мне достаточно взять в руки микрофон и петь в каком-нибудь прокуренном клубе для тех, кто пришел послушать меня. Есть только одна возможность платить учителю вокала — это отказаться от этой безумно дорогой квартиры, единственное достоинство которой в том, что она в Манхэттене или в верхнем Вест-сайде. Я хочу переехать в Бруклин и платить посильную цену. Как говаривает мой отец, „если хочешь что-то приобрести, умей от чего-то отказаться". Я готова отказаться от тараканов, мокриц, мышей, квартплаты в 662 доллара в месяц и вида из окна на глухую кирпичную стену.

Сейчас я смотрю в потолок и слушаю чириканье птиц. Хороший знак! Но должна признаться, я совсем, совсем одна, и уже почти полгода меня не ласкала мужская рука. Но я жива и буду жить. Чем тратить время на пустые надежды, жалость к себе и несбыточную любовь к возникающим и исчезающим призракам, лучше не думать о том, чего нет в моей жизни, и радоваться тому, что в ней есть. Ведь в душе моей что-то поет. Бог наградил меня даром, и только последняя дура не воспользуется им. Если есть в мире человек, который готов идти, бежать или лететь со мной, он объявится откуда ни возьмись, не успею я перевести дыхание.

1

Дом, в котором я пришла посмотреть квартиру, с первого взгляда показался мне красивым. Но, открыв дверь, я увидела запущенную лестничную клетку: шаткие, как в триллерах, перила, от каждого шага со ступенек поднимаются облака густой пыли. Мне казалось, что лестница вот-вот рухнет. Значит, я влипла, это уж точно. И как я не сообразила, что объявление слишком уж заманчивое: „Большая однокомнатная квартира в отремонтированном кирпичном доме, в приличном квартале; трехметровые потолки, новое оборудование, все удобства, окна на юг, 10 минут от Уолл-стрит; магазин и метро рядом. 500 долларов".

Наверху раздавался стук молотка, и я решила подняться туда. Опилки, как снежные хлопья, носились по белой комнате. Глянув вниз, я увидела согнутую коричневую спину, поднятую руку и длинные черные пальцы, сжимающие молоток. Когда он взмахнул молотком, грохот напугал меня. Я даже подпрыгнула.

Он оглянулся и спросил:

— Чем могу служить?

„Боже милостивый!" — подумала я. Я двинуться не могла, не то что говорить. Просто глазам своим не верила. Верзила метра под два возвышался надо мной, как башня. Миндалевидные глаза, как черный мрамор. На голове бейсбольная шапочка, надетая задом наперед. Когда он снял ее, чтобы стряхнуть пыль, под ней оказались черные, как смоль, курчавые волосы. Под крупным носом густые усы. Черты лица — точеные, губы — чувственные. А уж плечи — косая сажень! Бедра — узкие, а ноги, как у породистого жеребца. Он был с головы до ног покрыт пылью, но когда закатал рукава своей красной рубашки, обнажились руки цвета черного винограда.

— Вы пришли посмотреть квартиру? — спросил он.

Я прочистила горло и едва выговорила:

— Да.

Он улыбнулся, будто думая о чем-то своем.

— Мы, как водится, отстаем от графика, даже не берусь сказать, когда закончим. Никак в толк не возьму, откуда здесь такая прорва мышей, так и не понял. А уж тараканов и мокриц просто легионы. Надо их выкурить отсюда, пока никто не вселился.

Мыши? Мокрицы и тараканы? Да уж не шутит ли он? Здесь все новехонькое.

— А вы хозяин?

— К сожалению, нет. Он вон там. — Парень показал рукой в конец длинного холла.

— Эй, Винни! — крикнул он. — К тебе пришли!

Тем временем я обратила внимание, что большая комната напоминает по форме букву Г. Здесь было три высоких окна, почти от пола до потолка; значит, света хватает. Кухонька оказалась в углу, но с этим можно примириться. Дверь из холла вела в ванную комнату. Я вошла туда, включила свет и глазам своим не поверила. Надо же! Ванна цвета морской волны, туалет и раковина! Пол и стены выложены ослепительно белым кафелем, да еще оранжевая лампа, под которой так хорошо просыхать после ванны. Дальше — лучше. Открыв дверь в конце коридора, я очутилась в светлой спальне с двумя окнами.

— Добрый день, мисс Блэнк, — раздался голос хозяина. Мы поздоровались за руку. Его ладонь была мягкой и дряблой. — Прежде всего скажу, что закончим мы через пару дней. Вам нравится?

— А рабочий говорит, что не знает, когда закончат. К тому же, по его словам, тут полно мокриц и мышей.

— Что за чушь! Повторяю: мы закончим через пару дней. Квартира совершенно чистая. Все новенькое снизу доверху. Никакой живности, кроме рабочих, здесь нет. Фрэнки у нас шутник, на сей раз он малость увлекся.

„Фрэнки? Какое дурацкое имя для такого верзилы".

— А что это там за комнатушка?

— Что-то вроде чулана. Для спальни комната слишком мала, потому мы и не упомянули о ней в объявлении. Хотя, впрочем, может служить детской. Но вы сказали, у вас нет детей. Так приспособьте ее под кладовку.

Комнатушка крохотная, но пианино туда, пожалуй, войдет. Я подошла к окну. Худо-бедно, а деревья есть, пусть и в соседнем дворе. Я взглянула на деревянные половицы.

— А что вы собираетесь делать с полом?

— Положим самое лучшее ковровое покрытие везде, кроме кухни и ванной. Цвет бежевый, самый нейтральный, как вы знаете. Вас устраивает?

— А нельзя ли паркет?

— Вам нужна квартира? О ней уже справлялись. Я мог ее сдать сегодня утром, но мы договорились, и я вас ждал. Договор дороже денег.

— Если вы настелите паркет и приведете в порядок лестничную клетку, я согласна.

— Ну, когда капитальный ремонт, лестницу оставляют напоследок, иначе толка не будет. Понимаете, рабочие носятся туда-сюда, таскают по ней все, что нужно. А что до паркета, то вам придется немного раскошелиться — об этом мы не договаривались. И повремените еще дня два.

— Сколько же это стоит?

— Пустяки, если найдем сосну. Не беспокойтесь, что-нибудь придумаем. Так вы настаиваете на паркете? Дерево здорово собирает пыль.

— Ну и пусть собирает. Войдя сюда, я сразу представила себе полированные деревянные полы, а не унылый ковер. К тому же терпеть не могу бежевый цвет. Такая тоска!

— Фрэнки, — крикнул хозяин. — Подойди на минутку!

Тот вошел в спальню, наклонил голову в дверном проеме. Я изо всех сил старалась не смотреть на него: мне казалось, что я выдам свое волнение. Я изображала полное равнодушие.

— В чем дело, хозяин? — не без сарказма спросил он.

— Что это ты наврал молодой леди?

Фрэнки поднял руки и ухмыльнулся.

Да у него еще и ямочки на щеках!

— Я всего-навсего дурачился, хозяин.

— Когда-нибудь твои шутки мне дорого обойдутся, Фрэнки. Кстати, она хочет паркет вместо коврового покрытия. Ступай в контору Френдли Фредди, и сегодня же все подсчитайте. Ты справишься за четыре-пять дней?

— Возможно, — ответил Фрэнки, закуривая сигарету. Он пустил струю дыма к потолку, а я уставилась на его губы. Видит Бог, хотела бы я быть сигаретой.

— Он управится дней за пять, — сказал Винни. — Вы подождете?

— Конечно!

— Пойдемте ко мне в контору, это рядом. Там обо всем договоримся. Ах, черт. У меня нет формуляров для договора! Надо принести со склада. Выпейте пока чашечку кофе. Я только на минуту.

— Держите с ним ухо востро, — сказал мне Фрэнки. — Он итальянец.

Я пошла было за Винни и чуть не задела Фрэнки; он явно не собирался отойти и пропустить меня. Мои груди жаждали прикоснуться к его груди. Просто так, чтобы почувствовать его тепло. Но я ничего такого не сделала. Заметив, что я бочком иду мимо него, он поднял руки над головой и прижался к стене. Будто не замечая его, я снова взглянула на комнату. „Да, — подумала я, — жить здесь можно!"

— Винни хочет продать вам кота в мешке. Вы первая пришли поглядеть квартиру. Это не бизнес, а сущий рэкет. Ладно. Увидимся недели через три. — Фрэнки ушел в соседнюю комнату, и оттуда послышался стук молотка.

Когда фургон остановился у моего нового дома, я увидела, что на крыльце сидит Фрэнки в белой облегающей майке. В руке у него была банка „Хейнекена", во рту дымилась сигарета. Ни дать ни взять — черный ковбой с рекламы „Мальборо", только без шляпы и лошади. Из-под шапочки выбивались курчавые волосы, но я старалась не смотреть на него. А мускулы! Бог ты мой! Да он весь из мускулов. Интересно, от накачки или от тяжелой работы? По лицу его, будто слезы, струился пот. Не стану лукавить, я еле сдержалась: так меня и подмывало подойти и вытереть ему лицо.

— Пол в спальне еще не высох, так что вам придется сложить вещи в гостиной.

— Вот так-так! А Винни сказал, что все готово.

— Готово-то готово, но еще не высохло.

Черт побери! Я объяснила водителю, в чем дело. Он пошел открывать заднюю дверцу. Я стояла и смотрела на окна своей квартиры.

— Ну вот я и здесь! — сказала я.

Когда я нанимала машину, водитель обещал приехать с напарником, но явился один. Поэтому я подошла к первому подвернувшемуся парню и спросила, не хочет ли он заработать сорок долларов. Без лишних слов он погрузил вещи. Мне, конечно, не очень хотелось, чтоб он знал, куда я переезжаю, поэтому в Бруклин мы отправились без него. Меня, прямо скажем, не вдохновляла мысль о том, что придется самой таскать все это барахло наверх.

— Нет ничего хуже этих переездов, — вздохнула я.

— Это уж точно, — откликнулся Фрэнки и глотнул пива. Я втайне надеялась, что он предложит мне помощь, но он молчал.

— Вы не поможете мне?

— Я задарма не работаю.

„Этот сукин сын не только красавчик, но и изрядный наглец", — подумала я. Но деваться было некуда. Не на себе же все это перетаскивать.

— Сколько?

— Немного! — Он отшвырнул сигарету и вскочил с крыльца.

Целый час он носился вверх и вниз, таская вещи из фургона. Мускулы так и играли на его ручищах и здоровенных плечах, а пот лил ручьями. Каждый раз, когда он проходил мимо меня, я думала, как же, должно быть, приятно кричать по ночам в его объятиях.

Часа за два мы перетаскали все, кроме сундука с пластинками. Он был слишком тяжел для одного, и я предложила помочь ему, но Фрэнки отказался, взвалил его на плечо и понес наверх, словно в нем было не больше восьми килограммов.

Я расплатилась с водителем и поднялась наверх. Фрэнки расставлял коробки побольше вдоль стены в гостиной. Этими коробками было завалено все, даже диван. Я подошла к двери в спальню, свет заливал ее, и пол сиял, как полоски золота. Почувствовав, что за спиной стоит Фрэнки, я повернулась и уперлась носом в черную поросль на его груди. Губы мои увлажнились, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Отпрянув от него, я чуть было не ступила на сырой пол, но Фрэнки схватил меня за локоть и втащил в холл:

— Не надо портить мой пол!

Мне стало не по себе, надо было что-то ответить.

— Вы совершили с этим полом чудеса. Честное слово. О таком я и не мечтала.

— Спасибо. — Фрэнки отступил на шаг и подмигнул мне. — Я всегда стараюсь делать все как можно лучше.

Я поняла, что он заигрывает. На меня это так подействовало, что я почувствовала себя, словно рыба на суше. Я судорожно вздохнула и попросила Господа дать мне сил сказать то, что надо.

— Сколько с меня?

— А сколько вы заплатили шоферу?

— Сотню.

С чего это у него глаза так загорелись?

— Что, слишком много? Но все водители фургонов просят столько же.

— Да нет, не слишком.

— У меня осталось всего тридцать долларов, но я могу сейчас же снять со счета. Я, правда, очень вам благодарна.

— Ладно, поберегите деньги.

— Ну нет уж, вы их заработали, к тому же сами говорили, что не работаете даром.

— Конечно, но иногда могу позволить себе оказать даме услугу. Кстати, вы мисс или миссис?

Он сел на коробку и скрестил руки на груди. Я хотела сказать, что это его не касается, но вместо этого выпалила:

— Мисс.

— А, так вы из феминисток?

— Ну и что, если так.

— Да я просто спросил. Значит, вы любите женщин?

— Ну вы даете! Разве я похожа на любительницу женщин?

— В наши дни этого не разберешь. Но вообще-то не похожи.

— Значит, все в порядке.

Я принялась рассматривать надписи на коробках, пытаясь найти тарелки, хотя не так уж они были мне нужны. Он просто действовал мне на нервы, выбивал из колеи. Лепит все в лоб. Придется чем-то заняться, вернее, занять себя, поскольку Фрэнки явно никуда не собирался. Да и мне, честно говоря, не хотелось, чтоб он уходил, хотя своими вопросами он меня достал.

— А я могу задать вам вопрос?

— Только личный.

— Фрэнки ваше настоящее имя?

— Нет, Фрэнклин, а что?

— Да просто вы не похожи на Фрэнки.

— Так зовите меня Фрэнклин.

Он, видно, вообразил, что я надеюсь увидеться с ним. Ох уж эти мужчины. Мало того, что самоуверенный, так еще и мысли читает.

— Вы замужем-то были? — спросил он, закуривая.

— Нет, — сухо ответила я и принялась искать что-то вместо пепельницы.

— Да не берите в голову, я просто так спрашиваю. А зачем вам такая большая квартира?

— Чтобы жить.

— Одной?

Он спросил это так, будто я старая дева. Ну и ну.

— Да, — буркнула я, сунув ему ржавую банку, которую нашла под раковиной. В ней уже были окурки, наверное, его.

— Как это так?

— Что?

— Да больно уж странно, чтоб одинокая женщина платила столько денег за такую огромную квартиру и жила в ней одна-одинешенька. Поэтому и спрашиваю.

— Я пою и играю на пианино, и мне нужно много места. А здесь дешевле, чем в Манхэттене. Ну что, годится такой ответ, Фрэнки?

Он улыбнулся.

— Певица, да?

— Да, певица.

Я отыскала коробку с нужными вещами и хотела поднять ее, но Фрэнклин вскочил и помог мне. Черт, даже табак его приятно пахнет.

— Так как вас зовут? — спросил он, ставя коробку на стойку.

— Зора. Зора Бэнкс.

— Потрясающее имя! Вам очень идет. Вы, конечно, знаете Зору Нил Хэрстэн, писательницу?

Вот тут уж он точно достал меня.

— Меня назвали в ее честь.

— У вас есть пластинки? Я балдею от любой музыки, но вашего имени что-то не слыхал.

Скажу одно: речь у него неважная, но все остальное в порядке.

— У меня еще нет ни одной записи. Но сейчас я как раз работаю над этим.

— А что вы поете?

— Да все, что угодно.

— Это вы своему продюсеру собираетесь вешать такую лапшу на уши?

— Ну ладно, вы назадавали кучу вопросов.

Он ухмыльнулся.

— Если не задавать вопросов, откуда что узнаешь?

Боже, а зубы-то у него какие белые!

— Хорошо, сейчас я как раз над этим и работаю: ищу свой стиль.

— Я всегда считал, что все дело здесь в том, как чувствуешь музыку. Можете мне что-нибудь спеть?

— Спеть?! Да вы что? Я только-только переступила порог новой квартиры; я даже фамилии вашей не знаю. И наконец, у меня не то настроение, чтобы петь. Я чертовски устала.

— Фамилия моя Свифт, и я прекрасно понимаю, что вы устали, но я бы хотел, чтоб вы мне как-нибудь спели. Не так уж много я встречал певиц.

Свифт сказал это робко. Он стоял прямо передо мной и говорил так нарочно. Я сразу это поняла. Наверное, хотел посмотреть, быстро ли я растаю. Он очень преуспел в этом.

— Так вы уверены, что мы увидимся через несколько дней?

— Могу гарантировать, — бросил он, уходя. — Мы начинаем работать двумя этажами ниже.

Я стояла в дверях дура дурой, будто в трансе. Клянусь, двинуться не могла. Вроде меня околдовали. Дверь то открывалась, то закрывалась. А когда открывалась, он так и стоял у меня перед глазами и смотрел прямо на меня. Чтобы отделаться от наваждения, я тряхнула головой. Дверь наконец закрылась. Я пошла к раковине, сунула руку под горячую воду и держала, пока могла терпеть.

Я хотела распаковать книги, но для полок нужны болты, а для меня такие работы страшнее смерти. Есть вещи, которым я даже учиться не хочу. Мне в жизни не собрать, скажем, стерео: я столбенею от одного вида проводов. По мне, лучше заплатить кому следует, что я всегда и делаю. С телефонной станции должны были бы уже прийти, да, как обычно, запаздывают, так что позвонить никому не удастся. Кстати, я уже здорово проголодалась.

Я спустилась по грязным ступенькам. Дверь в квартиру на первом этаже была распахнута настежь, и я прошмыгнула туда. В глаза мне бросилось желтоватое, довольно противное ковровое покрытие. Винни говорил, что завтра сюда должны въехать две женщины.

— Зануды, наверное, — сказал Винни, — не трогайте их, и они вас не тронут.

Я вышла через главный вход и заперла дверь.

Жара стояла невыносимая, и влажность была чудовищная. „Куда бы пойти", — подумала я. Посмотрев направо, увидела сновавшие вдали машины: значит, деловая часть района там. Туда я и направилась и скоро оказалась возле рыбного рынка, где купила немного гребешков. На одном из лотков торговали всем на свете — от овощей до пеленок. Я взяла брокколи, свежих грибов, зеленого лука, букет цветов, бумажных полотенец, туалетной бумаги и белого виноградного сока.

Я решила вернуться домой, обойдя квартал кругом, чтобы лучше узнать окрестности. У шикарной лавки деликатесов стоял гей-зазывала и заманивал в магазин прохожих.

— Бесплатная дегустация кофе по случаю открытия, — обратился он ко мне. — Вы явно женщина со вкусом. Заходите, дорогая. Не упустите случая попробовать. Не пожалеете!

— Благодарю. Может, в следующий раз зайду.

Но не прошла я и двух шагов, как соблазнительный аромат кофе погнал меня назад. Парень вручил мне прекрасно отпечатанную рекламу с перечнем всевозможных деликатесов: импортные продукты, разнообразная выпечка, немыслимое количество сыров, сушеная рыба и бездна маринадов. Когда я вошла, мне бросились в глаза образцы белого скандинавского шоколада.

— Смелее, это волшебство, — подначивал парень.

У меня слюнки потекли, но я твердо сказала:

— Нет, не могу.

— Да что вы! Маленький кусочек не повредит. Давайте! Расслабьтесь.

Уж не знаю как, но я не только съела кусочек, но и купила граммов двести (которые, конечно, поклялась растянуть на неделю, а то и на две) и еще сыра „Гаварти" с укропом, какие-то невиданные крекеры и целый фунт жаркого по-венски с яванскими специями.

— Приходите еще, — крикнул мне вдогонку парень, и я пообещала непременно наведаться.

Весь район перестраивался. Кругом, куда ни глянь, высились строительные леса, но было ясно, что марафет здесь наведут еще не скоро.

— Вы переехали очень вовремя, — сказал мне Винни. — Через пару лет начнется переселение из Манхэттена в Бруклин. Это сейчас кругом рвы да ямы, а поживете здесь годик-другой, этих мест и не узнаете. Вы даже не знаете, как вам повезло.

С меня пот лил, когда я вернулась домой. Я отыскала коробку с полотенцами и приняла холодный душ; потом нашла моющие средства и выскребла кухонные полки снаружи и внутри, хотя они были новенькие. Мало ли что; не хватало мне тараканов. Потом я вытащила кастрюли и сковородки, приготовила обед и пристроилась на какую-то коробку поесть. Жаль, музыки не было. Цветы я сунула в кофейник, налила воды и поставила рядом с тарелкой. Одному Богу известно, когда я смогу купить обеденный гарнитур. Прежде всего пианино.

Эту ночь я провела на полу в гостиной. Диван был погребен под коробками, а от моей огромной кровати-платформы мало толку: матрас я выкинула. Я сделала подстилку из трех одеял, а в одно закуталась, как в спальный мешок. Глубокой ночью я проснулась от каких-то звуков, казалось, кто-то двигался, но где, я не могла разобрать. От страха я не могла шевельнуться и лежала, затаив дыхание и прислушиваясь. Пожалуй, в одиночестве хуже всего то, что, когда тебе страшно, не к кому прижаться. Шум явно доносился из холодильника. О Боже, только бы не мышь! У меня к горлу подступала тошнота при одной мысли о крошечном сером комочке. Я не спеша поднялась, подошла к холодильнику и постучала по дверце. Если мышь еще там, она успеет убежать туда, откуда появилась. Выждав несколько секунд, я осторожно открыла дверцу: внутри были лишь остатки моего пиршества да то, что я купила. С облегчением вздохнув, я на всякий случай заглянула в морозилку. В пластиковой коробке было полно круглых кусочков льда. Я-то совсем забыла об этом чертовом приготовлении льда!

Я легла и стала смотреть на белые стены; от уличного освещения они казались синеватыми. Я закрыла глаза, но эта синева словно приковывала мой взгляд. Тогда я встала, пошла к стойке, отломила кусочек шоколада и снова легла.

„Вот так всегда и бывает, Зора", — подумала я и тут же, решительно прошлепав в ванную комнату, отправила содержимое сумки и все, что было во рту, в унитаз.

Включив вентилятор, я постояла, прислушиваясь к его жужжанию. Одеяла под голыми ступнями казались прохладными, но под ними было жарко, как в аду. Я легла поверх одеял и попыталась заснуть, но дыхание мое стало учащаться, — а груди крепнуть и подниматься.

„Не сегодня, — подумала я, — сегодня у меня нет сил". Соски отвердели: так бывало всегда, когда приходил срок поласкать их. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я взяла их в руки и начала гладить. Признаюсь, перед глазами у меня стоял Фрэнклин. Потом сердце у меня заколотилось между ног, словно его руки гладили мой живот, бедра. Все мое тело пронзил электрический ток. Ноги невольно раздвинулись. И когда его рука дошла до того места и вошла внутрь, у меня было чувство, будто в меня ввели горячую влажную губку. Мое тело сжалось и разжалось, его охватила неудержимая дрожь. Мне хотелось, чтобы он целовал меня до скончания века, чтобы обнял меня и не выпускал из своих объятий, таких теплых и надежных. Я стиснула зубы и крепко закрыла веки, словно пытаясь удержать его. И тогда слезы хлынули из моих глаз, а руки упали на пол.

— О, как я устала! — простонала я, вытерла глаза, залезла под простыню и натянула ее до подбородка.

Но, клянусь, я услышала голос Фрэнклина:

— Вперед, дорогая!

Я обняла подушку, как будто это был Фрэнки.

— Ну, бэби, — сказал он, — отдайся мне.

И видит Бог, так я и поступила.

Утром меня разбудил стук в дверь. Я лежала перед печкой, а по полу были раскиданы одеяла. Я взглянула на часы: оказывается, нет и семи. Я поднялась с пола, накинула хлопковый банный халатик и открыла дверь, даже не спросив, кто там. В дверях стоял Фрэнклин. Сна как не бывало.

— Вы пьете кофе? — спросил он.

— Да, — ответила я и впустила его.

2

Не спрашивайте, с чего я выкинул такой дурацкий номер. Постучал к этой женщине ни свет ни заря с идиотским вопросом:

— Вы пьете кофе? Мне целый день было нечего делать. Вчера вечером Винни позвонил мне и сказал, что работы в этом доме три дня не будет. Нет материалов. Мне это как снег на голову: деньги позарез нужны. Я обещал Пэм притащить сотню к пятнице. Опять буду выглядеть как кретин. Надоело все это до чертиков. Пэм считает, что я хочу ей досадить, а потому так мало денег даю на детей. Нельзя же дать то, чего у тебя нет.

Я встал около шести, сделал приседания и отжимания, чтобы взбодриться, и отправился в лавочку за черным кофе, как обычно по утрам. Но что-то толкнуло меня заказать два, а не один. Я и с женщиной-то этой не знаком, может, она обалдеет, если я подвалю, но почему-то я решил попытать счастья.

Она открыла дверь, и я сразу понял, что ночь она провела не больно хорошую. Но она все равно и без всякого макияжа выглядела неплохо. Кожа у нее, что твой Липтоновский чай. Из-под тонкого розового халатика так выпирали соски, что у меня в брюках зашевелилось.

— Я вас разбудил?

— Конечно. Что-нибудь случилось?

— Да нет. Я просто подумал, что вы не успели еще распаковаться, и решил, как джентльмен, принести вам чашечку горячего кофе. Ну, чтобы день хорошо начался.

— Вы что-нибудь уже приняли, да?

— Я, дорогуша, наркотиками не балуюсь. Завязал. Вообще это гиблое дело. Вот „Джека Дэниэля" и „Хейнекен" люблю. Вы что-то не ахти как выглядите. Что, тяжелая ночка?

— Премного благодарна. А выгляжу я всегда одинаково, пока не приведу себя в порядок.

Она повернулась ко мне спиной. Да, костлявой ее не назовешь. Не чета всем этим бабам, что корчат из себя манекенщиц. Им кажется, что они раскрасавицы, а по мне, так просто тощие, как с голодухи. Любой мужик на самом деле любит, чтоб на костях еще и мясцо было. Зора села на пол у стены. Халатик не прикрывал колен, и я увидел, что ноги у нее волосатые. Она перехватила мой взгляд, сдвинула колени и натянула на них полы халатика.

— Спасибо за кофе.

— Не стоит!

Черт побери, утром ее голос ниже моего. Готов поклясться, она действительно поет. Она запустила пальцы в свои короткие волосы. Похоже, что это настоящие, а не искусственные завитушки, как у каждой второй девицы. Она сняла крышку с кофе, а я сел рядом с ней. Она не пошевельнулась. Женщины вообще-то побаиваются меня, потому что я такой большой. Будто обязательно должен вести себя как разбойник.

— Вам что, на работу сегодня не надо? — спросила она.

— Я несколько дней буду без работы. Материалы не подвезли.

— Правда? — Она сделала глоток кофе. — Ну, это просто бурда. Сейчас приготовлю получше.

Она поднялась и пошла к умывальнику. Она где-то под метр семьдесят и весит, должно быть, килограммов пятьдесят пять, не меньше, но двигается грациозно, как газель в „Диком царстве". По-моему, людям надо быть ближе к животным, больше доверять инстинктам и брать на себя поменьше ответственности. Если бы так и было, я бы сейчас поднялся, пошел за ней, заставил ее повернуться и посмотреть мне в глаза, а потом поцеловал бы ее. Но так как мы не животные, я только спросил:

— Ну как прошла первая ночь?

Она резко повернулась и одарила меня таким взглядом, будто я предложил ей лечь со мной или что-то в этом роде. Потом оперлась на одну ногу и тяжело вздохнула.

— Это, конечно, не мое дело. Я просто так спросил.

— По правде говоря, всю ночь глаз не сомкнула. Надо привыкнуть к новому месту.

— А где вы спали?

— На полу.

— А где же ваша кровать?

— Да там. Вон доски у стены. Это кровать-платформа. Но старый матрас я выбросила, а новый еще не купила.

— Вы сами соберете ее?

— Вряд ли. Мне должен помочь приятель, он зайдет, как только полы высохнут. Как вы думаете, они уже просохли?

Приятель? Почему бы ей просто не сказать „мой парень"? Ох уж эти бабы! Вечно крутят да вертят. Я встал и пошел посмотреть пол. Он уже совсем просох.

— Еще не совсем сухой. Если не хотите портить его, лучше бы еще денек обождать. — Когда меня начинает так нести, значит, я ищу приключений на свою голову. Лучше в таких случаях мотать домой. Но я никак не мог.

— Еще целый день?

— Да нет, можете звать вашего парня.

Она как-то странно посмотрела и говорит:

— Я же сказала, это мой приятель.

Конечно, он приятель, а я кандидат в президенты. Потеха! У женщин не бывает приятелей-мужиков. И все же признаюсь, у меня от сердца отлегло. Вообще-то не похоже, что она врет, да и зачем ей лапшу на уши мне вешать? Хотя, черт побери, какое мне до всего этого дело? Что-то я начинаю не то нести. Какая мне разница? Пора бы сматывать удочки. Но я все никак не мог заставить себя уйти. Я всегда на поводу у своих инстинктов. И чутье, надо сказать, меня редко подводит.

— Что в этих коробках? А где ваш стереопроигрыватель? Уверен, что он у вас есть, раз вы певица.

— В основном здесь книги. Стерео есть; Эли соберет его потом.

— Должно быть, он и вправду хороший приятель.

— Да.

— Знаете что? Я, конечно, в ваши дела не лезу, но мне сегодня все равно нечего делать, так я мог бы вам помочь. У вас, я смотрю, книжные полки.

— Для них нужны болты. Спасибо за предложение, но Эли сделает все бесплатно.

— А я разве говорил о деньгах?

— Вы говорили, что не работаете задарма.

— Но, если помните, я сказал, что иногда могу позволить себе сделать даме любезность.

— А вам не кажется, что вы слишком увлеклись этим?

— Может, и так. А у вас есть инструменты — ну, дрель, отвертка, молоток?

— Нет.

— Так я и знал.

— Вы всегда так навязчивы?

Я только посмотрел на нее и ухмыльнулся. Это я-то навязчив! Да это вообще не в моем духе. Женщины обычно сами ко мне приходят. Но с этой все было как-то шиворот-навыворот. Что-то в ней возбуждало мое любопытство. Мне хотелось узнать, откуда она. Что делает в Бруклине. Есть ли у нее мужчина. А если есть, то где он, черт побери? Почему не помогает ей? Да ясно, нет у нее никого. Иначе какого хрена она первую ночь провела одна? Но мне-то что до всего этого? Одно я хотел бы знать: в самом деле она поет или просто треплется? Бабы есть бабы. Они тебе что хочешь наговорят, лишь бы произвести впечатление. Но с Зорой это как-то не вязалось. Вряд ли она интересуется, что я о ней думаю. И мне это даже нравилось. К тому же я впервые встретил женщину самостоятельную, которая ни на ком не висит. Да из-за одного этого она мне понравилась. Мы могли бы стать друзьями, если бы это, конечно, не ломало моих планов. Но я же говорил, что женщина не может быть другом. Она либо твоя баба, либо никто тебе.

Она принесла кофе в отличной керамической чашке. Что правда, то правда, вкус у нее есть. Я это понял по тем пожиткам, что перетаскивал сюда. У нее есть настоящие произведения искусства, а не потертые старые плакаты, которые обычно висят на стенах у баб, если у них вообще что-нибудь висит. И насчет кофе она права.

Кофе что надо!

— Послушайте, мне скоро на работу, — сказала она.

— Что за работа? Вы же вроде певица.

— Я действительно пою, но жить на это пока не могу. Я преподаю музыку в 189-й школе.

— То есть вы учительница младших классов средней школы?

— Вот именно. А сейчас мне надо принять душ. Так что спасибо за кофе и за готовность помочь. Вам пора идти. Пожалуйста.

— Я еще не допил кофе.

Я хотел как-нибудь расшевелить ее, убедиться, что ей хочется меня задержать. Может, так оно и есть, как знать. Иначе с чего бы она впустила меня в такую рань? Я проверял ее выдержку, и, надо сказать, пока она не сломалась. Она вела себя так, будто ей все без разницы, и в этом что-то было. Скорей всего, ей досадно, что я ее застал врасплох, без всякого марафета. А по мне, в этом тоже кайф.

— А когда вы домой приходите?

— Вам-то что?

— Я же предложил вам помочь распаковать эти коробки, чтоб вы здесь могли передвигаться и посидеть, наконец, на этом шикарном диване.

Она уставилась на меня, но потом взгляд ее стал мягче.

— Я соврала, — выдавила она.

— Наконец! Первая женщина, которая признается в этом!

— Вы меня простите?

— Пустое. А что вы не то сказали?

— Я в самом деле преподаю, но не в летней школе.

— Слушайте, я вовсе не хочу, чтобы вы думали, будто я из себя крутого мужика корчу или что-то в этом роде. Я правда хочу вам помочь. Неужели такие женщины, как вы, не могут спокойно принять от мужчины помощь?

Она снова на меня как-то странно посмотрела:

— Что значит „такие женщины, как вы"?

— Ну, наверное, независимые, что ли.

И тут она улыбнулась, а во мне аж все перевернулось: такая это была улыбка. Закачаешься?

— У меня куча дел в Манхэттене, но к шести я буду дома.

— Я приду.

— Ну, раз уж мы все обсудили, может, вы все же уйдете? Мне надо принять душ.

Я рассмеялся:

— Разве вам не нужно потереть спинку?

Она снова выкатила на меня свои карие глазищи, но я-то чувствовал, что сунься я в ванную, она бы меня не прогнала. А будь мы тиграми, мы не играли бы в эту идиотскую игру.

— Пожалуйста, не обижайтесь, это я так ляпнул. Спасибо за кофе. Удачи вам. До скорого свидания!

День тянулся жутко долго. Два часа я провел в спортивном зале: качал мышцы, поиграл немного в гандбол, попарился, малость вздремнул; потом пошел домой и начал столярничать. Я разглядывал здоровенный пень, который притащил несколько недель назад, чтобы сделать из него столик. Я уже ошкурил его, он был сухой, хоть сейчас приступай; минут двадцать я рассматривал его поверхность — гладкую-прегладкую, совсем как ее кожа. Но никак я не мог сосредоточиться: Зора не выходила из головы. Плохи твои дела, Фрэнклин. Опять ищешь приключений! Как кобель почуял сучку, и хвост по ветру. Но на этот раз я чувствовал, что дело здесь не только в течке. Было в этой женщине что-то притягательное, правильное, что ли, и это пугало меня. Вот так, бывало, я и попадал на рельсы; не шевельнешь ни рукой, ни ногой, а на тебя уже мчится грохочущий состав. Все повторяется. Боже упаси! Только не сейчас! Впрочем, она учительница и считает небось, что я ей неровня. Но главное, черт побери, Зора — даже не знаю ее фамилии — совершенно не вписывается в мои планы на будущее. Хватит! Да и живет она слишком близко, чтобы крутить с ней любовь. Да провались она пропадом! Пусть этот ее Эли, или как там его, помогает ей обустраиваться на новом месте, раз уж он такой распрекрасный приятель.

Я вышел на лестницу, решив развеяться и глотнуть свежего воздуха. На крыльце сидел Лаки, и вид у него был грустный.

— Что случилось, старина? — спросил я, хотя и сам все отлично знал.

— Эта кобыла Леди Либра пришла четвертой из пяти.

— И сколько?

— Даже говорить не хочу, приятель, — пробормотал Лаки, махнув рукой.

Я бы не удивился, узнав, что он обчищает своих стариков в богадельне. Я по пальцам могу сосчитать дни, когда он выигрывал. Мне опротивело сидеть с ним и смотреть, как он предается унынию, и я поднялся к себе и открыл пиво. Здесь было хорошо и прохладно. Прошлой зимой я ремонтировал одну контору, так там решили избавиться от старых кондиционеров, и я приволок пару домой. Второй по сей день валяется в моей кладовке. Все со смеху умирали, когда я пытался продать его.

Я врубил ящик, скинул промокшую от пота одежду и бросил ее посреди комнаты. Взяв „Дейли ньюс", я протащил ящик через холл и поставил его в ванной. Сукин сын, с которым я делю квартиру, протянул в ванной веревку и всю дорогу вешает на нее свои шмотки. Я их постоянно срываю. Этот засранец изводит мою туалетную бумагу и мыло, а на ночь сует свою вонючую челюсть в стакан с водой. Тысячу раз я материл его за это, но он калека, и врезать ему я не могу. Теперь я все свое барахло держу в комнате. С этим дерьмом приходится мириться, раз уж ты живешь в общаге.

Пот так и струился с меня. Я потянул воздух носом. Прямо скажем, от меня пахло не розами. Я забыл опрыскаться дезодорантом после спортзала. Бросив газету на пол, я залез под душ и тщательно намылился „Лайфбай". Сегодня, как никогда, я хотел быть абсолютно чистым. Из ящика донесся шум, и я вылез из ванны, чтобы найти нужную станцию. Когда-нибудь я доиграюсь, и меня убьет током. Послышался голос доктора Руфи. Иногда мне нравится слушать ее радиошоу, но сейчас от разговоров о том, как надо любить, у меня уши вянули. Я без нее знаю, как удовлетворить женщину; поэтому я перескочил на другую программу и прибавил звука. Исполняли отрывок „Рабочий" из нового альбома Ашфорда и Симсона „Уличная опера". Это лучшая сторона. Музыка у них что надо, и Валери поет не слабо.

Я кончил мыться, ополоснулся, замотал полотенце на бедрах, взял ящик и газету, пошел в свою комнату и мокрым бросился на кровать; у меня такая привычка: обсыхать, не вытираясь. Вырубив приемник, я включил телевизор и тут заметил, что у меня грязь под ногтями. Я потянулся к туалетному столику и достал пилочку для ногтей. Только час дня. Что за черт!

Одно мне ясно: если Винни не заплатит мне завтра, посмотрим, какую работу мы начнем через три дня. Ах, этот чертов итальянец.

— Фрэнки, дорогой, разве я не забочусь о тебе? — спрашивает он меня по крайней мере раз в месяц.

А я ему:

— Еще бы, лучше родной матери.

Что правда, то правда. Деньги он мне подкидывает без всяких оформлений и наличными. Но если этот макаронник хочет, чтобы я работал на его новостройке, пусть раскошеливается. Пятьдесят баксов в день. Да можно ли на это прожить? А мне еще на детей надо. Я не могу себе позволить с бабой переспать, вот до чего дошло.

Пиво кончилось, и заныли плечи. Пришлось подняться и растереть их „Бен-Геем". Я и себе плеснул глоток. Взглянув снова на часы, я прилег и закрыл глаза. Когда я проснулся, было только два. В телепрограмме не было ничего, кроме мыльных опер. Ни одной баскетбольной игры до осени. Лето будет долгим. Бейсбол я терпеть не могу. Особенно „Янки". С тех пор как ушел Регги Джексон, это не команда, а дерьмо. Если они вернут Регги и удержат этого бешеного Билли Мартина, у них есть шанс победить и вернуть себе место в таблице.

Захотелось чего-нибудь пропустить, и я решил сходить в бар. Меня снова прошиб пот. Я включил кондиционер, прыснул в лицо одеколон для бритья и надел чистую белую рубашку и брюки.

Уже на полпути к бару я сообразил, что надо посмотреть, сколько у меня денег. В портмоне оказалось семьдесят пять долларов. Из бара доносилась музыка. „Загляни на минутку" всегда был битком набит в любое время дня. Черт, пол-Бруклина безработные. Когда я вошел, все было тишь да гладь. По пятницам вечером туда не продерешься. Этот небольшой кабак, выступающий прямо из стены, лучший в Бруклине. Многие из черных, особенно те, кто недавно сюда переехал, считают зазорным ходить в этот кабак. Все эти педики и черные юппи разодеты в тряпки от Гуччи да Ив Сен-Лорана. Разъезжают на БМВ в черных очках-консервах. И все на одно лицо. В полупальто Поль Стюарт. От них прямо мутит. Это точно, что в „Загляни на минутку" нескольких человек пристрелили, но я хожу туда два года и ни разу не сталкивался ни с чем таким.

Я сел за стойку и заказал „Джека Дэниэла", надеясь, что не столкнусь с Джимми, но, видать, слишком многого хотел. Только я успел покрутиться на табурете и оглядеться вокруг, Джим уже тут как тут.

— Братишка, — говорит и хлопает меня по плечу. А оно у меня болит от укладки растреклятых полов. — Как делишки?

— Ничего, брат, сам знаешь. — Я сделал глоток. — Бьюсь. Хочешь жить, умей вертеться. — Люблю с Джимми потрепаться.

— Вот и я верчусь, парень. Работа есть работа, как на это ни смотри. Ты последние дни Шейлу не видел?

Я покачал головой и одним махом покончил со стаканом. Мне стало так хорошо, что я заказал еще. Больше четырех я себе не позволяю. А когда с наличными туго, я пью пиво, а не то покупаю пинту, иду домой и там поддаю и смотрю телевизор. Просыпаюсь, когда программа уже кончилась или передают утреннюю молитву.

Джимми сел на табурет рядом со мной.

— Эта сука должна мне сотнягу, а я едва жив. Мне на опохмелку двадцатку надо. У тебя не найдется до конца недели, а, братишка? Гад буду, если не отдам, ты же меня знаешь.

Я уж давно понял, к чему Джимми клонит. Впрочем, у него всегда одно на уме. Но этот жиртрест — мой кореш со школьной скамьи. Мы дразнили его, потому что у него с пятнадцати лет были седые волосы. А сейчас у него вся голова седая. Из-за этого к Джимми всегда клеились бабы, но старше. Я ему тогда страшно завидовал.

— По-настоящему понимаешь, что это такое, когда имеешь дело с тридцатилетней. Особенно с рожавшей. Эти умеют задать жару!

Когда он особенно расходился, я врезал ему по шее. Мне еще тогда только сны снились. Однако, надо сказать, все эти бабы дорого ему обошлись. По последним данным у Джимми пять или шесть детей во всех пяти районах Нью-Йорка. Он всегда был дубиной. Только в этом мы и не схожи. Я вылетел из школы не потому, что был тупицей. Просто мне надоело, что все ко мне лезут. В семнадцать лет я начал почитывать словарь, так что, став постарше, не производил впечатление слабоумного, но дошел я только до буквы К. В словаре до хрена мудреных слов. Нынче Джимми делает то, чего от него и ожидали: бьет баклуши. Вообще-то он поторговывает наркотиками, но это так, ерунда. Скажу только одно: он не такой подонок, как другие зверьки. Он всучивает свою дрянь не детишкам и девчонкам, а только настоящей наркоте, которая без этого не живет. А поскольку героин нынче не в моде, Джимми пробавляется „кокой". Мне говорили, что ее теперь курят. От Джимми я знаю, что он этим не злоупотребляет, должно быть, так оно и есть, поскольку этот засранец такой же толстяк, как и раньше.

Джимми склонился над стойкой, положив двойной подбородок на толстенный кулачище.

— Купи мне выпить, Фрэнки.

Я только глянул на него.

— Если бы у тебя была настоящая работа, ты бы, мудозвон, не клянчил бы выпивку.

— Ради Бога, Фрэнки, кончай. Не сегодня. Я чертовски устал, мне надо идти, а у меня колотун. Я придушу Шейлу, если увижу ее.

Я вытащил двадцатку и сунул ему.

— Чего будешь пить?

— Чивас, братишка. Спасибо.

Я заказал выпивку, и получив ее, он одним махом все выпил.

— Ты видел повторные игры, старина? Что ты об этом думаешь?

— Ты прекрасно знаешь, Джимми, что я никогда не пропускаю повторные игры. Ты, как всегда, задаешь идиотские вопросы. Лейкеры надрали задницу Филадельфии.

— Да, а Никам бы парочку Каримов.

— Ну, Никам нужно не только это. Вот если бы Хью отделался от этого ублюдка-центра, у них был бы шанс выиграть. Он блефует и боится прыгать. Ты его когда-нибудь видел в рекламе? То-то! Галф и Вестерн должны бы себе это на ус намотать. Им бы сделать из него модель 1982. И набрать молодых парней, у которых по ночам стоит.

— Н-да, Л.А. прихватил бабки и смотал, не так ли?

Я промолчал. Не люблю, когда несут что ни попадя, лишь бы нести. Повторные игры — уже дело прошлое, а настроение у меня было не баскетбольное. Эта баба так и не шла у меня из головы, и готов побиться об заклад, когда я взглянул на бутылки позади бара, она восседала на „Уайт Лейбле". Вот так дела! Именно сейчас мне все это никак не нужно. Избави Боже! Только не сейчас. У меня прорва других дел. Хотя, чего греха таить, немного повеселиться с такой кралей было б неплохо.

— Ну, до скорого, старина, — бросил Джимми, соскальзывая с табурета.

Я кивнул.

Разделавшись с третьим стаканом, я решил, что надо отнести Пэм денег. А отсюда пора сваливать. Я дошел до банка, снял оставшиеся сорок долларов и добавил двадцатку. Что-то — лучше, чем ничего. Дорога к новостройке, где жила Пэм с ребятишками, шла через парк. Терпеть не могу эти новые микрорайоны, и мысль, что мои дети растут в таком месте, приводила меня в бешенство. Трясись черт знает куда, и никому до тебя дела нет. Только пацаны сидят и всем видом показывают, что клали они на всех. Я так же по-идиотски вел себя, и вот куда меня это привело.

Я толкнул стальную коробку двери и насчитал три пулевых отверстия в пуленепробиваемом стекле. В подъезде воняло мочой. Стараясь не дышать, я вошел в лифт. В углу валялись скомканные пеленки, от них несло, рядом каталась пустая бутылка „Фандерберда", а в луже мочи стоял старый телевизор. Неужели я действительно жил здесь шесть лет тому назад? Тогда, правда, было далеко не так плохо. Похоже, все здесь становится хуже год от года, и никому до этого дела нет. Пэм могла бы найти что-нибудь получше; уж слишком она прижимиста. Сто девяносто восемь долларов за такое? Моя комната, по крайней мере, чистая. Как я знаю от Дерека, она работает по ночам в какой-то брокерской конторе; кажется, с компьютером. И что она делает со всеми этими деньгами? Ума не приложу. И что еще впереди? Если с одним из ребят случится беда, она первая удивится.

Она открыла, точнее, заполнила собой дверь.

— Как жизнь? — спросил я. — Вот, решил заскочить и принести денег.

Она схватила баксы и подвинулась. Я уселся за кухонный стол.

Все та же ободранная клеенка, в раковине грязная посуда, а пол такой, будто его не метут неделями. Она не меняется, подумал я, глядя, как она пересчитывает деньги.

— Это все, что ты заработал?

— Видишь ли, Пэм, меня на несколько дней оставили без работы, ну, и в общем это все, что я заработал. Так оно и есть.

— Всегда одно и то же. Надо найти работу получше, вот что.

— А что, ты думаешь, я пытаюсь сделать?

— Значит, не очень пытаешься.

Меня так и подмывало врезать ей.

— А что тот мужик, за которого ты, я слышал, собираешься замуж?

— Можешь не беспокоиться. Уж если я соберусь за кого-нибудь, ты первым об этом узнаешь.

— Кому хочу, тому и даю, а?

— Не твое дело, Фрэнклин. Он для детишек делает больше, чем ты, это уж как пить дать.

— Кстати, а где детишки?

— В лагере.

— Ты как всегда стараешься сплавить их куда-нибудь.

— Если хочешь знать, в лагере им нравится, и это лучше, чем шляться все лето по улицам. Микрорайон не стал чище, разве не видишь?

Если я что и видел, так это то, что ее разнесло кило на сто двадцать. Ума не приложу, что это у нее за мужик и что он в ней находит. Я уж и сам не могу вспомнить, что я в ней тогда нашел. А сейчас на нее глаза не смотрят. Просто стыд, как некоторые бабы позволяют себе распускаться. Казалось бы, хотят прилично смотреться не для одних только мужиков, но и для себя самих. Черт побери, я хожу в спортзал и от этого хорошо себя чувствую. А то, что бабы балдеют от моего тела, это не моя вина.

Пэм пристроилась, как обычно, перед телевизором; ела картофельные чипсы, пила содовую и вязала. А я все сидел за кухонным столом, глядя на перечницу и солонку, которые купил десять лет назад. Наконец я поднялся и пошел к двери.

— Передай привет ребятишкам и скажи Дереку, что в конце недели мы сходим покидать мяч. На следующей неделе постараюсь принести еще денег.

— Ах, скажите пожалуйста! — Она отправила в рот новую порцию чипсов.

Когда я выходил, она даже не шелохнулась. Я с шумом захлопнул за собой дверь.

В четыре я смотрел по телевизору „Любовные связи". Интересно, правильно ли я поступаю? Если нет, по крайней мере, мои мотивы ясны как день: я полез не в свое дело и теперь это понял.

В половине пятого я посмотрел „Народный суд" и „Живи на пять" с распрекрасной Сью Симмонс. В двадцать минут седьмого я решил: она догадалась, что я не приду, и ей все ясно. В животе у меня забурчало. В доме хоть шаром покати, да и неохота готовить на этой маленькой раскаленной плитке. Так что я натянул чистую майку и пошел за едой в китайский ресторанчик. Только я свернул за угол, как нос к носу столкнулся — с кем бы вы думали? Черт!

— Вы что, передумали? — спрашивает она.

— Просто закопался, — слышу собственный голос.

— Могли бы позвонить.

— Я не помню вашей фамилии.

— Бэнкс. Зора Бэнкс.

Она была чертовски хороша. Еще лучше, чем раньше.

— Я изо всех сил старался успеть к шести, но у меня были важные дела, и все очень затянулось.

— Но это вообще необязательно, — бросила она.

— Одно обязательно — не забыть подохнуть.

— Я с самого начала была против. Это вы настаивали, Фрэнклин.

Так оно и есть. Черт бы все побрал! Разве она виновата, что я от нее заторчал, а мне сейчас заводиться никак не след, хотя вообще-то меня хлебом не корми, дай завестись, но вот только не сейчас и не таким образом.

— Извините, что я спутал ваши планы.

— Вы ничего не спутали, просто я не успела сделать все, что хотела. А по-честному, я торопилась домой к шести, чтобы вы не болтались здесь, поджидая меня.

Правильно. Вали все на меня. Но она права. Пообещав что-то сделать, я обычно делаю. Но какого хрена я сейчас-то здесь ошиваюсь? Терпеть не могу это дурацкое чувство вины, но мне уж очень не хотелось, чтобы она обо мне думала как о ненадежном сукине сыне.

— Знаете что, вы подождите, пока я тут с едой разделаюсь, а еще лучше, я забегу через несколько минут.

— Фрэнклин, правда, вы вовсе не обязаны что-то делать. Я же вам говорила, что Эли поможет мне.

— Ладно, я только сбегаю домой за инструментами, перекушу и приду. Идет?

— Вы говорите так, будто оправдываетесь.

Она улыбнулась и ушла. О'кэй. Поделом тебе. Все, что мне остается, это проглотить пилюлю и отваливать домой. Проще простого.

Я вернулся домой, наспех поел, выключил кондиционер, выскочил на улицу, прошел несколько кварталов до ее дома и позвонил. Бог ты мой, она сбежала по лестнице в своем китайском халатике и выглядела потрясающе! Даже не знаю, было ли у нее что-нибудь под ним. Брюки у меня так и затопорщились.

— Ну как у вас день прошел? — задал я идиотский вопрос, чтобы хоть как-то снять напряжение, возникшее еще утром.

— Все в порядке.

— Так с чего лучше начать — с кровати, книжных полок или стерео? Командуйте!

— Вы уверены, что хотите этим заняться?

— Но ведь я здесь.

— Ну ладно, только сегодня я вам заплачу.

— У вас чего-то со слухом, Зора, вот что я вам скажу. Можете мне спеть. — Вместо ответа она врубила на полную катушку вентилятор и направила струю воздуха мне в лицо. — Когда захотите, конечно. Пожалуй, я начну с кровати.

Тут пришли с телефонной станции, извинившись за опоздание. К этому времени я уже закончил с кроватью. Жаль, что у нее нет матраса. Зора беспрерывно названивала по телефону, а так как я сверлил дрелью дырки в гостиной и шум стоял невыносимый, она ушла в ванную и закрыла за собой дверь. Хотелось бы мне знать, с кем это она все время разговаривает. Хоть я и понимал, что это не мое дело, но уж лучше бы она разговаривала со мной. Наконец она вышла, села на коробку и стала смотреть, что я делаю. Я прикинулся, что с головой ушел в работу.

— Не хотите ли пива? — спросила она.

— Неплохая мысль.

— Я сбегаю на угол и принесу.

— Да бросьте, незачем. Стакан холодной воды — тоже хорошо.

— Да ерунда, я сбегаю.

Она на минуту ушла в спальню и вернулась в узких шортах. Зад у нее как налитой. Она натянула на себя ярко-оранжевую майку с надписью „Лучше всего на Багамах". Из-под восходящего солнца выпирали крепкие груди.

— Вы бывали на Багамских островах? — спросил я.

— Да. А вы?

— Нет, только в Пуэрто-Рико и на Карибах, — я врал без зазрения совести.

Во-первых, я до смерти боялся летать на самолетах. Даже в армии я напивался в стельку, когда надо было лететь, так, что и не помнил полета. А во-вторых, у меня не было денег, чтобы помышлять об отпуске. Фрэнклин, больно уж ты расхорохорился, чтоб понравиться этой красотке. Внутри у меня все переворачивалось. Если бы я умел молиться, сейчас самый подходящий момент, чтоб попросить вразумить меня, дать сил, твердости и прибавить здравого смысла. О Боже!

— Не боитесь меня одного оставить?

— А вам что, нельзя доверять?

— Что можно, то можно, — только я и сказал.

Зора ушла. Я нашел несколько болтов в своем ящике для инструментов и повесил книжные полки. Раз, два, три. Я перешел к стерео. Отличная система. Да, эта уж не жмется, когда речь идет о музыке. Сразу видно. И знает, что покупать. „Акай". Роскошные колонки! Ишь ты! Когда я наконец выкарабкаюсь из дерьма, куплю вот такую аппаратуру. Я искал нужную станцию по тьюнеру, когда услышал, что она вернулась.

— Неужели вы это собрали? — она очень удивилась.

— Мне это запросто. Я только этим и занимаюсь.

Она открыла мне пиво, я сделал глоток и закурил сигарету.

— А вы не хотите?

— Я не пью, — сказала она.

„Отлично, — подумал я. — А мне спиртное только подавай".

— Может, сейчас расставим книги или потом?

— Потом.

— Лучше разделаться с этим сейчас. Вы же до верхних полок не достанете, а лестницы, похоже, здесь нет. Так что уж лучше сделать это, пока я здесь.

— Хотите, чтобы я вас использовала? — спросила она.

Я едва удержался, чтобы не ухмыльнуться.

— Ну да, подавайте мне книги, а я их буду расставлять.

Черт побери, мне совсем не хотелось уходить отсюда. Мне было уютно здесь с этой женщиной. Потом я заметил, как подозрительно она на меня смотрит, будто знает, что придется расплачиваться, и догадывается, чем. Женщины никак не могут поверить, что мужчина может что-то делать для них просто из расположения; они убеждены, что нам от них что-то обязательно нужно. В общем-то, боюсь, они правы, но я ни о какой расплате не думал. Просто меня разбирало любопытство.

Больше часа мы раскладывали по полкам эти чертовы книги. Я-то думал, что у меня много книг, но она меня за пояс заткнула. У нее были самые разные книги: философия, зарубежная кулинария, медицина, поэзия и беллетристика — не какая-нибудь там макулатура вроде Джекки Коллинз. Это, признаюсь, произвело на меня впечатление. Наконец она передала мне портрет толстой, но очень красивой женщины.

— Кто это? — спросил я.

— Моя мать.

— Она такая же красивая, как и вы. Где она сейчас?

— Она умерла, когда мне было три года.

— Простите. Куда поставить?

— Вот здесь, — сказала она, указав на „Их очи узрели Бога". Эта книга стояла на полке отдельно.

Закончив, мы сели на темно-красный диван. Комната приобретала жилой вид.

— Ну, что теперь? — спросил я. Мне по-прежнему не хотелось уходить. Здесь было так хорошо, что я согласился бы остаться у нее навсегда.

— Что теперь? О чем вы?

— Я хотел спросить, нужно ли что-нибудь еще, раз уж я здесь.

— Все, баста! Я совсем выдохлась. А вы?

— Да нет, что вы. Я привык к работе потрудней.

Раздался телефонный звонок.

Она поднялась с дивана, взяла трубку, а я смотрел, как шевелятся ее полные алые губы.

— Привет, Порция! Ты наконец получила мое сообщение, да? Конечно. Я здесь. Ты в Бруклине? Не могу поверить! Конечно, заезжай. У меня тут повсюду коробки, но зато есть музыка! О'кэй. Приезжай скорей.

„Ах ты, черт побери", — подумал я. Поднявшись с дивана, я собрал инструменты, сложил их в ящик и стоял посреди комнаты, как бездомный пес. К такому я не привык, честно скажу.

— Фрэнклин, — обратилась она ко мне, повесив трубку. — Я очень благодарна вам за помощь. Как только разберусь и наведу здесь порядок, приглашу вас на обед. Идет?

— А вы и готовить умеете?

Она подошла, взяла меня за руку и легонько вытолкала за дверь. Я даже обрадовался, правда. Испытал облегчение. Многие бабы сделали бы все, чтобы удержать меня. Зора, видать, совсем из другого теста. Она вела себя не так, будто сто лет не видала мужчины, и это было что-то новое для меня.

Я вернулся домой, убрал ящик с инструментами и долго смотрел на свой пень. Потом взял одну из стамесок и начал обрабатывать дерево. Оно оказалось мягким, как я и думал. Фрэнклин, старина, неужели ты не слышишь грохот надвигающегося поезда? Но я хочу только раз прикоснуться к ней, только раз! Стружки скручивались, падали на пол. Да, да, только раз. Должно быть, я раз сто прошелся стамеской, так как, придя в себя, утопал в стружках чуть не по колено. Бог мой, я не чувствовал под собой никаких рельсов; мысленно отшвырнув их, я бросился на кровать.

3

— Если у него нет хотя бы двух кредитных карточек, современной машины, квартиры со спальней и диплома об окончании колледжа, пошли его подальше, говорю я тебе, — толку от него не будет. А сколько ему лет?

— Выглядит чуть за тридцать. А что, если у него всего этого нет? Что тогда, Порция? У тебя целая свора таких молодцов, и куда это тебя привело?

— Срываются с крючка, милая, — соврала Порция. Ей звонит столько мужчин, что она боится поднимать трубку. Все люди как люди. С нормальными хобби. А хобби Порции — назначать свидания.

— Послушай, ведь он действительно отличный парень, к тому же чертовски сексуален.

— Другими словами, он метра под два ростом и красавчик. Все это старая песня, — бросила Порция, рухнув на диван.

Глянешь на Порцию — невинная девочка. Она называет это женственностью. Она только упускает из виду, что, когда ходит по улицам Нью-Йорка в своих узких вызывающих платьях с бронзовой заколкой, ее девичьей скромности не заметно. Но с одеждой у нее явный заскок. Она признает только Сакса и Бергдорфа. Что бы она ни надела, ну прямо модель, что вполне понятно при ее оптимальном седьмом размере. То же с ее безупречно чистой и гладкой кожей, которую никогда не увидишь без макияжа. У нее всегда такой вид, будто она собралась на вечеринку.

— Он не наркоман, — заметила я.

— А ты откуда знаешь?

— Он сам сказал.

— А ты и поверила.

— Зачем ему врать?

— Да почти все они готовы нести все, что угодно, лишь бы произвести впечатление, поверь мне, Зора. Нельзя быть такой доверчивой, тебе же не двадцать лет. — Порция встала, подошла к зеркалу и поправила прическу, хотя в этом не было ни малейшей необходимости. Ее стригли под китаянку: сзади острый угол и волосок к волоску, ни один не выбивался.

— Ну, послушай еще, — продолжала я, — часто ли встречается человек, от которого у тебя сердце замирает?

— А чем он занимается?

— Он строитель.

— Строитель? Бог мой! Ты хоть знаешь, что это такое?

— Нет. Просвети меня, мисс Всезнайка.

— Значит, он либо из уголовников, либо ни читать, ни писать не умеет.

— Знаешь, Порция, мне иногда от тебя в щель охота уползти. Вот что, дорогая. Он трудяга. Такое я могу сказать мало о ком из моих знакомых. А это, по-моему, говорит о том, что у него все впереди.

— Впереди — это в будущем, моя хорошая. А мы обсуждаем настоящее.

— Да когда же ты поймешь, наконец, что деньги еще не все.

— Можешь тешить себя этой белибердой, сколько тебе угодно.

— Вот что, Порция. В один прекрасный день я найду свое счастье и любовь без всяких денег.

— И кто же ты после этого?

— Кто?

— Дура!

— Да пошла ты, Порция!

— Послушай-ка, Зора, умный совет. Брось ты все это, пока дело не зашло слишком далеко.

— Порция?

— Что? — откликнулась Порция, оглядывая мою квартиру с таким видом, будто собиралась снять ее.

— Знаешь, в чем твоя беда?

— Где мне? Скажи, пожалуйста.

— Ты неисправимый скептик, никому, кроме себя, не веришь и считаешь главным то, что не имеет никакого значения.

— Ах, вот оно что! Так вот что я тебе скажу, Зора. А ты — неисправимая мечтательница. Витаешь в облаках, но думаешь, что все знаешь. Хотя полы у тебя потрясные!

— Это он делал.

Она и бровью не повела и продолжала все осматривать. Честно говоря, я люблю Порцию, как сестру, но иногда сама не понимаю, почему мне так хочется услышать от нее похвалу.

— В спальню не ходи, там пол еще не просох.

Она обернулась.

— Ну, он хотя бы не из тех, кто живет со своей мамочкой, а?

— Да нет, у него своя квартира, — ответила я, хотя ничего не знала о нем. Впрочем, он не производит впечатление маменькиного сыночка.

— Ну ладно, и на том спасибо. Многие мужики держатся за мамочкину юбку, а на тебя ни копейки не хотят потратить. Беда с ними! Ну, а как выглядит его квартира? Мебель новая или старая?

— Не забегай вперед! Я у него еще не была. Ведь я только что с ним познакомилась.

— Это очень важно. Может, он в стесненных обстоятельствах. Ты же знаешь, как бывает. Днюет и ночует у тебя, а к себе не приглашает. Он женат? Конечно, скорее всего.

— Да послушай! Он только собрал мне стерео, повесил полки и установил кровать.

— А вы уже трахались?

— Нет, но я бы хотела. Понимаешь, мы оба как будто вспыхнули. Я чувствую, что нравлюсь ему, и хотя старалась ничего такого не показывать, но он тоже знает, что нравится мне. Ты же понимаешь, такое всегда ясно без слов.

— У тебя слишком разыгралась фантазия, Зора. А какая у него машина?

— Да откуда мне знать?

— Наверное, пешком ходит, как почти все, кто живет в Бруклине.

— Порция, да и в Нью-Йорке не у всех машины. У тебя самой нет, так что придержи язык.

— У тебя найдется что-нибудь выпить? Все-таки надо отметить твой переезд. А квартирка у тебя ничего. Моя по сравнению с ней — помойка.

Я налила ей стакан сока.

— Неужели у тебя нет ничего покрепче?

— Можно сбегать в магазин, если ты хочешь выпить.

— У меня нет времени: вечером свидание. Просто хотела глянуть на твои новые апартаменты.

— Ты увидишь его, Порция. Он такой красивый! И такой черный, будто его окунули в шоколад.

— Опять за свое! Ты даже не знаешь, способен ли он содержать тебя, а уже мечтаешь о нем. Неужели тебе не надоели все эти романы и любовь с первого взгляда? Ну так и живи в райских кущах. Разве не то же самое ты несла, когда познакомилась с Дилоном и с этим, как бишь его, беднягой Перси! Может, я ошибаюсь?

— То было совсем другое, я ошиблась.

— Ну а здесь еще рано говорить. Так что не спеши с выводами.

— А я и не спешу; пока ничего не произошло.

— Ты так ничему и не научилась.

— Если ты имеешь в виду, что я должна притворяться равнодушной, когда все совсем наоборот, то, наверное, ты права, мне этому не научиться. Разве ты не знаешь, как редко встречается мужчина, который заставляет тебя трепетать?

— Все это так, но не стоит прыгать с корабля, если тебе только кажется, что он может утонуть. Ты понимаешь, что я хочу сказать, дорогая. Прошу тебя, будь осторожнее. Надеюсь, ты придешь позавтракать в следующее воскресенье. А это выбрось из головы. Ну кто он такой? Строитель? Боже, неужели во всем Бруклине не найдется никого, кроме строителя?

— Тебе, Порция, следовало бы лучше знать людей.

— Не мели чушь, Зора. Кругом столько юристов, врачей, бухгалтеров, любых профессионалов. Я уж не говорю о тех, кто был бы полезен для твоей карьеры. А без таких, как известно, в этом мире не обойтись.

— Эли только что свел меня с преподавателем вокала.

— Ты говоришь об этом педике, с которым ты познакомилась в Блумингдейле?

— С чего ты взяла, что он голубой?

Порция засмеялась:

— Да они наверняка любовники, потому Эли и рекомендовал его.

— Брось, Порция. К твоему сведению, у него хорошая репутация, и он оказал мне честь, согласившись заниматься со мной. Среди его учеников известнейшие люди. — Я не хотела говорить ей, что послала Реджинальду свою кассету и он отозвался обо мне как о талантливом авторе песен и сказал, что голос у меня сильный и обладает огромными возможностями. Однако он не мог начать заниматься со мной до Дня Труда.

— Ох-ох-ох, мне позарез надо в ванную. Кажется, у меня началось. — Она пошла в ванную и закрыла за собой дверь. Через несколько минут она вернулась; у нее было странное выражение лица, в руке она держала пузырек с лекарством.

— Что это такое? — спросила она.

Черт побери! Могу поклясться, что основательно запрятала эти таблетки. Что лучше — притвориться дурой или начать молоть чушь? И чего ради она рылась в моей аптечке?

— Что это такое?

— Фенобарбитал, Зора.

— Ах, это!

— Я искала тиленол от судорог и решила, что это болеутоляющее, но, похоже, это совсем не то. Я думала, что говорила тебе.

— Говорила что?

— Что у меня эпилепсия.

— Что?

— Ты же слышала.

— Ты хочешь сказать, что у тебя бывает пена на губах, ты падаешь и делаешь под себя?

— Ну, не совсем так. Обычно у меня судороги, а потом я теряю сознание.

— Что за чушь ты несешь, Зора? Ты что, дурачишь меня?

— Да нет, это правда.

— Черт побери, мы знакомы уже больше двух лет, и я ни разу не видела, чтобы у тебя были припадки.

— Потому что у меня их не было уже четыре года.

— Да почему же ты мне раньше не сказала? Ведь я должна знать, что делать, случись это с тобой, скажем, в баре. Да брось ты мне мозги пудрить, Зора. Я же серьезно. А я-то думала, что я твоя лучшая подруга.

— Так и есть, но не кричать же мне об этом на всех перекрестках.

— Но мне-то ты об этом могла сказать!

— Ну ладно, теперь ты знаешь и, пожалуйста, держи язык за зубами.

— Так ты ничего не говорила ни Марии, ни этой старой заднице Клодетт?

— Нет.

Она удовлетворенно улыбнулась.

— Можно тебя спросить? Если вдруг с тобой произойдет это, как я об этом узнаю?

— Поверь, узнаешь.

— Ну, а что я должна делать?

— Порция, мне неохота об этом говорить.

— Видишь ли, у моего кузена были припадки, правда, очень частые, так, представь себе, он не мог учиться даже в младших классах. Ну, может, мне надо носить с собой ложку или булавку на всякий случай?

— Порция, я же говорю тебе, у меня не было припадков четыре года.

— Поняла, но вдруг они повторятся?

— Не думаю.

— Ну и дела, Зора. А я-то считала, что знаю тебя.

— Так и есть, но теперь знаешь еще больше.

— Конечно, у каждого своя болячка. Вот у меня уже началось второй раз за месяц, дорогая. Не одно, так другое, да? Ну ладно, побегу. — Она поднялась, и я пошла проводить ее.

— Можно пригласить на этот завтрак Марию и Клодетт?

— Марию пожалуйста, она баба — что надо, а Клодетт пусть сидит дома со своим распрекрасным муженьком и головастым младенцем. Ума не приложу, что он нашел в ней. Вот если б я встретила его раньше, чем она, она бы и по сей день куковала одна. — Уже закрывая дверь, Порция снова посмотрела на меня и бросила на прощанье: — Зора, шутки в сторону. Хватит с тебя неудачников, девочка. Не вешай себе на шею еще одного.

Мы расцеловались. Вообще-то Порция права, но Фрэнклин — не из тех. Я была в этом уверена.

Я устала от возни с вещами, но спать не хотелось. Была всего половина девятого, но мне не хотелось смотреть телевизор, и я переставляла картины с места на место. Как я ни пыталась отвлечься, перед глазами у меня стояли большие руки Фрэнклина. Каждый раз, проходя мимо двери, я беззвучно молилась: ради Бога, подойди к двери и позвони. Но звонка не было. Пожалуйста, думай обо мне так же много, как я о тебе. Мои голые ступни скользили по полу и дрожали при одной мысли о нем. Я так и видела капли пота у него на лбу. Наконец я присела на диван, и тогда он вошел, сел рядом, положил мою голову себе на плечо и прошептал, что только меня и искал, что только меня ему не хватало всю жизнь. Моя голова скатилась с подушки, и я очнулась от грез. Вскочив с дивана, я застыла посреди комнаты. Господи! Не сидеть же так всю ночь напролет! Можно спятить от этих мыслей! Я позвонила Марии и пригласила ее в кино.

— А что за фильм? — спросила она.

— „Моя ослепительная карьера".

— Ослепительная что?

— Карьера! — Я догадалась, что она уже навеселе.

— А где?

— У Д.У. Гриффита на Пятьдесят восьмой улице.

— Черт побери, а почему не на Вест-сайд? Фильм-то хоть веселый?

— Говорят, нет, но вроде интересный.

— О чем?

— Об австралийской писательнице, которую никто не принимал всерьез.

— Нет, это что-то занудное. Мне сейчас неохота такое смотреть.

— Ты что, уже набралась?

— Ну и что?

— С какой радости?

— Да ни с какой, если не считать того, что я пропустила просмотр. Представляешь, на полчаса застряла в метро на Восемьдесят шестой улице и опоздала! Хозяин злится, потому что я на месяц задержала квартплату. Мой чек терапевту не оплатили. А так все в порядке.

— Хочешь, я заскочу к тебе?

— Зачем?

— Да так, поболтать, чтоб тебя немного отвлечь. Тебе, по-моему, надо малость расслабиться.

— Расслабиться? Это только тебе, Зора, кажется, что медитация решает все проблемы, а мне — нет.

— Я такого не говорю, но меня она успокаивает. Я же вижу, тебе нужно что-то сделать.

— Нужно. Я как раз собираюсь налить еще.

— Может, тебе лучше не выходить из дома.

— А я и не собираюсь.

— Позвони, если что.

— У тебя есть деньги?

— Мария, я ведь только что переехала.

— Ладно, иди смотри свой фильм. Я перебьюсь. Всегда перебивалась и сейчас перебьюсь.

И я пошла одна. Не люблю быть с Марией, когда она пьет. Она становится шумной и прилипчивой. Пристает к незнакомым людям. Но в трезвом виде она прелесть. У нее жесткие правила: она никогда не пьет перед просмотрами или спектаклями. Хотелось бы, чтобы она всегда держалась этого, но какой толк давать советы, если их не выполняют?

Я сидела в темном зале, увлеченная фильмом. Да, мужественная женщина, в этом ей не откажешь. Пренебрегая всеми условностями, она делала то, что считала нужным, и ее упорство было вознаграждено. К концу фильма я ощутила прилив бодрости. На улице шел дождь. Мне не хотелось лезть в метро, и я остановила такси. Мои мысли все еще были в Австралии. Когда машина подъезжала к Бруклинскому мосту, дождь прекратился. Небо над Манхэттеном отливало красным, голубым и желтым. Такси остановилось у моего подъезда, и я увидела Фрэнклина. Он сидел на крыльце и курил. Я расплатилась с шофером.

— Привет, — сказала я. — А что вы здесь делаете?

— Жду вас.

— Меня?

— Вас.

— Зачем? — Конечно же я знала зачем: ничего с этим не поделаешь. Только слово, Фрэнклин, и мы прекратим эту игру раз и навсегда.

— Хотелось увидеть вас.

— А если бы я приехала не одна?

— Я бы сделал вид, что жду кого-то другого.

„Пусть Порция катится ко всем чертям", — подумала я.

— Зайдете?

— А можно?

— Да! — Я не успела даже подумать, как выпалила это.

Он пошел за мной по лестнице, а я на каждой ступеньке повторяла про себя: „Боже, Боже, во что я впутываюсь?"

— Садитесь, — сказала я, когда мы вошли. Я была совсем не в себе: вместо того чтобы врубить музыку, включила телевизор. Ладно, пусть не думает, что я хочу создать настроение. Уж если это нужно, мы сами его создадим.

Он не садился: я чувствовала, что он стоит позади меня. Я обернулась и увидела его прямо перед собой. И вдруг он наклонился и поцеловал меня в нос, щеки, а потом в губы. Губы у него были теплые и упругие. Я вдруг подумала, что надо все это прекратить, но было уже поздно. Его поцелуи с каждой секундой все больше захватывали меня, и я подумала: „Зачем?" Мои ладони коснулись его спины, и тогда он двинулся дальше. Его длинные сильные руки обхватили меня. Я хотела крикнуть: „Не отпускай меня!" — но удержалась. Я проваливалась в бездонную яму. От него исходил такой упоительный запах, весь он был такой теплый и крепкий, что я поняла: в мире нет никого лучше и быть не может. А он все целовал и целовал меня — медленно, нежно и крепко, как я люблю, и сердце мое билось все сильнее и сильнее. Мои ресницы касались его, носы наши терлись друг о друга — туда-сюда, туда-сюда, пока голова моя совсем не пошла кругом. Я из последних сил попыталась освободиться и овладеть собой, но он не позволил. А потом мне показалось, что я парю в воздухе. Должно быть, он поднял меня на руки и положил на диван. Я не хотела открывать глаз, потому что поняла: такое бывает только в кино.

— Что вы делаете? — воскликнула я, открыв глаза.

— Отлично знаю, что делаю, — ответил он. И видит Бог, он знал, что делает. Он стянул с меня майку и шорты, положил свои ручища на бедра и стал их гладить. Я даже не заметила, когда он успел снять лифчик, и поняла это только потому, что он впился губами в мое плечо.

И вдруг он остановился.

Я вся изнемогала, а он остановился!

— Можно посмотреть на тебя? — спросил он и поднялся. Он смотрел на меня и улыбался так, словно получил меня в награду.

— Ты прекрасна, — сказал он.

Я улыбнулась, почувствовав, что действительно красива. Он отступил еще на шаг, расстегнул джинсы и снял рубашку, бросив все это на пол. Теперь он стоял совсем нагой. Я еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Боже мой! Такого совершенного мужского тела я отродясь не видывала. Я оглядывала его сверху донизу. Боже милостивый!

— Что ты хочешь со мной сделать? — спросила я, видя, как он шагнул ко мне.

— Все, — ответил он.

И он не лгал. Он гладил мои волосы и спину, целовал локти, живот, бедра, колени и каждый палец на ноге. Мне было трудно не кричать, не хватать судорожно пряди волос — его, своих, чьих угодно. Наконец-то, думала я, со мной мужчина, который знает, что груди тоже умеют чувствовать. Я гладила его везде, куда только доставали руки. Касалась губами его кожи. Тело его состояло из крепких мышц — такое горячее, такое большое и сильное. Мне хотелось умолять его, чтобы он продолжал гладить и целовать меня.

— Господи, Господи, Господи, Господи! — пела каждая моя клеточка, и мы медленно, медленно двигались.

Он так отдался ласке и был так нежен, что когда наконец произнес мое имя, я уже знала, что он хочет именно меня.

— Фрэнклин! — выдохнула я, и тело мое словно воспарило.

— Я здесь, милая, я здесь, — откликнулся он и поцеловал меня в плечо. Где-то внизу живота что-то опускалось, и я плыла куда-то. По телу Фрэнклина прошла дрожь. Через мгновение дрожь сотрясла все его тело.

— Ты такая необычная, что даже поверить трудно, — прошептал он, поднял меня и положил на себя сверху. Он неотрывно смотрел мне в глаза, будто пытаясь что-то найти, а когда наконец нашел, мы сжали друг друга в объятиях так, будто это было в последний раз. Мы вскрикнули одновременно и утонули. Мы переплелись, как два больших осьминога, обхватив друг друга руками и ногами, и так прошло много времени. Последнее, что я помню, это как уходил Джонни Карсон.

— Так вот как вы умеете! — сказала я.

— Так вот как вы умеете! — откликнулся он.

И мы рассмеялись.

— Ну а как насчет песни?

— Я только что кончила петь. Разве ты не слышал?

— Слышал, милая, слышал. Но хотел бы услышать и другую песню.

Внезапно внутренний голос велел мне прекратить это. Совсем прекратить. Он тут же что-то почувствовал. Должно быть, это было написано у меня на лице.

— В чем дело? — спросил он.

— Ни в чем.

— У тебя такой вид, будто кто-то умер.

— Все это слишком опасно, ты же понимаешь.

— Для кого?

— Для меня.

— Ты ведь сказала, что у тебя никого нет. Или это неправда?

— Да нет, правда. А ты? Ты не похож на затворника.

— Я сейчас вне игры. Пытаюсь устроить свою жизнь. А женщины всегда путают карты.

— Зачем же ты здесь?

— Ну, иногда поневоле делаешь крюк.

— Ах, вот как!

— Ну ты же поняла, что я имею в виду.

— Нет, не поняла.

— Когда мужчина встречает женщину, совершенно не похожую на других, он это понимает. Такие как ты встречаются не каждый день. Я был бы последним идиотом, если бы позволил тебе уйти, не попытавшись загнать тебя.

— Загнать? Это что, игра, Фрэнклин?

Он поцеловал меня в лоб и пристально посмотрел мне в глаза.

— А ты сама как думаешь, это игра?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— Я боюсь.

— Чего?

— Не знаю.

— Это не ответ. Расскажи.

Я хотела сказать о том, что боюсь его, и о том, что испытала с ним, но когда мне так хорошо, язык не слушается меня, и я не могу выразить своих мыслей и ощущений.

— Понимаешь, у меня столько планов: в ближайшее время я начну учиться пению, через месяц — занятия в школе, я только что переехала и пытаюсь как-то во всем разобраться…

Он перебил меня:

— Хочешь кое-что знать? Встретив тебя, я запрещал себе думать о тебе. Месяц назад я решил, что должен приложить все силы, чтобы через год-другой начать свое дело. Тогда я дал себе слово, что, пока не разберусь с этим, не стану связываться ни с какими бабами…

— Надо же, Фрэнклин, и я решила то же самое!

— Ну и дела! Стало быть, мы лежим тут и убеждаем друг друга, что мы оба не можем?

— Не знаю.

— Ну а самой тебе как кажется?

— Сказать правду?

— Да, скажи правду, Зора.

— Мне кажется, будто я была в зимней спячке и вдруг появился ты и меня осветило солнце. Тут я поняла, что пришла весна. Я чувствую себя так, словно парю в воздухе. А ты?

— Я чувствую себя как человек, выигравший в лотерею. Такой ответ тебя устраивает?

— А ты уверен, что это не просто секс?

— Милая, я умею отличать хороший секс от настоящего чувства.

Хотя я всем сердцем готова была поверить ему и положиться на него, печаль не покидала меня. Мне хотелось убедиться в его искренности, и я решила открыться ему.

— Я боюсь, что если по-настоящему привяжусь к тебе и у нас ничего не выйдет, меня отбросит назад, к тому, с чего я начинала — к одиночеству и тоске.

— Ты уже привязалась, — сказал он, — так что не беспокойся об одиночестве.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Так я же с тобой и никуда не уйду, если только ты сама меня не попросишь об этом. Ты думала обо мне не меньше, чем я о тебе. Так к черту все эти игры. Разве не потому ты сбежала из дома вечером? Ты не хотела задыхаться здесь от этих мыслей, гадая, чувствую ли я к тебе то, что ты ко мне. Разве я не прав?

— Прав. — Зачем я не солгала? Почему не смогла солгать? Я слишком необдуманно открылась и позволила ему заглянуть себе в душу. Но что сделано, то сделано. Разве он не признался, что думал обо мне весь день?

— Расслабься, — сказал он и прижал мою голову к своей груди. Сначала сердце его бешено колотилось, но через минуту-другую, когда я, обхватив руками его шею, стала поглаживать ее, оно стало биться ровнее.

— Фрэнклин, чего же ты хочешь от меня? — Господи, ну что за идиотский вопрос!

— Ничего, кроме того, что ты хочешь дать мне сама.

— А что ты хочешь дать мне?

— То, что нужно.

— Это много или мало?

— Надеюсь, много.

— Фрэнклин?

— Да, — откликнулся он, перебирая пальцами мои волосы.

— Мне бы не хотелось, чтоб это была мимолетная постельная связь.

Только не с ним. У меня уже были такие истории. Сначала все хорошо, а потом все меняется и кончается тоской и одиночеством, и я снова в пустоте. Сколько можно бросаться очертя голову в волны моря житейского, а потом плыть к берегу, где у тебя ни души.

— Тебе попадались не те мужики, — сказал Фрэнклин.

— Откуда ты знаешь?

— Иначе сейчас меня бы здесь не было, — ответил он.

— А как определить, тот или не тот? — спросила я.

— Положиться на интуицию.

— Но интуиция подводила меня.

— И все же я прав?

— Сейчас да, но не буду врать, Фрэнклин: со мной такое уже бывало. Но теперь я хочу чего-то настоящего и постоянного, что продолжалось бы очень долго.

— Слышу, слышу, бэби.

Меня понесло.

— И я хочу быть для кого-то подарком, но до сих пор такого не случалось.

— Я же сказал, бэби, что тебе попадались не те мужики. Но раз уж мы заговорили начистоту, доложу тебе сразу: денег у меня нет. Так что если тебе нужен пижон с крупным счетом в банке, мне лучше валить прямо сейчас.

Я рассмеялась:

— Не стану же я обнимать и целовать банковский счет, едва ли при этом я испытаю что-то подобное тому, что было у нас с тобой.

Он перебирал мои волосы и гладил меня по щеке. Я сидела на нем, как в удобном кресле, и, видит Бог, мне не хотелось уходить. Он прижал меня к себе еще крепче и спросил:

— Хочешь, я кое-что скажу тебе?

Я склонила голову к его груди и кивнула:

— Сдается мне, что мы очень похожи.

4

— Эй, Фрэнклин! — раздался голос за дверью. — Не мог бы ты сделать малость потише!

— Ничего проще, приятель. Извини. — Я даже не знал, кто это, да и какая разница. Я чувствовал себя, как в раю. Господи, до чего же иногда прекрасна жизнь! Вся эта дребедень насчет того, чтобы замереть, пока не прояснятся мои планы, улетучилась, как дым. Вернее, мысль эта осталась, но изменилось все остальное. Черт побери, какое везение, когда ты встречаешь женщину, которая любит тебя самого, а не баксы, которые ты притаскиваешь домой, не твой член и даже не то, как ты умеешь им орудовать. А уж если она говорит тебе, что хочет быть с тобой на все сто и это так и есть, и просит тебя рассказать о твоих снах… Она действительно спрашивала меня, что мне снилось пять и десять лет тому назад. Ни одна баба никогда не задавала мне таких вопросов. Я рассказал ей все как есть. Господи, как славно, когда есть кому открыться! Как замечательно рассказывать женщине о своей жизни! Не поверите, но дошло до того, что мы больше разговаривали, чем трахались. Просто потрясающе! Что-то совсем новое! Она обычно сидела на диване, скрестив свои маленькие ножки, словно Будда, и слушала, что я несу. Я и в самом деле рассказывал ей о своих снах, о том, что мне осточертело вкалывать на стройках и не иметь ни копейки за душой, что в недалеком будущем я хочу сам определять свою жизнь. А она слушала, задавала вопросы, не смеялась и не сочла меня бешеным и неуживчивым. Мужчине как воздух нужна женщина, которая не сомневается в нем и вселяет в него уверенность, что он все может. Черт возьми, когда ты встречаешь женщину, которая умеет готовить, знает, что такое настоящая любовь, понимает, что ей нужно от жизни, и старается добиться своего, а при этом чертовски хороша, ты сознаешь: она — дар судьбы. Такое случается не каждый день. Разве я мог упустить ее?

Я заметил, что сначала она побаивалась меня. То есть время от времени что-то такое возникало между нами, но я терпеливо ждал, когда она выложит мне, что сердце ее не раз разбивалось и что она уже не доверяет нашему брату. Я надеялся, что придет минута, когда я смогу сказать ей:

— Не бойся, бэби, на сей раз ты встретила того, кто не разобьет твое сердце, а склеит его, потому что он хочет, чтобы оно принадлежало ему всегда. — Но, расслабившись, несешь первое, что приходит тебе в голову, поэтому я решил держать язык за зубами и особо не распространяться, пока сам не пойму как следует, что к чему.

Который час? Ах ты черт, пора подниматься, хватит валяться и предаваться мечтаниям. В комнате натуральный бардак. Я уже три дня не заходил домой, только забегал переодеться. Мне было трудно уйти от Зоры, и я радовался, что и она этого не хотела. Хороший знак! Я покормил своих рыбешек. Надо было почистить аквариум. Черт, ни одной чистой рабочей рубашки. Вот что мне надо было сделать прежде всего — сходить в прачечную. Что же это такое? Так здорово я себя не чувствовал с… с каких же пор? Пожалуй, с тех самых, когда у меня не было в кармане и восьми центов, и я правильно угадал четырехзначный номер в лотерее и выиграл триста шесть баксов. Но разве можно это сравнивать!

Я сделал приседания и выжимания, принял душ, напялил первые попавшиеся джинсы и слегка протер пол. Перебрав четыре или пять ношеных рабочих рубашек, я нашел одну, от которой не очень пахло, и надел ее. По дороге я заскочил в лавочку и взял свою обычную банку кофе и рогалик с маслом.

— Где Винни? — спросил я незнакомого рабочего.

— Там, наверху, — сказал он. — Тебя как зовут, приятель? Я — Луи, шурин Винни.

— Фрэнклин, дружище, — ответил я и хотел хлопнуть его по ладони, но он протянул мне руку.

Здание напоминало бомбоубежище. Здесь уже все разрушили, переборки разбили, и все было видно от стены до стены. Хорошо, что сейчас лето. Зимой мы всегда притаскивали мусорные контейнеры и разжигали огонь. Толку от этого немного, поэтому каждый держал в кармане бутылку.

Я помчался наверх, останавливаясь на каждой площадке, но Винни нигде не было. Я нашел его на четвертом этаже. Он что-то с кем-то рассматривал.

— Какие будут распоряжения, босс?

— А, Фрэнки, — повернулся он ко мне с таким видом, словно я ему ни к чему.

Терпеть этого не могу. Всегда означает одно и то же. Я приоткрыл свою банку и глотнул кофе.

— Ты не поверишь, Фрэнки.

— В чем дело?

— Я обсчитался: набрал слишком много людей. Так что до следующей недели не могу взять никого.

— Что это ты несешь, Винни?

— Я спрашиваю, можешь прийти через неделю?

— Этот новенький парень внизу — твой шурин. Это его ты взял на мое место? Значит, вот ты как, Винни!

Он развел своими белыми руками.

— Семья есть семья, Фрэнки. Этот парень не подарок, но я ничего не могу поделать. У него проблемы с наркотиками, понимаешь?

— Я к нему не присматривался.

— Я дам ему неделю, не больше. Один срыв, и я позову тебя. Разве я не забочусь о тебе всегда, Фрэнки?

Мне хотелось сбросить с лестницы этого распроклятого Винни. Выплеснув остатки кофе на пол и перепрыгивая через четыре ступеньки, я сбежал вниз. Луи нигде не было видно. Я вышел на улицу и откусил кусок рогалика.

Было без десяти восемь, но уже стояла жара. Зора, наверное, еще спит; мне не хотелось, чтобы она сейчас меня видела. В голове была вся эта муть. Только что чувствовал себя так, словно заработал миллион, и вот — на тебе — опять на нуле. Белые умеют приложить черного мордой об стол. Я почти слышал, как издевается надо мной Пэм.

Я вернулся к себе, собрал грязное белье и отправился в прачечную-автомат. Сидя там, я читал газету. Потом поднял глаза и огляделся вокруг. Все стены были завешаны голубыми рекламками. Я отложил газету, Подошел к стене и отклеил одну из них. Какая-то бизнес-школа в Бруклине приглашала для обучения представителей меньшинств. Самые разные классы: компьютерные, бухгалтерские. Но я обратил внимание на курсы предпринимателей. Я знал, что это для меня. Они заверяли, что у них есть деньги и они гарантируют трудоустройство. Я сложил листок и сунул его в бельевую сумку. Пока сохло мое белье, я выкурил три сигареты и решил привести в порядок комнату и почистить аквариум. С тем я и отправился домой.

На все эти подвиги ушел целый день. Поскольку пылесоса у меня нет, древесную пыль и стружки можно смести только мокрой тряпкой. Собрав грязные тарелки, я отнес их на кухню, сложил в раковину, вскипятил кастрюлю воды, залил их и оставил отмокать. Это единственный способ очистить их от засохшей еды. Затем, вывалив белье на матрас, я принялся складывать его. Мало того, что все было мятое, трусы и майки стали розовыми. Опять я забыл все рассортировать, как учила меня Санди. Вот черт! Ведь все деньги трачу на майки и трусы, чтобы не носить мятое и поношенное. Особенно летом я покупаю все новое. В последний раз мои шмотки стали грязно-голубыми от джинсов. Я сунул их в ведро, вылил на них целую бутылку хлорокса и замочил на два дня. А когда стал их полоскать, они разлезлись у меня в руках. Так что теперь я остерегаюсь отбеливателей. Я сворачивал носки, когда этот листочек вывалился на пол. Я дважды перечитал его. Будь у меня телефон, я бы тут же позвонил. Я положил рекламку на туалетный столик, зажег курительную палочку, включил кондиционер и улегся на кровать.

Ну, что же дальше?

Я посмотрел на свой верстак. Чертова стенка, над которой я работал, вдруг показалась мне невыносимо безобразной. Нужно было найти более твердое дерево, я это и сам знал. Но вечно денег не хватает. Мне захотелось переломать все и выбросить на помойку, но я не мог себе этого позволить. Я довожу до конца все, что начал. Но сейчас у меня не было настроения столярничать. Я хотел одного — выпить. Я поднялся, налил себе двойного „Джека Дэниэла", врубил ящик, сделал глоток, потом еще, включил телевизор, посмотрел „Колесо чудес", выиграл машину и яхту и приготовил себе печенку с рисом. Потом поел, выпил еще и закемарил. Проснулся я от звука органа и голоса, зовущего на молитву:

— Возблагодарим нашего Господа.

За окном было еще темно, но первые лучи солнца уже пробивались. Я взглянул на часы. Пять утра. Я вскочил, сделал приседания и отжимания, принял душ, надел чистую рабочую одежду и потопал за угол за своим кофе; потом сел на автобус и покатил в „Сбывающиеся мечты".

Сегодня, хоть тресни, должен получить работу, даже если придется надрать кому-то задницу!

Около конторы уже торчали человек пятнадцать-двадцать черных и несколько пуэрториканцев. Я увидел пару знакомых физиономий.

— Как там дела, ребята? — спросил я.

— Да ничего, приятель. Как видишь.

Я вошел и записал свою фамилию и данные в книгу. Я был восемнадцатый. Может, сегодня мой номер выиграет. Парень по имени Кендрикс, который управлял этой конторой, приветствовал меня как старого знакомого:

— Фрэнки, дружище, ты опять здесь?

— Да, здесь.

Прошлую осень и часть зимы я жил неподалеку отсюда и перепробовал здесь кучу работ: они-то знали, что я, большой и сильный, не боюсь работы. Меня, конечно, предпочитали замухрышкам. Я зарабатывал прилично и мог купить своим пацанам хорошие подарки на Рождество, да еще давать сверх того пару сотен Пэм. Я даже купил себе костюм от нечего делать. Он у меня один. Нет ничего лучше, чем иметь денежки в кармане, скажу я вам. Я даже несколько сотен умудрился отложить в банк. Но к концу января, когда от холода стало невмоготу и все еле ползло, мне пришлось закрыть счет. Вот и кончилось тем, что я красил стены для Винни за пять долларов в час. Впрочем, это лучше, чем ничего.

— Рад тебя видеть, — сказал Кендрикс.

— Чего-нибудь наклевывается сегодня?

— Три-четыре места, приятель. А что у Винни?

— Все, как обычно.

— Ну ладно, сиди здесь, сейчас поедем в Манхэттен. Отель в самом центре. Думаю, для тебя там найдется работа. Голову даю на отсечение, там не больше двух черных. А тебе позарез, да?

— Угадал. Работа мне позарез нужна, приятель. Еще со вчерашнего дня.

— Выезжаем через пятнадцать минут.

Я вышел на улицу и сел на землю. Кто-то пустил по кругу бутылку, но я не стал. Мне нужна была работа. А случись что-нибудь, лучше быть трезвым. Черт побери, теперь у меня есть женщина, и я должен иметь возможность пригласить ее пообедать. Зора, конечно, из тех, которые любят бывать на людях. Я бы хотел выходить с ней — пройтись по улице, держа ее под руку. Пусть вся шантрапа глазеет на нас, а у меня будет такой вид, что все поймут: она моя. Ах, вам тоже она нравится? Но я-то хочу не только обниматься. С королевой нужно обращаться по-королевски.

Все набились в большую машину Кендрикса, а сзади тронулись еще несколько маленьких грузовичков. Рядом со мной сидел парень, который явно не чистил зубы. От его смрадного дыхания можно было окачуриться.

— Слушай, не опустишь ли немножко окно?

— Проще простого, дружище.

Я откинулся на спинку переднего сиденья:

— Кендрикс, там на какой стадии работы?

— Роют котлован.

Я снова откинулся и про себя ухмыльнулся. Такая работа, черт побери, сулит не только возможность вступить в профсоюз, но и как минимум четырнадцать-пятнадцать, а то и все шестнадцать баксов в час. И это надолго.

— И насколько вся эта шарманка? — спросил я.

— Ха, дружище, это же сорокаэтажный отелище! Года полтора по меньшей мере, но ты же знаешь, как бывает. То да се, и сроки увеличиваются.

Мы подъезжали; впереди я увидел котлован не меньше десяти метров глубиной. Он занимал целый квартал. Взрывные работы уже явно закончились. Мы тут же принялись считать работающих. Тридцать девять человек: водители бульдозеров, крановщики, автопогрузчики и еще те, кто работал ломами, топорами и лопатами, но черных и латиноамериканцев не было. А когда начнут возводить фундамент, им потребуется человек сто, а то и больше. У меня руки зудели.

Кендрикс направился к одному из белых.

— Эй, не скажете ли, где тут главный?

— А кому он нужен?

— Мне.

Тот поглядел на нашу команду, сунул руки в карманы, бросил:

— Не знаю. — И молча пошел прочь.

Мы переглянулись. Всем и без слов было ясно, что разборки не миновать, что эти сволочи, несомненно, играют в свою игру. Кто-то, должно быть, уже стукнул, и они знали, что мы приедем. Они всегда начинали эти игры, получив на лапу.

Мы пошли в обход стройки, направляясь в котлован. Там нам повстречался белый с бумагами в руках. Мы поняли, что это и есть главный. Кендрикс подошел к нему.

— Доброе утро, сэр.

— У меня нет работы. Я уже всех набрал.

— Разве я спрашивал вас о работе?

— Но вы уже готовы приступить, да?

— Нет. Я с моими людьми из конторы „Сбывающиеся мечты". Мы тут у вас насчитали тридцать девять человек и ни одного черного или латиноамериканца.

— Это не так. Я нанял двух кубинцев, одного латиноамериканца и двух черных.

— Где же они?

— Они только что закончили расчистку.

— Мы говорим о том, что видим. Ну ладно, где главный по земляным работам?

— Там, внизу. — Он махнул рукой в сторону. — Только не говорите, что я послал вас.

Мы пошли туда, где стоял подрядчик. Кендрикс похлопал его по плечу.

— Простите, сэр, мы только что пересчитали рабочих, занятых на стройке; как оказалось, среди них ни одного черного или латиноамериканца.

— Я взял троих, но двое сейчас на другой работе, а одного сегодня нет.

— Очень жаль. Если их нет здесь, то они не в счет. Да и в любом случае этого мало. У вас должно быть по крайней мере двенадцать из сорока. — Кендрикс снова окинул взглядом строительную площадку. — Отбойщики все белые. У вас пять бурильщиков, и ни одного черного с отбойными молотками, нет даже помощников. Кроме того, у вас как минимум десять плотников и шесть чернорабочих.

— Послушайте, я не могу набирать рабочую силу. У меня нет мест.

— Не вешайте мне лапшу на уши. Вы прекрасно знаете, что по закону не менее тридцати процентов рабочей силы должны быть черные и латиноамериканцы. На каждые три рабочих места одно наше — таков закон. А там, где живу я, мы составляем сто процентов населения, а нам достается только пятьдесят процентов рабочих мест. Готов биться об заклад, что все эти люди иногородние. Где вы живете? В Коннектикуте? Джерси? Филли?

— Послушайте, вон в той времянке наш представитель УЭВ. Говорите с ним. У меня на это времени нет.

— Отлично, — сказал Кендрикс и сделал нам знак идти за ним.

Он постучал в дощатую дверь; она открылась, и в проеме выросла фигура негра; он стоял так, словно не хотел никого впускать. На носу у него красовались очки-консервы, на нем была спортивная куртка; довольно светлокожий, с кольцом на правой руке и с широким золотым браслетом на левой. Я не сомневался, что жена у него белая.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Вы прекрасно знаете, зачем мы здесь, приятель, так что не будем сотрясать воздух, — сказал Кендрикс.

— Послушай, приятель, я здесь всего неделю, и у меня еще нет данных, — откликнулся тот.

— Вам и не нужны данные. Они есть у меня. Мы сами всех пересчитали.

— Пришлите запрос к концу недели, и мы посмотрим, сможем ли кого-нибудь взять.

Всем известно, что люди из УЭВ всегда черные. Они получают деньги за то, чтобы не подпускать к стройке черных и латиноамериканцев и кормить нас своими сучьими обещаниями, лишь бы не взять на работу. Чтобы люди из федерального управления не совали свой нос, главный подрядчик нанимает представителей меньшинств, но не платит им по существующим ставкам. К тому же большинство этих ребят даже без вида на жительство.

— Ну вот что, — сказал Кендрикс, — если вы не возьмете сегодня кого-нибудь из моих людей, мы остановим работу.

Тот закрыл дверь.

На обратном пути мы подобрали железяки, куски труб, камни. Кендрикс подошел к одному из белых рабочих.

— Бросайте инструменты, выключайте машины и прекращайте работу.

Тут же появился главный:

— Никто, ребята, не бросает работу. Хрен они нам сделают.

Белые работяги и не думали ничего бросать или отключать технику. Они только внимательно смотрели на нас и ждали, кто сделает первый шаг. Главный повернулся к Кендриксу.

— Я же вам говорил. Мне не нужны лишние люди.

— Оглянитесь вокруг, — ответил Кендрикс, держа у бедра кусок трубы, — этот контракт на сто пять миллионов долларов, а единственные черные на всей стройке это мы. Повторяю еще раз: у меня восемнадцать человек, и все готовы работать. Лучше возьмите кого-то из них, иначе мы остановим вашу хренову работу на несколько недель.

— Хотите, чтобы я вызвал полицию?

— Вызывайте! — бросил Кендрикс.

Этот сукин сын достал „воки-токи", и мы поняли, что он действительно говорит с полицейскими. Не первый раз к нам вызывают копов.

Кендрикс повторил:

— Все, что я пытаюсь сделать, это устроить своих людей на работу. Вы нарушаете закон, а я его не нарушаю.

— Сколько вам повторять: у нас достаточно рабочих рук. Мы начнем закладывать фундамент не раньше чем через три недели. Почему бы вам с вашими людьми не прийти тогда?

— Мы, конечно, придем. Но сейчас у нас есть экскаваторщики, бетонщики, плотники — все они в вашей заявке. Мы ничего не имеем против людей, которых вы набрали. Но у нас восемнадцать человек, готовых работать сегодня. Возьмите хотя бы четверых или пятерых, иначе никто сегодня ничего не получит. — Кендрикс поднял руки.

— А что я, по-вашему, должен делать? Приказать помощнику распустить людей, которых он набрал, и взять ваших?

— Это Америка, сэр. В жизни не все, как хочется, не так ли?

Белые рабочие сжали в руках инструменты. Кендрикс нес всю эту ахинею, а мы ждали, что из всего этого выйдет. Мы все встали за главным и оцепили стройплощадку. Затем быстро рассредоточились: одни контролировали все, что движется, кто-то из наших прыгнул к водителю и заставил его выключить зажигание. Остальные белые сами побросали инструменты. Сегодня все что-то слишком гладко идет; обычно белые работяги готовы драться. Через несколько минут в котловане стало тихо, как в заднице. Никто не шелохнулся. Когда появились полицейские, мы и не двинулись. Их было трое; они направлялись к нам с пистолетами в руках.

— В чем дело? — обратился к нам один из них.

Кендрикс выступил вперед.

— Сэр, то, что мы здесь делаем, совершенно законно. Я — директор организации „Сбывающиеся мечты". Наша цель — оповещать Управление экономических возможностей. На любом строительстве, в которое вложено более пятидесяти тысяч долларов, должно работать тридцать процентов черных и латиноамериканских рабочих. Мы сейчас пытаемся разрешить эту проблему и устроить на работу своих людей. А поскольку это строительство осуществляется на деньги, поступающие по статье о снижении налогов, подрядчик нарушает закон. Мы хотим найти мирный выход из положения, но они не идут нам навстречу. Поэтому вас сюда и вызвали. Но мы не уйдем, пока хотя бы нескольких наших людей не возьмут на работу. Все ясно и просто.

Копы переглянулись, потом посмотрели на стройплощадку.

— Слушайте, мы не хотим ничего обострять, — выступил главный, — мы же сказали этим ребятам, что берем двоих сейчас, а потом решим на собрании, сколько еще можем взять.

Мы с трудом удерживались от смеха. Быстро же он запел по-другому. Явно не хочет, чтобы такая информация просочилась. Хлопот тогда не оберешься.

— У вас есть квалифицированные рабочие? — вздохнув, обратился он к Кендриксу.

— Да, — тут же отозвался тот. — У меня полно квалифицированных рабочих.

— Ну, давайте двоих. А через неделю приезжайте, посмотрим, что можно сделать.

Кендрикс кивнул одному парню и мне. Я был вне себя от радости.

5

Лежа на пляже, я читала „Сто лет одиночества" и ждала Марию, Порцию и Клодетт. Хотя я и считала их своими лучшими подругами, виделись мы не так уж часто: все слишком заняты. Народу в этот будний день было немного. Летом я стараюсь ходить на пляж хоть раз в неделю, но более мерзкой воды я в жизни не видывала. Жалкое подобие Багамских островов. В прошлом году меня обожгла медуза. Теперь я только ноги окунаю.

— Ну как, не разочарована? — спросила Мария.

Я положила книгу и подняла глаза. На ней был цельный ярко-розовый купальник. Рослая, длинноногая, с роскошными формами, она выглядела потрясающе. Солнце зажгло оранжевым пламенем ее каштановые волосы и высветило ее веснушки.

— Еще не закончила, — ответила я, хотя прекрасно понимала, что она имела в виду не книгу. Можно подумать, что я уже всему свету растрезвонила о Фрэнклине.

— Да я не о книге говорю.

— О Фрэнклине?

— Ну да. А теперь встань, я хочу на тебя посмотреть. Никогда не видела тебя в бикини.

Я встала.

— Прекрасно выглядишь, девушка! Так держать!

Появилась Клодетт; в одной руке у нее был зонт, другой она толкала коляску с Шанель. Клодетт самая темная и самая красивая женщина, какую я знаю. Черные как смоль волосы закрывают ей плечи, сколько она не пытается собрать их в пучок. Она любит купаться, но солнца терпеть не может. На ней были шорты и шляпа.

— Ну как, содержание не хуже обложки? — обратилась она ко мне, втыкая зонт в песок.

— Меня интересует, сколько сантиметров. — Это, конечно, Порция — в белом бикини со шнуровкой сбоку. Она бы за пояс заткнула Кристи Бринкли на любой обложке „Спортс Иллюстрейтед".

— Да подождите вы! — воскликнула я. — Это же смешно, наконец. Сначала отвечу на твой вопрос, Мария: нет. Теперь на твой, Клодетт: было намного лучше, чем я думала. А теперь на твой, Порция: не твое дело. Скажу только одно: достаточно большой.

— Ах ты, задница! — возмутилась Порция. — Скажи мне, какой у него размер ботинок, какой рост и большие ли у него лапы. Остальное я сама вычислю.

— Все это — чистая чепуха, — бросила Клодетт. Отряхнув одеяло, она положила на него спящую Шанель. — Поверьте, все это чушь. Я знаю, что говорю. У меня было много высоких мужиков с большими ногами и маленьким членом. Таков и мой муж, но я не жалуюсь. Дело не в машине, девочки, а в машинисте.

— Мария, дай сигарету, — попросила я.

Все три уставились на меня, как на ненормальную.

— Чего?

— Вы что, не слышали, сигарету. И, пожалуйста, без лекций; дайте мне сигарету.

— С каких это пор ты закурила? — подала голос Клодетт.

— Я курила еще в колледже.

— Какая глупость начинать снова!

— Просто я нервничаю, а от этого мне хочется есть, но зачем же опять набирать лишний вес, который с таким трудом удалось сбросить?

— Да ты глупее, чем кажешься, — заметила Порция. — Натри мне спину кремом от загара.

Я взяла флакон, а Мария наконец дала мне сигарету. Натерев Порцию, я закурила.

— Ну и смешно же ты выглядишь, дорогая. Поворачивайся, я намажу тебе спину, — сказала я.

Я покачала головой. От первой затяжки у меня закружилась голова, от второй я почувствовала удовольствие, но от третьей меня аж повело, и я сунула сигарету в песок.

— А с чего это ты так нервничаешь? — спросила Мария. — Мы все пришли сюда, чтобы послушать о твоем чудо-мужчине, а от тебя не добьешься никаких деталей. Ну, скажем, не пожирает ли он своих подружек. А ты только говоришь нам, что нервничаешь.

— Ладно, ладно. Мне кажется, что я влюбилась. Он действительно чудо, воплощение мечты.

— И ты из-за этого так нервничаешь? — удивилась Клодетт.

— Я не во всем была с ним откровенна.

Порция уставилась на меня так, как будто хотела спросить, не об эпилепсии ли я умолчала, но, к счастью, обошлось.

— Ну и что? — проговорила она. — Всегда ведь что-то скрываешь. Вечная беда с бабами! Стоит доставить нам удовольствие, и мы думаем, что влюблены. Начинаем выкладывать подноготную, подробно рассказываем о своих романах, говорим о своих личных проблемах, до которых им дела нет, а что получаем в ответ? Узнаем, откуда они, сколько им лет и где работают, и баста. Нам надо с них брать пример. Да и в конце концов: чем меньше знаешь, тем легче жить. — Она огляделась. — Хотела бы я знать, куда сегодня подевались все мужики? Ну должны же здесь быть хоть какие-то пожарные, полицейские, а не одни лысые пенсионеры. Тьфу ты, черт.

— Да все на работе, где, вообще-то говоря, и тебе надо быть, — вмешалась Клодетт.

— У меня, к твоему сведению, сегодня свободный день. А вот тебе надо быть обвинителем.

— Ну уж нет, когда работаешь на себя, остается больше времени. А что же, по-твоему, ты должна ему сказать? — обратилась ко мне Клодетт, отвернувшись от Порции.

У меня перехватило в горле. Шанель проснулась и заплакала.

— Ну, например, что я была толстой. Хочешь, я перепеленаю малышку?

— Да она в порядке, Зора. И это все? Господи, но ведь ты, кажется, с этим справилась, чего же попусту беспокоиться?

— А почему ты на всякий случай не принимаешь таблетки? — спросила Мария.

— Ни в коем случае, — вмешалась Клодетт. — Разве ты не знаешь, что к ним привыкают?

— Ерунда! Я время от времени принимаю их, особенно перед спектаклем. Они помогают мне держаться в форме, но никакого привыкания я не чувствую.

— Ну, тебе это и не грозит, потому что ты пьешь, — подала голос Порция.

— Зато я не ношусь со своей штучкой, как с писаной торбой, и не выставляю ее напоказ, так что заткнись, Порция.

Она попала в точку. Порция уже хотела ответить, но ее опередила Клодетт:

— Угадайте, кто из нас в положении?

— Не я, — сказала Мария, роясь в своей пляжной сумке.

— Голову на отсечение, не я! — воскликнула Порция.

— Неужели снова ты? — Я с изумлением посмотрела на Клодетт.

— Да. Так и есть. Мы высчитывали, высчитывали, да, видать, просчитались. После этого я уж точно перевяжу трубы.

— Ну и правильно — мир от этого не рухнет, — не удержалась Порция.

Клодетт пропустила это мимо ушей. Мы знали, что Порция просто завидует и, хотя живет в прекрасном квартале, готова все отдать, лишь бы иметь то, что есть у Клодетт. Верную любовь и безопасность.

— А я не хочу детей, — сказала Мария.

— Почему?

— Просто не люблю их. Они мне на нервы действуют, у меня терпения на них не хватает. Да к тому же я слишком эгоистична.

— Но они такие забавные, — заметила Клодетт. — А на нервы действуют все, кто мозолит тебе глаза триста шестьдесят пять дней в году. Конечно, с детьми много забот, но они того стоят. К тому же это не такая уж каторга, если муж помогает.

— Тебе просто повезло. Не все мужики такие, — сказала Порция.

— При чем тут везение, милая, я нашла настоящего человека, чего и тебе желаю.

— Иди ты к черту! — огрызнулась Порция.

— Да мне-то есть куда пойти. У меня есть муж, ты что, оглохла?

Когда они вот так переругиваются, со стороны кажется, что они либо враги, либо сестры.

— Ну ладно, ладно, девушки, не горячитесь, — проговорила я. — Мы пришли сюда поваляться на солнце, расслабиться и отдохнуть.

— О'кэй, Зора, — откликнулась Порция. — Ну, а теперь расскажи, сколько он зарабатывает?

— Ну и зануда же ты, Порция, — заметила Клодетт, разглаживая края одеяла и вытирая пот со лба Шанель.

— Я же задаю Зоре обычнейшие вопросы.

— Но это действительно не твое дело, — осадила ее Клодетт.

— А я и не говорила, что это мое дело. Я просто хотела знать, зарабатывает ли он хоть что-нибудь или беден как церковная мышь.

— Какая тебе разница?

— Если бы я была домохозяйкой, а муж — врачом, я, наверное, говорила бы то же самое.

— Но он не был врачом, когда я выходила за него.

— Еще бы, но ты прекрасно знала, что скоро он будет загребать деньги.

— Ты все же ужасная зануда, Порция, тебе кажется, что все люди думают так же, как ты, но слава Богу, это не так. Из-за таких, как ты, у женщин дурная слава. Но многие из нас могут предложить нечто большее, чем перетруженная щелка между ног.

Казалось, Порция сейчас же вцепится в Клодетт.

— Если б ты не была беременна, я бы тебе сейчас надрала задницу!

— Что-то я проголодалась, — проговорила Клодетт. — Вы чего-нибудь хотите? Я пойду загляну в бар.

— Я хочу выпить, — сказала Мария.

— Пригляди за Шанель, Зора, ладно?

Кивнув, я стала рассматривать крошечное шоколадное тельце на голубом одеяле. Малышка была прелестна. Придет день, думала я, и на моей улице будет праздник. После ухода Клодетт и Марии Порция снова оглядела пляж.

— Терпеть не могу Клодетт. Ей кажется, что она — само совершенство. Ну ладно, раз здесь ничего не происходит, можно окунуться. — И Порция побежала к воде.

Я откинулась на одеяло и закрыла глаза. Мне не хотелось думать ни о чем, кроме Фрэнклина.

Мы целый день играли в поддавки и дурака и ушли с пляжа часов в шесть. Кожа моя походила на красную глину, и я здорово устала. Клодетт, которая была на машине, подбросила Порцию и Марию до станции по дороге в Бруклин. Мне было с ней по пути, и она довезла меня до дома.

— Это он? — спросила Клодетт.

На ступеньках снова сидел Фрэнклин.

— Он.

— Не слабо, — заметила она, помахав ему. Он тоже махнул ей. — Теперь я все поняла, дорогая. Ну и детина. Не знакомь нас сейчас. В другой раз. И не глупи, Зора. Не слушай советов Порции. Ты же видишь, что с ней происходит.

— А что?

— Она не может удержать мужчину. Если твой друг ласков с тобой и тебе с ним хорошо, дай ему шанс. Ведь без этого нельзя.

— Пока что ласков и мне с ним хорошо. — Я поцеловала ее в щеку, послала воздушный поцелуй малышке и вышла из машины. — До скорого! Привет и поздравления Аллену. Надеюсь, на этот раз у вас будет мальчик.

Я была рада видеть Фрэнклина, но мне не понравилось, что он ждет меня.

— Привет, бэби, — сказал он, не двигаясь.

— Привет, — ответила я. — Фрэнклин, не делай этого, пожалуйста.

— Не делать чего?

— Не сиди здесь и не жди меня. — Я просто не хотела, чтобы он так много позволял себе.

— А что? Ты не хочешь, чтобы меня видели?

— Да нет же. Но ведь мы договорились, что не будем стеснять друг друга, так что некоторая свобода не помешает нам, не так ли?

В ответ он только улыбнулся и вытащил из-за спины букет цветов. Цветы — моя слабость.

— Я просто хотел тебе их принести. У тебя здесь столько растений, а цветы только сухие. Такая красивая женщина, как ты, не должна жить без цветов.

У него на щеках появились чудесные ямочки; я понимала, что он льстит мне, но все же не могла устоять:

— О, большое спасибо!

— Похоже, ты была на пляже.

— Да. С Марией, Порцией и Клодетт. Это Клодетт подбросила меня. Они горят желанием познакомиться с тобой. Я им все о тебе рассказала.

— Что же ты рассказала?

— Не твое дело.

— Послушай, бэби, если ты занята, я могу зайти завтра. Я только хотел занести тебе цветы и сказать, что нашел новую работу. Строительство отеля на Манхэттене. Реальные деньги. И это, возможно, на год, а то и на два. Я очень рад.

— Замечательно, — сказала я. Я обрадовалась за него, ведь Фрэнклин рассказал мне о своих проблемах, о том, как он пытался вступить в профсоюз и получить постоянную работу. Сейчас, глядя на него, я, ей-Богу же, чувствовала себя счастливой. Наконец кто-то ждет меня.

— Вообще-то у меня нет никаких планов. — Мне не хотелось, чтобы он думал, будто я не рада видеть его.

— Я собирался пригласить тебя пообедать, но эти белые заставили меня сегодня вкалывать до изнеможения. А вечером встреча по телеку, мне жаль ее пропустить.

— Можешь посмотреть и здесь. Я зажарю цыпленка, приготовлю цукини и сделаю салат.

— Значит, ты меня приглашаешь?

— Конечно, — сказала я, открывая дверь.

Он не скрыл радости. Мы поднялись наверх; в квартире стояла дикая жара. Я поставила гладиолусы и традесканции в вазу.

— Тебе нужен кондиционер, бэби. У меня есть лишний, я сбегаю и принесу.

— Сбегаю и принесу? Ты что, живешь неподалеку? — спросила я.

— Да, выше по улице, — ответил он. — Я мигом.

Значит, он мой сосед. Не успела я обдумать это, как он уже стоял в дверях с огромной штуковиной на плече. Он тут же установил кондиционер, и я была счастлива, что он это делает. Фрэнклин включил телевизор, сел на диван и достал из заднего кармана бутылку.

— У тебя найдется стакан со льдом, бэби?

— Конечно. — Я принесла ему стакан, а сама пошла в спальню переодеться.

— Можно посмотреть на тебя в купальнике?

Я только что из него вылезла, но снова надела и вышла в гостиную.

— У тебя один купальник?

— А тебе он не нравится?

— Да что ты, еще как нравится! Но я не знаю, как ты в нем расхаживаешь по пляжу.

Я уставилась на него, как на психа.

— Что это ты несешь, Фрэнклин?

— Ничего такого. Просто скажи мне, ты считаешь меня своим парнем?

— Ну, кажется, начинаю считать.

— Ну так если ты принадлежишь мне, то я не в восторге, что ты торчишь на этом чертовом пляже в бикини.

— Ты серьезно?

— Разве похоже, что я шучу?

— Боюсь, что нет. Но вот что я тебе скажу, и давай больше не возвращаться к этому. Во-первых, я взрослая женщина и ношу то, что хочу.

— А, то есть тебе плевать, что я об этом думаю, да?

— Я хочу сказать, что ты ведешь себя так, будто сейчас пятидесятые годы.

— Ладно, давай оставим это. Не стоит портить настроение из-за какого-то дурацкого купальника.

— Ты сам начал.

— Да, да, и забудем об этом.

Я пошла в спальню, потом остановилась и посмотрела ему в глаза.

— Это наша первая ссора, Фрэнклин?

Он рассмеялся.

— Нет, наша первая размолвка.

— О! — воскликнула я, направляясь в спальню.

— Но выглядишь ты в нем прекрасно, дорогая. Правда.

Сняв купальник, я бросила его на пол. Он просто не в своем уме, если думает, что может указывать мне, как одеваться. Я не из тех дамочек, на которых можно давить. Сегодня купальник, а завтра? Боже правый, неужели это второй Перси?

Я заглянула в комнатушку, куда собиралась поставить пианино. Там было пусто. Хотя я теперь платила за квартиру меньше, все равно не сразу удастся набрать три сотни долларов, чтобы выкупить из ломбарда пианино. А как было бы хорошо, начав заниматься вокалом, петь здесь, а не в школе после уроков. Закрыв дверь в комнатушку, я пошла под душ.

Когда я вернулась в гостиную, Фрэнклин, сняв ботинки, лежал на диване. Завязав пояс на своем кимоно, я легла на него. Сейчас это было еще приятнее, чем в прошлый раз. Он обнял меня, и мы вместе смотрели, как Шюга Рэй Леонард кого-то колотил.

— А не сыграть ли нам партию в скрэбл? — спросил он, когда матч закончился.

Коробка с игрой лежала на книжной полке.

— А ты умеешь играть?

Не ответив, он скорчил рожу, и на щеках опять появились ямочки. Я наклонилась и поцеловала его.

— Расставляй! — сказал он. — И оставь эти нежности. Сейчас я тебе покажу, почем фунт лиха.

Я уже поняла, что у Фрэнклина котелок варит что надо, но что он такой сообразительный, я не думала. Он загадывал слова, о которых я знать не знала и слышать не слышала. Большей частью это были строительные термины, а это казалось мне не совсем честным. Но были и другие. Например: уховертка.

— Да такого слова нет, Фрэнклин. Снимай его.

Он откинулся на спинку дивана, скрестил на груди руки и оскалил свои белоснежные зубы.

— Попробуй, докажи!

Я и попробовала: посмотрела в словарь и нашла. Потом тоже загадала ему неплохие загадки. В музыкальной терминологии, насколько я понимала, он не слишком разбирался, равно как и в некоторых других словах. Но перещеголять его я так и не смогла. Он прямо на лету все схватывал и обошел меня очков на сто. Просто невероятно! Но когда он загадал слово йетти, я решила, что наконец посажу его.

— Убери это, — сказала я. — Уж такого-то слова точно нет.

— Минутку, малышка. Я сам тебе его найду, ты даже не знаешь, как оно пишется. Твои серые клеточки работают, конечно, вовсю, я даже вижу, как они напрягаются, но ты лучше не рыпайся. Какой колледж ты, говоришь, кончала?

Я хотела треснуть его по башке, но он увернулся. Отвратительный снежный человек?! Он сразу набрал кучу очков. А потом было еще одно слово, на котором он меня подловил. Он подзуживал меня продолжить, но я не рискнула. Он намного опередил меня. Когда он пошел в ванную, я схватила словарь. Откуда он набрался всех этих мудреных слов?

— Меня тошнит от тебя, — сказала я, когда он вернулся из ванной.

— Не огорчайся, дорогая. Толстая леди нам еще споет.

Конечно, он выиграл. В следующий раз я так легко не сдамся. Оставив игру, мы поели и посмотрели последние новости.

— Ох, совсем забыла! Хочешь пойти со мной в воскресенье в одно место позавтракать?

— Куда?

— Позавтракать!

— Туда, где собираются самодовольные черные, пьют белое вино, едят паштеты и крекеры и болтают о том, что делается на Уолл-стрит?

— А, вот как ты представляешь себе это?

— Да я не знаю. Может, это глупо звучит, но днем по воскресеньям я обычно работаю, а кроме того, хочу посмотреть интересный матч. Но я еще подумаю, дорогая.

— Там будет очень приятно, Фрэнклин, и я хотела бы познакомить тебя с моими подругами.

— Я должен кое в чем признаться тебе, — вдруг сказал он, и лицо его помрачнело.

Я хотела, чтобы он обо всем мне рассказывал; это означало бы, что он доверяет мне. Он отвернулся, и я не видела его лица.

— Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

— Это еще что за новости? Я знаю, что ты вырос на Стейтен-Айленде, что у тебя две сестры, ты жить не можешь без спорта, мечтаешь открыть свое дело, у тебя золотые руки, котелок твой прекрасно варит, великолепный любовник и лучше тебя в моей жизни ничего не было.

— Я убил двух первых своих жен.

Горло у меня так стиснуло, будто я выпила пузырек отравы. Спокойнее, Зора, сказала я себе. Он дурачится.

— Я сидел за это.

Я догадывалась, что это глупая выходка. Еще Винни, как я помню, называл Фрэнклина шутником. Да не могла же я в конце концов влюбиться в убийцу и уголовника!

— Что ты сделал? Фрэнклин, зачем ты валяешь дурака?

Он мрачно взглянул на меня, глаза его горели адским пламенем. Мама родная! Надо было послушаться Порцию. Так нет же! Я слушаюсь только своего сердца. Я посмотрела на дверь и подумала, что хорошо бы смотаться отсюда подобру-поздорову. Но ноги меня еле держали. А я-то считала, что наконец нашла Идеал. Ну что за идиотка! А он к тому же женат! И до этого дважды был женат.

Эти мысли так захватили меня, что я не сразу заметила, что он хохочет — ну совсем как Джек Николсон в „Сиянии". Придав лицу зловещее выражение, Фрэнклин шагнул ко мне, но я спрыгнула с дивана и бросилась в кладовку.

— Прочь от меня! — завопила я из-за двери.

Господи! Да такой бред бывает в кино, а не в жизни. Я почувствовала какую-то странную легкость в голове. Мне только припадка сейчас не хватает! Я попыталась овладеть собой: потрясла головой, сделала несколько глубоких вдохов и плотно закрыла глаза. „Этого быть не может", — повторяла я себе вновь и вновь.

— Дорогая, — раздался голос Фрэнклина, — я только пошутил.

Я уже не верила ему и не собиралась покидать своего убежища, пока не придумаю, что делать.

— Да выходи, бэби! Неужели ты шуток не понимаешь? Я просто дурака валял, честное слово!

— Откуда мне знать, шутишь ли ты, Фрэнклин? — Я через щель посмотрела на него. Потом приоткрыла дверь пошире, заметив, как весело он улыбается. Теперь я окончательно поняла, что он валял дурака. Распахнув дверь, я бросилась в кухню, схватила мокрую тряпку для мытья посуды и швырнула ему в лицо.

— Что за низость так мерзко шутить с женщиной, готовой признаться тебе в любви?

— В чем?

— Ты что, оглох?

— В любви ко мне?

— Да, к тебе, Фрэнклин Свифт, если тебя и вправду так зовут! Избавь меня от таких шуток, Фрэнклин. Это не смешно. Ни капельки!

— Прости. Меня что-то понесло. А ты и в самом деле так испугалась?

— Конечно испугалась. Я уже готова была выбить тебе мозги вешалкой. Во всяком случае хотела попробовать. Я не из тех нежных дамочек из кинофильмов, которые падают в обморок в самый неподходящий момент и проявляют полную беспомощность. Уж извини! Тебе, мерзавец, это так просто с рук не сошло бы.

— Прости, ради Бога, — взмолился Фрэнклин, смеясь, и потом обнял меня.

Как ни странно, я ощутила полный покой.

* * *

Вот уже три недели прошло с тех пор, как мы начали встречаться с Фрэнклином. В мою комнатушку перекочевала часть его вещей. Домой он забегает только постолярничать и покормить своих рыбок. Я до сих пор не была у него, но это теперь не волновало меня. Без него жизнь была мне не мила. Позавтракать тогда мы так и не выбрались. У Фрэнклина заболело горло, а я не могла его оставить. Порцию я избегала.

Фрэнклин вышел из ванной; на поясе у него было полотенце, а вода стекала с него на пол.

— Фрэнклин, нельзя же так!

— Чего нельзя?

— Ты же весь пол залил.

— Виноват, малышка. Дурацкая привычка. Я никогда не вытираюсь. Сам обсыхаю. С полами ничего не будет, уж поверь мне.

— Можно спросить тебя, а то я сгораю от любопытства?

— Ради Бога!

— Вообще-то у меня два вопроса.

— Валяй!

— У тебя была подруга, когда мы встретились, а?

— Да нет! Я же тебе сказал, что решил отдохнуть от баб.

— Очень уж трудно в это поверить. Такой красивый и свободный мужчина, как ты…

— Не такой уж я свободный.

— Что это значит?

— А то, что официально я женат, хотя и живу один уже шесть лет.

Я предполагала услышать совсем не это, но, может, мне показалось? В ушах у меня звенело.

— Фрэнклин, ты на самом деле женат?

— Я не считаю себя женатым.

— Подожди, давай разберемся. Ты не разведен?

— Пока нет.

Господи, женатый и к тому же лжец. Меня словно обухом по голове хватили. Я просто лишилась дара речи. Я не раз попадала в дурацкие истории, но никогда еще не связывалась с женатым мужчиной. Что же это такое? Может, если я влюблена, нечего в это и нос совать? Меня подмывало подойти к нему и врезать как следует.

— Я потому и рад этой новой работе. Теперь, надеюсь, мне наконец удастся вступить в профсоюз, а тогда я смогу заплатить за развод. Понимаешь, за все эти годы я ни разу не встретил женщину, которая заставила бы меня подумать, что надо это сделать. Ты — первая.

— И ты хочешь, чтобы я этому поверила?

— Но это правда, Зора, клянусь тебе. Я так не шучу, поверь.

— Но ты же все это время врал мне, Фрэнклин!

— Ничего я тебе не врал; я просто не рассказывал тебе об этом. А это совсем не одно и то же. Я собирался все сказать тебе при первой возможности.

— Что ты называешь возможностью?

— То, что происходит у нас теперь.

— Что же происходит?

— Я люблю тебя, и ты это знаешь.

Ну, в это я в самом деле готова была поверить. Итак, законный развод — совсем не то, что липовый брак. Но прежде, чем усвоить эту мысль, я хотела кое-что выяснить.

— А сколько ты был женат?

— Шесть лет.

— У тебя ведь есть дети?

— Двое.

— Двое?

— Да.

— А сколько им лет?

— Тринадцать и семь.

— Мальчики или девочки?

— Два мальчика.

— Ты видишь их хоть изредка?

— Время от времени.

— С тех пор как мы вместе, ты с ними, по-моему, не встречался. Это так, Фрэнклин?

— Я виделся с ними несколько раз: говорил тебе, что хочу побегать, и к ним заходил.

— А почему прямо не сказал?

— Не хотел тревожить тебя.

— Дети меня не тревожат, а жена — да.

— Говорю тебе, она уже шесть лет мне не жена. Я с ней даже в одной комнате не могу находиться.

Веры мне сейчас не хватало, вот чего. Что-то подсказывало мне, что он не врет, но уж очень не хотелось оказаться в дураках.

— Я хотела бы увидеть твоих детишек, — сказала я неожиданно для себя самой.

— Зачем?

— Потому что это твои дети. Что ж тут странного?

— Я просто к такому не привык. Еще ни одна женщина не выражала такого желания. Думаю, ты их как-нибудь увидишь.

— Я сказала, что хотела бы узнать две вещи. В каком колледже ты учился?

Он задумался, взял полотенце и начал вытираться, хотя был уже совершенно сухой.

— Я не учился ни в каком колледже. Я считал, что это и так понятно.

— Ты опять меня разыгрываешь, Фрэнклин. С твоим-то умом!

— Колледж к уму не имеет никакого отношения, Зора.

— Но все эти слова, которые ты подсовываешь мне в скрэбле? А как ты комментируешь последние новости? Ты в любой игре даешь мне сто очков вперед — и в „Колесе чудес", и в „Междуусобице", но утверждаешь, что ни в каком колледже не учился?

— Ну, если уж ты хочешь знать всю правду, то я и среднюю школу не закончил.

Это было, пожалуй, слишком для одного вечера. Черт побери, надо малость передохнуть. Вентилятор работал вовсю, и я направила струю себе в лицо.

„Надо уметь извлекать пользу из уроков", — вспомнила я слова Клодетт. Вот тебе и урок! Я глубоко вздохнула и посмотрела на Фрэнклина.

— А почему ты школу не закончил?

— Не мог выдержать давления.

— А насколько тебя хватило?

— До одиннадцатого класса.

— До одиннадцатого класса? — Я вдруг вспомнила, что в одиннадцатом классе почти ничего не знала. В это просто невозможно поверить! Меня угораздило влюбиться в лжеца. Если б он не был таким огромным, я надрала бы ему задницу от всей души.

— Я знаю, о чем ты думаешь, бэби. Что мы с тобой из разных команд.

— Я уж не знаю, что и думать, Фрэнклин.

— Вообще-то свидетельство об окончании школы я получил.

Я рухнула на диван. Свидетельство!

— Я хочу поступить в эту бизнес-школу, честное слово. Я тебе про нее говорил. Просто сейчас с этой новой работой я ума не приложу, как выкроить время.

— Серьезно? — не слишком уверенно спросила я.

Вид у него был грустный.

— Стало быть, то, что говорят, верно, — пробормотал он.

— Что говорят?

— Что деньги, положение, образование и вся эта мура важнее всех чувств.

— Разве я так сказала?

— Нет, но ты так думаешь.

— Откуда тебе знать, что я думаю.

Я пристально смотрела на него, подперев подбородок руками. Вид у Фрэнклина был встревоженный. Действительно встревоженный. Без всякой связи я вдруг подумала о том, чем Порция и все эти женские журналы определяют мужское достоинство. Ни к черту это не годится! Вот передо мной человек, который любит меня, только что рассказал мне все о себе, и в этой печальной правде — его шанс. Многие ли из мужчин говорили мне о себе всю правду? А когда я последний раз встречала столь необычного, сексуально привлекательного, нежного и сильного мужчину? А часто ли меня так сильно и преданно любили? А с кем из них я столько смеялась? У многих ли из них был свой взгляд на вещи? А кому из них мое тело говорило „да!" с первого прикосновения? Я продолжала пристально смотреть на Фрэнклина. Боже! Он не только темен, как ночь, но он — мой секстип, и вдруг дошло до меня: это именно мой мужчина. Я люблю его. Плевать я хотела, учился он в колледже или нет. Не все ли равно, сколько у него детей? Пока он дает мне счастье, позволяет чувствовать себя любимой, и если он сдержит слово и получит развод, я остаюсь с ним. Он единственный человек, о котором я мечтала двадцать лет.

Он закурил сигарету и дважды затянулся.

— Фрэнклин?

— Да!

— Я хочу тебе кое-что сказать. Я люблю тебя не меньше, чем пятнадцать минут назад. Я верю в тебя и жду, когда ты разведешься.

— Это зависит от работы, — откликнулся он, глядя на меня уже не так настороженно.

— Сказать тебе что-нибудь?

— Да!

— Честно говоря, я всегда мечтала о человеке, вместе с которым буду строить жизнь, то есть надеюсь, что мы начнем все сначала.

— Ты сделала ход вперед, бэби. Мы не будем больше ребячиться.

— Ну ладно, только скажи, пожалуйста, должна ли я узнать о чем-нибудь еще?

— Нет, дорогая, — ответил Фрэнклин. — Я открылся тебе весь, как на ладони. — Он погасил сигарету. — Ну а что ты: открыла свои карты?

У меня перехватило дыхание. Быть женатым — это еще ничего: развелся — и все. Но эпилепсия — дело другое. Это может поразить его. Но вдруг этого больше не будет? Пожалуй, скажу ему, когда буду вполне уверена, что это уже не повторится. Раз уж мы разобрались с проблемой лишнего веса, что толку говорить об этом? Так что я почти искренне ответила:

— Да!

6

Зора купила мне книжку из серии „Сансет" по плотницким работам и разослала запросы в ассоциацию мелкого бизнеса, надеясь получить информацию о том, как начинать свое дело. Мне все это не очень-то нравится. Как только я почувствую, что встал на ноги, то есть смогу еженедельно посылать Пэм деньги на детей, разведусь, буду иметь счет в банке и разживусь машиной, я прекрасно справлюсь с этим сам. Конечно, я знаю, что ей хочется помочь, но хорошо бы ей понять, что я должен все делать сам в соответствии со своими планами. А сейчас еще не пробил час. Я ведь еще и месяца не проработал. Мне платят тринадцать баксов в час, но не втихую, так что налоговая инспекция пожирает все. И все же по пятницам у меня водятся денежки в кармане, и, поверьте, это очень приятно.

Я теперь бегаю наперегонки. Так как я два месяца не платил за квартиру, пришлось выкладывать по шестьдесят долларов в неделю.

Разделавшись со всем этим и заплатив еще несколько важных долгов, я послал Пэм основательную сумму, чтобы она отвязалась от меня на некоторое время. Мне совсем не хотелось видеть ее. При всем том я умудрялся еще откладывать на счет долларов пятьдесят в неделю. Правда, сегодня я ничего не положил, напротив, взял сотню. Мне хотелось сделать сюрприз Зоре. Она целый день бегала по своим школьным делам. Занятия начнутся в следующий понедельник, а уроки вокала — на неделю позже. Она очень нервничает и много ест. Но пока она в нормальной форме, я не собираюсь давить на нее.

Сегодня я хотел приготовить обед. Меня хлебом не корми, дай поджарить мясо. К мясу я сварил рис и сделал потрясный салат, а вот про овощи забыл, но Зора ничего не сказала, съев все, что я положил ей на тарелку. Потом мы смотрели последние известия, вернее, шоу — то есть интервью о кино с рок-звездами. Поскольку это Нью-Йорк, приходится показывать все, что происходит, а потом расспрашивать какую-нибудь престарелую актрису, за каким чертом она описывает в своей книге то да се.

Показали сюжет на сорок секунд о бездомных.

— Это просто позор, — заметила Зора.

— Совершенно согласен, — отозвался я, понимая, что этот ответ покажется ей странным. Она же знает, что я могу многое сказать, когда такое показывают в новостях. Иногда мы даже пропускаем конец последних известий и полночи обсуждаем какой-нибудь сюжет вместо того, чтобы трахаться. Если Зора выскажет свое мнение, ее уже не собьешь. Но мне это нравится. Иногда мы так спорим, что даже кричать начинаем. Но сегодня я был слишком возбужден и хотел лишь одного — поскорее преподнести ей сюрприз.

— Коха надо гнать в шею, — возмущалась она. — Тратить деньги налогоплательщиков на эти дрянные отели! Ведь можно было бы построить жилой комплекс и разместить этих несчастных в нормальных квартирах. Две с половиной тысячи долларов за комнату? С крысами, тараканами и без отопления? Ну и ну! Фрэнклин, какой в этом смысл?

— Конечно, никакого. Но что прикажешь делать, если им некуда податься?

— А разве у них нет семей?

— Может, и есть, но их семьи живут скорее всего в таких же поганых крохотных квартирках, как те, из которых они только что вылетели. Разве похоже, что у этих людей родственники на верхнем Вест-сайде или в Вестчестере?

— Но в этом нет ни капли здравого смысла. Как же так! Люди живут на улицах с детьми! А я расположилась здесь, как принцесса. В этом есть что-то безнравственное.

— Ну, знаешь ли, у тебя нет никаких причин чувствовать себя виноватой, ведь ты сама себя обеспечиваешь. Что тут поделаешь, бэби? Все дело в том, что в мире есть богатые и бедные, труженики и бездельники. Но проблема в бюрократии. Все знают, как работает эта машина. Ты платишь кому-то, и они платят кому-то, чтобы все двигалось по кругу, своим чередом. Городу плевать на этих людей. Никто не собирается решать проблему бездомных, потому что это никому не выгодно. Богатые платят налоги за свою недвижимость в Саг-Харбор и тому подобное. Ты заметила, какого цвета большинство из них?

— Да, это все видят. Но, честное слово, я обо всем этом не слыхала до тех пор, пока не переехала сюда.

— Попомни мои слова, дальше будет хуже. — Я сказал ей больше, чем хотел. Меня раздражает пустая болтовня, когда все равно ничего нельзя сделать. Настроение у Зоры явно испортилось; и чтобы как-то разрядить атмосферу, я предложил сыграть партию в скрэбл.

— Только не сегодня, Фрэнклин.

Я встал с дивана и взял ее за руку.

— В чем дело? — спросила она.

— Идем со мной! — Я повел ее к так называемой музыкальной комнате, где хотел услышать настоящую музыку. — Садись!

— Куда прикажешь мне сесть?

— На пол. Куда же еще?

Зора послушно, как маленькая девочка, опустилась на пол. Она не могла понять, чего мне от нее надо.

— Закрой глаза, открой ладони.

— Что?

— Делай, что тебе говорят, и не перечь мне, женщина!

Она закрыла глаза, вытянула руки вперед ладонями вверх, и я вложил в них три сотенные бумажки. Провалиться мне на этом месте, но я чувствовал себя Миллионером. От прикосновения бумажек к ладоням она широко раскрыла глаза.

— Что это?

— Посмотри! Это триста долларов, чтобы ты выкупила пианино. Не затягивай с этим: больше оправданий у тебя не будет.

— Фрэнклин, не надо, ты не можешь давать мне деньги, только начав работать. А твои ребятишки! Пианино может подождать.

Она протянула мне деньги, но я их не взял.

— Забирай инструмент, Зора. Завтра же. Я послал Пэм деньги. Все в порядке. Я хотел бы только одного, чтобы ты сейчас спела мне что-нибудь. То, что тебе хочется. — Я видел, что она с трудом скрывает волнение. — Ну, будь хорошей девочкой и спой. — Я сел на пол возле двери, скрестив руки. Наши ноги соприкасались.

Грудь Зоры вздымалась, видно, ее обуревали противоречивые чувства. Она закрыла глаза. Первые же звуки ошеломили меня. Резкие, словно кошачьи, но вместе с тем низкие, мурлыкающие. Эту песню я никогда не слышал. Черт побери, ее пение так захватило меня, что я почти не воспринимал слов.

— Я парю высоко над озерами и долинами — лечу к тебе, к тебе… Ты дал мне молоко и мед, проник в мое сердце, и дважды ослепительно вспыхнула молния… Зазвонил телефон, сердце мое упало и разбилось на части… Ты обещал мне, что больно не будет, говорил мне: малышка, это не больно; но ты солгал. Да, солгал.

Она замолчала, открыла глаза, но на меня не посмотрела. Взгляд ее был прикован к какой-то точке на полу. Да, моя девочка умеет петь, тут ничего не скажешь. Кто умеет петь так, умеет петь. Она пела, как те немногие джазмены, которых я действительно любил. Немного похоже на Свит Хани, но с переходами Сары Воген и Нэнси Уилсон. Диапазон у нее явно большой: она брала такие высокие ноты, каких я не слышал ни у кого, кроме Арефы. Если она всерьез займется вокалом, такой голос можно будет записать на пластинку.

Я представил себе Зору на сцене: я слышал, будто кругом кричат и свистят; она никого не оставила равнодушным. А потом я подумал о другом: что же будет со мной, строителем, который не уверен и в том, сможет ли получать баксы каждую неделю? Да провались все это! К чему сейчас думать о своем чертовом самолюбии.

— Чья это песня? — спросил я.

— Моя, — тихо ответила она, все еще не глядя на меня.

Я сел рядом, приблизив к ней лицо.

— Посмотри на меня, бэби!

Наконец она посмотрела мне в глаза.

— Это было прекрасно. Честное слово. Я не знал, что ты так поешь, а к тому же и сочиняешь песни.

— Это моя старая песня, — ответила она.

— Не все ли равно, старая или новая. Главное, что ее написала ты. Это твоя песня. Черт побери, я и не представлял себе, что ты так здорово поешь.

— Ты это серьезно, Фрэнклин?

— Конечно!

Да, так оно и было. Моя интуиция убеждала меня: у нее есть все, что надо, — талант и сила. Я очень хочу, чтобы она добилась своего. Лишь бы это не стало дешевым однодневным успехом.

— Правда? — допытывалась она.

Я положил ее голову себе на плечо и обнял ее так, словно мог навеки утратить ее. Мы сидели молча и неподвижно. Я был спокоен, потому что держал Зору в своих объятиях. Это было прекрасно, как сон. Мы не замечали, что в комнате нет ни ковра, ни пианино, потому что для нас здесь был настоящий рай.

Большая часть моего гардероба давно перекочевала к Зоре, но я считал, что должен заходить к себе, кормить моих разнесчастных рыбок, прибираться и брать почту, хотя почти ничего не получал. Счета мне не присылали, а писать было некому — все, кого я знаю, живут в Нью-Йорке. В доме был, как обычно, бардак. Я не убирал с тех пор, как в последний раз столярничал, а это было уже давно. Время летит быстро, когда любишь, это уж точно. Я оглядел свою мрачную комнатенку. После чистой и уютной квартиры Зоры она наводила тоску. Белые стены не делали ее веселее.

Едва доставили пианино, Зору как подменили. Она целыми днями сидит в своей комнатке и музицирует, как одержимая. Я стараюсь не мешать ей, когда она занимается, но если я готовлю обед и не могу чего-то найти, я тихонько стучу в дверь. Иногда она меня даже не слышит. Когда я столярничаю, со мной тоже такое бывает, так что я ее понимаю. С тех пор как мы вместе, для нас такая жизнь стала привычной. По-моему, чтобы не надоесть друг другу, каждый из нас должен иметь что-то свое. Вот я и сказал ей, что поделаю кое-что у себя и не приду до вечера — если только выдержу.

Я сел на кровать. Собственно, это и не кровать, а два матраса, положенные на пол. На полу у двери я заметил конверт с отпечатком моей подошвы. Джимми! Там действительно были двадцать долларов, которые я дал ему месяца два назад. Он не спешит, но всегда отдает. На куче опилок в углу за аквариумом я увидел мышиные катышки. Эти сволочи, черт бы их побрал, жрут все, что попало. Я плеснул в стакан глоток, врубил ящик и сел за верстак. Эта часть стенки выглядела сегодня неплохо. Нужны еще шурупы и мелкие гвозди; когда я закончу ее, мне наконец будет куда сложить все инструменты и книги, чтобы не валялись.

Я подметал пол, когда услышал звонок. Только бы не Джимми! Не имею ничего против партии в домино с Лаки, но я не видел его уже несколько недель. Его появление может означать одно из двух: либо он выиграл на скачках, либо у него роман. Я побежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, и чуть не свернул себе шею, потому что лампочка вдруг погасла. Открыв дверь, я не поверил своим глазам; передо мной стояли мои разлюбезные маменька и папенька, словно старик со старухой на коробке геркулеса. Время от времени на них такое находит: являются нежданно-негаданно, будто я их жду. Только их не хватало!

— Фрэнклин, — проговорила мать, подставляя мне щеку для поцелуя; мне не слишком хотелось целовать ее, но все же я чмокнул ее в щеку. Она даже не улыбнулась. Уверен, это отец подбивает ее навестить меня. Старик никогда не признается, но он скучает без меня. Эти визиты убеждают его, что я еще не помер, не скурвился, не в тюрьме и не колюсь. Как будто и не помнит, что мне не шестнадцать, а тридцать два, и что с наркотиками я завязал тысячу лет назад. Мне самому и в голову не приходит сообщать им новый адрес, если я переезжаю, а эти визиты убеждают его, что меня все же можно найти.

— Привет, сынок, — сказал он, пожал мне руку и крепко обнял меня. Папаша стал обнимать меня только лет семь назад, но, честно говоря, мне это приятно, даже очень приятно. Он ухмыльнулся, и я понял, что он и вправду рад меня видеть. В конце концов я его единственный сын. Я сантиметра на три-четыре выше него и чертовски на него похож. Но разница между нами в том, что папаша — тряпка, а я нет. Он всю жизнь под каблуком у матери, и сомневаюсь, что у него когда-нибудь было о чем-то свое мнение. Сдается мне, что я его люблю, но по десятибалльной шкале мое уважение к нему потянет лишь на четыре. А вот мать я терпеть не могу. Ей бы быть старшиной на плацу, новичков гонять, ведь от нее только и слышишь поучения. Отец не смеет ей возражать, поэтому, когда они вместе, мне хочется послать их к черту.

— Почему на лестнице такая тьма? — спросила мать.

— Лампочка только что перегорела. Ну, пошли, — сказал я, помчавшись наверх через три ступени. Черт возьми, еще минут пятнадцать, и я бы закончил уборку. — Как это вас занесло в Бруклин? — спросил я, закуривая.

— Мы обедали у „Джуниора", а так как от тебя давно нет вестей, решили посмотреть, здесь ли ты. Сколько, Джерри, прошло — год? — повернулся он к матери, которая критически оглядывала мою комнату. Я видел, что ей здесь противно; хорошо, что не успел закончить уборку.

— Не знаю, Феликс, не могу вспомнить. Фрэнклин, у тебя рыбка сдохла.

В этом замечании она вся.

Отец сунул руку в карман рубашки и вынул сигареты. Кажется, он носит только ковбойки. Я хотел дать ему прикурить, но он достал свои спички и только кивнул мне. Сделав глубокую затяжку, он выпустил дым с таким видом, будто принял важное решение, и посмотрел на меня.

— Как дела житейские, сынок? Ты выглядишь молодцом.

— Не так жарко, если ты меня спрашиваешь, — ни с того ни с сего брякнула мать. — Ты все живешь в этой комнатенке. Когда ты наконец снимешь нормальную квартиру, Фрэнклин? Джесси и Кристин только что купили новый дом. Кирпичный. Четыре спальни. В двух шагах от нас. Прямо игрушка! Они иногда спрашивают о тебе, а я даже не знаю, что им сказать. А мальчишки уже совсем большие: все четверо играют на музыкальных инструментах. Представляешь? Ты любил барабаны, помнишь, Фрэнклин? — Продолжая молоть, она прихлопнула таракана, бежавшего по стене. — Нет, наверное, не помнишь.

— Еще как помню! Ты заставила меня бросить это, потому что говорила, будто от них слишком много шума, а у тебя мигрень. Это-то я помню.

— Ты колотил по барабану мне назло. Потому я и велела тебе все это прекратить.

Мне неохота было связываться с ней и лезть в дебри нашей семейной истории. Я повернулся к отцу:

— В общем, дела у меня ничего. Только что начал работать на стройке отеля в Манхэттене. Наконец заколачиваю сносные деньги. Теперь можно и в профсоюз вступить. Хочу купить машину. И у меня новая замечательная подруга.

Отец, слушал с явным интересом и хотел было о чем-то спросить меня, но тут, конечно, влезла мать.

— А как твоя жена и дети?

— Пэм мне не жена уже шесть лет, а с детьми все в порядке. Видел их в день рождения Дерека в прошлом месяце.

Отец поудобнее устроился в кресле, скрестив руки и положив ногу на ногу. Складки на его брюках цвета хаки были так отутюжены, словно он гладил их всю ночь. Выпустив струйку дыма, он снова затянулся и загасил сигарету. Он так и не произнес ни слова. Знаю почему: он просто мямля.

— Значит, ты наконец получил развод? — спросила мать.

— Собираюсь.

— Да, да, ты собираешься. — Она выкатила глаза на лоб.

Хотел бы я, чтоб когда-нибудь они у нее так и остались. Поделом бы ей было.

Отцу все это явно не нравилось; он то облизывал губы, то начинал подсасывать зубы. Он делал так всегда, если хотел что-то сказать и не мог собраться с мыслями.

— Хорошо, что ты не оставляешь ребятишек, сынок.

— Хочешь выпить, пап?

Мать я не спрашивал, потому что она выпивки боялась, как огня. У нее в семье чуть не все были алкоголиками. У отца, впрочем, тоже, но сам он не алкаш. Он тихий выпивоха. Выпивает, когда смотрит телевизор, подстригает газон или моет машину. Он никогда не бывает буйным или неуправляемым. Он может день-деньской сидеть и никого не замечать.

— Да нет, он не хочет. Правда, Феликс? — Мать стерла древесную пыль со стула и наконец села.

— Если только глоточек, — откликнулся отец.

— Ты разве не знаешь, сколько людей разбивается за год из-за того, что водитель пьян? Это каждый день в последних известиях говорят. Не хотела бы я так погибнуть.

Я дорого дал бы сейчас, чтоб сказать ей, что желаю ей смерти. Чтоб она плавала с моими рыбками! Я налил высокий стакан. Когда она поднялась и стала рассматривать заготовку моей стенки, отец опасливо взглянул на нее и выпил все до дна одним махом.

— Это что такое?

— Должно быть, стенка.

— Ты что, сам это делаешь?

На какое-то мгновение в голосе ее прозвучали нотки искреннего восхищения, но я-то знал: этого просто быть не может.

— Да. Сделал чертежи и подготовил детали, ну и прочее.

— Я что-то похожее видела на блошином рынке.

— Да, я делаю разные вещи. Эта — не лучшая из них. Я хочу ее собрать и сложить в нее инструменты и книги.

— Из какого это дерева? — Отец потрогал стенку.

— Сосна. Она, правда, слишком мягкая для обработки, но ничего, годится. — Обычно, когда я задумываю что-то серьезное, я делаю сначала модель из клеенной доски или фанеры, так как они дешевле, а уже потом работаю с хорошей древесиной.

— Где же ты этому научился? — удивился отец.

Неужели он даже не помнит, как я таскал домой всякую всячину из деревообделочной мастерской?

— И сам не знаю, — ответил я, — делаю, вот и все.

— Да, отлично, сынок, — сказал отец и почему-то загрустил.

— Я хочу поступить в январе в бизнес-школу, чтобы завести свое дело. Это может быть по плотницкой части, но сперва надо все проверить.

— Вот как, — проговорил он.

— Чтобы начать свое дело, нужна куча денег, Фрэнклин, — вступила в разговор мать. Она включила телевизор, но и не смотрела в его сторону.

Лучше бы отец пришел один. Мы бы выпили малость и поговорили как мужчина с мужчиной; я мечтал об этом с шестнадцати лет. Я даже сам не знаю толком, что значит „мужской" разговор; просто не хочу, чтобы рядом маячила мать и настороженно ловила каждое наше слово. Из-за нее мы не можем поболтать от души, как мужчины — отец и сын. Я давно хотел спросить его, как он терпит ее столько лет. Неужели ему и в голову не приходило уйти как-нибудь на работу — и с концами: никогда не вернуться? А еще меня интересовало, какова она в постели, может, он просто делал это по привычке? Хорошо бы объяснить ему как-нибудь, что я чувствовал, когда влип в эту историю с наркотиками. Как тяжко было, когда вылезал из этого. Почему меня демобилизовали раньше срока. Почему я оставил Пэм и ради чего вообще бьюсь. Может, случай еще представится, как знать.

Я взглянул на мать и постарался говорить спокойно:

— Знаешь, сколько нужно, чтобы открыть свое дело? Неужели ты думаешь, что я собираюсь этим заниматься, не разузнав все заранее?

— Да разве я это говорю? Но где ты возьмешь такую сумму?

— Тебе-то какое дело?

— Сынок, не забывай, она твоя мать!

По-моему, он говорит это лишь бы что-то сказать. Кстати, меня тошнит от этого его „сынка", что, он забыл мое имя?

— Никакого мне дела нет! — воскликнула она, подняв руки точно так же, как бывало в детстве, когда она меня в чем-нибудь уличала. Потом она хватала толстую веревку и надирала мне задницу. — Ты доживешь до сорока, ничего не узнаешь и все будешь рассуждать о том, как начать свое дело. Так кто же, по-твоему, ссудит тебя деньгами, хотела бы я знать?

— Не твое собачье дело!

Она схватила сумочку и вскочила.

— Феликс, сейчас же уходим отсюда! Он даже не знает, что такое уважение к родителям, и несет все, что хочет! Придет день, когда ты поймешь, что лучше бы послушался меня. Но ты не слушаешься, а потому и живешь в этой дыре, как старый черный холостяк. У тебя только одни родители. Не забывай об этом, когда будешь открывать свое дурацкое дело!

— Ну, ладно, ладно, Джерри, хватит! Фрэнклин, извинись перед матерью! — Отец пытался напустить на себя строгость, но я-то знал, что он притворяется. Его беда в том, что он всегда пытался слушаться ее.

— Не сейчас, папа.

— Прошу тебя, сынок.

— Она сама несет невесть что, и надо же было дать ей это понять.

— Моя обязанность научить тебя вежливости.

Я посмотрел ему прямо в глаза; меня так и подмывало сказать ему: „Ты не мог это сделать тридцать два года, разве у тебя хватит силенок сделать это сейчас?" Но мне не хотелось показывать ему, что он никчемный человек, тем более что мать не упускала случая дать ему это понять.

— Да, папа, это твоя обязанность, — сказал я. — Извини, — промямлил я, глядя в пол, этого было вполне достаточно; он поднялся. Сейчас он казался ниже. Он коснулся моей руки и пожал ее. Мать уже стояла в дверях.

— Почему бы тебе не приехать к нам с твоей подругой на какой-нибудь праздник? Мы были бы рады видеть тебя хоть два-три раза в год.

„Папа лучше знает". Черт побери!

— Я подумаю, папа, — ответил я, и он похлопал меня по спине.

Выходя, он нагнул голову. Мать помахала рукой, это означало, что она прощается. Я захлопнул за ними дверь и не стал провожать их вниз.

Я вез тачку с кирпичами, когда ко мне подошел прораб.

— Брось эти кирпичи, сынок.

Я поставил тачку и снял рукавицы:

— Что случилось?

— Да тут каменщики и бетонщики бузят из-за контрактов. Какие-то там пункты. Мы палец о палец не ударим, пока все не выяснится. Бумажная волокита.

— Ну и когда же мы начнем работать?

— Откуда мне знать. Может, сегодня, может, через неделю, может, через две. Что тут скажешь. Я свяжусь с парнем из „Сбывшейся мечты": он даст вам знать, когда выходить. А сейчас по домам. Отсыпайся несколько дней. Не вставай под „Доброе утро, Америка". — И он загоготал. Это, видите ли, шутка.

Спи допоздна. Вот так так. Я отправился в подсобку сменить ботинки. Там уже было двое наших парней из „Мечты".

— Это они нам мозги пудрят, — сказал один.

— Что ты мне об этом рассказываешь, — откликнулся я. — И говорят еще, что негры не хотят работать. Когда-нибудь я все им выложу начистоту, пусть поцелуют меня в задницу.

— А вы что, не знаете, в чем дело? — спросил второй.

— А в чем?

Тот только покачал головой.

— Нас купили с потрохами, а потом продали.

— Да что ты тянешь резину? — взорвался я, уже догадываясь, что к чему.

— Пошевелите мозгами, братцы! Кого вышибли? Нас. Черномазых. Они тебе лапшу на уши вешают насчет какого-то контракта, так это все — дерьмо собачье. „Мечта" сунула сюда слишком много таких, как мы. Вот они и бесятся, потому что мы стоим им кучу денег. Какого хрена платить нам по двенадцать-четырнадцать баксов в час, когда только свистни, и набегут „мокрые спины", китаезы и поляки. Они ни читать, ни писать не умеют, но за пять-шесть баксов в час готовы вкалывать. И еще счастливы будут! Ты об этом подумал?

Что на это скажешь? Вот из-за этой подлянки и хочется иногда убить кого-нибудь. Потому что чувствуешь себя совершенно бессильным. И главное, ничего с этим не поделаешь, никогда ничего не докажешь. Я швырнул рабочие бутсы и надел кроссовки.

— Черномазому нечего выпендриваться, не так ли, старина? — сплюнул второй, выходя из подсобки, и со всей силы хлопнул дверью, так что подсобка задрожала.

Если бы я мог делать что-нибудь еще и получать за это такие же деньги, видит Бог, я бы не задумался ни на секунду. Но главное, что у меня есть — это физическая сила, а чтобы таскать кирпичи или рыть котлован, диплом колледжа не нужен. Нужно только одно — крепкие мускулы. Мне кажется, я слышу, как они переговариваются:

— О, этот ниггер настоящий Поль Беньян. Давайте возьмем его.

Я натянул бейсбольную шапочку, бросил парню „пока!" и вышел. В метро, казалось, были одни черные, злые на весь мир. Я, наверное, ничем от них не отличался.

О, Господи! В следующую пятницу у Зоры день рождения. Конечно, я дал ей деньги на пианино, но я еще ни копейки не давал на еду, не говоря уж об оплате квартиры. Я должен был помочь ей с этим пианино. Она теперь каждый вечер занималась. Вот что значит любить свое дело. А вот я люблю слушать ее пение. Будто каждый вечер дома концерт. Я бы хотел сказать, что мы живем вместе, но пока это неофициально. Вообще пора что-то предпринимать: смешно платить за комнату, где я почти не бываю.

Мне очень хотелось купить ей что-то хорошее на день рождения. Не какую-нибудь дешевку, ведь она прекрасно разбирается в вещах. Вынув из кармана все свои деньги, я насчитал восемнадцать долларов. Что, скажите пожалуйста, может купить мужчина на эти гроши? Но я не хотел закрывать свой счет в банке, во всяком случае сейчас. Черт побери! А я-то надеялся в пятницу положить в банк еще немного денег. За фантазии денег не платят, это уж как пить дать.

Вместо того, чтобы ехать домой, то есть к Зоре, я решил отправиться в „Наконец свободен", контору вроде „Мечты", но передумал. Была уже четверть девятого, а если ты действительно хочешь найти работу, туда надо приехать хотя бы к семи, чтобы попасть в команду. Черт! Зора уже наверняка ушла. Как я понял, уроки требуют большой подготовки. Я знаю одно: замечательно, если женщина, с которой ты связан, занята чем-то настоящим, а не повседневной мурой. Да, что ни говори, а будущее ее строится на твердом фундаменте.

Ну, а я?

Что-то надо делать, но что? Выйдя из метро, я пошел бродить по улочкам, куря одну сигарету за другой, но легче мне не становилось. Зайдя в винный магазин, я купил полпинты, одним словом, „Джека Дэниэла". Душа чего-то просила. Я продолжал шататься, время от времени прикладываясь к бутылке. У меня не было никакого выбора. Свернув на свою улицу, я вошел в дом и стал подниматься по лестнице. Из комнаты Лаки доносилась музыка, и я постучал к нему.

— Что надо, дружище? — спросил он, выглядывая из-за двери.

— Да ничего, старина. У тебя что?

— Маленькая компания, — ответил он и подмигнул.

— Извини, что помешал, старина. До скорого!

Я поднялся к себе и опустошил бутылку. Я все еще не мог успокоиться, и мне совсем не хотелось торчать здесь, размышлять о том, в каком дерьме я оказался; поэтому я спустился вниз и взял еще бутылку. Вернувшись к себе, я решил, что лучше отсюда свалить, и отправился к Зоре. У меня были свои ключи. Я сел на темно-красный диван и оглядел комнату: здесь все было как на картинке в женском журнале. Все красиво и все на своем месте, кроме меня. Кого я вожу за нос? Я сюда не вписываюсь. Здесь ничего мне не принадлежит. И мне некуда даже приткнуться со своими деревяшками.

Я стоял посреди комнаты, уже основательно набравшись. Лучше мне ни к чему тут не притрагиваться. Я боялся что-нибудь сломать, разнести в щепки, разгромить, разбить на мелкие кусочки. Не надо было и заходить сюда. Во всяком случае, не переступать порога, где я обычно оставляю свои рабочие бутсы, приходя домой. Иногда я сбрасываю там даже джинсы, заляпанные грязью и покрытые пылью.

Я прикончил бутылку, снял одежду, принял душ и лег поперек Зориной кровати. От подушек пахло Зорой, и я уткнулся в них носом. Я, очевидно, заснул, но, проснувшись, понял, как не хочу, чтобы она застала меня здесь, когда придет. Тяжело сказать ей, что меня выбросили с работы, вдруг она подумает, что это в порядке вещей. Зачем мне, чтобы она так думала, даже если это и правда. Что за проклятье, женщина надеется, что ей наконец, повезло, а на поверку выходит, что одни проколы и неприятности.

Я пришел в себя у входа в метро. Все полетело к чертям. Тут я решил позвонить своей сестре Дарлин. Я не видел ее, наверное, с год, и она, конечно, удивится, услышав мой голос. Она выходит из дома только на работу, в школу, в бакалею или винную лавку. Телефон долго не отвечал, но наконец она сняла трубку.

— Как делишки, лютик?

— Фрэнклин? — откликнулась она своим обычным унылым голосом.

— А ты знаешь еще кого-нибудь с таким бодрым голосом, как у твоего братишки?

— Ради Бога, Фрэнклин, — протянула она все так же бесцветно.

— Что поделываем?

— Да ничего особенного, — сухо ответила она. Иногда она вгоняет меня в тоску; какого дьявола я вообще поднимаю трубку, звоню или тащусь в этот дурацкий Бронкс, чтобы повидать ее, ума не приложу. Может, потому, что она единственное, что у меня есть на свете, кроме Зоры?

— Я хочу заскочить к тебе. Ты что, пьешь?

— Да как обычно, Фрэнклин. Я прибавила килограмм пять, дома у меня разгром, но ты приезжай, только не учи меня жить. Можешь захватить дрель и отвертку? Я уж целый год жду, когда ты позвонишь; мне надо, чтобы ты с электричеством разобрался.

— А разве господин, как его там, не может этого сделать, или все уже в прошлом?

— В прошлом.

— Ладно, только мне сейчас неохота за инструментами возвращаться, я уже в метро. Но если у тебя найдется несколько лишних долларов, я по дороге заскочу в какой-нибудь магазинчик и куплю отвертку и недорогую дрель.

Она сразу согласилась. Из Дарлин обычно копейки не выжмешь, если попросить в долг, но на себя она ничего не жалеет. У нее в банке деньжата отложены. Как это я сразу не сообразил, почему она мне обрадовалась: просто ей от меня что-то нужно. Поэтому отчасти я и отказался от телефона. Уж очень одолевают меня просьбами. Всем известно, что у меня руки золотые, и если надо что-то починить, прибить и хрен его знает что еще, первым делом ко мне. Я этим по горло сыт. Черт побери, говоря с Дарлин, я совсем забыл, что у меня денег не осталось на эти проклятые инструменты: я ведь купил два пузыря, и у меня теперь только пять долларов с мелочью. Так что пришлось заскочить домой, взять то, что нужно, и топать в метро.

Дарлин открыла дверь, и я даже опешил: уж очень она изменилась. Не только располнела, но появились седые пряди. Я поцеловал ее в щеку.

— Говорят, есть за что подержаться?

— Заткнись, Фрэнклин, я же тебя просила не выступать. Сама знаю, что растолстела. Мне и без тебя тошно.

— Да я же ничего не говорю. Ты что? Шуток не понимаешь? А с чего тебе тошно?

— С работы вышибли.

— Что ж в этом нового?

— На этот раз другое дело, Фрэнклин. Это была хорошая работа в электронной компании, они еще и деньги платили за обучение. Ума не приложу, что теперь буду делать. У меня просто сил нет искать новое место.

— Так почему тебя вышибли?

— За опоздания. Но я же не виновата, что поезда всегда опаздывают.

— У тебя есть выпить? — спросил я.

Я и сам отлично знал, где она держит заначку; а уж раз она ее держит, значит, Дарлин — пьяница-одиночка. Из-за этого, должно быть, она и с работы вылетает. Не может проснуться утром вовремя. Она сидит безвылазно в своей дорогой квартире, смотрит телевизор, попивает „Уайт Лейбл", закусывает какими-то консервами и жалеет сама себя. И никто никогда ее не навещает, кроме меня. У нее нет друзей, во всяком случае, мне она никогда о них не говорила. Вообще-то во многом она похожа на меня. Кроме себя, ей ни до кого нет дела. Но этот крошечный жалкий мирок, который она создала, рушится. Бедная девочка за последние два года сменила столько работ, бросила столько колледжей, что, видит Бог, я все это и подсчитать не берусь. Так что, услышав, что ее выгнали с работы, я не удивился.

А мужчины? Она ни одного не может удержать. Каждый раз у нее все кончается одинаково: она в каждом парне находит такое количество недостатков, что хорошего просто не замечает. Но говорит всегда одно: „Он стал невыносим". Да, столкнись Дарлин нос к носу с хорошим человеком, она бы все равно ничего не поняла. Вся беда в том, что она никому не доверяет, кроме меня, хотя и это под вопросом. Честно говоря, я бы не удивился, узнав, что она спит с бабами. Уж больно смахивает она на лесбиянку. И черт меня подери, может, это и было бы лучше для нее. Хотя я все это на дух не переношу. Одно могу сказать: я не хочу, чтобы она попала в беду. У нее суицидальные наклонности, это уж точно. Она ведь постоянно утверждает, что у нее ничего нет впереди, исподлобья смотрит, ходит, как в воду опущенная. Наверное, мне надо заглядывать к ней почаще. Самое грустное, что это чертовски нежный и замечательный человечек. Все это плоды воспитания нашей маменьки.

Дарлин присела на диван:

— Тебе мама и папа говорили? — Она знала, что они были у меня. Она все время болтает по телефону с Кристин, а та беспрерывно общается с матерью и повторяет все, что от нее слышит, добавляя кучу глупостей от себя. Поэтому ее версия всегда почти неправдоподобна.

— Представь себе, они заходили ко мне неделю назад.

— Они любят делать сюрпризы. Мама говорила тебе о новом доме Кристин?

— Ну, а сама-то ты как думаешь? Разве эта старая стерва удержится, чтобы не сунуть меня в это носом? Сразу сообщила. Ты же знаешь мать не хуже меня, Дарлин. Она не меняется.

— Я не хочу ехать к ним ни на День Благодарения, ни на Рождество. А ты?

— Может, заеду. Хочу показать им свою новую подругу, Зору. Пусть видят, что и у меня может быть порядочная женщина. Ты же знаешь, матери никогда не нравились женщины, которых я приводил, даже Пэм. Но Зора ей должна понравиться.

— Ты думаешь, мама делает для кого-нибудь исключение? Да ей плевать. Папа, это еще куда ни шло, а мама…

— Папа меня не интересует. Он как был полудурком, так и остался. А вот ей мне хотелось бы доказать, что я не хуже других.

Дарлин только головой покачала.

— Только зря время потратишь.

— Но мне хочется ей это доказать.

— А кто такая Зора? Что за странное имя? Она, конечно, милашка? Все твои девицы очень милы, Фрэнклин, и фигура у нее наверняка прекрасная. А что она делает, кроме того, что резвится с тобой в постели? Это ведь для тебя всегда было самое главное, или ты повзрослел?

— Да перестань, Дарлин. Она не просто милашка. Она умница. А что касается постели, — засмеялся я, — так это не твое дело. Вообще-то, хоть ты вряд ли поверишь, но она певица, и мы теперь живем вместе.

— Надеюсь, не в твоей норе? Или, может, ты переехал?

— Не переехал. Я живу у нее, это рядом, через улицу. В отличном каменном доме, который я же и ремонтировал. Скоро мы снимем квартиру побольше, потому что в одной комнате она занимается музыкой, а у меня нет места для моих столярных работ. — Я закурил и бросил кубики льда в стакан. — Понимаешь, Дарлин, она не обычная певица. Она пишет музыку и знает нотную грамоту. Она училась в университете в Огайо, а сейчас преподает музыку в младших классах.

— Не ври, Фрэнклин! Как это ты умудрился закадрить такую женщину? И что ты можешь ей дать, кроме тех двадцати сантиметров, которыми ты всегда хвастал?

— Любовь, — сказал я и сам этому удивился.

Послушать Дарлин, так, кроме члена, мне и предложить женщине нечего. Мне даже стало досадно, ведь я понимал, что отчасти это правда, особенно сегодня. Но вместе с тем я был уверен: у меня есть что-то поважнее этого. Черт побери! В конце концов, котелок у меня варит, нам с Зорой хорошо вместе, мы говорим обо всем на свете. Смеемся, даже когда занимаемся любовью. Мы делимся друг с другом всем, что думаем и чувствуем. Неужели это ничего не значит? Но Дарлин все равно ничего не поймет, хоть тверди ей это до самого утра. Такое ей просто неведомо.

— Ну а ты как? — спросил я. — У тебя кто-нибудь есть? — Я предвидел ее ответ, но мне хотелось перевести разговор.

— Ну, мужики — это последнее, что мне сейчас нужно.

— Это и видно.

— Ты голоден, Фрэнклин?

— Только если есть что-нибудь готовое. Если мне память не изменяет, Джулией Чайлд ты никогда не была, так что не напрягайся ради меня.

— А твоя Зора умеет готовить?

— О, она настоящая гурманка. Всю эту консервированную дрянь на дух не переносит. И кстати, не ест сахар, не пьет всю эту бурду и спиртное.

У Дарлин округлились глаза.

— Такой еды, как она готовит, я отродясь не ел. Даже названий не слышал. Клянусь, Дарлин, это — судьба. Я не вру.

— Хотела бы я знать, что она-то нашла в тебе? Да, там у меня что-то с лампочками. Посмотри, пожалуйста, пока не набрался, а я позвоню в китайский ресторанчик и закажу еду.

— С чего ты взяла, что я пьян? Ну, малость поддал, — соврал я, хотя набрался уже порядком. Но работать еще мог, со светом, во всяком случае, разобрался.

Когда мы поели, я заскучал. Мне надоело говорить с Дарлин; она напоминала мне мать. Слова доброго не скажет ни о ком и ни о чем, может ночь напролет канючить и ныть. Да лучше провалиться, чем выслушивать всю эту хреновину. У меня и так дерьма под завязку. Я даже не сказал ей, что меня выкинули с работы; не для того же я, черт побери, приехал, чтобы ей плакаться. Просто хотел немножко расслабиться, но, похоже, не получилось. Я выпил две чашки черного кофе, стрельнул у Дарлин двадцать баксов и отправился домой.

Зора, как обычно, висела на телефоне.

— Привет, бэби, — шепнул я и поцеловал ее в щеку.

Она кивнула.

— Ты едешь в Нью-Йорк? Когда? — спрашивала она кого-то.

— Прекрасно! Да, конечно, можешь остановиться здесь. Заодно познакомишься кое с кем. Да, мужчина. Зовут его Фрэнклин. Да. О'кэй. Звони. Надеюсь увидеть тебя через пару недель. Дай мне знать, что ты решила. До скорого!

Повесив трубку, Зора повернулась ко мне. Я изо всех сил старался казаться трезвым, хотя кофе совсем не помог.

— Кто это? — спросил я.

— Моя подруга по колледжу. Хочет перебраться в Нью-Йорк — ей предлагают работу в каком-то рекламном агентстве. Я пригласила ее провести пару дней у нас: у нее никого здесь нет. С тобой все в порядке, Фрэнклин?

— Все о'кэй, — ответил я, не зная, что ей сказать.

— Как прошел день? — спросила Зора.

— Так себе. Заехал после работы к сестре, — соврал я — правду мне говорить не хотелось; чего доброго, начнет меня жалеть. А уж это для меня хуже всего.

— К которой сестре?

— К Дарлин. К Кристин я не поеду ни за какие деньги.

— Фрэнклин, разве можно так относиться к родной сестре?

— Да ты же ее не знаешь!

— Что это мы разнервничались? Что-нибудь случилось?

— Да нет, прости, бэби. Денек выдался крутой. Белые меня сегодня заездили. А тут еще Дарлин со своей депрессией. Она торчит дома одна как перст и не может ничего изменить, даже и не пытается ничего делать. Вылетела с очередной работы, говорит, что нет сил искать новую, и, похоже, год не видела живого мужика. Словом, черт знает что.

— Фрэнклин, каким ты иногда бываешь жестоким. Она же в конце концов — твоя сестра, разве так можно?

— Ты права, конечно, но с ней очень трудно. Честное слово, я бы хотел ей помочь, но не знаю, как.

— А можно мне с ней познакомиться?

— Познакомишься. Может, в День Благодарения. Старики к себе приглашают. Дарлин клянется, что не придет, но она болтает так каждый год, а потом является первая.

— Итак, я наконец увижу весь клан?

— Похоже на то. Только особенно не радуйся. Может, еще и пожалеешь об этом.

— Высоко же ты ценишь свою семейку!

— Сама увидишь.

— Но хоть что-то хорошее ты можешь сказать о них?

— Ничего в голову не приходит, я что-то устал, дорогая, честное слово.

— Фрэнклин, угадай!

— Что?

— Помнишь, я говорила тебе про своего приятеля Эли?

— Это тот педик, что ли?

— Ну что ты, Фрэнклин! Как ты любишь всех оскорблять!

— Но он же голубой, разве не так?

— Перестань, лучше послушай. Он звонил мне: у него есть ребята из блюза, классная команда, и им нужна вокалистка. Он сказал им обо мне, и они хотят, чтобы я пришла их послушать завтра вечером. Если эти ребята мне понравятся, они тоже послушают меня. Пойдешь со мной?

— Не знаю. Посмотрим. Если не приду с работы совершенно вымотанным. — Утром я хотел отправиться в „Наконец свободен".

Шансов найти через них работу у меня довольно много, тем более, что на улице тепло; а если в пятницу я получу чек, Зора даже не узнает, откуда он. Кроме того, меня могли вызвать завтра на стройку отеля. Я очень обрадовался за Зору, но не прыгать же мне до потолка! У меня дела шли из рук вон плохо, а у нее впереди явно что-то маячило.

— Да, посмотри, что здесь, — она протянула мне большой коричневый конверт, — это пришло с сегодняшней почтой.

Взглянув на конверт, я увидел, что это из Ассоциации мелкого бизнеса. Зора не отходила, и мне пришлось вскрыть конверт при ней. Внутри были две брошюры: „Как стать предпринимателем" и „Как добиться успеха в бизнесе". Чтобы скрыть волнение, я сделал вид, что просматриваю их. Зора отправилась под душ. Услышав ее пение, я швырнул брошюрки на стол. Листы разлетелись. Я тупо и долго смотрел на них, потом достал сигарету и закурил.

7

Фрэнклин испортил мне день рождения, позвонив из телефонной будки и сказав, что должен работать сверхурочно, а потому не успеет обналичить свой чек. Я почему-то не поверила ему, но промолчала. Он обещал сводить меня в кино, а потом в ресторанчик в Виллидже. Я поняла, что ему не по себе, поэтому попросила его не принимать это слишком близко к сердцу и предложила пятьдесят долларов взаймы. Он согласился. Потом мне показалось, что все это выглядит довольно глупо: в мой день рождения я даю ему деньги в долг, чтобы он отметил его со мной, а при этом еще удивляюсь, что он от этого не в восторге. Вообще-то мне хотелось одеться понаряднее и пойти танцевать. Я уже целую вечность не слышала живой музыки и уже не помню, когда в последний раз мне довелось кайфовать под музыку, раскачиваясь всем телом и прищелкивая пальцами.

Когда Фрэнклин пришел наконец домой, от него разило так, будто он больше пил, чем работал. Но я и виду не подала.

— Вот. — Протянул он мне небольшой букетик цветов. — Счастливого дня рождения, бэби, желаю тебе всего самого лучшего. — Он как-то прохладно поцеловал меня в щеку и ушел в ванную.

Я поставила цветы в воду, хотя меня так и подмывало вышвырнуть их в окно. Я сидела в прострации и ждала, когда он выйдет. Кончив мыться и одевшись, а это все длилось страшно долго, он вышел в гостиную и спросил, готова ли я. Кивнув, я поднялась. Мне казалось, что я иду на работу, а не праздновать свое тридцатилетие.

— Не хочешь в следующий уик-энд съездить на скачки? — спросил он, когда мы спускались в подземку.

— С удовольствием, — ответила я. Я никогда не была на бегах. Даже само это слово звучало для меня непривычно. Вагон грохотал и раскачивался. Мы молчали, и это тоже было необычно. Как правило, Фрэнклин болтал со мной.

— Никак не пойму, зачем тебе этот фильм?

Меня будто холодной водой обдали. Я мечтала об „Офицере и джентльмене" всю неделю, даже Порция и Мария говорили, что это потрясающий фильм.

— Да потому что это прекрасный фильм, Фрэнклин, — сказала я. Во мне нарастал протест. Черт побери! Это же мой день рождения, и я буду смотреть то, что хочу. Но вслух я этого не сказала. Вечер и так начался не слишком удачно, и мне не хотелось разрушать то, что еще можно было спасти.

— Терпеть не могу фильмы про войну, — сказал он. — Война наводит на меня тоску, а сегодня, в твой день рождения, я не хочу никакой тоски.

— Этот фильм не про войну, Фрэнклин. Он про двух мужчин, которые находятся на военной службе, но вообще-то — это любовная история.

— Ради Бога, не обращай внимания на мои слова. Я хочу только забежать сначала в винный магазин.

Час от часу не легче.

— Фрэнклин, фильм начнется через несколько минут.

— Не беспокойся, ты пропустишь только рекламу.

Он купил бутылку чего-то крепкого, и на это ушло восемь долларов из пятидесяти.

Когда мы вошли в зал, фильм уже начался, я огорчилась: не люблю пропускать начало. Мы шли по проходу, пытаясь найти два свободных места, но зал был набит битком.

— Вон два места, — прошептала я.

Фрэнклин знает, что я люблю сидеть подальше от экрана, но он направился к первым рядам. Я плелась за ним. Он нашел два места посередине; чтобы добраться до них, пришлось беспокоить людей.

— Простите, — сказала я, а Фрэнклин молчал.

Едва мы сели, как он открыл бутылку. Он положил мне руку на плечо, но вскоре убрал ее. Минут через сорок он заерзал. Я взглянула на него: он даже не смотрел на экран, а бормотал что-то себе под нос.

— В чем дело? — спросила я.

— Все это дерьмо собачье, — громко ответил он. — Я же говорил тебе, что не хочу смотреть этот идиотский фильм.

— А я хочу, — сказала я и откинулась на спинку кресла.

— Ну так я подожду тебя в вестибюле. — Фрэнклин поднялся.

Со всех сторон начали шикать. Посидев еще несколько минут, я тоже встала, кипя от злости. Людям пришлось снова подниматься, чтобы пропустить меня, и они были раздражены. Я не сразу нашла Фрэнклина. Он стоял на улице и курил.

— Фильм совсем не плохой, — сказала я.

Он вытаращил глаза.

— Ты никогда не служила в армии и не знаешь, как гнусно, когда любой белый слизняк приказывает тебе, что делать, когда вставать, ложиться, сколько раз приседать, обращается с тобой как с последним дерьмом, а ты ему и слова не смеешь сказать, не то получишь по зубам. Так что не тебе судить, хороший ли это фильм.

— Почему же ты не сказал мне этого до того, как мы истратили десять долларов?

— Только потому, что сегодня твой день рождения, и ты хотела посмотреть этот дурацкий фильм. — Он пошел вперед, не дожидаясь меня.

Было холодно и ветрено, хотя стоял сентябрь; я застегнула все пуговицы и направилась за ним. Каблуки моих ковбойских сапог стучали по асфальту. Я не могла понять, почему он в таком состоянии, но хотела, чтобы все это поскорее кончилось. Догнав Фрэнклина, я взяла его за руку: неосознанная попытка примирения.

— А когда ты был в армии?

— Когда и все.

— Когда же это, Фрэнклин?

— Не надо сейчас говорить об этом.

— Ладно, — согласилась я. Чувствуя, как болезненно он реагирует на мои слова, я решила больше не касаться этой темы.

— Кажется, поезд подходит, побежали! — схватив меня за руку, он потащил меня за собой по ступенькам так быстро, что я чуть не упала. Его явно что-то угнетало, но что именно, я не могла понять. А вдруг что-то случилось с Пэм или с одним из ребятишек, подумала я. Но пусть уж лучше сам расскажет, если, конечно, захочет. Не надо лезть к нему в душу, во всяком случае сейчас. В конце концов, сегодня мой день рождения, и — увы! — кажется, худший из всех.

Мы сошли на Четвертой западной улице и направились в один из моих любимых ресторанчиков. Внутри было много растений, в огромных зеркалах отражался весь зал, а где-то в глубине звучала приятная музыка. Мы заняли столик у окна. Летом я сидела на этом же месте, но сейчас окно было закрыто и казалось, что мы парим над городом. Фрэнклин заказал двойной виски, не успела я и подумать, чего мне хочется. Когда официант принес меню, я вдруг поняла, что у Фрэнклина не хватит денег на двоих, но не смогла заставить себя достать деньги из сумочки. Фрэнклин снова заказал двойной виски. Он попыхивал сигаретой и поглядывал вокруг с явным удовольствием, словно собрался провести здесь всю ночь. У меня закололо в виске, и мне стало не по себе. Все сегодня шло как-то не так, но я ничего уже не могла поделать.

— Фрэнклин, — сказала я, наклонившись к нему и дотронувшись до его руки. — Что случилось?

— Ничего, — ответил он, отдернув руку и не глядя на меня.

— Ты как-то странно себя ведешь. С тобой что-то происходит, но я не знаю, что.

— Да не веду я себя странно. Тебе кажется. Может, потому, что я не хотел смотреть этот дурацкий фильм о влюбленном белом? Ерунда! У меня просто был тяжелый день, я малость замотался. Я и пошел сюда только потому, что сегодня твой день рождения. Я бы с большим удовольствием остался дома.

— Что же ты сразу не сказал? Мы могли бы никуда не ходить, ты же знаешь.

— Ты же все время твердишь, что мы никуда не ходим, вот я и решил пойти.

— Но видишь, как все обернулось. Если уж Ты так устал, почему не поспал во время фильма, как бывало раньше?

— Слушай, закажи что-нибудь поесть, пока наш праздник совсем не испортился.

— Я не голодна, — сказала я, откидываясь на спинку стула.

— Оно и видно!

— Что это значит?

— Ты просто думаешь, что я не смогу расплатиться, не так ли? Выкладывай все начистоту, Зора.

Правда, я еще утром размышляла, действительно ли у него не было времени получить деньги по чеку? А если все это не так, зачем он говорит об этом?

— Разве мне не надо доверять тебе, Фрэнклин?

У него так и заходили желваки на щеках. Что в конце концов происходит? Я терялась в догадках. Да он же пьян! Вот оно что. Я просто ни разу еще не видела его в таком состоянии, и это мне совсем не нравилось. Он просто ищет повода для ссоры. И надо же, именно сегодня!

— Послушай, давай-ка лучше сменим тему. У меня куча неприятностей на работе, и голова у меня забита всем этим. Я не хочу вываливать это на тебя и портить твой день рождения. И так я наговорил уже много лишнего. Закажи-ка что-нибудь, и побыстрее смотаемся.

— Мы можем уйти хоть сейчас. — Я поднялась и надела жакет. Я и в самом деле уже ничего не хотела.

— Отлично! — Фрэнклин допил свой виски и расплатился с официантом, не дав ему чаевых.

Мы вышли на улицу и молча остановились на углу. Сильный ветер нес пыль и дул прямо в лицо.

Фрэнклин сунул руки в карманы.

— Ну?!

Мне не хотелось спускаться в метро, сидеть или стоять с ним рядом, не хотелось, чтобы мое плечо прижималось к его плечу, а больше всего не хотелось разговаривать. Он испортил мне этот день ни за что ни про что, и я не понимала, почему.

— Фрэнклин, давай возьмем такси.

Ничего не ответив, он сошел с тротуара и поднял руку. К нему сразу подкатили три машины, однако, не останавливаясь, поехали дальше.

— Ах ты, мать твою! — выругался Фрэнклин. Он так и держал свою руку с поднятым указательным пальцем. Следующая машина также не остановилась. Выглядел он, как побитая собака, таким я его еще не видела. Он постоял еще минут пять-шесть и явно готов был взорваться. Наконец повернулся ко мне.

— Попробуй-ка ты!

Я сошла с тротуара и подняла руку; не прошло и секунды, как возле меня резко затормозила машина. Открыв дверцу, я оглянулась на Фрэнклина. Он стоял, словно не имел ко мне никакого отношения; потом сел в машину.

— Если ты большой и черный и живешь в Америке, все против тебя, Зора. Они считают, что все черные либо убийцы, либо грабители, и боятся, что сначала мы перережем им глотки, а потом заграбастаем их вонючие денежки. Ведь так, сэр?

— Послушайте, мне-то какое до этого дело? — повернулся к нам водитель.

Фрэнклин с силой захлопнул дверцу и откинулся на сиденье. На щитке водителя висела табличка с надписью „не курить", но Фрэнклин вытащил сигарету и закурил. Таксист покосился на него в зеркальце, но промолчал. Я покачала головой и прижалась щекой к стеклу.

За всю дорогу мы не проронили ни слова.

Не успели мы войти, как Фрэнклин включил телевизор и бросился на диван. Я пошла в спальню, разделась и натянула самую безобразную пижаму, которую Фрэнклин не выносил. Мне хотелось есть, но сейчас было не до того. Почистив зубы, я легла в постель.

Я слышала, как Фрэнклин вошел в спальню и постоял около меня, но даже не повернулась. Я лежала лицом к стене.

— Я виноват, Зора, действительно виноват.

Я не ответила, но мне было горько, очень горько.

Не знаю, сколько он так простоял надо мной, но проснувшись утром, я поняла, что рядом его нет. Сердце у меня заколотилось; меня сверлила мысль: неужели он ушел? Эта мысль, признаюсь, доставила мне огромное облегчение. Я спустила ноги с кровати, и они наткнулись на что-то теплое. Взглянув вниз, я увидела Фрэнклина; он свернулся на полу на одеяле.

Фрэнклин не разменял свой чек и в понедельник. Но теперь я знаю, почему. Во вторник утром я, уходя на работу, запирала входную дверь. Тут ко мне подошел приятель Фрэнклина Джимми. Фрэнклин отправился на работу без четверти семь, как обычно.

— Привет, дорогуша, Фрэнклин дома?

Я выключила „Вокман" и сняла наушники:

— Нет, он на работе, Джимми.

— Отлично! Значит, его снова вызвали. Слава Богу! Терпеть не могу, когда он без работы. Он ведет себя, как большой ребенок, правда?

— Похоже, — только и сказала я. Без работы? Почему же он мне ни слова об этом не сказал? Тут я сообразила, что могу кое-что вытянуть из Джимми.

— Да, а сколько дней он без работы, Джимми?

— Да уж с неделю вроде. Когда я его видел в прошлый вторник, с ним хрен знает что творилось. Прости мои выражения, дорогуша. Он только и думал, что о тебе да о твоей квартплате. Как бы ты не решила, что он ни к черту не годен и тебе не пара. Мужику так втюриваться не след, хотя, чего врать, ты, конечно, баба что надо! — Джимми издал одобрительный возглас, и лоб у него наморщился. Пояс на брюках болтался у него где-то под животом. На него без смеха смотреть невозможно. Я знаю, чем он зарабатывает на жизнь, Фрэнклин мне говорил. Но к нам он эту дрянь никогда не приносил, даже не заикался об этом. Джимми казался мне человеком, не нашедшим места в жизни.

Быстро попрощавшись с ним, я вскочила в автобус. У входа в „Макдональдс" так и кишели детишки: школа была напротив. Я решила перекусить. Почему Фрэнклин не рассказал мне об этом? Зачем обманывать меня? Значит, он не верит, что я способна понять его. Как же так? А я-то думала, что он ничего от меня не скрывает.

Коридоры в школе казались сегодня особенно длинными. Стерильно длинными. Хотя сотни ребят сновали взад и вперед или стояли вдоль стен, облокотившись на серые дверцы шкафчиков для одежды, мне чудилось, будто все это — замедленная съемка. Мне совсем не хотелось работать, но я вошла в свой класс и села. Мои восьмиклассники хором поздоровались со мной. Я потянулась за своим кейсом, но его не было. Час от часу не легче! Где это меня угораздило его оставить? Я стала вспоминать весь путь от автобуса. Нет, когда я сошла, он был у меня в руках, это я хорошо помнила. Значит, „Макдональдс". Точно. Плохой знак, Зора, если ты уже оставляешь вещи. Зачем ему работать строителем, раз его то и дело вышибают с работы? Неужели нельзя чем-то еще зарабатывать на жизнь? По крайней мере, пока он не пойдет учиться? Я твердо знаю одно — нельзя позволять ему отыгрываться на мне за свои неудачи, а мне нечего снова принимать этот фенобарбитал, иначе я не справлюсь с его стрессами. Податься некуда. А тут еще это вранье. Терпеть не могу лжецов. Придется так и выложить это ему, чтоб все было ясно как день. Нечего таиться от меня; если мы собираемся проходить через это вместе, пусть найдет способ справляться со своими неудачами. Баста!

— Кто-нибудь может оказать мне любезность? — Поднялось не меньше шести рук. Я выбрала мальчика, который учился у меня еще в седьмом классе. Лэнса.

— Я оставила свой кейс в „Макдональдсе". Скажи там, что я твоя учительница. Вот записка и пропуск.

— Я мигом, — сказал Лэнс и гордо вышел из класса.

— Ну как дела? — обратилась я к детям с наигранной бодростью.

— Еле дышим, — проорала половина класса.

— Совсем доконали, — взвыли остальные.

— А мне хоть бы хны, — засмеялась одна латиноамериканка. — А у вас здорово вымотанный вид, мисс Бэнкс. Что это вы ночью делали, а?

Половина класса загоготала. Я пыталась изобразить улыбку, но мне было не до веселья. Последние три ночи я, в общем-то, глаз не сомкнула.

Я раскрыла журнал. К моему удивлению, Лэнс вернулся с кейсом еще до звонка на первую перемену. Урок тянулся мучительно долго, а я так добивалась этого урока. Я только-только получила помещение, которого очень ждала. Прекрасная акустика. Бетонные стены и громадные окна. Для уроков музыки лучше не придумаешь. Бетховен, Брамс, Шуберт звучали здесь дивно. А Леонтин Прайс? Боже, я часами могла сидеть здесь и слушать. Конечно, моих восьмиклассников не заставишь любить такую музыку. А вот если бы я поставила Брюса Спрингстина, они бы взвыли от восторга. Я сама любила Спрингстина и до конца четверти собиралась сделать им сюрприз и принести его записи.

— Итак, — обратилась я к классу, — меня зовут мисс Бэнкс.

— Мы знаем, — отозвался кто-то.

— Ну и отлично. А теперь скажите мне что-то, чего я не знаю. Почему вы здесь? — Интересно, где сейчас Фрэнклин и где он шлялся всю неделю, делая вид, что идет на работу.

— Потому что нас наказали!

— Потому что вы должны быть здесь!

— Ну, это неправда, сами знаете. Так вот, послушайте, как я обычно веду уроки. Договоримся сразу: если вам скучно, скажите мне, ясно?

— Мне скучно, — крикнул кто-то.

— Только чур не сегодня, — возразила я, снова пытаясь улыбнуться. — Я хочу познакомить вас с лучшей музыкой мира. — О Господи, только бы не сейчас!

Не меньше пятнадцати ребят из тридцати шести издали тяжкий вздох.

— Кто слышал о Чайковском, Брамсе, Шуберте или Бетховене?

Поднялось рук пять.

— А кто слышал о Глэдис Найт, Брюсе Спрингстине, Дуби Бразерс?

Лес рук и дикие вопли.

— Ладно, ладно, вот что мы сделаем: вы услышите всю эту музыку и кое-что еще. Я хочу научить вас слушать музыку и понимать основы нотной грамоты, так что вы сможете даже записывать собственную музыку. Но у музыки большая история, и я попытаюсь сделать ее для вас как можно более интересной.

— Мы уже это слыхали! — крикнул кто-то.

— Я похожа на скучную учительницу? — я намеренно надела прямую джинсовую юбку, ярко-розовую блузку, босоножки и большущие серьги. Я совсем не хотела походить на зануду.

— Нет, выглядите вы что надо. А сколько вам лет, мисс Бэнкс?

— Это имеет значение?

— Никто из учителей не говорит, сколько им лет. Вы-то знаете, сколько нам. Это что, секрет?

Все-то им надо знать.

— Тридцать.

— Вы кажетесь моложе!

Признаюсь, я была польщена. Иногда эти ребятишки облегчают мне существование. Спасибо им за это.

Я заглянула в свои записи, чтобы придерживаться своего плана.

— Какую музыку вы обычно слушаете, или это глупый вопрос?

— Рок! — прогремели одни.

— Рэп! — завопили другие.

— Душевную!

— А кто из вас любит петь?

Поднялось несколько рук.

— А кто умеет играть на музыкальных инструментах?

Ни одной руки.

— А кто хочет научиться играть?

Чуть ли не полкласса подняли руки.

— Ну и хорошо, — сказала я. — Ну а теперь, кто знает, что такое концерт?

Все молчали.

— А что такое увертюра?

Гробовая тишина.

— А симфония?

Кое-кто неуверенно поднял руки. Я вздохнула. Энтузиазма у меня поубавилось.

— Сегодня мы послушаем несколько струнных произведений. — Я взглянула на класс, а затем уткнулась в план.

Видит Бог, сегодня мне совсем не хотелось беседовать с ними. Поэтому вместо того, чтобы четверть часа слушать Бетховена, а потом говорить им о музыке, как о живом искусстве, я достала кассету Джорджа Бенсона и вставила ее в магнитофон. Сначала их физиономии вытянулись, затем расплылись в улыбке, потом все легли на столы, покачивая плечами и прищелкивая пальцами в такт музыке.

Я уже подготовилась к разговору с Фрэнклином, и когда ключ щелкнул в замке, сердце мое учащенно забилось.

— Привет, — сказала я, полагая, что такое сухое приветствие насторожит его, но он расплылся в улыбке.

— А ну-ка угадай, бэби!

— Что? — это был даже не совсем вопрос, скорее вызов.

— Я наверное приступлю через день-другой к новой работе. Тогда будет все, как надо. Без дерьма. Город уже выделил средства под офисное здание — прямо здесь, в Бруклине. И деньги платят хорошие. Правда хорошие. Так что день рождения за мной. Что бы ты хотела? Ну, говори, не бойся!

Я и сама не заметила, как рот у меня растянулся до ушей. Фрэнклин излучал счастье; он снова был тем, в кого я влюбилась с первого взгляда. Ямочки на щеках обозначились, как прежде, а я не замечала их уже больше недели. Чем дольше я смотрела на него, тем яснее понимала: не будет никакого толку, если я выложу ему, что знаю, как его вышибли с работы; я сочла за лучшее придержать язык.

— А как насчет скачек? — спросила я.

Фрэнклин подошел ко мне и положил мои руки себе на пояс, потом обнял меня и прижал к себе.

— О чем разговор! Ты устала?

— Нет. А ты?

— Устала, устала! Разве ты не хочешь прилечь со мной?

Я зевнула.

— Я, пожалуй, не прочь полежать с тобой несколько минут.

Мы разомкнули руки, и Фрэнклин повел меня к кровати. Я была почти счастлива, но на дне души что-то еще копошилось. Правда, Фрэнклин сделал все, чтобы развеять это.

В среду я совсем раскашлялась. Ученики уговаривали меня идти домой. Но я держалась, пока не начался озноб. Меня бросало то в жар, то в холод, и я едва могла держать мел в руках. Добравшись наконец до дома, я рухнула на кровать и прослушала автоответчик. Звонила Джуди, сказала, что ее поездка откладывается, но почему, не объяснила.

Часам к пяти я едва дышала. Когда Фрэнклин вернулся и увидел, что со мной, он принялся меня лечить. Сделал горячий чай с медом и хотел было плеснуть туда „Джека Дэниэла", но я не разрешила. Я проснулась в начале десятого и тут только вспомнила, что собиралась пойти послушать эту группу. Черт побери! Пришлось попросить Фрэнклина позвонить им и все объяснить. Я намазала под носом „Викса" больше, чем Фрэнклин втер мне его в грудь и спину, меня не покидала мысль, что я разболелась не случайно. Наверное, еще рано мне идти на прослушивание. В конце концов, я только со следующей недели начинаю брать уроки вокала.

Я провалялась в постели два дня. В школу я идти не могла, даже если бы хотела. Фрэнклин делал мне горячие ванны с солью Эпсома, поил меня куриным бульоном с лапшой и накачивал чаем и соком. Он даже причесывал меня. В такие минуты нельзя не возблагодарить судьбу за то, что рядом с тобой любящий мужчина.

— Стало быть, вы приятельница Эли? — спросил Реджинальд.

— Да, хотя не видела его целую вечность.

— Он только что уехал в Сан-Франциско.

— Вот так так! И когда?

— На прошлой неделе. Он будет гастролировать весь год с балетной труппой.

— Бог ты мой, он мне ни слова об этом не сказал.

— Ну ладно. Расскажите мне немного о себе, Зора.

— Что вас интересует?

— Откуда вы? Сколько лет поете? Где пели? Почему считаете, что вам нужны уроки? Какого рода пение вам ближе всего? Ваши жизненные цели? И все в таком духе.

— Понятно. Родилась я в Толедо, штат Огайо, и с малолетства пела в баптистской церкви.

— А соло?

— Не реже одного воскресенья в месяц.

Реджинальд слушал и кивал головой.

— Пою я, наверное, лет с десяти или с одиннадцати. Надеюсь, что со временем буду петь профессионально. Больше всего люблю ритмы и блюзы, но не меньше люблю импровизировать на темы джаза и народных мелодий. Поэтому я и здесь, хотелось бы как-то овладеть всем этим. Ну и, конечно, научиться владеть голосом.

— Вы раньше учились?

— Только в школьном хоре.

— Конкурсы дарований?

— Два раза, когда училась в школе. Оба раза первое место.

— А теперь скажите мне, кто ваши любимые певцы?

— Это очень сложный вопрос. Я почитаю многих. Люблю Джоан Арматрейдинг и Нэнси Уилсон, Чака Хана, Лауру Ниро, Арефу, Сару Воген, Джонни Митчела. Хватит?

— Начинаю понимать. Слушайте теперь, как я работаю. Занятия раз в неделю; первые три недели или около того мы будем отрабатывать дыхание. Вы писали, что преподаете музыку, — у вас есть пианино?

— Есть, — я улыбнулась, вспомнив, как его получила. Ах, Фрэнклин, Фрэнклин. Видит Бог, как я люблю тебя.

— Прекрасно. Вам придется много заниматься дома. Кроме того, техникой дыхания вы будете овладевать на протяжении всего курса. Двадцать минут каждый раз. Минут пятнадцать гаммы, а остальное время — пение. Сейчас представьте себе, что вы воздушный шар, наполненный воздухом.

— Прямо сейчас?

— Вам нужно другое время?

— Я не знала, что мы сразу начнем занятия.

— А чем же, вы думали, мы будем заниматься?

— Побеседуем.

— Я учу вокалу, а не беседую.

— О'кэй. Так чего вы от меня хотите, повторите, пожалуйста. — Я чертовски нервничала, чувствуя, что не готова к этому.

Он указал на мой живот.

— Я хочу, чтобы все перешло в диафрагму, вот сюда, и чтобы живот у вас стал, как у беременной. А потом сделайте выдох, так, чтобы живот прилип к спине. Мы будем повторять это быстро и медленно. Задача в том, чтобы научить вас контролировать брюшные мышцы. Как только вы этим овладеете, а это, смею вас уверить, будет не завтра, вы сами увидите, насколько вам легче петь. Вы быстро устаете от пения?

— Я даже не знаю. Никогда не пела слишком долго.

— Ладно, сейчас посмотрим.

Я попыталась сосредоточиться, но мне было трудно так дышать. Реджинальд все время корректировал меня, и наконец я совсем выбилась из сил.

— Я попрактикуюсь дома.

— Я вас предупреждал, что это дело времени.

Но я очень расстроилась, потому что не сразу все получалось. А я хотела, чтобы это было сейчас же.

— Ну ладно, спойте что-нибудь, — сказал он.

— Спеть?

Он посмотрел на меня с недоумением, будто я сморозила глупость.

— О'кэй. — Я откашлялась, чтобы прочистить горло. Потом открыла рот, но не могла исторгнуть ни звука. Такого со мной еще не случалось.

— Сделайте глубокий вдох и попытайтесь расслабиться, — сказал Реджинальд.

Легко ему говорить! Четыре раза я пыталась начать „Восприми чудо" Лауры Ниро, прежде чем что-то начало получаться. С грехом пополам я добралась до конца. Пот с меня тек ручьями.

— Неплохо, — заметил Реджинальд. — В дальнейшем, особенно работая над каждой песней, мы будем уделять особое внимание вашей позе, постановке головы и всему, что необходимо на сцене. Приносите на урок кассету, чтобы записывать каждое занятие. Вы должны следить за тем, что мы делаем, и через несколько месяцев увидите результаты. Позвольте мне предупредить вас: если вы недостаточно серьезны, дорогая ученица, и не готовы по-настоящему работать, я вас выгоню. Все ясно?

Я кивнула. Он говорил, как настоящий учитель, но по дороге домой меня не покидало ощущение, что у меня на щеках появились ямочки, как у Фрэнклина. Очень уж подергивались лицевые мышцы. Я думала только о том, что сделала первый шаг и все это — только начало.

8

— Теперь ты здесь живешь, папа? — спросил Дерек, входя в квартиру.

— Да, здесь.

Могу поклясться, он решил, что я пошел в гору. Не знаю только, сообразил ли он, что здесь ничего моего нет. Но ему, конечно, должно было казаться, что живу я очень недурно. Майлс бренчал на Зорином пианино.

— Эй, Майлс, что ты там делаешь? Не трогай пианино. Это не игрушка. Ну-ка, вали оттуда и закрой дверь.

Майлс вышел в коридор. Он напоминал ощипанного цыпленка. Пацану всего семь, а он уже такой фитиль, ноги длиннющие, костлявые, да и весь он — кожа да кости. Сейчас он — вылитая мать, но надеюсь, ему повезет и он еще изменится. А Дерек как две капли воды похож на меня, только чуть светлее.

— Ты какой размер носишь, Дерек?

— Одиннадцатый.

— Ничего себе, я сам ношу тринадцатый! У тебя лапищи будут побольше. Тебе уж на работу пора, старина.

Он ухмыльнулся.

— Так где ж твоя подруга, папа?

— Она еще в школе.

— Она учится в школе? Еще такая молоденькая?

— Да нет же! Она преподает в младших классах, но обычно остается в школе, чтобы подготовиться к завтрашнему уроку.

— Ты собираешься на ней жениться? — спросил Майлс.

— А что ты знаешь о женитьбе, стручок? — Я схватил его круглую головенку и постучал по ней костяшками пальцев. Он заверещал, а Дерек прыгнул на меня, чтобы защитить его. Мы возились, как сумасшедшие, и тут я услышал, как что-то звякнуло. Вот ведь черт!

— Лови, — крикнул я, — лови!

Зорина лампа упала на пол. Только этого не хватало!

— Я не хотел, папа! — воскликнул Дерек.

— Я тоже, — подхватил Майлс.

— Да ладно, ребята. Никто не виноват. — Тут открылась дверь. Мальчишки бросились к дивану с таким виноватым видом, словно их сейчас должны были выдрать.

— Да не бойтесь. Она вас не съест.

Они переглянулись и уставились на дверь.

Увидев ребят на диване, Зора сначала обалдело уставилась на них, а потом как-то глупо улыбнулась и выдавила:

— Привет!

Дерек и Майлс вспыхнули и пробормотали:

— Здравствуйте. — Майлс прятался за спину Дерека, а Дерек пытался оттолкнуть его.

— Привет, дорогая, — я подошел к Зоре и поцеловал ее в щеку.

— Кто же эти красивые молодые люди? — спросила она.

— Я — Дерек.

— Я — Майлс.

— Прекрасно. А я — Зора. Рада вас видеть, мальчики. Ваш папа столько рассказывал о вас.

Они засмеялись.

Зора посмотрела на меня, не понимая, что в этом смешного.

— Да, Дерек, Фрэнклин говорил мне, что ты отлично играешь в баскетбол, а ты, Майлс, в каком классе?

— Во втором, — отозвался Майлс и снова спрятался за спину Дерека.

— А что случилось с лампой? — как бы между прочим спросила она.

— Извини, дорогая. Я куплю новую. Мы возились на полу и свалили ее.

— Да ерунда, — бросила Зора. — Обедать будете?

Оба так и прыснули со смеху.

— Я обещал им угостить их пиццей, а потом сводить в кино.

— А я так хотела приготовить обед для твоих ребятишек, Фрэнклин.

— Как-нибудь в другой раз, — ответил я.

— Вы любите моего папу? — выпалил Майлс.

— Не все сразу, Майлс, ладно? — взмолился я.

— Мама говорит, что люди живут вместе, когда любят друг друга. А вы?

Теперь смутилась Зора.

— Да, я люблю вашего папу.

— Вы собираетесь за него замуж?

— Не знаю. Спросите лучше самого папу.

— Пап, ты хочешь жениться на ней?

— Когда-нибудь, Майлс. Ну что, ребята, пошли?

— Мне понравилось ваше пианино, мисс Зора, — вставил Майлс.

— Понравилось?

— Угу. А вы и вправду умеете на нем играть?

— Да. А ты умеешь?

— Не-е.

— Вот что мы сделаем. Пообещайте, что придете еще раз, и я научу вас играть какие-нибудь песенки. Хотите?

— Хотим! — ответил Майлс и поднялся.

— Пока, милая, — я поцеловал ее в губы, и она кивнула нам.

Когда мы спускались по лестнице, Дерек казался очень серьезным.

— Что случилось, сынок? — спросил я.

— Ничего.

— Что ж ты молчишь?

— А что говорить?

— Тебе не понравилась Зора?

— С чего ты взял?

— А в чем же дело? — снова спросил я, хотя прекрасно понимал, в чем.

Это была первая женщина, которую он видел со мной после того, как я ушел от их матери. Никогда не думал, что мне придется объясняться с собственными детьми и оправдываться. Вот ведь как! Попробуй объясни все это сынишке, да так, чтобы не ранить его.

— Ну, просто чудно, что ты живешь с другой женщиной, а не с мамой, вот и все.

— Понимаю, старина. Но ты же знаешь, что мы с твоей мамой давно уже не живем вместе, правда?

— Я знаю, но ничего хорошего в этом нет.

— Дай я попробую тебе объяснить.

— Что?

— Тебе девчонки нравятся, а?

— При чем тут это?

— А при том, что когда ты станешь взрослым мужчиной, они тебе будут не просто нравиться. Ты кого-то полюбишь, как я твою маму, когда встретил ее. Но только иногда оказывается, что вместе жить становится невозможно, и люди расходятся. А потом может случиться так, что встретишь кого-то и опять влюбишься, и все начинается сначала. Ведь твоя мама встретила кого-то, правда?

— Правда, но он с нами не живет.

— Но когда-нибудь, может, и будет жить с вами, ведь всякое бывает.

Дерек посмотрел на меня так, будто это никогда не приходило ему в голову.

— Он тебе нравится?

— Да, ничего.

— Ну вот видишь. Поскольку я знаю, что к вам он относится хорошо, я бы хотел, чтоб ваша мама была с ним счастлива. Понимаешь меня?

— Кажется, понимаю.

— Кажется?

— Ага.

— Не такой уж это подарок — одиночество. Мужчине нужно, чтоб рядом была женщина. Но это не значит, что я забыл о вас или не хочу вас видеть. Ясно?

— Ну, а что будет, если ты женишься на ней и у вас появятся дети? Что будет со мной и Майлсом?

— Прежде всего, вы с Майлсом всегда останетесь моими сыновьями, и я всегда буду любить вас, так что выбрось все это из головы. Ну, а детей заводить я пока не собираюсь.

— Ну, а все-таки, если вдруг они будут? Это сводные братья или сестры, так, что ли?

— А я хочу сестренку, — сказал Майлс.

— Что попусту болтать о том, чего нет, а может, и не будет?

— Но ты собираешься жениться на ней, да? — не отставал Дерек.

— Вообще-то хотел бы.

— Ну, тогда на свадьбу меня не приглашай.

— Ну ты даешь, старик! Неужели ты думаешь, что я должен всегда жить один?

— Нет.

— А я приду, — сказал Майлс. — Мне она понравилась. Говорит она, правда, как белая, но я бы с вами жил, и у меня было бы две мамы, правда, папа?

Я потрепал его по плечу.

— Дерек? — сказал я, когда мы уже входили в пиццерию.

— Что? — он плюхнулся на стул.

— Помни, малыш, что женюсь я на Зоре или нет, будет у меня ребенок или нет, я твой папа и буду им всегда. Я не сделаю ничего, что причинит тебе боль, и если тебе когда-нибудь от меня что-то понадобится, только позвони. Понял?

— Понял, — ответил он. — Можно нам взять пеперони?

Я кивнул. Дерек ревновал, это было очевидно. Я не знал, как утешить его, но, честно говоря, мне самому полегчало. Что бы он там ни нес, я видел, что он меня все еще любит.

Зора содрогалась: она была на верху блаженства. Я еще не кончил, но это не имело значения: мне все равно было очень хорошо.

— В чем дело, Фрэнклин? — забеспокоилась она.

Почему это женщины всегда беспокоятся, если мужик не кончил? Иногда мне достаточно чувствовать ее тело. Кончить — еще не все.

— Ничего, бэби, — ответил я. — Крошечные сперматозоиды только-только собрались на волю. Они думали дать деру, прихватив корзинки для пикника и ласты, как вдруг слышат голос: „Собирается дождик, лучше поиграть сегодня дома и на улицу носа не высовывать". Они сегодня наказаны, вот я и не выпустил их.

Зора расхохоталась. Сейчас мне очень нужно было, чтобы она смеялась, ведь с работой по-прежнему ни хрена не получалось. Каждый раз все срывалось в последний момент по какой-нибудь идиотской причине. И мне приходилось работать день здесь, день там. Но вообще все заметно ухудшилось. Ноябрь на носу, на улице холодает, наружные работы сворачиваются. Где только я не побывал: всюду одно и то же. Сколько же можно все это терпеть?

Зазвонил телефон, Зора хотела взять трубку, но я остановил ее:

— Пусть звонит.

Она осталась на месте. Я нутром чуял, что это, должно быть, Пэм. Дерека угораздило дать ей этот номер, и она теперь раз в неделю названивала, чтобы выколотить из меня монеты; спасибо, правда, не выкаблучивалась, если трубку снимала Зора. Зора даже не прочь была повидаться с этой заразой — но это уж чистые закидоны, если сказать по правде. Я пытался объяснить ей, что им не о чем разговаривать, но попробуй докажи, когда что-то в голову втемяшится.

— Но это же часть твоей жизни, — вот что она несла. Ну, и какого дьявола?

— Может, ты думаешь, я горю желанием повидать твоих любовников? Сплю и вижу, как бы их отыскать и посмотреть, кто тебя раньше трахал. Нет уж, увольте!

— Но Фрэнклин, она же мать твоих детей! Ты что же, прикажешь мне ее ненавидеть? — Ох, уж эти бабы.

Она заерзала, а потом затихла.

— Ты чего мечешься?

— Что? — подала она голос.

— Чего, говорю, мечешься? Тебе же хорошо, бэби. Иди к папочке под бочок.

— Мне нужно в ванную, — проговорила она и поднялась с кровати.

Я смотрел в окно; ветер срывал с деревьев последние листья, а я думал о том, что пофарти мне, я принес бы домой хоть немного деньжат. Тогда это была бы обалденная суббота — праздная и прекрасная, как обычно. Все утро мы смотрели кун-фу; от этого Зору воротит, — должно быть, наслушалась от учеников. Но выбирать не из чего: либо кун-фу, либо борьба, а борьбу она на дух не переносит. С утра мы уже два раза занимались любовью, и хотя мой петушок и сейчас крепок хоть куда, я все это проделывал, чтобы преодолеть накопившееся за последнее время отчаяние. Но это не помогло.

Зора вернулась, захватив „Никто не знает мое имя" Джеймса Болдуина. Сейчас она читает его. Увидев у нее эту книгу, я сказал ей, что читал ее давным-давно. Это правда. Я читал много таких книг. Что ж тут удивляться. Если ты не кончил школу, это единственный способ пополнить образование. Во всяком случае, я всегда так полагал.

Кстати, Зора читает, как черепаха. А ведь она закончила колледж! Прошло уже две недели, а она едва добралась до середины. Я проглатываю книгу за ночь, если, конечно, она мне по душе. Главное, чтоб были пачка „Ньюпорта" и чашка кофе. Мне достаточно полусотни страниц, чтоб понять, в чем дело. Если все вокруг да около, я бросаю это к чертовой матери. И уж больше к этому не прикасаюсь. В гробу я видал такие книги, от которых носом клюешь.

Я посмотрел на Зору. Вид у нее был усталый. Это, вероятно, моя вина. Она что есть сил борется с моей невезухой.

— Не принимай близко к сердцу, Фрэнклин. Все образуется!

Но сколько еще она потянет? Разве я не вижу, как ей тяжело без моей помощи. Уже три месяца она одна тянет эту квартиру, покупает еду, и даже когда мы ходим на бега, делает ставки сама. По-моему, она не представляет, как это все тяжело мне. Попробуй после этого кончить!

— Может, мне лучше вернуться к себе? — вдруг ляпнул я. Еще секунду назад мне это и в голову не приходило.

Зора уронила книгу на колени.

— Что?

— Давай посмотрим правде в глаза, бэби. От меня никакого прока. Денег на квартиру я тебе не даю. Помощи от меня ни на грош, и я тебе здесь абсолютно не нужен. — Сказав это, я задумался. Что я несу? Ведь меня вот-вот выкинут из моей комнаты, потому что я уже месяца три не платил за нее.

— Фрэнклин, дорогой, мы только что занимались любовью. К тому же мы уже обо всем этом говорили, зачем же начинать сначала?

— Потому что со мной все совсем скверно.

— Ты хочешь уйти?

— Ты прекрасно знаешь, что не хочу.

— Ну так зачем к этому возвращаться?

— Ну, мне просто совестно и надоело чувствовать себя не то младенцем, не то бездельником. Я не привык жить на халяву, дорогая.

— Я знаю, что ты не бездельник, и нечего из-за этого так переживать. Бывает ведь, что все из рук вон плохо, а потом все вдруг образуется, разве не так?

— Не знаю. Хотелось бы тебе верить.

— Но я и вправду надеюсь, что скоро все образуется.

— А если нет?

— Я верю в тебя, Фрэнклин.

— Но мне-то каково — чувствовать себя полным ничтожеством!

— Послушай, Фрэнклин. — Зора отложила книгу. — Пока у тебя не опустились руки, я буду терпеть. Я люблю тебя и готова быть с тобой, пока ты не сдашься. Все не так плохо.

Она обняла меня. Провались все пропадом, как же она хороша! Когда женщина вот так обнимает тебя — это лучше всего на свете, а Зора иногда делает то, что мне нужно больше всего. Я так напрягся, что на этот раз непременно все выплеснул бы, но мне не хотелось ее мучить.

— Как насчет поджаренного тостика с сыром? — спросил я.

— С помидором?

— Если хочешь, бэби.

— Ты же сам знаешь, чего я хочу, — сказала она, подмигнув мне.

Боже, как же я люблю эту женщину! Черт меня побери, если она не будет гордиться мной!

Я хотел было выбраться на волю, чтобы пойти на кухню, но она обеими руками ухватилась за мою игрушку, а уж что-что, а с ним она умеет обращаться. Разве кто-нибудь может лучше нее взять его, погладить и пососать так, как надо. Но только сейчас, клянусь Богом, лучше бы ей этого не делать и не наседать так на него.

— Не надо, дорогая. Тарзан притомился. Он трудился весь день.

Она поцеловала его в головку.

— Клянусь, еще на один танец его хватит. — И она откинулась на подушку.

Зора уверена, что она хитрее лисы. Но она — или редкостная актриса, или просто не понимает, как мне сейчас тошно. Я-то знаю, что ее банковские счета на нулях, а ведь эти деньги она откладывала для аренды студии, не говоря уже о прочем. Конечно, и так ясно, все это делается не сразу — надо оплатить студию, подкинуть деньжат музыкантам; словом, чтобы сделать настоящую пластинку, только и успевай раскошеливаться. Это еще касается только наличных. И вот эти бабки утекли — и все это из-за меня. Она уже вышла за лимиты по двум кредитным карточкам — я случайно об этом узнал. Как-то вечером, когда нам стало здесь невмоготу, она вдруг взорвалась.

— Да провались все пропадом, пойдем-ка, Фрэнклин, куда-нибудь обедать. — И она сняла все с одного из счетов. У меня-то этих кредитных карточек отродясь не бывало. Но признаюсь, самое гнусное, когда за тебя платит твоя баба.

У нее есть еще два банковских счета, но в этот месяц чек за квартиру не оплатили; пришлось ей выписать чек на себя и снять деньги с другого счета, чтобы как-то выкрутиться. А вчера утром я слышал, как она звонила папаше и просила взаймы. Она думала, что я сплю. Видно, он согласился.

А я лежал в постели и чувствовал себя последним подонком. Валяюсь тут в ее квартире, а она просит денег у отца. От такого свихнуться можно!

Я чуть не сжег сэндвичи; как всегда, одно к одному. Но я все равно их притащил ей. Она отложила свою книжку, посмотрела на сэндвичи и принялась хохотать.

— Подгорелые они еще лучше, — промямлил я и присел на краешек кровати.

— Знаешь, Фрэнклин, я вот все думаю…

— Бог мой! Когда ты начинаешь думать, надо быть начеку, — ответил я.

— Я серьезно.

— Весь внимание. — Я закурил сигарету. Мне было ясно как день, что лучше не слушать. Терпеть не могу, когда кто-то думает за меня или говорит, что мне надо делать.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову попытать счастья на какой-нибудь другой работе?

— Какой, например?

— Ну, я не знаю. — Зора встала с кровати и подошла к окну.

Плохи мои дела!

— Все, что я умею, бэби, это работать на стройках.

— Но ведь это не так, Фрэнклин, тебе это хорошо известно. Ты все умеешь: собирать, строить. Почему бы тебе не поместить объявления в какой-нибудь местной газете и не отпечатать рекламки?

— Что?

— Ты же слышал. Ничего такого здесь нет. Кто знает, вдруг получится.

— Почему бы тебе, Зора, просто и ясно не сказать мне, чтоб я валил отсюда?

— А я не хочу, чтобы ты валил, Фрэнклин. Я просто предлагаю подумать о других возможностях.

— О'кэй. Если тебе от этого легче, я к понедельнику дам объявление и напечатаю рекламу. — Я оставил сэндвич и закурил. — Ну, а кто за все это будет платить? — Я пристально посмотрел ей в глаза.

— Я.

Я понимал, что Зора делала это от всей души, но увы, она совершенно не учитывала фактор времени. Прошло целых три недели, и ни одна душа мне не позвонила. Колеся по улицам Бруклина с этими идиотскими листовками, я терял последние крохи веры в себя. Дела житейские.

9

Месячные у меня запаздывают уже на две недели. Я хотела сказать Фрэнклину, но не смогла. Только ребенка нам сейчас и не хватает. К тому же я даже не жена ему. Представляю себе его реакцию!

— Фрэнклин, угадай, что я тебе скажу! У нас будет ребенок!

Он только взглянет на меня и переспросит:

— Что?

Да, совсем не похоже на телесериалы. Такого я и не жду. Уж конечно, он не всплеснет руками и не запрыгает от радости:

— Как? Я стану отцом? Разрази меня гром!

Нет. Чего не будет, того не будет. На седьмом небе от счастья он себя не почувствует.

У Фрэнклина опять пошла тяжелая полоса, он еле отбивался от Пэм. В прошлом месяце, когда Дереку исполнилось четырнадцать, у Фрэнклина не было денег на подарок. Я спросила его, чего хочется Дереку.

— Кроссовки.

— Какого размера?

Он сказал, что одиннадцатого. За тридцать долларов я купила пару высоких кроссовок — ведь Дерек играет в баскетбол — и вручила их Фрэнклину.

— Подари ему.

— Бэби, ты зря… Это же не твой ребенок.

— Я знаю, что он не мой ребенок, — ответила я, — но он твой сын, и мне не хотелось бы, чтобы он думал, будто отец забыл о его дне рождения. Можешь ты хоть раз попридержать свою дурацкую гордость? Не огорчай меня, Фрэнклин!

Дерек меня не поблагодарил, но придя к нам, весь сиял, и на нем были мои кроссовки. Я подумала, что хоть в чем-то мы продвинулись вперед. Мне очень хотелось сойтись с ребятишками Фрэнклина.

Моего отца хватил бы удар, если бы он узнал об этом. Слишком уж он благочестив. А Маргерит такая старомодная! Она наверняка начала бы уговаривать отца, чтобы он убедил меня вернуться домой. И мне пришлось бы выслушивать обычные банальности о женатых мужчинах и о том, как я могла связаться с таким. Словом, им я тоже не могла ничего сказать.

Видит Бог, я не хочу делать еще один аборт. Ни за что на свете. Но как же мне поступить? С работой у Фрэнклина все так же неопределенно, как и прежде. Не тянуть же мне на себе троих. Этого, пожалуй, мне не сдюжить. В наши дни уйма матерей-одиночек, но я никогда не помышляла о том, чтобы растить ребенка без мужа. Мой феминизм так далеко не заходит. Да мы никогда и не говорили о детях. А может, он больше не хочет детей? А вдруг хочет?

В общем, как ни крути, а дела из рук вон плохи.

К тому же я стала себя отвратительно чувствовать. По утрам меня выворачивает от сигарет Фрэнклина, особенно от вонючих окурков. А вчера я мыла ванну, и от моющего средства меня тоже затошнило. Похоже, обоняние у меня очень обострилось: как будто запахи проникают в самую глубину живота, а потом поднимаются оттуда и комком застревают в горле. Давно бы мне пора догадаться об этом, хотя бы по моему отношению к еде в последнее время, но у меня столько дел, что просто нет времени ни на чем сосредоточиться. Но сегодня утром меня во всем убедили весы — я прибавила больше двух килограммов. Я глянула на календарь, что висит на стене в ванной, потом сунула палец между ног, надеясь, что он будет красный. Но ничего похожего! Тут я запаниковала. Все ясно: ведь это случается у меня каждые двадцать восемь дней, как по часам. Бог ты мой!

По иронии судьбы ко мне едет беременная Клодетт.

Она уже на шестом месяце. Я, конечно, понимаю, что глупо было приглашать Порцию и Марию, но мне хотелось, чтобы все они приехали. Должна же я хоть кому-то сказать. Мне надо с кем-то поделиться. Хранить свои секреты мне сейчас просто не под силу.

Фрэнклин ушел в спортивный зал, а день хотел провести со своими ребятишками. Это его ребятишки. Услышав звонок, я бросилась вниз, но голова у меня вдруг закружилась, все поплыло перед глазами, и я стала спускаться осторожнее. В дверях стояли Порция и Клодетт.

— Поторапливайся, девушка. Здесь дикая холодина, — сказала Порция.

— А где Шанель? — спросила я Клодетт.

— С отцом. Она немного простудилась, а мне захотелось выбраться из дома. Так ты нас впустишь?

Мы пошли наверх.

— Итак, подружки, что будем делать? — затараторила Порция.

Я взяла кофейные чашки, достала из холодильника круасаны и сунула их в духовку. Есть мне не хотелось.

— Не знаю, — ответила я Порции.

Снова раздался звонок.

— Клодетт, будь любезна, открой Марии.

Клодетт поднялась, и мне бросился в глаза ее огромный живот. Я дотронулась до своего живота и погладила его. Ну почему сейчас, Господи, почему сейчас? И почему со мной? Ведь я была осторожна. Или это надо понимать иначе: так, что мне предназначено пройти через это испытание, и во всем есть свой смысл. Но это будет уже третий аборт. Дважды я убивала младенцев. Но произвести ребенка на свет сейчас — чистое безумие. Где он будет спать? Нужна квартира побольше, а значит, больше денег; няньке тоже надо платить. Словом, все в корне меняется. Может, придется прекратить уроки пения, да и не будет у меня времени петь. А вдруг вернутся мои припадки и мне придется снова принимать фенобарбитал? А потом мучайся мыслью, что у тебя родится ребенок с какими-то отклонениями? Избави Бог от такого! Мне нужно немного больше верить в науку. Какая же ты эгоистка, Зора. Думаешь только о себе. Нет, это не так, Да, так. Но если я не буду думать о себе, кто обо мне подумает? Я, правда, читала про женщин, у которых были припадки, а потом прекратились, и они рожали нормальных здоровых детей. Но где гарантии, что в течение девяти месяцев у меня не будет приступов? А если Фрэнклин узнает об этом прежде, чем я успею ему рассказать? Может, он решит, что я намеренно скрыла от него, и оставит меня. В общем, одно я знаю твердо: матерью-одиночкой я быть не хочу.

— Привет, дорогая, — сказала Мария, целуя меня в щеку, — ты в порядке?

— Стараюсь, — ответила я. — Вот чашки, кофе, сахар: круасаны горячие. Угощайтесь.

— Можно спросить тебя, Зора, — повернулась ко мне Клодетт, — чем ты пользовалась? Уж чем-то ты пользовалась, я полагаю?

— Мазью для колпачков.

— И что? Эта дрянь не помогла? — спросила Мария.

— Как видишь.

— Какого же черта ты не пользовалась самим колпачком? — подала голос Порция.

— Потому что у Фрэнклина слишком большой член. Мы сначала пытались, но у меня было такое ощущение, будто меня разрывает на части.

— Ага, ниггер с большой штуковиной! Знаем, — бросила Порция, отхлебывая кофе. — А что, ты не хотела принимать таблетки?

— Я не могу.

— Почему? — поинтересовалась Мария.

— Я видов пять пробовала, и все дают побочный эффект. Лицо пошло белыми пятнами. Груди разбухли и стали такими чувствительными, что до них нельзя было дотронуться. И мне не хотелось заниматься любовью…

— Ну, это еще не конец света, — заметила Мария.

— Как знать? Я на каких-то таблетках продержалась месяца два и прибавила килограмм шесть; потому их и бросила, — сказала я.

На самом деле все это оттого, что фенобарбитал нарушает обмен веществ. Поэтому не подействовали и противозачаточные таблетки. Вот я и забеременела.

— Надо было тебе попробовать патентованное средство, — сказала Клодетт. — Оно отлично действует, поверь мне. До рождения Шанель я пользовалась им лет пять, и у меня не было никаких проблем.

— Ради Бога, не пользуйся этой гадостью, — вставила Порция. — Их вообще давно пора изъять из продажи. Разве вы не слышали, что у некоторых женщин из-за них начинались кровотечения, кое-кто умер? У одних из-за этого бесплодие, другие беременеют почем зря, причем эта гадость действует и на ребенка. Не смей даже думать о них.

— Вопрос сейчас не в том, чем пользоваться в будущем, а что делать с этим. — Я положила руку на живот, который был напряжен, словно перед месячными, только, увы, на это надежды не оставалось.

— Ты сказала Фрэнклину? — спросила Мария.

— Нет.

— Почему?

— Потому что скорее всего он попросит оставить ребенка.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Клодетт.

— Мне так кажется, но вообще я хочу решить это сама. Фрэнклин иногда убеждает меня делать то, о чем я потом жалею. Мне бы не хотелось, чтобы так случилось и сейчас.

— А я, честно говоря, не понимаю, в чем проблема? Почему ты не можешь родить? Ты же любишь Фрэнклина? Правда?

— Да, люблю. Но все, Клодетт, гораздо сложнее. Мы пока даже пожениться не можем.

— Почему? — полюбопытствовала Мария. — Он что, женат?

Все трое уставились на меня. Они все равно не поймут, даже если я скажу, что Фрэнклин уже шесть лет в разводе. До них не дойдет, что он не получил официального развода только потому, что не может заплатить за него. Да и как это поймешь?

— Нет, он не женат, — ответила я. — Но сейчас он опять без работы. Счета так и сыплются на нас, да и уроки пения мне дают не бесплатно. Ума не приложу, что делать с ребенком.

— Зора, но ведь еще девять месяцев впереди, — напомнила Клодетт.

— Без кольца на пальце я бы никакого ребенка ни за что не завела, — заявила Порция.

— А если бы он тебя попросил, ты бы вышла за него? — спросила Клодетт.

— Признаться, даже не знаю. Я люблю его, но у нас очень много проблем.

— У кого их нет?

— У нас слишком нестабильная жизнь. Фрэнклин собирается зимой пойти учиться основам ведения собственного бизнеса.

— А какой у него диплом? — спросила Мария.

Вот черт! И чего они лезут со своими вопросами?

— У него нет диплома.

— А в каком же колледже он учился?

— Он не закончил, — соврала я.

Надо же было выгородить Фрэнклина. У них глаза на лоб полезут, если я скажу, что он и среднюю школу не кончил. Попробуй растолкуй им, что Фрэнклин и без всякого диплома незауряден, а диплом ума не прибавляет. Им этого не понять.

— В коммерческом. Он столяр. Заметили эту подставку под стерео?

Они стали рассматривать ее.

— Это работа Фрэнклина.

На Марию и Клодетт подставка явно произвела впечатление, а Порция сказала:

— Вопрос вот в чем: пытается ли человек найти работу или отлеживает свою черную задницу и плюет в потолок.

— Конечно пытается, уж поверь мне; самое неприятное — видеть, как человек, которого ты любишь, не может найти работы.

— Ну ладно, — сказала Клодетт, — если он умеет делать мебель и хочет учиться, это еще можно вынести. Если б не это, мне было бы плевать на него.

— Но я же не собираюсь сдаваться, просто иногда кажется, что все впустую.

— Когда силы иссякают, — уточнила Клодетт, доедая третий круасан, — чувствуешь себя так, будто топчешься на месте.

— Ну, лично я долго не выдержала бы, — ввернула Порция.

— Когда мы с Алленом поженились, — перебила ее Клодетт, — я заканчивала юридический колледж, а он был всего на третьем курсе медицинского института. Вот это, черт побери, было действительно тяжелое время. Иногда я так доходила, что готова была бежать сломя голову, а когда я вступила в коллегию адвокатов, мне пришлось зарабатывать деньги и оплачивать все счета. Аллен тогда учился. Он как-то спросил меня, могу ли я тащить все это на себе, и я ответила, что могу. Похоже, это и называется чувством долга. Не думайте, пожалуйста, что мы с Алленом влюбленные голубки. Мы и бранимся, и хлопаем дверьми. Время от времени я бью посуду. Как-то раз я даже телефон разбила. Но ведь не всегда же это. Не знаю, может, под каждой крышей свои мыши, но я понимаю, что лучше биться не в одиночку, а вдвоем.

— Я и сама так думаю, Клодетт, во всяком случае, пока силенок хватает.

— Все это, конечно, звучит очень мило, — заметила Порция, — но мы здесь для того, чтобы решить, как помочь ей, а не ему.

— Наверное, лучше от ребенка избавиться, — проговорила Мария.

— А какой срок? — спросила Клодетт.

— Две недели.

— Ну, это ничего, — обрадовалась Порция. — В Манхэттене полно мест, где можно все сделать при таком небольшом сроке. Зора, ты уже делала аборт?

Я хотела было соврать, но потом решила, что все это дела житейские и врать незачем.

— Два раза.

— Черт побери, а я три или четыре. Это, конечно, не праздник, не так ли? Господи, если бы мужики знали, через что нам приходится пройти ради пары минут удовольствия…

— Да, — подтвердила Мария, — если бы все эти противозачаточные средства нужны были им, бьюсь об заклад, они бы не так спешили расстегнуть ширинку. Слишком долго на нас лежал груз ответственности, вот что я вам скажу.

— А ты чем пользуешься? — спросила ее Порция.

Мария как-то странно посмотрела на нее.

— Пеной.

Почему-то мне казалось, что она врет, даже не знаю, почему. Я вообще никогда не слышала от Марии ни о каком мужчине, впрочем, я не думала, что она лесбиянка.

— Последний раз все получилось очень хреново, — несла свое Порция. — Мне дали валиум, а он ни черта не подействовал. У меня было ощущение, будто из меня все кишки вытянули.

— Ладно, Порция, давай без подробностей, — бросила Клодетт.

— Я оба раза вырубалась, — сказала я. — А сколько это сейчас стоит?

— Твоя страховка покроет это, я думаю? — поинтересовалась Мария.

— Ну я же не могу звонить об этом в школе.

— Ну ладно, хрен с ними, — сказала Мария. — У тебя деньги-то есть?

— Да не густо, — призналась я.

— Нужно заглянуть в „Голос" — там целая страница об этом, — посоветовала Порция. — У них большая конкуренция, так что можешь вырубаться за милую душу еще раз.

— Придется. Не хотела бы я очнуться и увидеть, как они это делают. Нет уж, увольте.

— Тогда это обойдется тебе долларов в триста.

— Три сотни?

— Я могу дать тебе сотню в долг, — предложила Мария.

— Откуда у тебя деньги? — спросила я.

— Подъемные получила.

— Что-то ты не говорила об этом.

— Ну, с тех пор как ты влюбилась, ты слишком занята. Тебя не доищешься. Как не позвоню, ты либо тренькаешь на пианино и поешь, либо валяешься с Фрэнклином.

— Я тоже могу дать тебе сотню, — сказала Клодетт, — а если нужно, то и больше.

— Полсотни подкину, — присоединилась к ним Порция.

— Спасибо, девочки. Не знаю, что без вас делала бы.

— Я поеду с тобой, надо, чтобы кто-то был рядом, — сказала Порция. — Дело не в том, будешь ли ты в сознании или вырубишься. Главное, не быть одной, когда все кончится.

Дверь открылась, и на пороге показался Фрэнклин с Дереком.

— Я не хотел вам помешать, — смутился Фрэнклин.

— Ты никому не помешал, — успокоила его я, — просто не ждала тебя так рано — вот и все.

Мои подруги тоже смутились от этого внезапного вторжения.

Я познакомила их всех. В комнате воцарилась гнетущая тишина.

— А где Майлс?

— У него ветрянка, — объяснил Дерек.

— О! — воскликнула я. Фрэнклин не слишком любил „бабские" разговоры, как он их называл, но я молила Бога, чтобы он не заподозрил ничего другого.

— Ну ладно, пора ехать домой, проведать Шанель, — первая поднялась Клодетт.

— Ты меня подбросишь до метро? — спросила Порция.

— Послушайте, милые дамы, напрасно вы из-за меня разбегаетесь; я заскочил только на секунду за мячиками.

— Да мы и так уже собирались, — солгала Мария. — Я одеваюсь.

Фрэнклин взглянул на меня, словно извиняясь, и пошел искать свои мячи. Он поцеловал меня в щеку, и все ушли вместе.

Я присела на диван; голова у меня вдруг закружилась, и комната поплыла перед глазами.

— Нет! — громко крикнула я, встала, прошлась по холлу, немножко успокоилась и превозмогла головокружение.

Порция ждала меня у входа в клинику. Я все утро прочищала желудок, пока из меня не пошла желчь. Теперь в животе не осталось ничего, кроме ребенка. Меня знобило, и я взяла такси. Фрэнклин ушел из дома, как обычно, и должен был вернуться после трех. Меня обещали отпустить часа через три, так что я успею прийти в себя.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Порция и, не дожидаясь ответа, заметила: — Выглядишь ты не Бог весть как, но не волнуйся, все кончится быстрее, чем ты успеешь почувствовать.

Мы вошли в большую белую комнату, где сидели женщины с несчастным или напуганным видом. Мне было страшно и горько. Я записалась и вернулась к Порции.

— Ну, расслабься на минутку, дорогая, и присядь.

— Порция, когда-нибудь Бог покарает меня за все это, я знаю. Вот увидишь, как только я решусь родить ребенка, наверняка случится выкидыш, а может, он родится уродом или эпилептиком. Я не должна этого делать, не должна.

— Перестань нести чушь. Очнись, милая. Нынче тысяча девятьсот восемьдесят третий год. Женщина вправе сама решать, хочет она ребенка или нет. Проклятье, мы должны мучиться только потому, что подвели какие-то вонючие противозачаточные. Разве ты не знаешь, сколько жизней поломано из-за того, что мы рожаем детей, которых не можем содержать, которых не ждали и не хотели? Потому что нам некому помочь. Ты же не собираешься, милая, искушать судьбу.

Наконец вызвали меня. Услышав свое имя, я не могла пошевельнуться от страха. Все во мне замерло.

— Все будет в порядке, дорогая, — проговорила Порция, провожая меня к двери. У меня не было сил даже повернуться и посмотреть на нее.

Голова моя безвольно лежала на каталке; меня ввезли в ярко освещенный зал. После того как мне в вену ввели иглу, мой рот стал как будто раздуваться, я почувствовала острый запах бензина. Но у меня же нет машины! Кто-то в белой повязке на лице велел мне считать от ста в обратном порядке. Почему от ста? Сто. Ребенок номер три. Умер. Уберите дренажную трубку! Пошевеливайтесь! У меня урок пения. Голос. Какой голос? Он умер? Я не могу петь. Ничего и никогда? Так вот цена за ребенка? Девяносто девять. Я обещала что-то не то Дилону, не то Перси, не то Фрэнклину — кому-то из них. Что именно? Обед. Черт побери! А в доме ничего, кроме детского питания. Девяносто восемь. Впрочем, есть отбивная в морозильнике. Но она как камень. Твердый, как палка. Девяносто семь. Отбивная. Палка. Кто? Я? Нет, не я. Ну давай, бей меня. Не бойся, бей. Девяносто шесть. Ну, попробуй, перейди эту линию. Я сама врежу тебе, клянусь. Предупреждаю! Девяносто пять. Трепло!

Очнувшись, я увидела, что лежу на столе в другой комнате, на кресле винного цвета. Рядом красивая темнокожая девушка не старше восемнадцати, явно африканка — скорее всего, сенегалка. Что она здесь делает? В черном кресле была женщина приблизительно моего возраста. У обеих были высоко подняты ноги.

— Как себя чувствуете? — спросил меня врач.

— Да вроде ничего. Никакой боли я не ощущала.

— Тогда вам лучше посидеть в такой же позе, как и эти женщины.

Я переместилась без особого труда и села около темнокожей девушки. На сиденье лежала белая подушечка. Я устроилась в кресле и врач опустил спинку. Ноги мои поднялись, как и у моей соседки. Врач вышел.

Я не знала, о чем заговорить с девушкой, и смотрела на свои ноги. Потом дотронулась до живота. Он был пустой. Из глаз моих потекли слезы, но я даже не пыталась вытереть их. Девушка протянула мне бумажную салфетку, и я с благодарностью кивнула ей. Почему у нас с Фрэнклином все не так, как у людей, почему мы не поженились? Почему у него нет постоянной работы? Почему у меня нет контракта на грампластинку? Почему…

— Ты откуда? — спросила я девушку.

— Из Сенегала, — ответила она.

Почему-то я испытала облегчение.

— А чем ты пользуешься?

— Ничем.

— О!

В комнату вошел врач, и я вдруг спросила его:

— Кто у меня был?

Он пристально посмотрел на меня.

— Я не имею права говорить. Не думайте больше об этом. — Он направился к женщине, которая лежала на столе. Волосы у нее были густые черные, с матовым оттенком. Она посмотрела на нас троих.

— Где я? — спросила она.

Никто не ответил.

— Как глупо! — Она отвернулась и закрыла глаза.

Когда я вышла в приемную, Порция читала „Космополитэн". Увидев меня, она положила журнал на пустой стол и бросилась ко мне.

— Ну, все в порядке?

— Да. Немного устала.

— Я же говорила, что ничего страшного.

Уверив Порцию, что со мной все в порядке, я остановила такси и поехала домой. Фрэнклина, слава Богу, еще не было. Я прилегла. Услышав, что открылась дверь, я вскочила.

Фрэнклин остановился на пороге.

— Что с тобой?

— У меня обнаружили грибок.

— Грибок?

— Ну да.

— Где ты его подцепила?

— У женщин это бывает. Это какой-то микроб, мне нужно пользоваться суппозиториями, чтобы вылечиться.

— А мне нужно немножко поиграть, бэби.

— Придется немного потерпеть, Фрэнклин.

— Ты хочешь сказать, что тебе нельзя заниматься любовью?

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что ты тоже можешь заразиться, у тебя будет зуд и придется принимать антибиотики. Зачем тебе это?

— Я могу надеть презерватив.

— Нет. Ко мне нельзя прикасаться, пока я не вылечусь.

— Это надолго?

— На две недели.

— О, женщины, — вздохнул он. — Какое счастье, что я мужчина. Вы самые непостижимые создания на земле.

— Возможно, но что бы вы делали без нас?

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что сказала: что бы вы делали без нас?

— Когда ничего не умеют делать, то попусту болтают языком, — бросил он, направляясь к двери.

И что я такого сказала?

Прошло три дня, а о нем не было ни слуху ни духу. Я даже не знала, кому позвонить и как узнать, где он. Но, главное, я так и не поняла, чем провинилась и почему он ушел. Я сходила с ума в прямом смысле слова. Не могла ни есть, ни спать, даже два дня не появлялась в школе. Мне было тяжело видеть ребятишек. Хотела позвонить отцу, но что я ему скажу? Клодетт, Мария и Порция старались приободрить меня, убеждая, что я ни в чем не виновата; у меня не хватало мужества звать их и снова говорить обо всем. Так что пришлось справляться с этим самой. Я лежала, бессмысленно глядя то в потолок, то на свои растения. Может, и лучше, что он ушел. Может, теперь удастся вернуть жизнь в прежнюю колею. Но хороша ли та колея? Зазвонил телефон, я вздрогнула и, вскочив, быстро подняла трубку.

— Прости меня, бэби. Я просто хочу сказать тебе, что чувствую себя виноватым, — услышала я голос Фрэнклина. Он тяжело дышал. — Но почему ты мне не сказала?

— Что не сказала?

— Но, милая, я же не такой идиот! Я ведь знаю твои сроки. Кто же массирует твой животик и спину раз в месяц, когда у тебя начинается, а? А ведь в этом месяце у тебя ничего не было, и вдруг здрасте-пожалуйста, эта инфекция! Почему ты мне не сказала?

— Побоялась.

— Чего? Чего побоялась?

— Что ты попросишь оставить его.

— Так ты не хотела от меня ребенка?

— Ну что ты несешь, Фрэнклин? Конечно, хотела, но посмотри на это серьезно. Можем мы сейчас заводить ребенка?

— Разве в этом дело? Мы же должны были хотя бы все обсудить вместе, разве не так?

— Так.

Он молчал, я смутно слышала какие-то звуки, похожие на радио.

— Фрэнклин, ты где?

— В бруклинском госпитале. Со мной на работе произошел несчастный случай, и я порезал подбородок. Мне должны зашить рану, но эти засранцы не спешат. Я, чего доброго, истеку кровью, пока они займутся мной. Будь я белым, мне бы уж давно все сделали и я бы уже пришел домой. Ладно. Я люблю тебя, бэби.

— Ты в порядке? Я тоже люблю тебя. Честное слово, я сделала это не для того, чтобы причинить тебе боль. Я вообще не хотела этого, но решила, что у меня нет выхода. Прости, Фрэнклин. И не уезжай, пожалуйста. Жди меня. Я выхожу.

Я никак не могла найти кошелек. Наконец, как в полусне, я заперла дверь и вышла в темноту, с трудом передвигая ноги. В приемном покое я увидела Фрэнклина, который сидел, откинув голову на стену. Казалось, он не спал и не брился неделю. Рубашка была залита кровью, он прижимал к подбородку платок. От него разило спиртным.

— С тобой все в порядке? — спросила я, пристально глядя на него.

— Ничего страшного, не беспокойся. А ты как?

— Да я-то в порядке. Дай-ка я посмотрю, Фрэнклин.

— Да ничего особенного, обычная царапина. — Он так и не отнимал платка от подбородка.

Я пошла в регистратуру.

— Скажите, мисс, почему так долго нет врача? Мой муж истекает кровью. Это же „скорая помощь"! — Я ушам своим не поверила, назвав Фрэнклина мужем, но скажите, пожалуйста, как еще мне его называть?

— Его сейчас вызовут. Так вы его жена?

— Ну что-то вроде, — ответила я.

— Что это значит? Так вы жена или нет?

— Нет.

— Тогда подождите его здесь.

— Успокойся, бэби, — сказал Фрэнклин. — Все будет в порядке. — И он исчез за белой дверью.

Мне казалось, что я жду его целую вечность, а в голове вертелась только одна мысль: что он мне скажет, когда мы приедем домой. От этой мысли мне было не по себе. Хорошо бы нам обоим сделать вид, будто ничего не произошло, и жить, как прежде. Когда он наконец вышел, даже из-под бинтов было видно, как распух у него подбородок.

— Фрэнклин, сколько же швов тебе наложили?

— Немного.

— Ну ладно, пошли домой.

— Ты хочешь сказать, что у меня есть дом?

Я молча посмотрела ему в глаза, положила его длинную руку себе на плечо и обняла его. Мы шли медленно, и я чувствовала, что он всей тяжестью навалился на меня. Я не возражала.

10

Когда я открыл ключом дверь и с треском ее распахнул, то услышал, как Зора напевает песенку Билли Холидея:

Я бы хотела забыть тебя,

Но ты здесь рядом.

Мы встретились, когда любовь моя прошла,

И каждый день я говорю тебе:

Что нового, боль сердца моего?

Я понял намек.

Пять дней я пил не просыхая, чтобы забыть о проклятой больнице. А потом три дня таскал прогнившие балки, кирпич и всякий мусор, расчищая место для будущего парка. Сейчас от меня несет, как из помойки, потому что я только что закончил раскапывать старую канализацию, где ковырялся в диком холоде с крысами. И вот я прихожу сюда и что же слышу? Эту песню. Меня так и подмывало скинуть все эти вонючие тряпки и сунуть ей под нос: пусть знает, что такое „боль сердца моего". Нюхни-ка, чем пахнет любовь. Ты распеваешь песенки о разочаровании, дорогуша, а я стою по уши в дерьме день-деньской. Я бы все это и выложил ей, если бы гордость меня не удержала.

Я пытался стянуть ботинки, но внутрь набилась полузамерзшая грязь; и они никак не слезали. Пришлось снять перчатки и стаскивать их руками. Из-под ногтей сочилась кровь, лед на усах таял, и капли стекали мне на губу. А она, черт побери, напевает про боль своего сердца! Нет, только подумайте!

Когда я наконец стащил с себя промокшую одежду, Зора перестала петь. Первое, что бросилось мне в глаза, когда она вышла из комнаты, это ее новая прическа. На голове у нее теперь множество тонко сплетенных косичек. Но я не сказал ни слова, а просто уставился на нее. Не то чтобы мне не нравилась такая прическа, но меня уязвило, что она ни словом не обмолвилась о своих планах.

— Тебе нравится? — спросила она, вертясь на месте, чтобы я получше ее рассмотрел.

— Я не знал, что ты собираешься делать новую прическу.

— Я хотела сделать тебе сюрприз, Фрэнклин.

— Ну что ж, сюрприз так сюрприз.

— Тебе что, не нравится?

— Да нет, хорошо.

— Хорошо? Я истратила восемьдесят долларов, просидела семь часов, и все, что ты можешь сказать — это „хорошо"?

Когда я услышал про восемьдесят долларов, меня словно ошпарило. Я с трудом выжимаю пятьдесят шесть долларов, вкалывая целый день, а она швыряет восемьдесят на какие-то дурацкие косички!

— Разве ты сегодня не ходила в школу?

— Сегодня же День ветеранов.

Говорить не хотелось. У нее еще хватило терпения удлинить каждую косичку, и вся прическа стала длиннее. О, женщины, женщины! Этих косичек было не меньше двухсот, но мало того, на кончике каждой болталась блестящая бусинка. На самом деле это очень красиво, но мне не хотелось выказывать одобрения. Я пошел принять душ. Из ванной я услышал, как она опять запела эту чертову песню.

— Ты что такая печальная?

— С чего ты это взял?

— Потому что ты поешь такую грустную песню.

— По-моему, она не такая печальная, Фрэнклин. Разве чуть-чуть.

— Что сегодня на обед?

— Остатки спагетти.

Зазвонил телефон, и Зора сняла трубку. Мне никто не звонил, а если я снимал трубку, мне казалось, что я ее секретарь. Всегда звонила одна из ее глупых подружек, а так как говорить мне с ними было не о чем, я просто не подходил к телефону.

— Привет, дорогая. Нет. Я убегаю через несколько минут. На урок пения. В восемь? Где? Но, Порция, я только на часок, не больше. Мне завтра рано вставать. Мои ученики разучивают песню на Рождество. Почему ты так думаешь? О'кэй, о'кэй! Нет, нет, не задерживай меня — я не могу опаздывать. До скорого!

Она положила трубку и надела пальто.

— Фрэнклин, я сегодня немного задержусь.

— Почему? Ты куда-нибудь собираешься? — Я, конечно, слышал каждое ее слово, но мне не хотелось, чтобы она думала, будто я подслушиваю. У этой чертовой Порции на уме, кажется, одни мужики. И чего Зора якшается с ней? Для меня это непостижимо.

— Порция приглашает меня пойти с ней после школы в какой-то новый клуб. Я вернусь часам к десяти.

— Если бы у твоих подружек были мужики, они бы не вытаскивали тебя постоянно из дома.

— Что это значит?

— Только то, что я сказал. Ты ведь не одна, а все они, кроме Клодетт, одни. И каждый раз, как я здесь, они звонят и куда-нибудь зовут тебя.

— Ну так что же? Что в этом плохого? Это же мои подруги, Фрэнклин, да и видимся мы теперь не так часто.

— Думаешь, они бы так названивали тебе, если бы у них кто-то был? Вся штука в том, что они одиноки, а потому и любят компанию. Ручаюсь, что они у тебя все выведывают. Зарабатываю ли я деньги, и как со мной в постели.

— Фрэнклин!

— Что ты все Фрэнклин да Фрэнклин. Знаю я этих баб. Готов поспорить на двести долларов, что Порции известна длина моего члена. Разве я не прав?

— Не прав.

— Рассказывай, дорогая! Разве ты так же одинока, как она?

— Ну, пожалуйста, Фрэнклин, хватит. Я встречаюсь с ней, чтобы выпить.

— И я должен этому верить?

— Знаешь, Фрэнклин, ты очень изменился. Я заметила, что каждый раз, когда я собираюсь куда-нибудь без тебя, ты начинаешь дуться. Зачем столько шума из-за такой ерунды? Давай оставим это. Я побежала. Пока!

— Это ты изменилась, Зора. Сначала даже я не мог выманить тебя из дома. А теперь стоит кому-нибудь позвать тебя, особенно без меня, ты готова бежать сломя голову.

— Когда я приглашаю тебя пойти со мной, ты всегда отказываешься, а кроме того, мне иногда хочется побыть одной или с подругами. Ты же их терпеть не можешь, признайся, ведь правда?

— Ну, не то чтоб я их терпеть не мог, я их не настолько уж знаю. Но я твердо уверен, что если женщина одинока, а у ее подруги есть мужчина, она этого вынести не может. Ты просто слепа и не видишь, чего они хотят.

— Чего же?

— Рассорить нас.

— У тебя слишком разыгралось воображение, — бросила Зора и автоматически чмокнула меня в щеку. Она даже не попрощалась.

„Ну и катись", — подумал я.

Как же включить эту сучью духовку, чтобы подогреть спагетти? А черт ее знает! Я смотрел „Колесо чудес" и выиграл подряд поездку на Гаваи, набор дачной мебели и новый стерео. И тут почуял запах горелого. Я вскочил и бросился на кухню; отдирая подгоревшие макароны, я пропустил самое главное — круг призеров. А я хотел еще выиграть машину, пусть даже „олдсмобиль".

Мне нужно было выпить, но я решил не делать этого. Слишком уж много я пил последние полгода, а в алкаша превращаться неохота. К тому же с лета я прибавил несколько килограммов, а с Зориной готовкой согнать будет не так легко. Пара глотков, правда, не помешала бы. Выпивка взбадривает. Я налил в стакан подозрительный сок, который Зора покупает в магазине здорового питания; как ни странно, на вкус он был неплох.

По телевизору ничего интересного не было. Пошарив по полкам, я наткнулся на книжонку под названием „Трагическая магия". Пробежав несколько страниц, я понял: это то, что надо. Каждая фраза била, как ток. Такого я еще не читал. И этот парень, Весли Браун, конечно, наш брат, черный, писать умеет. Я пошел с книгой в спальню и лег поперек кровати. Еще двадцать страниц, и я с головой ушел в чтение. Герой предпочел сесть в тюрьму, чтобы не воевать во Вьетнаме. Да, это свой человек. Зора молодчина, у нее есть приличные книжки. Интересно, читала ли ее она сама или книжка просто пылилась на полке?

Я добрался уже до сто шестой страницы, когда, бросив взгляд на часы, увидел, что уже без четверти одиннадцать. Что за черт, куда она запропастилась? Она же сказала, что придет к десяти. Надеюсь, ничего не случилось. Но она с этой задницей Порцией, так что ничего не попишешь. Я прочел еще несколько страниц, но уже не мог сосредоточиться. В половине двенадцатого я, кажется, отключился.

Я проснулся, почувствовав, как Зора залезает в постель, но сделал вид, что просто ворочаюсь во сне. Незаметно посмотрев на часы, я увидел, что уже около часа ночи!

— Так ты все же решила явиться домой? Что случилось? Ты заблудилась или кого-нибудь встретила?

— О, Фрэнклин, пожалуйста! Была такая отличная музыка, я танцевала до упаду. Я даже не догадалась посмотреть на часы.

— В следующий раз посмотри.

— Слушай, я и не подумала, что ты учинишь мне допрос с пристрастием. Серьезно! Ревновать — одно дело, а ждать, чтобы устроить скандал, — совсем другое.

— Никто не скандалит, и я вовсе не ревную.

— Так о чем речь? Ты что, ввел комендантский час?

— Я ничего такого не говорил. Это ведь ты сказала, что вернешься к десяти, а сейчас уж точно не десять.

— Фрэнклин, я уже не маленькая!

— Конечно, но я же черт знает как волновался из-за тебя. Могло же что-нибудь стрястись.

— Ну, ладно, ладно. Ничего же не случилось. Следущий раз, если задержусь, позвоню. Хватит об этом. Я устала.

— Не сомневаюсь, что устала, — я подвинулся вплотную к стене. Зора и не попыталась приблизиться ко мне, не протянула руку, не обняла меня. Черт побери, уж не познакомилась ли она с кем-то?

Дарлин позвонила мне за день до Дня Благодарения. Она наверное узнала телефон Зоры в справочном бюро, потому что я ей не давал его.

— Ты собираешься? — спросила она.

— А ты?

— Поеду, если поедешь ты, одна ни за что.

— Да брось ты!

— Ты привезешь Зору?

— Да.

— Ну, тогда до завтра. Но они могут что-нибудь выкинуть, Фрэнклин.

— Ладно, пока.

Зора была явно возбуждена из-за предстоящей поездки к моим старикам. Когда мы садились на паром, я предупредил ее:

— Не надейся, что развлечешься, как только тебе надоест, мигни мне, и мы свалим.

— Но, Фрэнклин, будь снисходительнее к родителям. Ты с ними прямо на ножах. Разве так можно! Да ты же не единственный, кому не нравится, как его воспитывали. Тебе же тридцать два года! Даже если ты считаешь, что они в чем-то не правы, неужели до сих пор не можешь простить их?

— Да брось ты! — сказал я.

Ей и невдомек, каково всю жизнь чувствовать, что твоя мать никогда тебя не любила и обращалась с тобой, как с последним дерьмом, а твой папаша натуральная размазня.

— Фрэнклин!

— Что?

— Окажи мне услугу.

— Какую?

— Будь умницей!

— Ты очень красива, — сказал я.

— Спасибо, Фрэнклин. Видно, что я нервничаю?

— Да нет, и с какой стати тебе нервничать?

Мне придется держать себя в руках. Сегодня праздник, и пусть все пройдет хорошо. Зора выглядела сногсшибательно. Аж дрожь берет! Я был готов ее с потрохами съесть. А эти ее косички, свисающие по обе стороны щек, просто хрен знает что! Она надела пуховый оранжевый джемпер с вырезом на груди, но не вызывающим; так что у мамаши не будет повода перешептываться с Кристин. Губная помада у нее в тон свитеру. А вот юбкой она точно хотела мне угодить: я все время говорю, что вижу ее ноги только в постели. Словом, я был горд, что она со мной.

Моя сестра Кристин со своим мужем-недоумком Джесси или Джезусом, как там бишь его, уже приехали. Их огромный фургон стоял в проезде за „олдсмобилем" отца. Зора повисла у меня на руке, когда я постучал в дверь. Никто не открыл, и мы вошли. Мальчишки Кристин сидели на залитой солнцем веранде и смотрели окончание парада, а телевизор орал так, что они не слышали моего приветствия. За обеденным столом в гостиной сидела Дарлин; похоже, она провела здесь целый день, потому что уже явно накачалась.

Из кладовки вышел отец со стаканом в руке. Он был, как всегда, в ковбойке и брюках цвета хаки. Мать и Кристин возились на кухне. В доме пахло вкусной едой. Что-что, а по части готовки моей матери нет равных, это я признаю.

— С Днем Благодарения, — сказал я, но никто мне не ответил.

— Так это вы та самая Зора, о которой я столько слышала? — спросила Дарлин.

— Привет! — сказала Зора. — А вы, должно быть, Дарлин.

— Как это вы догадались? — усмехнулась Дарлин.

— А я Феликс, дорогая, — очень рад вас видеть. Присаживайтесь. — Отец протянул Зоре руку.

— Очень рада вас видеть, мистер Свифт, — Зора бросила на меня лукавый взгляд.

— Зови меня Феликс, милая. У нас все попросту. Чувствуй себя как дома.

Зора села за стол, а мать с Кристин вышли из кухни в фартуках. Мать вытирала руки о фартук и смотрела на Зору так, словно без очков ничего не видит. Никаких очков у нее в помине не было.

— Ну, — со вздохом произнесла она.

— Добрый день, миссис Свифт, — сказала Зора, и я заметил, что она волнуется.

— Зовите меня Джерри, если хотите.

— А я Кристин, Зора. Рада тебя видеть. — Кристин окинула ее покровительственным взглядом и улыбнулась. Приведи я домой шлюху, она вела бы себя точно так же.

— Выпьете чего-нибудь? — предложила мать, и брови ее поползли вверх: ей не терпелось узнать, не поддает ли Зора. Каждого, кто выпивает хоть каплю, она считает алкашом.

— Стаканчик воды или содовой, если можно.

— Дарлин, что ты расселась, предложи девушке выпить. — Мать повернулась к Зоре. — Я слышала, что вы певица и преподаете музыку. Это правда?

— Я действительно преподаю, но и сама занимаюсь с учителем пения, так что пока я еще не певица.

— Мда!

— Я много слышала о вас, миссис Свифт, приятно наконец познакомиться с вами.

— Представляю, что Фрэнклин наговорил вам. — И мать пошла на кухню. — Я же просила вас называть меня Джерри, — бросила она.

Отец позвал меня на залитую солнцем веранду: парад кончился, и должен был начаться футбольный матч. Кристинин муж уже сидел там. Вместо приветствия он что-то буркнул.

— Она очень мила, — заметил отец.

— Спасибо. Ты прав.

К середине первого тайма пот с меня тек ручьями, потому что чертов синтетический чехол на диване жег меня даже сквозь рубашку. Мать все в доме накрыла этой дрянью, так было всегда, сколько я себя помню, и никому, кроме нее и отца, не позволялось притрагиваться к этим чехлам. Даже цветы здесь были искусственные.

— Наливай себе, сынок.

— Сейчас.

Со своего места я видел Кристин и мать, они копошились на кухне, как пчелы. Дарлин склонилась над столом, а Зора устроилась напротив нее. Они о чем-то разговаривали, и я слышал их смех. Я взглянул на Кристининого придурка, он был какой-то смурной. Он такой же зануда, как и Кристин. Клянусь, они — два сапога пара. Идеальная чета! Он вкалывает на двух работах — на какой-то фабрике в Лонг-Айленде и механиком где-то еще. Он готов ублажать любые прихоти моей сестрицы. Кристи захотелось новый дом — Кристи его получила. Кристи захотелось новую машину — раз-два и у нее новая машина, да не машина — машинища, огромный фургон. Она всегда получала все, что хотела, еще когда жила дома; выйдя за этого желтого хмыря, она сохранила свои привычки. Я глянул на экран, а потом снова посмотрел, что происходит в столовой. Мать и Кристин уже сидели за столом.

— Знаете, — услышал я голос Зоры, — у вас такая прекрасная семья, когда вы все вместе.

— Спасибо, дорогая, — послышался голос матери. Начинает она всегда неплохо, но никогда не угадаешь, что за этим последует. Будет настоящее чудо, если она весь день продержится и не устроит никакой пакости.

— Смотри! — закричал отец. — Да веди же мяч!

Я снова переключился на игру. Челюсть у придурка отвисла, изо рта стекала слюна, и он храпел, как паровоз.

— Пап, толкни его!

— Да он устал, прямо с работы приехал. Не спал всю ночь.

Я поднялся и встряхнул его. Он хрюкнул, закрыл пасть и перестал храпеть. Я пошел в столовую, налил себе виски и вернулся на веранду. Мальчишки на переднем дворе гоняли резиновый мяч.

— У вас с Фрэнклином были бы замечательные дети, — услышал я голос Дарлин и покосился на Зору: она не дрогнула.

— У нас слишком много других планов, нам пока не до детей.

— Каких планов? — спросила Дарлин, положив голову на ладони.

— Ну, Фрэнклин в январе собирается вернуться в школу.

— Фрэнклин? В школу? Да ни за что не поверю, — отозвалась моя мать.

— Это правда, — как бы защищая меня, проговорила Зора. — Фрэнклин хочет начать свое дело, а я надеюсь заключить контракт на грампластинку, так что, как видите, нам пока не до детей. К тому же надо сначала пожениться.

— Хотелось бы надеяться, — проговорила мать.

— А ты как, Дарлин?

Сестра не отрывала глаз от пластиковой скатерти.

— Не хочу я никаких детей.

— Не хочешь?

— Нет.

— А почему, если не секрет?

Моя мать стрельнула глазами в сторону Дарлин.

— Я никогда не хотела. Даже представить себя не могу матерью. У меня куча планов, но дети туда не вписываются.

Это не совсем так: у Дарлин не могло быть детей. Когда она училась в школе, ее кто-то трахал, но дома об этом узнали случайно. Как-то приходит она домой и жалуется на боли. Оказывается, у нее кровотечение. Когда мать узнала, в чем дело, она только сказала:

— Сама разбирайся с этим.

— Но, мам, а если бы я сохранила ребенка?

— Не знаю. Но нельзя было ходить к мяснику, который едва не убил тебя.

Им пришлось немедленно отвезти Дарлин в больницу. А через несколько дней я узнал, что у бедняги все вырезали. Но и тогда мать не проявила ни капли сочувствия.

— Ну, теперь-то ты, полагаю, довольна? — только и сказала она Дарлин, когда ту привезли домой.

— Эй, Зора, — крикнул отец, — иди к нам. Давай выпьем за День Благодарения.

— Она не пьет, папа.

— О'кэй, — сказала Зора, появляясь на пороге.

Матерь Божья! Что я вижу? Когда это она успела так набраться? Я еще ни разу не видел, чтобы она пила что-нибудь крепче содовой. На это стоит посмотреть!

— Я тоже выпью с вами, — присоединилась Дарлин.

— Похоже, что с тебя хватит, — заметил я.

— Тебя никто не спрашивает, балбес, так что не лезь.

Дарлин налила себе и Зоре по большому бокалу. Зора вышла со своим на веранду. Я смотрел на нее во все глаза, а она меня будто не замечала. Она отхлебнула виски. Нос у нее вытянулся, глаза остекленели. Черт возьми, что это она пытается доказать?

— Слушай, я буду рад подвезти вас попозже, а не то ночуйте здесь, места полно, — сказал отец.

— Нам завтра рано вставать, но можешь подвезти нас до парома.

В этот момент он заорал во всю глотку: нападающего уделали у самых ворот; придурок даже не шелохнулся. Ребятишки носились вокруг дома; я постоял, потом подошел к искусственному камину. Там стояли фотографии четырех Кристининых ребятишек — от грудного возраста до сегодняшнего дня. Интересно, а где же фотографии моих детей?

— Джерри, как там с обедом? — крикнул отец.

Первый тайм подходил к концу; придурок по-прежнему дрыхнул.

— Мы уже накрываем на стол, Феликс.

Зора поднялась и пошла в столовую со своим недопитым стаканом. Она предложила помочь, но мать сказала, что ничего не нужно. Игра накалялась, но я сел за стол, потому что Кристин и Зора завели разговор, в котором мне хотелось принять участие. Дарлин сидела молча с отсутствующим видом; кто знает, слышит ли она хоть что-нибудь. Зора не говорила, а трещала; такого я никогда не слышал.

— Я бы хотела, чтобы черные перестали наконец беспрерывно ныть и валить все на белых. — Зора отхлебнула глоток. — Я хочу сказать, что сейчас у нас гораздо больше возможностей, чем раньше. Но мы ужасно любим сентиментальничать.

Я отлично понимал, что Кристин даже не слыхивала такого мудреного слова. Я-то его знал. А почему я не принял этого на свой счет, даже сказать не могу. Вообще-то доля правды в этом была. Я никогда еще не слышал таких высказываний Зоры, но решил не вмешиваться, а просто послушать. Кстати, я заметил: каждый раз, ставя что-нибудь на стол, мать подозрительно поглядывала на Зору.

— Но я никого не знаю с дипломом колледжа, — сказала Кристин.

— Знаешь, — бросила Зора, допивая виски, — мне бы хотелось, чтобы мы нашли в себе мужество осуществить наши мечты. Уж слишком многие из нас зациклились на том, чего у нас нет и быть не может. А сколько энергии уходит на жалость к себе! Вот если бы эту энергию направить на что-то дельное… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Кристин только кивнула, пытаясь постичь смысл Зориных слов.

— Чтобы идти вперед, нужен настоящий план.

Мать внесла большую миску с пюре. Она поджала губы и, отправляясь на кухню, покачивала головой. Кристин и Дарлин будто не замечали ее.

— Что ты называешь настоящим планом? — спросила Дарлин. Она явно очнулась.

— Ты знаешь, как готовят строительные чертежи, план здания. Мы должны осмыслить и спланировать то, что хотим сделать, и приступить к исполнению. По-моему, многие из нас отступают, не видя немедленных результатов. Но, как сказал Конфуций, „все длится дольше, чем думаешь".

— Кто? — спросила Кристин.

Мать с ошалелым видом стояла у стола, прижав ладони к губам. Она тяжело вздохнула и предложила:

— Может, теперь сядем за стол?

Стол был заставлен большими деревянными мисками и блюдами с едой.

То, что говорила Зора, было вполне резонно, и я сам был не прочь задать ей несколько вопросов. Но мне не хотелось, чтобы они подумали, будто раньше мы с ней не говорили на эти темы. Поэтому я промолчал.

Все уселись за стол, отец произнес благодарственную молитву и предложил всем наполнить стаканы. Я взглянул на Зору; похоже, она даже не помнит, что я здесь.

— Только половину, мне уже достаточно.

— Так ты хочешь сказать, что, по-твоему, положение черных сегодня не связано с расизмом? — спросил я. Говоря эту чушь, я улыбался, да и Зора одарила меня своей потрясающей улыбкой. Я готов был проглотить эти оранжевые губки.

— Я этого не говорила, Фрэнклин. Я только хочу сказать, что нельзя вечно за все винить белых. Конечно, многие из нас — жертвы, но, думается, в наших жизненных неудачах повинны и наши родители.

Мать так провела ножом по тарелке, что меня передернуло. Она в упор посмотрела на Зору и отправила вилку с едой в рот. Похоже, ей хотелось что-то сказать, но она кипела негодованием. Зора задела ее больное место.

— В каком смысле? — спросил я.

— А в том, что относись они к нам иначе, у нас развились бы не страхи, а уверенность в себе и в своей способности построить нормальную жизнь. Вот и все.

Швырнув вилку на стол, мать вскочила и крикнула:

— Да заткнись ты, наконец! — взяв в горсть пюре, она швырнула его Зоре в лицо.

Все, даже я, подпрыгнули от неожиданности и уставились на мать, как на безумную. У меня из глаз искры посыпались. Я даже заморгал, не веря, что все это происходит на самом деле. Зора отодвинулась от стола; казалось, она в шоке. Не успев подумать, я бросился к матери с поднятым кулаком, но отец схватил меня за руку.

— Не надо, сынок. — Он повернулся к матери. — Джерри! Тебе обязательно надо сделать что-то неслыханное, да? Не можешь успокоиться, пока не разрушишь все до основания. Так, что ли? Что это ты о себе возомнила, швыряя пюре человеку в лицо? Да это просто невыносимо! — Он бросил свою салфетку на стол и поднялся. Отец буквально кипел: ноздри его раздувались, он облизывал губы, словно хотел плюнуть в нее или сделать что-то в этом роде. В жизни не видел его таким. Он смотрел на нее сверху вниз, как на бешеную собаку, которая только что укусила его, и пытался решить, надо ли ее ударить. Я ушам не верил, услышав от него такое: ведь подобные штучки она выкидывала не впервые.

— Эта девица слишком много болтает, как и все эти дряни, которых Фрэнклин приводил домой, надеясь, что они мне понравятся. Все они одним миром мазаны, а эта побывала в колледже и думает, что знает все на свете. Накося — выкуси! Я не намерена слушать в собственном доме, что, по ее мнению, хорошо или плохо для черных, не такая уж она умная!

— Джерри, заткнись! — крикнул отец. Он все еще стоял так, будто вот-вот что-нибудь выкинет.

Мальчишки прикрывали рот, давясь от смеха, а Кристинин придурок жевал как ни в чем не бывало.

— Мама! — воскликнула Кристин. — Зора ничего плохого не сказала, а даже если бы и сказала, что тут такого. Она может иметь свое мнение, и что это ты о себе возомнила? Ни с того ни с сего швыряешь человеку в лицо еду только потому, что у тебя другое мнение. Это просто черт знает что такое!

От изумления у меня отвисла челюсть. И Кристин туда же!

Мать повернула к ней голову.

— Угомонись, Кристин. Из-за тебя весь сыр-бор и разгорелся.

— Да заткнитесь вы все! — взвизгнула вдруг Дарлин. Она заплакала, швырнула свой пустой стакан в стену и бросилась прочь, хлопнув дверью.

— Извинись перед Зорой, Джерри, — сказал отец. Он все так же стоял над ней, готовый взорваться. — Мне надоело ждать.

Зора сидела не шевелясь.

— Не за что мне извиняться. Я сказала то, что хотела. — Мать взяла вилку и как ни в чем не бывало стала есть.

— А я говорю, извинись, Джерри!

Она только покосилась на него, продолжая жевать. Отец схватил ее за руку, вилка упала на стол, и мать с недоумением посмотрела на него, будто размышляя, не сбрендил ли он. Мне ужасно хотелось, чтобы он врезал ей при всех. Это доставило бы мне огромное удовольствие, но я понимал, что этого не будет. Мать вырвала у него руку, и отец отступил, как это и бывало всю жизнь. Но все же сегодня он превзошел самого себя.

— Оставь ее, папа, — сказал я. — Мать не может извиниться, потому что она — дрянь, и ничего с этим не поделаешь. — Я с ненавистью посмотрел ей в глаза. — Пюре в лицо моей любимой? Благодари Бога, что он удержал меня, ясно?

Она снова отправила вилку в рот и жевала с таким видом, будто не слышала меня. И как только он выносит ее?

— Простите, Зора, — сказал отец, закурил сигарету и допил виски.

Зора все еще не пришла в себя; я повел ее наверх и слышал, как все повскакали и обступили мать. Она же явно не в себе; почему ее никогда не показывали психиатрам, ума не приложу. В жизни не встречал никого, кому бы доставляло такое удовольствие причинять людям боль, особенно своим детям.

— Мне очень жаль, бэби, — сказал я Зоре, когда мы вошли в мою бывшую комнату. — Я же предупреждал тебя, что будет какая-нибудь мерзкая выходка.

Зора рухнула на мою двуспальную кровать.

— Мне плохо, Фрэнклин.

— Тебе надо в ванную?

— Нет. Мне просто надо немножко полежать. — Она прилегла, и я подумал, что ей хорошо было бы сейчас немного поспать.

— Фрэнклин!

— Да, милая.

— Чем я так взбесила твою мать?

— Ничем, бэби. Ты ни в чем не виновата. Мне чертовски жаль, поспи немного, а потом мы свалим отсюда.

Я спускался по лестнице, размышляя, как можно вообще находиться в этом доме.

— Не обращай на нее внимания, — сказал отец, и мы пошли на веранду смотреть новый матч или тот же самый: мне уже было все равно. Мать все сидела и ела, словно ничего не произошло.

— Кто хочет десерт? — вдруг спросила мать, как Винни Пух на дне рождения у Иа-Иа.

Никто не ответил, и она взяла себе огромный кусок пирога со сладкой картошкой. Кристин мыла посуду, ребята бегали во дворе с папашей-придурком.

Прошел час.

Я решил, что пора наведаться к Зоре. Поднявшись наверх, я открыл дверь и глазам своим не поверил: задрав юбку, она писала в ящик из-под игрушек.

— Что ты делаешь? — заорал я и дернул ее за руку: моча стекала у нее с ног на пол.

— Пользуюсь туалетом. — Глаза ее на что-то упорно смотрели, но, видит Бог, не на меня. Если на нее так действует капля алкоголя, при мне она больше пить не будет. Я обтер ее, а потом свел вниз и помог надеть пальто.

— Мы готовы, — сказал я отцу. Он допил свой стакан и вышел к машине. Все, кроме матери, попрощались с нами. По дороге к парому Зора заснула.

— Как ты можешь ее выносить, папа?

— Она не всегда была такой.

— Не морочь мне голову. Я не помню ее другой. Неужели тебя от нее не воротит?

— Когда живешь с человеком столько лет, принимаешь его таким, какой он есть. При всех своих недостатках твоя мать вообще-то не злая и не хочет причинять неприятности. Мне кажется, она стала очень одинока после того, как вы все выросли и ушли из дома. Ведь вы ее почти никогда не навещаете и не звоните. Только Кристин. Хочешь верь, хочешь нет, она всех вас любит по-своему, но просто не знает, как проявить это.

— Пусть пойдет на курсы повышения квалификации.

Когда мы подъезжали к порту, Зора проснулась.

— Она замечательная девушка, сынок. Только вот вина она не переносит, — рассмеялся отец. — Но мне она нравится. И умница к тому же.

— Спасибо, папа. Только не спрашивай, пожалуйста, когда мы встретимся здесь снова. Если захочешь повидать нас, заезжай к нам без нее.

— До свидания, мистер Свифт. — Зора умудрилась даже помахать рукой. Я простился с ним и захлопнул дверцу машины. Он все еще не уехал, когда мы поднялись на паром. Видно, ему очень не хотелось возвращаться. Я вывел Зору на палубу, решив, что свежий воздух поможет ей протрезветь.

— Как себя чувствуешь?

— Получше. Фрэнклин, здесь очень холодно. Разве нельзя пойти вниз?

— Нет, побудь здесь. Я принесу тебе кофе. Тебе полезно подышать свежим воздухом.

— У меня от холода зуб на зуб не попадает и чертовски болит голова.

— Поделом, — сказал я, отправляясь за кофе.

Когда мы добрались наконец до дома, Зора уже пришла в себя.

— Мне очень жаль, что все так вышло, Фрэнклин.

— Поверь мне, ты не сделала ничего плохого.

— Нет, видно, я все-таки ляпнула что-то, раз спровоцировала ее на такое.

— Она всю жизнь выкидывала подобные номера.

— Да брось ты, Фрэнклин.

— Я вполне серьезно. У нее явно не все дома, и мне ужасно жаль, что она отыгралась на тебе. Зато я теперь знаю, почему ты не пьешь. — Я расхохотался. — Надо же придумать такое — писать в мои игрушки!

— Что?

— Я застукал тебя, когда ты писала в ящик из-под моих игрушек. Должно быть, решила, что сидишь на унитазе. — Зора закрыла лицо руками. — Да все в порядке, бэби. Не бери в голову. — Я закурил. — Расскажи мне, пожалуйста, почему ты не пьешь?

— Потому что от этого у меня дикие мигрени.

— Так зачем же ты сегодня пила?

— Потому что очень нервничала.

— Ну ладно, давай-ка лучше ляжем и постараемся забыть обо всем этом, о'кэй?

— Только сначала приму душ, мне сразу станет гораздо лучше.

Я разделся и лег, чувствуя, что надо хорошо поиграть с ней. Весь праздник пошел насмарку. Член у меня встал, и мое тело хотело ее немедленно. Я включил телевизор, думая о своем. Потом снова бросился на кровать. Хоть бы она поторопилась. Я взял свою отвердевшую плоть и стал поглаживать, представляя себе, что это Зорины пальцы. Наконец Зора вышла из ванной и полезла в ящик за пижамой.

— Не нужно пижамы!

Она обернулась и посмотрела на меня.

— Хорошо, — сказала она, закрывая ящик. — Именно сейчас, Фрэнклин, мне нужны твои объятия — и еще кое-что.

— Иди скорей к папочке. — Она прижалась ко мне своим телом, источающим любовь, и, видит Бог, сейчас я мог распрекрасно кончить, но не стал. Мне хотелось подольше чувствовать ее. Но Зора отлично знает, как получить то, что она хочет. Она прижала свою грудь к моим губам и прошептала:

— Представь, что это персики.

И, Бог ты мой, какие они были сочные и сладкие! Все, что она давала мне, было сочным и сладким. Так мы просили друг у друга прощения полночи напролет. Вот оно как.

Мне показалось, будто рядом глухо упало тело.

Я повернулся, чтобы обнять Зору, но ее не было. Когда до меня дошел этот звук, я вскочил и протер глаза. Зора лежала на полу, ее тело дергалось в конвульсиях.

— Да что такое, черт побери? — крикнул я, но она не ответила. Я склонился над Зорой, думая, что ей снится дурной сон. Но это не походило на сон. Я схватил Зору, но не мог удержать ее. Да что это, черт возьми, происходит?

— Зора! Зора!

Изо рта у нее показалась пена, и она билась, как пойманная рыба. Я испугался, как бы она не расшиблась обо что-нибудь, поэтому стал отодвигать все, что было поблизости. Потом, собравшись с духом, я прижал ее руки и ноги к полу. Она дернулась в последний раз, и судороги прекратились: тело ее обмякло.

— Зора?

Ни звука. Она лежала с закрытыми глазами, и я стал трясти ее изо всех сил; потом понял, что этого, наверное, делать не надо. Она стала дышать глубже, и тогда-то я увидел на полу кровь. Когда я отпустил Зору, она свернулась калачиком.

— Зора, милая! — Она по-прежнему молчала.

Осмотрев ее, я увидел, что кровь сочится из-под ногтей. Бедная девочка! Взяв Зору на руки, я уложил ее на постель и накрыл одеялом. Потом побежал в ванную и принес мокрую тряпку.

— Зора?

Она не шелохнулась. Я положил руку ей на грудь, чтобы послушать, бьется ли сердце. Господи, как же я перепугался! Я так боялся, что с ней что-нибудь случится. Ощутив наконец биение ее сердца, я почувствовал облегчение, какого не испытывал в жизни. Я отер пот с ее лица и обмыл рот. Потом подвинул коврик к кровати и сел на него, глядя на Зору и ожидая, что будет дальше. Я уже собирался вызывать „скорую помощь", как вдруг она шевельнулась.

— Зора! Бэби! — Но глаза у нее были закрыты.

Я обнял ее и прижал к себе. Я качал ее как ребенка и не мог остановиться — просто не мог. Я пришел в себя, когда в глаза ударили первые лучи солнца; я все укачивал и укачивал ее. Я потрогал ее лоб — жара у Зоры явно не было. Уложив ее снова в постель, я прилег рядом, обняв ее.

— Все в порядке, бэби, — прошептал я и стал целовать ее косички. — Не бойся, милая, — шептал я ей на ухо, — что бы ни случилось, я с тобой.

11

Я не хотела просыпаться. Все тело ломило, я боялась пошевелиться. Я помнила только, что ночью упала на пол. Я хотела вытянуть руку, чтобы узнать, здесь ли Фрэнклин, но боялась. А что, если его нет? Я, конечно, до смерти перепугала его. Если бы не этот мерзкий виски, ничего, наверное, не случилось бы. Но я давно уже не принимала свое лекарство и решила, что капля мне не повредит. Теперь я знаю, что дело не в этом. И надо же! Именно тогда, когда я решила, что припадки кончились. Ведь целых четыре года… Черт бы побрал. Неужели я спровоцировала этот припадок глотком несчастного виски? Ну надо же быть такой идиоткой!

И все же я решила проверить, что меня ждет. Я вытянула левую руку под простыней, но Фрэнклина рядом не было. Мне надо было все сказать тебе, Фрэнклин, давным-давно. Тогда, может, до этого не дошло бы. Если бы ты только знал, что сейчас чувствует твоя светлокожая негритянка, которой годами удавалось водить всех за нос! Все так внезапно обнаружилось! Я испытала ужас при мысли о том, что потеряю его. Ложь уже не поможет мне выбраться из этой пропасти.

— Ну как ты себя чувствуешь? — услышала я голос Фрэнклина.

Сердце у меня заколотилось с такой силой, что в груди защемило. Я подняла глаза: надо мной склонился Фрэнклин. По нему сразу было видно, что он не спал всю ночь, испугавшись за меня. Мне хотелось провалиться сквозь землю — исчезнуть совсем. Я ничего не могла сказать, но он ждал ответа, поэтому я пробормотала:

— Отлично.

Он присел на краешек кровати, и я подвинулась. Пальцы ныли от боли и распухли, и мне хотелось сунуть их в рот.

— Давно это у тебя, Зора?

Я до крови закусила губу.

— Это началось, когда мне было двенадцать.

— Почему же ты мне не сказала?

— А ты как думаешь, почему, Фрэнклин? — На глаза навернулись слезы, я не могла их удержать.

— Послушай, бэби, — Фрэнклин вытер мне лицо краешком простыни, — тогда, в самом начале, я рассказал тебе обо всех моих злоключениях и спросил, нет ли у тебя каких-то секретов; что ты мне ответила?

— Сказала, что нет, — голос мой срывался.

— Не плачь, бэби. Все не так уж плохо.

— Нет, плохо.

— Почему ты не сказала мне все как есть?

— Люди меняют ко мне отношение, узнав об этом.

— Одно дело — люди, другое — я.

— Я просто боялась, что ты уйдешь, если скажу об этом.

— Значит, ты считаешь, что я недостаточно сильно люблю тебя?

— Тогда я не была уверена в этом, Фрэнклин. — Я смотрела на него. Его черные глаза излучали нежность. — Я даже не знаю, как ты отнесся к этому сейчас.

— Ну скажи мне, где я?

— Сидишь на кровати возле меня.

— Разве это ни о чем не говорит тебе, бэби? Ты меня до смерти перепугала, а ведь я должен был знать, что делать. Ну, а потом, — и он начал гладить мои косички, — это не самое страшное.

— Конечно, — согласилась я.

— Ведь это всего лишь эпилепсия, да?

— Всего лишь?

— Но ведь это еще не конец света, как я понимаю.

— Нет, — ответила я. Его слова очень много значили для меня. Мои губы задрожали. Что я за дура, чего мне их кусать? О, почему я так мало верила в тебя, Фрэнклин? Почему я всегда считала, что моя любовь к тебе сильнее, чем твоя ко мне?

— Скажи мне вот что, Зора. Это связано с тем, что ты избавилась от ребенка?

— Отчасти да.

— И то, что мы не женаты, да?

— И это тоже.

— Так вот, дорогая. Не успеет прийти весна, как я получу развод. Клянусь!

— Так ты все еще хочешь жениться на мне?

— Что за дурацкий вопрос! Припадок не может меня так напугать, бэби. Чтобы отделаться от меня, тебе придется найти что-то посерьезнее.

Я положила руку ему на бедро и погладила его. Пальцы уже не так ныли. С самого начала я оценила во Фрэнклине эту удивительную способность давать мне ощущение покоя и защищенности. Дело не в его социальном положении, а в человеческих качествах, а также в моем сердце. Когда он обнимает меня, я не замечу и урагана, если даже он несется со скоростью сто миль в час. Ни с одним мужчиной я не чувствовала себя так надежно. И никто из них не зажигал меня одним своим прикосновением. Не сомневаюсь, Бог сотворил его именно для меня. Ах, если бы все женщины могли испытать такое.

— Можно спросить тебя?

— Да.

— Почему у тебя не было ни одного припадка с тех пор, как я здесь?

— Они прекратились четыре года назад.

— Почему?

— Не знаю. Я даже перестала принимать лекарство.

— Почему?

— Потому что от него припадки не прекращались, как надеялись врачи. Очень многие эпилептики тоже не принимают лекарств по той же причине. Бывает, что припадки прекращаются сами по себе. А некоторые предотвращают их без всяких таблеток.

— А почему сейчас это случилось, как ты думаешь?

— Наверное, не надо было пить виски. Точно не знаю. Но я не думала, что от одного глотка может что-то случиться.

— Поправочка! Ты выпила два больших бокала.

— Это могло спровоцировать припадок. Может, это нарушило обмен веществ.

— Думаешь, тебе придется опять принимать лекарство?

— Ни в коем случае.

— Почему? Разве оно совсем не помогает?

— Я сидела на фенобарбитале, Фрэнклин, и постоянно чувствовала себя усталой и скованной, а сил ни на что не было. Увидев меня в этом состоянии, ты бы подумал, что я пьяна.

— Зачем же врачи пичкают людей этой дрянью, если от нее не прекращаются припадки и еще такой побочный эффект?

— Потому что на самом деле никто не знает, как снять припадки; врачи пытаются только облегчить состояние этими таблетками. Никаких мозговых нарушений у меня не обнаружили. Если хочешь знать, я всегда с отвращением принимала эти таблетки. Они только напоминали мне о болезни. А я этого не хочу.

— Ну, тебе виднее. Но одно я понял точно: пить тебе нельзя.

— Ни в коем случае!

— Ну и ладно. — Он наклонился и поцеловал меня в губы. — Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя — больше, чем ты думаешь.

— Мне нравится это слышать — говори. — Он усмехнулся.

Увидев снова его ямочки, я почувствовала себя еще лучше. Присев на кровати, я обняла его и прижала к себе изо всех сил. Спрятав лицо у него на груди, я чувствовала полный покой. От него исходило тепло, сила и надежность. Я вдыхала запах его тела, который заполнял все мое существо.

— Дорогая, мне нечем дышать, — еле выговорил он.

— Вот и хорошо. — Я потянула его на себя.

— Дай мне перевернуться! — Тут он скатился с меня и залез под одеяло, не раздеваясь. — Теперь иди сюда.

Я приникла к нему так, словно приросла: он иногда принимал такую позу, что, казалось, даже воздух не проникал между нами. Он крепко обнял меня и держал до тех пор, пока тело мое совсем не расслабилось. Я чувствовала себя настоящей женщиной, лежа в его объятиях. Удары его сердца отзывались во мне. В его объятиях было так тепло! Он не пытался раздеть меня, но ласкал меня, пока мне не стало казаться, что на мне ничего нет. Я не могла ни открыть глаза, ни пошевелить пальцем, охваченная всепоглощающей любовью.

Когда я проснулась, Фрэнклина уже не было. Я решила распустить свои косички. Несколько часов я распускала их своими забинтованными пальцами, но наконец испытала облегчение. Вид у меня был ужасный. Волосы выросли на несколько сантиметров, стали еще курчавее и торчали во все стороны.

— Привет, бэби, — сказал Фрэнклин, войдя в комнату. Увидев меня, он только тряхнул головой. — Не могла больше терпеть, да?

— Уж больно туго мне их заплели. У меня в глазах стало двоиться.

— Вот то-то, дорогая, в следующий раз никуда не ходи, а попроси меня, и я тебе их заплету бесплатно.

— Потри мне голову, просто потри.

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. — Он, конечно, не знал, что после приступа чувствуешь себя очень хорошо. — Фрэнклин?

— Да, милая?

— Будь добр, сделай мне одолжение.

— Какое, бэби?

— Пожалуйста, не спрашивай все время, как я себя чувствую, ладно?

— Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

— Понимаю. Но я не больна. А от постоянных вопросов никакого толку нет, понимаешь?

— Конечно.

— Я иду в прачечную.

— Ты думаешь, можно?

— Фрэнклин?

— Я просто не уверен, что уже все в порядке, дорогая. Белье может подождать.

— Давай покончим с этим раз и навсегда. Ты видел, сколько длится припадок?

— Да.

— Ну а после… терпеть не могу это слово, но я снова нормальная. Все проходит без следа. Твое белье в мешке?

— А ты смотрела под кроватью, в пианино и в шкафах?

— Ну, Фрэнклин!

Он все еще смеялся, когда я выходила. Мой оранжевый пуховый свитер казался ярким пятном в груде вещей. Засохшее пюре превратилось в грязные комки. Если бы я могла кого-то ненавидеть, первой в списке была бы его мать. Убеждена, те, кто причиняют боль другим, ущемлены сами, потому-то и хотят причинять неприятности ближним. Думаю, что ей очень плохо. Но мне не хотелось больше возвращаться к случившемуся. Что было, то было, как говорит Фрэнклин.

Выпал первый снег. Кругом, куда ни глянь, белым бело. Воздух был свежий и чистый, и по всему городу уже развешивали рождественские украшения. Фрэнклин перетащил все свои пожитки ко мне. Их оказалось немного, но все это было непривычно мужское и такое объемистое, что мне стоило огромного труда распихать эти вещи. Сложнее всего было с верстаком. Фрэнклин поставил его в гостиной, напротив обеденного стола у стены.

— Не здесь, — заявила я, — Бога ради, не здесь, Фрэнклин.

— А где?

Я оглядела комнату. Если входишь в нее, то за углом, там, где встроенный в стену шкаф, часть стены не видна. Я отодвинула несколько горшков с цветами и сказала:

— Вот здесь.

— Ну а что делать с моими инструментами и деревом? Ты и для них нашла укромные уголки?

— Подожди, Фрэнклин!

Мы вытащили всю мою летнюю одежду из стенного шкафа и рассовали ее по коробкам, а коробки поставили у стен в моей музыкальной комнате. Конечно, мое святилище — увы! — потеряло свой былой вид. Все остальное Фрэнклин умудрился впихнуть в стенной шкаф в коридоре. Было еще его стерео — не только старое, но и неработающее. Пришлось и его воткнуть в мою музыкальную комнату: Фрэнклин наотрез отказался выбросить его, а в шкафах места уже не было. Аквариум был очень симпатичный и не доставлял хлопот.

Так что теперь все стало как у людей. Мы жили вместе.

Что говорить, я устала. Устала расспрашивать Фрэнклина о работе, которая должна подвернуться, но срывается. Отныне я зареклась задавать вопросы и просто жду, когда он придет домой и сам расскажет мне, работает или нет. Перестала я и узнавать, сколько работа продлится. Все это слишком неопределенно. Последние две недели он уходил раньше половины шестого. „Сбывшаяся мечта" открывается только в семь, а от нас до нее десять минут на автобусе или минут двадцать пешком. Фрэнклин ходит пешком. Когда он встает, в окно еще светит луна.

Я слышала, как он роется в мешке с носками: ищет подходящие. Видела, как выбирает подтяжки. Потом примеряет две-три пары рабочих брюк. Выбирая рубашки, он колеблется: одна с продранным локтем, другая без одной пуговицы. Он размышляет. Видно, выбрать очень сложно.

Чтобы ему не было тоскливо, я частенько стою в дверях ванной и молча наблюдаю, как он, не торопясь, бреется. Бритва едва касается кожи, и он так тщательно подстригает усы, что, пока я стою и гляжу на него совсем голого, мне удается о многом подумать. Иногда он кажется мне совершенством. Он такой красивый, сильный и черный, что мне частенько хочется потрогать его: неужели такие бывают?

Я приготовляю ему пшеничные хлопья, он очень их любит и перед уходом обычно съедает целые две чашки. Я наливаю в термос горячий черный кофе, а в коробку для завтрака кладу три толстенных сандвича с мясом. Сладкое он никогда не берет с собой.

Когда я возвращаюсь из школы, он уже сидит на диване, в своей шерстяной шапочке, в ботинках, очищенных от грязи, пьет невесть которую чашку кофе и читает спортивную газету. Я почти точно могу сказать, давно ли он пришел, потому что Фрэнклин прочитывает газету от корки до корки. Он всегда говорит, что сначала ищет добрые вести.

Сегодня, когда я вошла, казалось, все было, как обычно. Но в ответ на мое приветствие он буркнул что-то невразумительное. Я присела рядом с ним на диван и обняла его.

— Только не жалей меня, бэби. Никакого сочувствия, ладно?

Я отняла от него руки. Последнее время даже не знаю, когда можно к нему прикасаться, когда нет. Я привыкла обнимать его, когда мне хочется, а сейчас приходится угадывать, какое у него настроение, думать, можно ли поцеловать его. На все теперь один ответ:

— Не надо.

Он больше не целует меня, как прежде, когда я прихожу домой, и даже в постели не обнимает меня. Терпеть не могу непонимания, но мне так хочется ободрить его.

— Почему не идешь в спортзал? Ты всегда так хорошо себя чувствуешь после тренировки.

— За каким чертом? Я ничего не делал. Что же попусту потеть?

Дошло уже до того, что я вообще не знаю, о чем с ним говорить. Мне кажется, будто день за днем он понемногу умирает. Видит Бог, я не знаю, как ему помочь. Я всячески пытаюсь дать ему понять, что верю в него, не сомневаюсь в том, что мы через это пройдем, но он на это не клюет.

— Фрэнклин, я понимаю твои чувства.

— Тебе этого не понять, бэби.

— Но почему?

— Потому что ты не черный мужчина.

Я не спорю с ним, но меня раздражает уверенность Фрэнклина в том, что мне недоступны его ощущения. Кроме того, он, конечно, считает, что это его личная проблема. Но это же не так! Она наша!

Я сделала вид, что интересуюсь газетными новостями. Фрэнклин за это время выкурил пять-шесть сигарет, а потом вытащил из-под дивана бутылку рома. Я поднялась и пошла готовить обед. Сколько мыслей роилось в моей голове, но я ничего не могла сказать, понимая, что он ничего не хочет слышать. Я обрадовалась, когда зазвонил телефон.

— Здравствуй, папа! Прекрасно. Да, получила. Ну, конечно, к месту. Нет. Больше не надо. Я бы хотела, папа, но сейчас нам это не по карману. Ну что ты! Ты и так столько для нас сделал. Он здесь. Минутку. — Я прикрыла трубку ладонью: — Фрэнклин, папа хочет поговорить с тобой.

Он только пожал плечами.

— Ну, иди же, ну что ты, как колода какая-то, он просто хочет поздороваться с тобой.

Фрэнклин взял трубку.

— Здравствуйте, мистер Бэнкс. Отлично. — Я ушам не верила: тон его совершенно изменился. Голос стал на октаву выше. — Просто тяжелый период сейчас. Да, сэр. Строительные работы всегда сворачиваются зимой; плохо, если вы не в профсоюзе. Нет еще. Это все дело мафии. Я говорю вполне серьезно. Я стараюсь обращаться с ней как можно лучше. — Он засмеялся. — Да. Да. Стараюсь. Как только встану на ноги. Рождество? Ну, до него еще ведь две недели, не правда ли?

Он сказал: „Не правда ли?", а не какое-нибудь „А?" или „Угу!"

— Да, сэр. Я бы с радостью. О нет, что вы! Гордость, сэр, гордость! — И он снова засмеялся. — Но только при условии, что это взаймы. Хорошо. Рад буду повидать вас. Мне тоже было приятно поговорить с вами, сэр.

Он дал мне трубку. Я улыбалась. Мой отец — мастер творить чудеса!

— О'кэй, папа. Да. Передай привет Маргерит. Увидимся через пару недель. Тоже люблю тебя.

Положив трубку, я повернулась к Фрэнклину.

— Что он сказал тебе?

— Он спросил, люблю ли я тебя, и я сказал, что да. Потом спросил, хочу ли я жениться на тебе, и я сказал — да. Потом спросил, делаю ли я это каждую ночь…

— Фрэнклин, брось!

— Я не вру. Он так и спросил, Зора. — И Фрэнклин, прыснув со смеху, расплескал свой стакан с ромом. Я бросила ему тряпку, и он вытер пол, а потом отнес бутылку в кухню и поставил в раковину.

— И что же ты сказал ему?

— Я сказал, что стараюсь изо всех сил. Честное слово! И твоему старику это явно пришлось по душе. Теперь я вижу, откуда у тебя такой темперамент. Но он сказал мне кое-что еще, и это озадачило меня.

— Что именно?

— Он высылает нам билеты в обе стороны, чтобы мы прилетели к ним на Рождество. Я сказал, что в таком случае это будет взаймы. Ты знаешь, что я не люблю благотворительности, но ему я не мог этого сказать.

— Ты, правда, хочешь поехать со мной домой на Рождество?

— А почему бы нет? Если, конечно, никто не будет швырять мне в рожу картофельное пюре. Нет, серьезно, судя по всему, он мужик что надо. Еще он спросил, играю ли я в покер.

— А ты играешь?

— Да, в покер я мастак.

— Может, и меня научишь?

— Но ты должна сделать ставку.

— Какую?

— Раздеться! Тащи карты!

Мне эта игра не понравилась, но кончили мы тем, что сбросили с себя всю одежду. После недельного перерыва в эту ночь мы как будто вновь открыли, что еще нужны друг другу. Теперь я знаю, что чувствовала Лиз Тейлор, когда встретила Ричарда.

Фрэнклин получил работу маляра в новом жилом комплексе. Мы оба от души радовались, что эта работа в помещении, потому что у меня сердце кровью обливалось, когда он возвращался замерзшим. В такие дни он выглядит совершенно разбитым, диву даешься, откуда у него силы встать утром, а он все-таки встает. Эта работа должна была продлиться весь январь, а может, и дольше. Во всяком случае, работает он уже неделю. Сегодня Фрэнклин ждал меня дома, и, едва я вошла, он поцеловал меня и вручил мне чек.

— Зачем он мне? — Я не хотела брать чек, ведь у него так давно не было своих денег.

— Мне будет неприятно, если ты не возьмешь. Выдай мне двадцать долларов, с меня хватит: и на сигареты, и на полбутылки в пятницу.

— Но, Фрэнклин, дорогой, это же твой первый чек за столько времени! Оставь его себе.

— Послушай, долгое время тебе приходилось за все платить самой, и ты еще давала мне в долг или просто так; так это же капля в сравнении с тем, что ты на меня потратила. Я понимаю, как ты устала от этого, но я готов дать тебе все, что угодно — ведь ты ни разу не пожаловалась. К тому же, надеюсь, наши дела идут на поправку. Звонил Винни: они начинают ремонтировать дом, и он приглашает меня в свою бригаду. Он сказал, что работенка продлится все лето.

Опять эти обещания! Но мне не хотелось портить ему настроение.

— Как твои ребятишки?

— А что мои ребятишки?

— Рождество на носу. Думаю, ты захочешь им что-нибудь подарить?

— Дорогая, я так закрутился, что, честно говоря, совсем забыл об этом.

— Ну, а я помню. Вот так мы и поступим с твоими деньгами.

Он смотрел на меня и улыбался.

— Господи, какой же ты чудесный человек, Зора! Ты даже сама этого не знаешь. За что только мне такое везение?

— Ну, раз уж нам пофартило, сделаю два предложения, — сказала я.

— Какие?

— Ты не хотел бы повеселиться сегодня?

— Всегда готов, дорогая. Каждое утро, как только я проснусь и посмотрю на тебя…

— Перестань, Фрэнклин!

— На что же ты намекаешь?

— Узнаешь. А сейчас послушай. У моей подруги Марии — ты помнишь Марию?..

— Не помню точно, как она выглядит, но она ведь комическая актриса, кажется?

— Да, и у нее сегодня премьера. Я обещала прийти. Пойдешь со мной? — О Господи! Пусть хоть раз согласится! Нам так нужно переменить обстановку, куда-то пойти. Мы уже целую вечность нигде не были, я уж и забыла, как это бывает.

— А что, это действительно весело?

— В последний раз было очень смешно.

— Ну, ладно. А что еще?

— Давай купим елку.

— Так, значит, тебе хочется елку?

— А что тут такого? У меня каждый год елка. Какое же без нее Рождество?

— Но ведь нас здесь не будет.

— Мы будем здесь и после Рождества.

— О Боже, я влюбился в большого ребенка!

— Конечно, и мне хочется сейчас же посидеть у тебя на коленях, Санта-Клаус.

Он посадил меня на колени.

— Ты была хорошей девочкой весь год? Да?

— Да, Санта-Клаус.

— Ну тогда скажи Санта-Клаусу, что подарить тебе на Рождество.

— То, на чем я сижу.

Фрэнклин выглядел настоящим красавцем. На нем был мой любимый красный с белым свитер, обтягивающий его широкие плечи. Голубые джинсы сидели на нем так, что мне хотелось ущипнуть его за ягодицу. Мы расположились за уютным столиком, и было замечательно, что мы вместе и у нас такое приподнятое настроение. Мы все время смеялись. Фрэнклин заказал выпивку и спросил, не голодна ли я. Мне не хотелось есть, я пила содовую и рассматривала публику. Народу было полно. Я прижала ноги к ногам Фрэнклина, а он положил руку на мою ладонь. Все было великолепно. Фрэнклин даже сказал, что нам стоит почаще выбираться из дому. На сцене появился конферансье.

— Леди и джентльмены, мальчики и девочки, мальчики и мальчики, девочки и девочки. Сегодня „Импрув" горд и счастлив пригласить вас прямо с улиц нашего разлюбезного, самого что ни на есть нижнего Манхэттена, лицезреть на этой сцене мисс Марию Сван, самую замечательную даму. Похлопайте ей от души одной рукой, двумя руками, нет — тремя руками!

Все смеялись и хлопали; на сцену вышла Мария. Я ее с трудом узнала. Мария — привлекательная девушка под метр восемьдесят, тоненькая и стройная мне на зависть, с веснушками и огненно-рыжими волосами, превратилась в отвратительную седую старуху в домашнем халате и шлепанцах. Чулки спустились, в руке была палка.

— Приветствую всех, — обратилась она к залу.

Все радостно заорали. Старуха уселась в старое кресло и попыталась положить ногу на ногу. Ей это никак не удавалось.

— Всегда одно и то же, — пробормотала она. — Джейк, бывало, любил, когда у меня не получалось. Может, только потому он так долго прожил со мной, помилуй его Господь! Он давным-давно преставился. Уж как я благодарна Богу! Вы спросите, зачем я все эти годы пыталась научиться класть ногу на ногу? — Публика одобрительно зашумела. — Когда этот бедолага видел, что ноги у меня раздвинуты, он тут же бросался на поиски сокровища, а найдя его, становился сам не свой. Конечно, с его восьмью или десятью сантиметрами делать там было особенно нечего, но Джейк находил чем заняться и вкалывал так, словно у него двадцатипятисантиметровый отбойный молоток. Бедный Джейк! Бедная я! К тому моменту, когда он кончал, у меня было такое чувство, будто по мне проскакал табун лошадей. Чтобы сдюжить все эти годы, я представляла себе, что он — Кларк Гейбл. Помню, как-то ночью я расчувствовалась и стала кричать: „Кларк! Кларк! Кларк!" А Джейк спрашивает: „Кто?" Я тут же переключилась и завопила: „Джейк! Джейк! Джейк!" Спасибо, скажу я вам, что времена изменились, а то, доведись мне узнать, какой ничтожный был у него инструмент и как он надрывался, работая, я бы ни за какие коврижки не вышла за него. А теперь уж мне и не пристроить свое сокровище. Ну скажите, кто из вас, молодые люди, хотел бы семидесятилетнюю пусси? Знаю, что не хотите, да и я не хочу, чтоб меня чмокал семидесятилетний пердун. Благодарение Богу, мы умеем мечтать, и признаюсь вам по секрету: Кларк ни капли не постарел.

Публика от души смеялась. Даже Фрэнклин покатывался от смеха. Мария переходила от одного к другому, и мы прямо надрывались от хохота, у меня даже живот заболел. Фрэнклин не допил свой первый стаканчик.

— Ну как? — спросила я Фрэнклина.

— Очень забавно, — ответил он.

Увидев нас за столиком, Мария подсела к нам.

— Я даже не надеялась, что ты придешь, — сказала она, глядя при этом на Фрэнклина. — А вы и вправду чертовски симпатичный. Не хотите зайти ко мне сегодня? Я покажу тебе, Зора, кое-что, о чем ты и не мечтала. Ну как? — И она склонилась над столом, облизывая губы. Видно было, что она сдерживает смех. Груди у нее выступали из трико, и Фрэнклин хоть и старался не смотреть, но смотрел.

Он вовсю хохотал. Несмотря на очень темный цвет его кожи, видно было, что он покраснел. Мы еще немного поболтали, и Мария пообещала забежать к нам выпить за Новый год. По дороге домой Фрэнклин сказал:

— А она мне понравилась.

Впервые с тех пор, как мы были вместе, я почувствовала укол ревности. Ну не смешно ли?

Мы приехали в аэропорт, чтобы лететь к родителям, а я была вне себя. Фрэнклин пил целый день. Мне, мягко говоря, не хотелось, чтобы от него несло, когда нас встретит папа. Маргерит волновала меня меньше.

— Ты бы не мог сбавить темп? — спросила я.

— Мне страшно, бэби.

— Чего? Папа не кусается.

— Боюсь лететь.

— Что? Я серьезно, Фрэнклин!

— И я серьезно. Я один раз в жизни летал на самолете и чуть полные штаны не наложил.

— А как же ты летал в Пуэрто-Рико?

— Какое там Пуэрто-Рико! Да это я заливал, хотел тебе понравиться. В армии мне один раз пришлось лететь, но я так нализался, что ни черта не помню.

— Ну и дела, — вздохнула я. — Потеха да и только!

Но когда самолет оторвался от земли, на Фрэнклина было жалко смотреть. Он прижался ко мне и вскоре вырубился. Захотев в туалет, я не могла разбудить его.

— Фрэнклин, проснись!

Он не отозвался, но всей тяжестью навалился на меня. Мне было не выбраться. Когда самолет пошел на посадку, я думала, что лопну. Он так и сидел, привалившись ко мне, а когда наконец продрал глаза, они были краснее его свитера, а несло от него, как из бочки.

— Быстро приводи себя в порядок, — скомандовала я, сунув ему в рот „Тик-так".

— Что, уже?

Не ответив, я понеслась в туалет.

Папа и Маргерит ждали нас у выхода. Папа еще больше постарел. Волосы стали белые как лунь, но на лице ни морщинки. А у Маргерит волосы еще потемнели. Выглядела она превосходно, хотя осталась такой же грузной; может, поэтому я никогда не могла толком понять, намного ли она выше папы. Сантиметров на десять уж точно.

Папа сгреб меня в объятия, потом отстранил, оглядел с ног до головы и поцеловал в щеку.

— Вы только посмотрите на нее! — воскликнул он.

Маргерит тоже чмокнула меня.

— Девонька, пора тебе перестать поститься, а то совсем растаешь, — сказала она.

— Здравствуй, сынок, — повернулся папа к Фрэнклину и протянул ему руку. — Ну и ручища у тебя, сынок. Ну и ну, Марджи. Он, кажись, за два метра вымахал. Да?

— Ну, за метр восемьдесят будет, — рассмеялся Фрэнклин. — Рад познакомиться с вами.

— Зови меня папой или Харви, как тебе нравится. А это Маргерит, но можешь звать ее Марджи.

— Одно я скажу тебе, Зора, — покачала головой Маргерит, — приваживать их ты, видать, умеешь.

— Это я ее привадил, — возразил Фрэнклин, расплывшись до ушей. Он выглядел почти трезвым.

Дом, показалось мне, стал больше. Он был старый и деревянный, но очень ухоженный. Несколько лет назад папа покрасил его белой краской по настоянию Маргерит. Перед домом был длинный и широкий двор; летом нигде в мире не было лужайки лучше и зеленее. Но сейчас все покрыл снег.

В гостиной сидел дядя Джейк собственной персоной. Увидев нас, он вскочил.

— Дядя Джейк! — завопила я. — Что ты тут делаешь?

Это был мой любимый дядя, единственный папин брат. С детства я помнила его с сигарой во рту. Бывало, он сажал меня на диван и часами рассказывал о блюзе.

— Полегче, полегче, милая. Ты настоящая породистая лошадка, прямо слюнки текут. Кожа да кости, будто тебя по треку гоняли. А это кто? Из нью-йоркских великанов? — покатился он со смеху, притоптывая на месте своими кривыми ногами.

— Дядя Джейк, это Фрэнклин.

— Привет, сынок, хочешь сигару?

— Добрый день, сэр. С удовольствием. — Фрэнклин взял сигару, а я пошла побродить по дому.

Я поднялась в мою бывшую комнату: Маргерит ничего здесь не меняла. Стены были такими же бледно-желтыми, а на кровати все так же паслись стада игрушечных животных. В глаза мне сразу бросился слоник, которого Буки выиграл для меня на ярмарке, когда я была совсем девчонкой. Господи, как летит время! На комоде все так же стояли награды, полученные мною на конкурсах молодых дарований. Нигде не было ни пылинки. Спустившись вниз, я столкнулась с папой, который вносил наши вещи. Маргерит возилась на кухне. Фрэнклин с дядей Джейком сидели на диване.

— Ты любишь блюзы, сынок?

— Люблю, сэр.

— Кого именно?

— Мадди Уотерса, Кинга, Боби Бленда… ну и других…

— Рад слышать. А вот послушай. Знаешь, кто это такой?

Дядя Джейк поставил Слима Гриера и откинулся на спинку дивана.

— Что будешь пить, сынок? — спросил папа.

— Ничего, па. То есть папа.

— Можешь звать меня и па, мне все равно. Так ты вообще не пьешь? Брось, сегодня же Рождество.

— Я уже малость перебрал по дороге сюда.

— Что, головка болит?

— Мягко сказано. Чашечка кофе не помешает.

— Марджи! — крикнул папа. — Поставь, милая, кофейник!

— Ну, а слыхал ли ты Лемона Джеферсона или Джона Харта?

— Боюсь, нет.

— Ну, а Сан Хауса или Альберта Кинга?

— Нет, сэр.

— Так, так, приятель, я тебя малость образую, пока ты здесь. Черные должны знать о блюзе все.

Фрэнклин засмеялся. Я включила лампочки на елке. Боже мой, как же хорошо быть дома!

— Зора, — позвала меня Маргерит, и я пошла на кухню. Она, должно быть, все приготовила заранее, потому что множество горшков, кастрюль и сковородок стояло на плите.

— Ну как ты здесь живешь, Маргерит?

— Да ничего. Ты голодна?

— Немного. Что у тебя тут?

— Тушеные овощи, ветчина, хлебцы, макароны с сыром, батат и картофельный салат в холодильнике. Меня беспокоит твой отец. Его доконал артрит. У него постоянные боли, а он делает вид, что ничего такого нет. Тебе надо поговорить с ним, дорогая.

— Что я могу ему сказать?

— Но это же твой отец. Придумай что-нибудь.

— Он был у врача?

— Был, да не у того. Врач дал ему таблетки от боли, а они действуют на него как снотворное.

— Я попробую поговорить с ним. Можно отрезать кусочек ветчины?

— Ради Бога, милая. Ну, как твое пение? Большие успехи?

— Не сказала бы. Я беру уроки, а к апрелю мой учитель поможет мне подготовить пробную запись.

— Что это такое — пробная запись?

— Ну, это записи с моим исполнением известных песен и моих собственных. Я пошлю их продюсерам и, если им понравится, может быть, заключу с ними контракт на грампластинку.

— Ах, вот как! Похоже, что-то сдвинулось с места. Только не слишком обольщайся.

— Ты говоришь, как отец.

— Я его половина, дорогая.

— А где тетя Люсиль?

— Дома. Она застукала Джейка с какой-то шлюхой в мотеле и, конечно, выставила его. А куда ему податься, как не к нам?

— Он все такой же?

— Ты же видишь: он здесь. — Маргерит поставила на поднос кофейник и пошла в гостиную.

Мы слушали, как дядя Джейк говорил о блюзах. Через час сели обедать. К одиннадцати мы с Фрэнклином стали клевать носом и отправились спать. Маргерит пошла нас проводить.

— Твоя комната, Фрэнклин, здесь, внизу. — Она открыла дверь комнаты для гостей, а Фрэнклин обернулся и подмигнул мне.

— Спокойной ночи, бэби, — кивнул он мне и, улыбнувшись, спросил у Маргерит: — Можно поцеловать ее на ночь?

— Это ваше дело. Если бы вы были женаты, я поместила бы вас в одну комнату. Может, когда приедете в следующий раз, так оно и будет. А вы как думаете?

— Мы как раз бьемся над этой проблемой, — ответил Фрэнклин.

Маргерит пожелала нам спокойной ночи и пошла в свою спальню. Фрэнклин поцеловал меня и уже собрался идти в свою комнату, как появился отец. Фрэнклин не заметил его.

— Ты куда это, сынок?

— Спать, папа.

— А почему ты не спишь в Зориной комнате?

— Миссис Марджи не велела мне спать там.

— Она всегда была малость старомодной. Где ты спишь у себя дома, а?

— С Зорой.

— Ну так спи с ней и здесь. Черт побери, нынче восьмидесятые годы, а вы уже не дети. — И папа хлопнул себя по ляжкам. Это его любимый жест. — Ума не приложу, о чем Маргерит думает. Ну, спокойной ночи. Выспитесь как следует.

Фрэнклин пожал плечами и пошел в мою комнату.

— Спокойной ночи, папа.

— Покой сейчас — то, что вам надо, — подмигнул Фрэнклину папа, закрывая дверь в свою комнату.

Фрэнклин хотел заняться любовью, но я отказалась: комната папы и Маргерит была рядом, а я обычно громко кричу. Фрэнклин, впрочем, тоже. Словом, я чувствовала бы себя не слишком свободно и никакого удовольствия не получила бы. Так что я прибегла к другому способу, который располагает Фрэнклина к самым невероятным обещаниям. Правда, он никогда не выполняет их.

Когда я проснулась, Фрэнклина уже не было. Спустившись, я увидела его на крыльце.

— Что ты делаешь? — спросила я. В Толедо было прохладнее, чем в Нью-Йорке, а на нем была только майка и джинсы.

— Да вот, свет чиню.

— Зачем?

— Как зачем? Здесь что-то с проводкой.

— Тебя что, папа попросил?

— Да нет. Просто вижу, что у него руки не доходят до этого. Почему ж не помочь, раз я здесь. Разделаюсь с этим, повешу полки в гараже. Там у задней стены ящик для инструментов будет совсем как новенький, после того как я разберусь с ним. Я отлично себя чувствую, бэби.

Я улыбнулась.

За несколько дней Фрэнклин починил все, что попалось ему на глаза. Они с папой пили, смеялись и играли в покер с Маргерит и дядей Джейком, а я только смотрела на них. Наконец, объявилась тетя Люсиль. Она узнала, что я приехала, но к тому же, думаю, ей стало жалко дядю Джейка. Во всяком случае, она позволила ему вернуться с ней домой. Я пошла в церковь, но Фрэнклин остался дома, потому что не взял с собой свой единственный костюм. Папа остался с ним за компанию. Когда мы вернулись, они уже основательно набрались и разговаривали, как закадычные друзья.

Рождественским утром мы обменялись подарками; под елкой лежали два конверта — для меня и Фрэнклина. Папа подарил каждому из нас по пятьсот долларов. Значит, отцу Фрэнклин пришелся по душе.

— Папа, ты это зря, — сказала я, взяв конверт.

— Мне тоже так кажется, па. Ты и так чересчур щедр, — поддержал меня Фрэнклин.

Папа только попыхивал новенькой трубкой, которую я ему привезла, пуская облака дыма. Ровно в одну минуту первого он объявил, что Рождество наступило, и открыл свои коробки с подарками. Маргерит, всегда поступавшая, как он, открыла свои. И вот она предстала перед нами в новом кимоно.

— Послушай, сынок, — вдруг сказал отец, — это мои деньги, и если я дарю их вам, значит, мне этого хочется. Согласен?

Фрэнклин улыбнулся папе, а папа ответил ему такой улыбкой, что во рту засияла золотая коронка.

— А что ты, Фрэнклин, подаришь Зоре на Рождество? — спросила Маргерит.

— Это не твое дело, — оборвал ее отец.

— Она получит подарок, когда мы вернемся домой, — ответил Фрэнклин.

Папа хлопнул себя по ляжкам и пустил струю дыма.

Маргерит не поехала провожать нас в аэропорт, потому что ей должны были привезти из магазина стиральную машину. На прощание папа посмотрел Фрэнклину в глаза и сказал:

— Смотри за моей дочкой, сынок, прошу тебя. Тебе досталась золотая девочка, не забывай об этом.

— Не забуду, па, поверь.

— Верю.

— А ты не бросай пения, дочка. У тебя все получится: кто ищет — тот найдет. И хорошенько заботься о нем, — указал он на Фрэнклина. — Он славный парень, и я хочу увидеть внучат, похожих на него.

— Постараюсь, папа. А ты что мне обещаешь?

— Что схожу к врачу. У Марджи самый длинный язык в Толедо, не так ли? Ну, с наступающим Новым годом. — Папа поцеловал меня в лоб и попрощался за руку с Фрэнклином.

Только в самолете до меня дошло, что Фрэнклин не выпил ни капли дома, ни разу не зашел в бар, как по дороге в Толедо, и отклонил предложение стюардессы.

— Ну что, тебе понравилось? — спросила я.

— Это был лучший рождественский праздник за много лет, — ответил он, — за много, много лет. Спасибо тебе, милая.

— От души рада это слышать. И тебе, Фрэнклин, спасибо, что поехал со мной.

— Отец у тебя — что надо. Мудрый старик. — Фрэнклин откинулся на спинку кресла и стал смотреть в иллюминатор.

— Почему ты так считаешь?

— Да на это много причин. Мы с ним поговорили как мужчина с мужчиной; я с юности мечтал поговорить так с моим отцом, а с твоим это получилось как-то само собой.

Я тоже откинула спинку кресла и приблизилась к Фрэнклину.

— И что же он сказал тебе?

— Чтобы я ничего не боялся и делал свое дело как мужчина. А то, что меня все время выбрасывают с работы, — это не моя вина. Понимаешь, мне было очень нужно услышать это от другого мужчины. Он рассказал мне, как тяжко ему было начинать, и просил меня верить в удачу и никогда не отступать. Чтоб даже думать об этом не смел, как бы ни было плохо. Мне очень понравился твой отец, Зора, я бы хотел походить на него. Ты устала?

— Немножко.

— Ну тогда положи голову сюда, бэби. — Он подставил мне плечо, обхватил рукой мою шею, а ладонь положил мне на руку.

— Тебе не страшно, Фрэнклин?

— Чего?

— Ничего, — пробормотала я, прижимаясь щекой к его плечу.

12

— Ну так что ты собираешься делать?

— Все что угодно, только не сидеть дома, Фрэнклин.

— Но все билеты на приличные шоу и концерты давно уже распроданы, а я не намерен выбрасывать на ветер семьдесят пять долларов только для того, чтобы идти невесть куда и танцевать — это уж точно.

— А почему бы и не выбросить? Можем же мы позволить себе это один раз в год. Где газета?

— Позвони своим подружкам. Кто-нибудь из них наверняка знает, где приличная вечеринка. Спроси Порцию — она настоящая Рона Баррет, когда дело касается развлечений.

— Ты ведь терпеть не можешь Порцию, не так ли?

— Разве я это говорил?

— Говорить, может, и не говорил, но ты всегда с такой иронией отзываешься о ней.

— Никакой иронии. С чего это ты взяла? Позвони ей, правда!

— Ладно, позвоню. Только сначала просмотрю объявления.

— А ведь Мария хотела заскочить к нам на Новый год.

— Это она просто так сказала, но с ней всегда все не ясно. Да Мария уже давным-давно забыла об этом.

— А ты позвони и напомни.

— Зачем? Ты что, так хочешь ее видеть?

— Просто она симпатичная, так мне во всяком случае кажется. Притом она довольно забавна и к тому же твоя подруга.

— Не думай, что я такая раззява и не заметила, как ты глазел на ее титьки.

Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. Что за черт?! Попробуй не глазей на них, когда тебе их в нос тычут! Я не привык к тому, чтобы Зора ревновала. Вот здорово! Когда на улице я смотрю на задницу какой-нибудь красотки, Зора, перехватив мой взгляд, ехидно спрашивает:

— Что это ты там рассматриваешь?

А я удивляюсь:

— А что такое? — И иду дальше как ни в чем не бывало.

— Если тебе так хочется, можешь пойти за ней и получить свое. Мне это безразлично.

— О чем это ты, бэби?

Тут она обычно присвистывает и ускоряет шаг. И чего она вяжется? Ни о каких девицах я думать не думаю. Да любого мужика хлебом не корми, дай поглазеть на задницу восемнадцатилетней пташки — особенно если она так обтянута. Это называется похотью, но с чего это бабы взяли, будто если пялишься на них, значит, до смерти хочешь, ума не приложу. Женщина, которую я хочу, идет рядом. А вся эта мура — вроде проверки. Если женщина тебя любит и это задевает ее, не сомневайся: сегодня ночью в постели она выложится и покажет тебе такое, о чем ты и не мечтал. А все это только потому, что ей в башку втемяшилось, будто она должна тебе что-то доказать. Гораздо хуже, когда она на такое не реагирует: тут уж мужику надо смотреть в оба; здесь что-то не так.

— Не глазел я на ее титьки, Зора. Да она всем, кто там был, их показывала! — Тут я рассмеялся. И, к моему удивлению, Зора тоже.

Она наклонилась над кухонной стойкой, просматривая газету, а я зашел сзади и прижал своего маленького к ее соблазнительной круглой попке.

— Фрэнклин, отстань, нечего со мной заигрывать.

— Мне просто до смерти охота почувствовать твое тело, малышка, но если, по-твоему, я должен подождать Марию, то ладно.

Обернувшись, Зора влепила мне пощечину. Не слишком сильную, но все же чувствительную.

— О'кэй. Виноват. Больше не буду. Как насчет партии в скрэбл, когда кончишь?

— Тащи доску. Вот смотри, что-то такое в Савойе, и всего пятьдесят долларов.

— С каждого?

— Еще бы. Но в Савойе здорово. Давай сходим!

— Зора, пятьдесят баксов! Это же грабеж! Позвони Клодетт и всем, кого знаешь. Надо же попробовать найти что-то подешевле.

Зора сняла трубку и набрала номер. Первой она, кажется, позвонила Клодетт, потому что принялась поздравлять ее с рождением ребенка. Ну кому в наше время придет в голову назвать младенца Джорджем? Зора стала выкладывать ей все про занятия вокалом и про свою пробную запись, над которой должна была начать работать, и очень долго трепалась, а я сидел и ждал, когда же она наконец спросит о том, какие сейчас в Нью-Йорке новогодние развлечения. Я даже стал покашливать от нетерпения.

— Ладно, дорогая, мне надо идти, но я обязательно забегу проведать тебя и малыша в ближайшие пару недель. Обещаю! А то приезжай к нам с ним и Шанелью. Она уже совсем большая, должно быть. Да, конечно. О'кэй, целуй малышку Джорджа и счастливого Нового года тебе и Аллену, милая!

— Ты забыла упомянуть еще о Первой Поправке, — вставил я, — значит, никаких вечеринок, да?

— Не гони, Фрэнклин, — откликнулась Зора и стала набирать другой номер.

— Мария, это Зора.

У Марии, видно, был включен автоответчик.

— Знаешь что, дорогая, поднимай-ка свою ленивую задницу и приезжай к нам выпить за Новый год и будь добра, позвони мне, если есть что-нибудь стоящее на завтрашний вечер, куда можно пойти бесплатно. Пока!

— Не можешь поживей, бэби? У меня уже зуд в заднице.

— Полегче, Фрэнклин. Ты же просил меня разузнать, что и где будет завтра, я этим и занимаюсь. Кричать будешь потом, а пока помалкивай.

Словом, она меня отбрила. Я смотрел, как Зора опять набирает номер, уверенный, что на сей раз она звонит Порции. Та, к моему удивлению, оказалась дома. Насколько я понял, Порция собиралась в „Савойю".

— Ты хочешь сказать, дорогуша, что домашние сборища вышли из моды? Что правда, то правда. О'кэй, забито. Правда? Прекрасно. Ну значит, мы уж точно там встретимся. Как его зовут? Ладно, если вы придете раньше нас, займите хороший столик. Да, не беспокойся, мы будем. Пока!

— Чего ты ей мозги пудришь?

— Ты о чем?

— Что мы там будем.

— Слушай, у Порции два лишних билета. Ее знакомые, какая-то пара, в последний момент отказались, так что мы можем туда попасть. Это шикарное местечко, нам не придется палец о палец ударить — идем на все готовенькое, а потому мне совершенно наплевать, сколько придется выложить. Я знаю точно одно — мне не хочется торчать на Новый год дома и играть в скрэбл. Ну, давай, раскладывай.

— Что-то у меня нет настроения. Пожалуй, я лучше своими деревяшками займусь.

— Прекрасно. А мне что прикажешь делать?

— Иди, спой что-нибудь. — Я поднялся, пошел в свой закуток и устроился за верстаком. Я слышал, как она хлопнула дверью своей комнатушки.

Я купил себе бутылку. Нынче канун Нового года, и провались все пропадом. Всю ночь напролет я шлифовал и отделывал кусок дерева, не соображая толком зачем. Все вокруг покрыла древесная пыль, и так я проковырялся до самого утра — пока не прикончил бутылку. Протерев глаза, я пошел на кухню поставить кофейник. Зора скребла, мыла, стирала пыль, елозила шваброй по полу, так что мне тошно стало. Со мной она не разговаривала, до полудня надраивая полы и наводя чистоту в квартире. Я пошел в спальню, лег и стал смотреть футбол. К тому времени она добралась до спальни и сказала мне первые за весь день слова:

— Ну-ка, вставай!

— Знаешь, — отозвался я, — мне, пожалуй, лучше смотаться в бар. Вернусь чуть позже. — Какого черта торчать здесь до ночи и играть в молчанку? Вот ведь эти бабы. Хуже детей, если им что-то не по душе.

— Скатертью дорога!

Это мне подходит. Дорожка проторена. Я принял душ, побрился и надел все чистое. Свой единственный костюмчик и пару лучших ботинок. Спрыснулся ее любимым одеколоном. Зора чуть не упала от такого зрелища. Она меня в костюме отродясь не видала. Честно говоря, не так уж я был раздосадован. Просто мне не понравилось все это: из-за того, видите ли, что ей хочется поплясать, она готова выкинуть пятьдесят долларов. Пятьдесят долларов за танцульки!

И вообще, в гробу я видал этот вшивый Новый год. Весь Нью-Йорк высыпает на улицы. Не город, а муравейник. Такси не поймать, а куда ни зайдешь, ни одной знакомой рожи; стоишь, как дурак, и делаешь вид, что счастлив до обалдения. Подрыгаешь ногами на танцульках, пропустишь стаканчик за сорок-пятьдесят баксов — ведь эти гады на праздник цены взвинтят, хоть стой, хоть падай — и вали домой, выжатый как лимон или настолько затраханный, что уже не потрахаешься…

Когда я уходил, Зора, стоя на коленях, надраивала ванну. Я решил не прощаться.

Мне показалось, будто что-то шмякнулось о дверь с той стороны, едва я ее закрыл, но, может, мне только показалось. У меня была прорва денег, весь я сиял, как новая монетка, и источал аромат парфюмерного магазина, словом, выглядел на миллион долларов. А дома бешеная баба — хрена с два я дам ей испортить себе настроение.

Я направился в „Только на минутку", но черт знает, куда все подевались, — должно быть, ошивались дома и готовились к празднику. Зато была настоящая музыка, несмотря на половину седьмого утра. Усевшись за стойку, я заказал двойного „Джека Дэниэла" и тут почувствовал чью-то руку на плече. Кто-то чмокнул меня в щеку. То, что это не Зора, я знал точно: не ее губы. Сзади стояла Терри.

— Давненько не виделись, — сказал я.

— Кого я вижу? Фрэнки, ты ли это? Тебя не узнать!

— Да и ты как картинка, радость моя. Как ты сюда попала?

— Тебя ищу!

— Ну уж конечно! Что будешь пить?

— Ром с кокой.

Я помахал бармену и заказал ей выпивку. Приятно, что ни говори, вот так запросто угостить знакомую. Терри, как всегда, выглядела на все сто. Мало того, что она обалденно хороша — этакая черная китаяночка, у нее еще губы — закачаешься, ну что твоя Донна Саммер. Стоило мне только увидеть, как она прижала их к краю стакана, и я сразу вспомнил, как хорошо она умеет брать в рот. Ну просто с ума сойти! А еще у нее самые длинные ноги из тех, что когда-либо обхватывали меня. От всех этих мыслей в штанах у меня зашевелилось. Вот только на башке у нее был все тот же гнусный парик.

— Куда это ты запропастился, Фрэнки? Тебя вдруг как ветром сдуло. Так как ее зовут?

— Зора.

— Ах, вот оно что! И где же она?

— Дома.

— Что ж она делает дома в канун Нового года?

Я уставился на ее задницу. Этих визжащих ноток в ее голосе что-то не слышно, а может, мне только кажется, черт его знает.

— Прибирается.

— Обалдеть можно! — Она запустила пальцы в свой мерзкий парик.

— Ты спросила — я ответил. Я ее не заставлял — таково ее желание.

— Ну, а чем еще занимаешься?

— Вкалываю. А ты-то как?

— Да все по-старому. Протираю зад в банке. Впрочем, пошла на повышение — я теперь главный кассир. — Терри покручивала соломинкой в стакане и так смотрела на меня, словно давно уже решила, что делать дальше.

— Поздравляю!

— Так как ты собираешься праздновать Новый год, Фрэнки?

— С тобой, — сказал я и ушам своим не поверил. Как это у меня сорвалось, даже ума не приложу! Клянусь, еще секунду назад у меня и в мыслях такого не было. Я же не из тех, кто втихаря заводит шашни, хоть Зора со мной и не разговаривает. Но отступать было поздно. А Терри всегда была горяча, ну и, в конце-то концов, что тут такого; любой бабе хочется, чтоб ее ублажили под Новый год. А если еще оттрахаешь как надо, она тебя вовек не забудет. Я не я, если Терри с первого же мгновения не размечталась об этом.

— Пошли отсюда, — бросила Терри, спрыгивая с высокого табурета.

— Только я ненадолго. — Мне хотелось сразу все уточнить.

— Не бойся. Отпущу тебя к вечерней поверке.

— А ты все там же?

— Нет, переехала, но это минут десять на такси. Давай, Фрэнки, сам знаешь, что не пожалеешь.

Терри открыла дверь. Ну и мрак! По сравнению с нашей квартирой эта похожа на старый черно-белый фильм. Ну и дыра! Да нет, здесь не было грязи, просто сразу бросалось в глаза, что все куплено по дешевке. Куда ни глянь — кругом бархат. Угораздило же ее выбрать этот темно-бордовый цвет! Типичный интерьер за триста баксов. На стене были прикреплены скотчем старые афиши рок-н-рольных звезд. Стерео у нее какой-то никому не ведомой фирмы.

— Располагайся. Я пока сниму с себя тряпки.

Я присел на диван. Да, женщины, что ни говори, здорово изменились. В былые времена мужик должен был добиваться их расположения. А нынче, если ты бабе понравился, она выкладывает тебе все тут же и говорит не только, как хочет тебя, но где и когда. Я даже не знаю, честно говоря, как относиться к этой сексуальной революции и свободе. Есть в этом какая-то подлянка. Уж так ли хорошо для мужчины, что можно подвалить к любой и перепихнуться?

Терри вошла в комнату вся в кружавчиках, а Тарзан и не шелохнулся. Что-то тут не так! Я, кажется, влип. Вообще-то трахаться меня сейчас особо не тянуло, во всяком случае с Терри, но ведь я сам на это напросился, так что хочешь — не хочешь, а выкручивайся. Интересно, что поделывает сейчас Зора?

— Выпьешь?

— Пожалуй.

Терри включила приемник. Лучшего она, конечно, придумать не могла. Ничего, кроме шума, нельзя было расслышать.

— А у тебя что, пластинок нет?

— Проигрыватель накрылся. Подожди, я что-нибудь найду, иногда просто надо подвигать антенну.

Терри встала и принялась крутить антенну; попа ее заходила вверх и вниз. Нет, до Зориной ей очень далеко. Неужели она и впрямь уйдет без меня?

— Вот, — протянула мне стакан Терри.

— Благодарствую. У тебя здесь замечательно. — Я не знал, что сказать. — Симпатичная квартирка.

— Ты тоже симпатяга, Фрэнклин. — Терри обняла меня за шею.

— Минутку, дорогуша. Дай пропустить глоточек. Время терпит. — Я выпил все залпом, и в следующее мгновение перед моими глазами возник черный парик. — Терри, секундочку. Не могла бы ты снять этот парик?

— Нет, — отрезала Терри и принялась за дело.

— Давай еще глотнем, и все будет о'кэй.

Терри малость поутихла и взяла мой стакан. Все напоминало старый голливудский фильм.

— Я бы хотела, Фрэнки, чтобы ты чувствовал себя хорошо, — подмигнула мне Терри.

Она принесла стакан рома с кока-колой, и я одним махом разделался с ним. Тут только я почувствовал, как все выпитое за день ударило мне в голову. Мать твою! Кончай-ка поскорей, парень, и делай ноги! Терри села, прижавшись ко мне, и я сунул палец ей между ног. Этого я никогда не позволял себе с Зорой.

Терри начала обцеловывать меня с головы до ног, запустив руку в ширинку. Мой Тарзан спал мертвым сном и не шелохнулся. Терри даже проигнорировала это. Она стянула с меня брюки, и не успел я сообразить, что к чему, как оказался в ее сочных губах, так и истекавших слюной. Губы ее сжали его плотно-плотно. Да, приятель, если тебе повезет, ты выберешься отсюда, даже не запихнув его. Ну и ну! Ах ты черт, я же совсем позабыл, что Терри может вот так сосать, пока не кончит, а потом ей надо сесть на меня и плыть еще, пока не кончит второй раз. Вот уж влип так влип. Это, может быть, на всю ночь.

Терри и так и этак обрабатывала дурака, но он был хуже сосиски. Который же час? Оторвав взгляд от ее головы, ходившей вверх и вниз в этом дурацком парике, я стал оглядывать комнату, но, черт побери, часов и в помине не было! Пришлось погладить этот проклятый парик.

— Радость моя, — прошептал я, да только Терри была уже не в себе. — Эй, — повысил я голос, и только тогда она посмотрела на меня. Взгляд у нее был отсутствующий, я даже не сразу узнал Терри.

— Где у тебя часы?

— Чего?

— Мне нужно знать время.

Терри ошалела, посмотрела на ручные часики и пробормотала:

— Да еще только четверть десятого. Ты чего?

— Просто хотел узнать.

— Тебе что, надо быть дома тютелька в тютельку?

— Я не маленький, дорогуша. Никто мне не указ.

— Ну и ладненько. — И она нырнула на прежнее место.

Дело швах! Мой дражайший так и спит, а она — знай свое. Мне показалось, что прошла вечность, и тут Терри затряслась и запричитала, а потом я услышал знакомые вопли. Я вспомнил, что раньше я от этого дурел.

— Фрэнки! О-о-о-о! Фррэнки! Я умираю без тебя, любимый. О, как я тосковала по тебе! — Терри вскочила, шарахнула меня на диван и попыталась оседлать, да не тут-то было. Она тормошила его и так и эдак, а этому сукину сыну хоть бы что. Я уже ни о чем другом и не думал: только бы умотать отсюда подобру-поздорову. Зная, как Зора не любит опаздывать, я понимал, что, скорее всего, она свалит в девять, если уж решит обойтись без меня.

Наконец Терри как-то ухитрилась запихнуть его и начала раскочегариваться, но вдруг до меня дошло, что это не я трахаю ее, а она меня.

— Поостынь, детка. — Я поднял ее над собой.

— Ты сдурел, Фрэнки! Что ты делаешь? Отстань!

— Хватит. Мне пора.

— Ты что! Не дури!

— Я и не дурю. Все в этом мире меняется.

— Ты что, спятил, Фрэнки? Дождался, когда я дошла, и имеешь наглость сбросить меня и еще несешь, что все в этом мире меняется. Да ты что, совсем свихнулся?

— А ты разве не видишь? — и я покрутил у нее перед носом своим членом. — Да ты же его не добудишься. Ты здесь, конечно, ни при чем, но только мне пора мотать. Честное слово. — Я начал быстро одеваться. Мне очень хотелось под душ, но, видит Бог, не здесь. Терри сжала кулаки, словно готова была пришибить меня. Я уже был при полном параде, и мне не терпелось выкатиться отсюда ко всем чертям, но поцеловать ее на прощание я никак не мог себя заставить.

— Извини, Терри.

— Да пошел ты!

Я и пошел.

Какого черта она поселилась в дыре, где днем с огнем не сыщешь такси, ума не приложу. В общем, я протащился целых восемь кварталов по дикой холодине до станции метро, а потом уткнулся носом в запертые двери: метро, чтоб ему пусто было, сегодня не работало. Я глазам своим не верил. Вот уж поистине поделом: нечего было сюда тащиться.

Несколько минут я стоял, тупо уставившись на закрытые двери и пытаясь сообразить, что делать. Было, наверное, градусов десять. Я достал новенькие кожаные перчатки, которые подарила мне на Рождество Зора, — я-то ей еще ничего не подарил — и надел их. Я, как дурак, зыркал туда-сюда. Сначала во тьме ничего нельзя было рассмотреть, кроме унылых кирпичных домов, потом появились прохожие, по-праздничному одетые, и устремились к подземке. Я попытался остановить их и сказать, что метро не работает. Мне хотелось позвонить Зоре, но куда ни глянь — ни одной телефонной будки. Наконец, кто-то сказал мне, что до ближайшей надземки кварталов шесть. Пришлось пилить. Нос и пальцы у меня совсем онемели, пока я добрался туда. Я мечтал только об одном: приехать домой, согреться под душем и обнять любимую женщину. Видит Бог, меня не тянуло танцевать, воротило от одной мысли о толпе, и уж никак не хотелось снова куда-то тащиться.

Был уже десятый час, когда я наконец открыл дверь. Первое, что я почуял, — запах духов. Лютер Вандроуз напевал „Дом — это еще не очаг". И какого дьявола она его поставила? Захлопнув дверь, я крикнул:

— Зора!

— Я здесь, — отозвалась она из ванной.

Честно говоря, мне стало не по себе, вдруг я увижу что-то не то! Я неуверенно направился к ванной. Зора была уже одета и готова к выходу. Выглядела она сногсшибательно: кожаное пунцовое платье в обтяжку подчеркивало все, что можно. Черные сетчатые чулки; туфли на высоких каблуках такого же цвета, что и платье. Мать моя, даже от ее локтей исходил ток. Она придвинулась к зеркалу, нанося розовую губную помаду.

— Господи, ты выглядишь потрясающе! — еле вымолвил я.

— Спасибо. — Зора поджала губы и чуть отступила от зеркала, чтоб получше разглядеть себя.

— И куда же ты собралась? — спросил я, чувствуя, как у меня разламывается голова. Нельзя мешать бурбон с ромом, уж кому-кому, а мне-то надо это знать.

— Ухожу из дома.

— Что это значит?

— Что слышишь.

— А если я скажу, что никуда не хочу идти?

— Все равно пойду.

— Без меня?

— Без тебя.

— Ах, вот оно что!

— Ты сам все это начал, Фрэнклин, бузил с самого утра, умотал куда-то, а теперь здрасте-пожалуйста явился за три часа до полуночи. И чего же ты ждешь?

— Ничего, кроме крупицы участия.

— Участия?

— Ты даже не пытаешься войти в мое положение. И не только сегодня.

— Может, объяснишь мне, что все это значит?

— Послушай, милая. Вы все из кожи вон лезете и сходите с ума из-за этого треклятого Нового года только потому, что белые задурили вам голову и велели праздновать. Большинство тех, кто уходит куда-то из дома, делает это от одиночества. Но хотя у тебя есть я, ты хочешь выбросить на ветер две сотни баксов, а это ни в какие ворота не лезет! Впервые за столько месяцев у меня в кармане монеты, и, видит Бог, я не желаю выкладывать их белым за один вечер только потому, что они нам мозги проели с этим хреновым праздником.

— А, вот, оказывается, в чем дело!

— Именно в этом.

— Очень интересно. А теперь послушай меня. По-моему, все это чушь. Если бы не мой отец, у тебя бы сейчас и гроша за душой не было. А у меня, Фрэнклин, до того, как я встретила тебя, всегда были деньги, и мне не приходилось думать о них с утра до ночи. Я последнее время из дома не выхожу, потому что у нас всегда пусто в карманах. Поэтому мы только валяемся в постели или играем в скрэбл. А меня уже воротит от всего этого, говоря твоими же словами, прямо-таки воротит. Так что нравится тебе или нет, а я, как видишь, принарядилась, надушилась, накрасилась и иду в ресторан поужинать и потанцевать. Если я не могу пойти с тобой, с кем же мне пойти?

Зазвонил телефон, и Зора схватила трубку.

— Да! Я уже выхожу, — сказала Зора и бросила трубку.

Господи Боже мой, как же она хороша, когда злится!

— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, милая, но тебе даже неинтересно, почему я пытаюсь попридержать эти пятьсот долларов.

— Ну так выкладывай! Умираю от любопытства.

— Зачем столько яда, дорогая?

Зора словно рассекла рукой воздух. Ну ладно. В конце концов, то, что она говорила, было отчасти справедливо, но я не собирался отступать.

— Я хотел купить машину.

— Что?

— Вникни! Машину!

— Какую машину ты решил купить в 1983 году за пятьсот долларов? Пожалуйста, просвети меня, Фрэнклин.

— Я думал, ты добавишь свои пятьсот.

— Ах вот что ты думал!

— А что тут такого?

— Да нет, ничего. Только мои пятьсот уже улетели.

— Улетели?

— Ты же помнишь, я все сняла со счетов! А сейчас заплатила за телефон, за газ…

— Но если бы у нас была машина, проще было бы искать работу и добираться до нее. Мы бы могли ездить куда угодно и когда угодно. У меня сейчас есть работа, бэби, я мог бы отложить еще немножко месяца за два и купить вполне приличную тачку.

— Обалдеть можно!

Зора подошла к стенному шкафу и достала пальто. Провалиться мне, она это все всерьез! Пойдет без меня.

— Но скажи, ради Бога, как ты собираешься добираться?

— На такси.

— И ты потащишься в этой тьме в десять вечера в канун Нового года по Нью-Йорку, кишащему всякой мразью, наркотой и всяким дерьмом?

— Брось, Фрэнклин, молоть чушь!

— Надеюсь, что хоть поддавать не собираешься?

Зора уставилась на меня.

— Разве ты не знаешь, что говорят, бэби?

— О чем?

— О том, что с кем проведешь Новый год, с тем и будешь весь год.

— Кто же это изрек?

— Не знаю, кто именно, но дело не только в этом. Вспомни-ка предыдущие годы. С кем ты последний раз встречала Новый год?

— Подумаю об этом, когда буду танцевать.

— Ну что ж, счастливого пути, дорогая.

— Спасибо.

— У нас есть попкорн?

— Не знаю. Посмотри сам.

Зора пошла за кошельком и ключами и уже собиралась надеть пальто, когда я подошел к ней.

— Не хочу портить тебе новогоднюю ночь, дорогая, видит Бог, не хочу. Напротив, мечтаю быть с тобой, вот и все. У нас вся жизнь впереди, и мы успеем еще потанцевать и повеселиться. Так оно и будет, клянусь тебе. Сколько раз мы встретим вместе Новый год, кто знает? Надеюсь, не раз. Но сейчас я думаю об одном: как наладить нашу жизнь, как заложить прочный фундамент, чтобы впредь, когда мы захотим пойти повеселиться, нам не пришлось бы ломать голову над тем, сколько это стоит. Неужели ты этого не понимаешь?

Зора смотрела на меня широко открытыми глазами; я видел, как у нее навернулись на глаза слезы.

— Разреши мне по крайней мере поцеловать тебя до Нового года.

Зора вытерла глаза и размазала тушь. Она стояла на своих высоченных каблуках и кусала губы, рассеянно глядя то вверх, то вниз, то на меня. В глазах ее застыла грусть. Она тяжело вздохнула, приблизилась ко мне и поднялась на цыпочки. Груди ее прижались к моей груди. Ее губы коснулись моих губ, и я увидел краем глаза, как пальто упало с ее плеч и мягко скользнуло на пол.

13

— Ну и сука же ты! Натрепалась, что придешь с Фрэнклином; мы с Артуром сидим и ждем, как идиоты, а вы и носа не кажете. Как это я сразу не усекла, что он тебя из дома не выпустит. Да ты что, затворница, что ли?

Порция оперлась локтями на стол и положила подбородок на сплетенные пальцы рук. Я заподозрила неладное еще тогда, когда говорила с ней по телефону. Мне показалось странным, что она не допытывалась, почему мы не пришли тогда в „Савойю". Она просто приберегла заряд на потом, чтобы, улучив момент, выложить мне свое мнение на этот счет.

— Да никакая я не затворница, Порция. Что ты выдумываешь. Просто Фрэнклин прихворнул, и мне не хотелось оставлять его одного, а когда я тебе позвонила, ты уже ушла. — И какого черта несу я всю эту ахинею? И не кому-то, а именно Порции. Но расскажи я ей правду, она начнет упрекать меня, что, дескать, уж слишком я доверчивая и легко ловлюсь на всякую ерунду, — я-то ее мысли знаю. Но с какой стати я должна оправдываться?

— А что с ним такое?

— Что?

— Ты заливаешь, Зора, я по глазам вижу. Он запретил тебе уходить, разве не так? Перестань врать!

— Да что ты пристала, ничего он мне не запрещал, и давай сменим пластинку. Ты заказываешь что-нибудь?

— Я накололась из-за тебя на сотню баксов за билеты, так что платишь ты. Слава Богу, Артур не скряга, а то мне пришлось бы выкладывать из своего кармана.

Порция просматривала меню, а я глядела в окно на идущих по снегу прохожих. Внезапно меня охватило неудержимое желание встать из-за стола и отправиться на поиски какого-нибудь одинокого прибежища. Разве на всех угодишь? Ну что они все пристают ко мне? Фрэнку подавай то, Порции — се. Реджинальд требует, чтобы я больше занималась, глубже и легче дышала, готовила запись, пела. А в школе? Мисс Бэнкс! Мисс Бэнкс! Мисс Бэнкс! Вы должны войти в этот комитет. В тот комитет. Ах, не на этой неделе? На следующей? Да, и не забывайте о своей ответственности перед детьми. Перед школой.

До сих пор я со всем нормально справлялась. Вернее, делала вид, что справляюсь. Притворялась, что все в порядке. Что развод Фрэнка меня не беспокоит. Что эта его вечная бодяга с работой меня не угнетает. Что меня нисколько не волнует его справка об окончании школы. Но долго ли так протянется? Меня страшит даже мысль о том, чем это все может кончиться. А наши с ним отношения? А отношения с подругами? Школа? Пение? Я сама? А теперь еще эти чертовы припадки. При одной мысли об этом голова моя стала как воздушный шар, наполненный горячим газом и вот-вот готовый лопнуть. Я уже не верю самой себе.

Я взяла сумочку и, положив ее на колени, стала искать пузырек. Я всегда ношу его с собой на всякий случай. Отвернув крышечку, я достала крошечную таблетку и сунула ее в рот. Порция ничего не заметила.

— Я возьму креветки и бокал белого вина.

Я сделала глоток воды.

— Ну так как, Артур продержится до Валентинова дня?

— Может, да, а, может, и нет. Он чертовски славный и не зануда. Так что два ноль в его пользу.

— А что против?

— Он женат.

— И это все?

— Побереги свой яд, Зора. Что-нибудь случилось?

— Ничего, дорогая, — ответила я, сжимая стакан.

— Да не влипла ли ты снова, подружка?

— Влипла? С какой это стати?

— Но что-то явно не так. Ты ешь уже четвертый кусок французской булки. Это неспроста. Давай, давай, выкладывай.

— Я немного нервничаю. На следующей неделе Реджинальд хочет поработать над пробной записью. У меня готово несколько своих песен, но я не знаю, годятся ли они. Все это пугает меня, если хочешь знать правду.

— Но он считает, что ты уже готова, разве не так?

— Да, и у него даже больше энтузиазма, чем у меня.

— Ты хочешь сказать, что тебе это безразлично?

— Конечно, нет. Я просто не знаю, готова ли я на самом деле или мне это кажется. У меня такое чувство, будто я лишь вчера начала учиться и только сейчас запела по-настоящему. А уже пора идти в студию.

— Но не ты ли говорила, как тебе надоело работать в школе?

— Я.

— Что-то не пойму: пробил твой час, а ты собираешься отступить.

— Вовсе нет. Но голова у меня забита массой других вещей, и я никак не могу сосредоточиться на одном.

— Побольше медитируй, дорогая. Ты же всегда говорила, что это помогает тебе сохранять равновесие, если мне память не отказывает.

— Я этого и не отрицаю, но не медитировала уже целую вечность, с тех пор как появился Фрэнклин. Как-то чудно сидеть посреди комнаты и распевать мантры, когда в ванной бреется мужчина. А потом мне стало трудно вставать утром на работу.

— И это говорит мисс Гуру?

— Да перестань, Порция!

— Ну, ну, Зора, продолжай. Только не пытайся убедить меня, что ты из тех, о ком пишут в „Новой женщине", „Женщине сегодня", „Женщине завтра", „Женщине…" — Порция захохотала. — Я не шучу, подружка. Знаешь, что они думают о женщинах, которые заняты только своим успехом?

— Что же?

— А то, что едва он замаячит перед ними и надо лишь протянуть руку, они вдруг пугаются. Ни с того ни с сего начинается самобичевание, они чувствуют себя недостойными, во всем сомневаются, делают все не так, как надо. Вот тогда успех, к которому они так стремились, уходит у них из-под носа. Ради Бога, Зора, не окажись одной из них. Черт побери, когда мы познакомились, я только и слышала: „Я знаю, что могу петь. Придет день, я буду петь перед публикой, а мои кассеты будут расхватывать, крутить на пляжах и в машинах". Разве не ты мне все уши тогда прожужжала?

— Я помню.

Подошла официантка, и я заказала шпинат и рыбу в соусе. Порция, раздумав брать креветки, заказала бифштекс.

— Пройдет много времени, прежде чем дело дойдет до настоящей записи, а все это стоит бешеных денег.

— Ну так что? Разве ты их не стоишь?

— Конечно, стою.

— Ну вот и ладненько. А насчет Артура, девонька, это, конечно, ерунда, но есть тут одна закавыка. Понимаешь, он совсем коротышка, так что я даже не знаю, насколько все у нас серьезно. Зато у него отличные дружки.

— А где же провела Новый год его жена?

— У себя на родине, в Южной Каролине. У ее матери сильная гипертония или что-то в этом роде. Впрочем, какая мне разница?

— Что ты несешь, Порция!

— Как ты любишь быть Мисс Добродетелью!

Я промолчала. Фрэнклин должен скоро вернуться; дай Бог, чтобы с хорошими новостями. Это связано не с работой. Он должен был сегодня заехать в бизнес-школу за консультацией, и я страшно беспокоилась.

— Хватит об этом, Зора. Ты давно видела Марию?

— Давно. Она собиралась заскочить к нам выпить рюмочку перед Новым годом, да так и не объявилась.

— Где-нибудь шляется со своими подонками. Может, я забегу к ней. Вообще-то надо как-нибудь исхитриться и отвести ее к этим ребятам из „Анонимных алкоголиков".

— Она все равно не пойдет. Мария клянется, что у нее никаких проблем нет.

— Говорит-то она всегда, что все в порядке. Я несколько раз по вечерам звонила ей и ничего такого не замечала. А что на следующий день? Она даже не помнит, что я звонила. Я скажу тебе, если что-нибудь придумаю. А как Клодетт, ты с ней говорила?

— У нее мальчик.

— Подумать только — мальчик!

Я то и дело посматривала на часы. Было уже около семи: час пик заканчивался. Мне хотелось позвонить Фрэнклину и сказать ему, что я еду домой.

— Мне надо в туалет. Сейчас вернусь.

— Телефон за дверью, дорогая.

Иногда мне от Порции тошно становится.

Фрэнклин взял трубку почти сразу.

— Привет, — сказала я.

— Привет.

— Все в порядке?

— Да. Ты где?

— В Виллидже, обедаю с Порцией.

— Когда будешь дома?

— Через час. Как твой визит, Фрэнклин?

— Какой визит?

— Консультация в школе.

— Может, поговорим, когда придешь?

— Конечно.

— А что мне поесть, пока ты в кабаке?

— Фрэнклин, дорогой, дома полно еды. Ты что, не смотрел?

— Я думал, это твоя забота.

— Моя?

— А что, нет? Да ведь у нас готовишь ты. Или что-то изменилось?

— Слушай, Фрэнклин, я позвонила, чтобы узнать, как у тебя дела, и сказать, что еду домой.

— Так ты скоро будешь?

— Пока! — И что меня дернуло позвонить!

Я вернулась к столу. Порция ела салат. Она всегда оставляет салат напоследок. Порция словно видит меня насквозь.

— Он велел катить скорее домой, потому что его светлость голоден, но не может поесть, пока женщина не приготовит еду и не поставит ему под нос. Разве не так?

— Брось, Порция.

— Возьми себя в руки, Зора. Не думай, что весь мир вертится вокруг этого парня. Тебе уж ни с кем и повидаться нельзя. Я вот сейчас смотрю на тебя и думаю: как это ей удалось вырваться? Но и здесь тебе не сидится: бежишь к телефону и названиваешь домой.

— Не мели чушь, Порция. Просто мне не терпелось узнать, что у него в школе.

— Конечно. Ты сама себе мозги запудрила. Осторожнее, Зора, а то и пикнуть не успеешь, как потеряешь свободу и превратишься в образцовую жену. Даже вспомнить не сможешь, что была такая Зора Бэнкс.

— Ну что ты все зудишь и зудишь! Ты даже не знаешь, какие у меня отношения с Фрэнклином.

— В том-то все и дело. Раньше ты всем делилась со мной, Марией и Клодетт. А теперь все окутано такими тайнами, что не приведи Господь.

В висках у меня застучало. Я не хотела рассказывать Порции о своих делах, но слишком велика была потребность хоть с кем-то поделиться.

— Знаешь, месяца два назад у меня был припадок.

Порция даже вилку уронила.

— Припадок?

— Да.

— Что случилось, дорогая? А где?

— Дома, при Фрэнклине.

— Ах, ты, черт побери! И что же он делал?

— Помогал, как мог. Огорчился, что я ему раньше не сказала.

— Ну и что?

— Сказал, что ничего страшного…

— Молодец.

— Что все равно хочет жениться на мне.

— Когда же?

— Скоро.

Порция откинулась на своем стуле, скрестила руки и посмотрела мне в глаза:

— Как скоро?

Лицо у меня вспыхнуло от стыда. Порция совершенно права. Я всегда делилась с ней, ведь она моя подруга, но с тех пор как появился Фрэнклин, я стала скрытничать. И вот почему. Друзья порой судят о тебе строже, чем кто-либо другой, а я не хотела, чтобы Порция, Мария и Клодетт считали, что я, как дурочка, влюбилась в человека, который даже Школу не кончил, работает от случая к случаю и к тому же никак не может развестись.

— Когда он получит развод, — вдруг выпалила я.

— Что он получит?

— Развод. Фрэнклин почти семь лет не живет со своей женой, но формально они не развелись.

— Ты что, шутишь, Зора? Так он женат?

— Я так не считаю.

— Яснее ясного, что не считаешь. Да я же не попрекаю тебя этим, но в образцы добродетели ты уже не годишься. И на том спасибо!

— Да он получит развод, Порция. Просто у него нет на это денег.

— Час от часу не легче! Он что, не работает?

— Работает. Почему ты спрашиваешь?

— Перестань врать, Зора. Если ты содержишь его и готова на все, чтоб ему угодить, боюсь, это не последний припадок.

— Я не содержу его и никогда не содержала.

— Ладно, ладно. Так ты говоришь, это его не напугало?

— Нет. Он ведь любит меня, Порция.

— Еще бы, такую птичку поймать! Красива, с дипломом, с постоянной работой и почти звезда; то есть впереди — слава и богатство. Подумаешь, припадок раз в четыре года! Несколько лишних фунтов время от времени. Экая беда! Да будь я мужиком, я бы тоже влюбилась в твой черный зад. Вопрос только в том, умеешь ли ты трахаться?

Порция закатилась от смеха, но мне было не смешно.

— Ты все представляешь себе превратно, Порция.

— Может, знай я его получше, я не относилась бы к нему так настороженно, но ты сама усиленно прятала его от нас.

— Послушай, Порция, ты в следующий уик-энд свободна?

— Возможно, а что?

— Я хочу кое-кого пригласить. Поужинаем, поиграем в скрэбл и поболтаем.

— Очень приятно. Я могу прийти не одна?

— Ты всегда с кем-нибудь.

— Видишь ли, милая, я редко хожу куда-то одна.

— Я хочу кое-что сказать тебе, Порция.

— Я вся внимание.

— Будь у тебя с кем-то серьезные отношения, ты поняла бы, что любовь идет рука об руку с компромиссом и сочувствием. Co-чувствием, а не только чувством или чувственностью, что для тебя привычнее. Я не исчезаю, как ты считаешь, а просто даю ему то, что должна давать.

— И что же это такое?

Я встала, надела пальто и бросила деньги на столик.

— Любовь! А теперь мне пора.

— Дай-то Бог, — сказала Порция. — Дай-то Бог.

* * *

Фрэнклин ел равиоли прямо из банки и слушал „Не выразить любовь, какой тебя люблю" Стефани Миллз. Я сделала вид, что не уловила намека.

— Привет, — кивнул мне Фрэнклин.

— Привет. — Я молила Бога, чтоб не начался бесплодный нудный разговор, от которого хоть вешайся. Нет уж, увольте. Я бы все отдала за то, чтобы дома меня ждал радостный после удачного дня человек, на столе стоял готовый обед, букет цветов и играла тихая нежная музыка.

— Чтобы не начинать длинных разговоров, дорогая, скажу сразу: ни с кем я не говорил, поскольку не могу доказать, что у меня есть свидетельство об окончании школы.

— Что это значит?

— Не знаю, куда запихал его, провались оно пропадом.

— Ты что, не хранишь важные бумаги в особом месте?

— Если бы хранил, не пришлось бы искать.

— Можно позвонить в школу, и тебе вышлют копию.

— В том-то и беда. Я даже не помню, как называлось это чертово заведение. Кажется, какая-то заочная школа в Джерси, но это было несколько лет назад. Ты уж прости, что я резко говорил с тобой по телефону. — Фрэнклин поставил пустую банку на стойку. — Признаюсь, Зора, когда ты с подругами, мне становится так одиноко, что я начинаю тебя немного ревновать. Только не принимай это близко к сердцу, ладно?

— О'кэй, — вздохнула я с облегчением. — Ты не возражаешь, если я приглашу подруг на уик-энд?

— Да ради Бога!

— Правда?

— Почему это тебя так удивляет? Неужели, черт побери, ты думала, что я скажу нет? С чего это взяла?

— Я так и не думала.

— Ну так приглашай. Кстати, я все забываю спросить тебя, что с той белой девушкой, которая собиралась перебраться в Нью-Йорк?

— Джуди? Она живет в Манхэттене.

— Почему же она ни разу у нас не была?

— Да у нас никогда не совпадают планы, к тому же ей приходится здорово вкалывать на новой работе.

— Ну так пригласи и ее. В чем проблемы?

— Ладно. А почему бы и тебе не позвать друзей?

— Честно говоря, я не знаю, как разыскать Джимми, а Лаки переехал куда-то со своей девчонкой, так что понятия не имею, где он сейчас обитает.

— А как насчет Дарлин?

— Я позвоню ей.

— Отлично! Как насчет партии в скрэбл? — Не могу сказать, что мне особенно хотелось играть, но я надеялась хоть немного развлечь Фрэнклина.

— Только не сегодня, бэби. Мне надо поковыряться в моих коробках. Беспорядок — одно из главных зол моей жизни. Если мне удастся отыскать эту бумагу, к лету я могу начать занятия.

Фрэнклин пошел к стенному шкафу.

— О! — вдруг вскрикнул он, таща ящик в гостиную.

— В чем дело?

— Мое колено!

— А что с ним?

— Распухло, как будто это артрит или что-то в этом роде. Я даже не знаю. Только чувствую непорядок.

Я подошла к нему и пощупала колено сквозь джинсы, но на ощупь оно было таким же, как и другое.

— Болит?

— Да, иногда. Но сейчас кажется, словно в него втыкают иголки. Просто не надо опираться на эту ногу.

— Почему бы тебе не прилечь?

— А ты не ляжешь со мной?

— Я хочу еще немного поработать над песней. Реджинальд взбесится, если к четвергу я не подготовлюсь как следует.

— Я слышу твое пение только через закрытую дверь. Можно мне послушать, пока я буду ковыряться в этих коробках?

— Конечно же, ради Бога.

Я села за пианино, а Фрэнклин опустился на пол. Он скрестил ноги так, словно колено у него вовсе не болело. Я вспомнила, как пела ему впервые в этой самой комнатенке. Боже, как летит время! Я до смерти боялась тогда, не зная, понравится ли ему мое пение, а теперь радовалась, что хоть он меня слушает. Я спела ему сочиненную мною балладу „Прими или уйди", напоминающую не то Джонни Митчелла, не то Патти Лабель. Когда я кончила, пот с меня лил ручьями и в ушах звенело. Но получилось здорово. Я испытывала удивительное облегчение. Ах, если бы я всегда пела с таким чувством! Отодвинув табурет от пианино, я взглянула на Фрэнклина. Он перебирал бумаги.

— Ну как?

— Да ты просто звезда, бэби!

— Тебе понравилось?

— Как это может не понравиться? Ты не зря брала уроки.

— Надеюсь, что мне удастся заключить контракт на пластинку.

Я ждала, что он ответит мне, но Фрэнклин молчал. Он погрузился в свои бумаги.

— Фрэнклин!

— Да, милая.

— Ты слышал, что я сказала?

— Нет, прости. Колено донимает меня.

— Попробуй тиленол.

— Идея! Так что ты сказала?

— Я сказала, что надеюсь заключить контракт на пластинку.

— Да, бэби, я тоже надеюсь, что так оно и будет. Может, мне прилечь? Ты ко мне придешь?

— Да, через пару минут, — ответила я, собирая ноты. Фрэнклин легко поднялся. Дело тут не в колене, подумала я. Это я тебя доканываю.

На следующий день после долгого перерыва позвонила жена Фрэнклина. Я знала, что Фрэнклин разозлится, поскольку Пэм звонит, когда ей нужны деньги.

— Фрэнклин! — крикнула я.

Он сидел в ванной и читал газету.

— Иду, дорогая.

Я протянула ему трубку.

— Это Пэм.

— Ага, — отозвался Фрэнклин, а я вышла из комнаты, чтобы не стеснять его, хотя в нашей квартире все слышно.

— А что, страховка не покроет? У меня не так много, — говорил Фрэнклин.

Запахло табачным дымом. Фрэнклин всегда закуривает, говоря с ней.

— Я завтра занесу. Да. Попозже.

Услышав, что он положил трубку, я вернулась в гостиную.

— Что-нибудь случилось?

— Дерек наехал на велосипеде на какого-то парнишку, тот сломал руку, и Пэм надо сунуть деньги, чтобы не возбуждали дело. А кому платить, сама понимаешь.

— С Дереком все в порядке?

— Да, все нормально.

— А сколько?

— Во всяком случае, с мечтой о машине придется распрощаться.

— Да не думай ты о машине, Фрэнклин. Жили без нее, и еще несколько месяцев проживем.

— Легко тебе говорить, бэби. Стоит мне заработать доллар, как тут же кто-нибудь на него лапу положит. Да, черному высунуться не дадут.

— Ты не раздумал идти в школу на консультацию?

— Я же сказал, что пойду.

— Ты объяснишь, что потерял свидетельство?

— Конечно.

— Хорошо.

— Что ж тут хорошего?

— Да все. Не сомневаюсь, что они сделают для тебя исключение, Фрэнклин. Подумай, кому придет в голову врать? В конце концов, ведь можно получить подтверждение в отделе просвещения, правда?

Фрэнклин пошел на кухню и налил себе стаканчик. Мне хотелось спросить, согласен ли он со мной, но я воздержалась, чтобы не начинать спор. Иногда Фрэнклин делает все шиворот-навыворот, но лучше мне не вмешиваться. Он слишком болезненно реагирует на это и воспринимает все как личную обиду. Я уж давно научилась помалкивать, поскольку это лучший способ избежать неприятностей.

Мне захотелось есть, хотя мы всего час назад встали из-за стола. Открыв морозильник, я достала ванильное мороженое и положила себе на тарелку пару больших кусков.

— Никак уже проголодалась?

— Малость.

— До скорого, малышка. — Фрэнклин чмокнул меня в щеку.

Я проглотила мороженое, даже не почувствовав удовольствия. Казалось, будто желудок у меня совсем пустой. Я снова пошла к морозильнику и вынула мороженое. На сей раз я ела прямо из коробки и сообразила, что делаю, только бросив коробку в ведро. Вот тогда до меня дошло, что я натворила. Я кинулась в ванную и встала на весы. Пятьдесят шесть килограммов! Когда я умудрилась набрать четыре килограмма?

Я разозлилась. Надо что-то почитать и отвлечься, только не газету — не „Эссенс", не „Пипл" и не „Роллинг Стоун". Мне нужно что-то более серьезное. Необходимо перестать зацикливаться на себе. Отключить все провода в голове, чтобы не возникло замыкание. В общем, все между мною и Фрэнклином довольно просто. Мы влюбились друг в друга. И это замечательно. Но он женат, а у меня припадки. У него вечные неурядицы с работой, а я сплю и вижу, как уйти из школы. Есть шанс, что я стану известной певицей. А он толком не знает, что делать и как делать. Он чересчур много пьет, а я снова начинаю переедать. Мы зашли в тупик, и я от всего этого тупею. Мне хотелось бы знать одно — как выйти из этого положения.

Я поставила кассету Патти Остин, сделала звук потише, легла на постель, раскрыла книгу, которая лежала на столике возле кровати, и начала читать. Между десятой и одиннадцатой страницами был пепел от сигареты: значит, Фрэнклин уже прочел ее. Как это странно: он читает гораздо больше меня!

Я проснулась от собственного храпа. Помнила я из этой книги только одно: парень отказался ехать во Вьетнам, его посадили в тюрьму, он наконец вышел оттуда, хотел попасть к родителям, но не доехал, виной чему, конечно же, была женщина. Я закрыла книгу и взглянула на часы: почти двенадцать. Куда это Фрэнклин запропастился? Он уже давным-давно должен был прийти. Я понимала, что мне нельзя волноваться. Лучше всего было бы снова заснуть. Нет ничего страшнее, чем встретить в восемь утра четырнадцатилетних мерзавцев, если ты к тому же навеселе.

Входная дверь тихо закрылась.

— Фрэнклин?

— Это я, бэби.

По голосу я поняла, что он набрался. Когда он вошел в комнату, от него несло как из бочки. Фрэнклин молча повалился на меня и стал целовать. Это было так противно, что я попыталась оттолкнуть его.

— Только не сегодня, бэби, умоляю, не отталкивай меня сегодня! Ты мне нужна.

— Что случилось?

— Я хочу одного — пойти в школу, начать свое дело и заботиться о тебе, чтобы ты могла послать работу ко всем чертям и стать настоящей певицей.

— Что тебе сказали?

— Кто?

— Да в школе.

— Я не дошел туда.

— Что это значит?

— Сбился с пути. Завтра обязательно пойду.

— Фрэнклин? — Он навалился на меня своими ста килограммами, и я не могла дышать. Я попыталась присесть, и он скатился ко мне на колени. — Что значит „сбился с пути"?

— Боюсь, бэби, я испугался. Неужели не понимаешь?

— Чего испугался?

— Сам не знаю, — пробормотал он.

Я готова была придушить его.

— Тебе нужно было всего-навсего получить информацию и сказать, что у тебя со свидетельством. Разве это так страшно?

— Если мне не удастся найти его, я ничего не смогу доказать. Для них я просто вылетел из школы, и все тут.

— Но ведь можно пересдать экзамены!

— Зора, не забывай, сколько лет прошло после школы.

— Надо позаниматься и сделать это. Ты же не недоумок, Фрэнклин. Не так уж это сложно.

— Тебе легко говорить. У тебя высшее образование, бэби. А я не могу предложения написать без ошибок.

— Я помогла бы тебе.

— Ну какая же ты прелесть! За это я тебя и полюбил. Обними меня, бэби, пожалуйста.

Он был так жалок, что я дрогнула и положила руки ему на плечи, но не обняла его. Я чувствовала, как он становится твердым как камень.

— Ты нужна мне сегодня, бэби, — пробормотал он и приник ко мне. Губы у него были мокрые и неприятные.

— Фрэнклин, я не хочу.

— Давай, малыш, это всего минута.

Он всегда так говорит, когда пьян, и никакими хитростями от него не увернешься.

— Можно мне хоть одежду снять?

— Давай я сниму.

Он начал стягивать с меня спортивные брюки, попытался снять майку, но она застряла у меня на шее, и я чуть не задохнулась. Когда ему наконец удалось стащить ее, он нечаянно заехал мне по подбородку, и я прикусила язык. Вместо того чтобы снять лифчик, он задрал его вверх, и груди мои выпали из него. Он сжал их вместе так, что они как бы слились в одну. Потом он с такой яростью схватил в рот сосок, словно хотел молока.

— Фрэнклин, полегче, прошу тебя.

Он молчал, и я не знала, слышит ли он меня.

Оторвавшись от груди, он сунул палец мне между ног. Я была суха, как пустыня, но он все же умудрился всадить в меня член. Я вскрикнула от боли.

— Фрэнклин, пожалуйста! Мне больно!

— Прости, бэби.

И он начал такое, что мне казалось, будто я мчусь по ухабам. Должно быть, Фрэнклин решил, что он бульдозер. Я взглянула на часы. Минутка его давным-давно пролетела, но, само собой, я не посмела протестовать. Сначала я лежала не шевелясь, потом стала двигаться, чтобы только все это поскорее кончилось.

— Спасибо, милая, — пробормотал он.

Я, как каботажное судно на большой волне, то поднималась, то опускалась, пока меня окончательно не сломили его тяжесть, пот и зловонное дыхание. Тогда я вцепилась обеими руками в его ляжки и помогла ему войти в меня до самого предела. Обычно это действовало, но сейчас все было впустую. Он застонал, но не содрогнулся. Потом он вышел из меня и откатился на свою половину кровати.

— Наверное, я слишком пьян.

— Возможно.

Он обхватил меня руками и тут же захрапел. Я выбралась из его объятий, пошла под душ и смыла с себя его запах. Потом отправилась в кухню, съела шесть печений и запила их стаканом молока.

— Ну как вам кажется? — спросила я Реджинальда.

— Бывало и лучше.

— Знаю.

Я обошла рояль и выглянула на улицу.

— Что сегодня с тобой, Зора?

— Наверное, устала.

— Ерунда. Ты просто не занималась.

— Да нет, занималась.

— Поза твоя ни к черту, ты проглатываешь ноты, дышишь как придется, только не диафрагмой, а пот с тебя так и течет. Соберись, ты должна сосредоточиться. Сейчас не время расслабляться. Что тебя угнетает?

— А вдруг у меня не хватит денег на студию, когда они понадобятся?

— Ты же знаешь, всегда можно что-то придумать, где-то срезать углы и получить хорошее звучание.

— Каким образом?

Реджинальд объяснил, что необязательно нанимать музыкантов на все песни, что он может расписать каждую партию отдельно, для разных инструментов, использовать компьютер для ударных, взять напрокат синтезатор и на нем получить басовые, духовые и струнные звуки.

Я принялась расхаживать по его комнате, потом села на белый уютный кожаный диван.

— Ты же говорила, что у тебя отложено пятьсот долларов.

— Да.

— Ну, а я знаю студию, в которой мы можем работать за полсотни в час.

— Пятьдесят долларов в час?

— В других берут и по двести, так что не скули. Можно уложиться и за тридцать часов.

— Тридцать часов?!

— Сейчас, между прочим, возвращают часть подоходного налога. Ты ведь что-то получишь?

— Я об этом и не подумала.

— Ну а потом, у нас нет жестких сроков. Так что не беспокойся.

— А других учеников тоже начинает трясти, когда доходит до этого?

— Конечно. Но что ж здесь такого? Это естественно. Ты поешь годами из любви к искусству в церковном хоре и вдруг решаешь перейти на профессиональный уровень. Это ведь совсем другое дело. Мощная конкуренция. Тут ты начинаешь сомневаться в своем таланте. Но, мисс Зора, вам об этом беспокоиться нечего. Так что поднимайся, и продолжим.

Я заставила себя встать с дивана, заняла свое обычное место у рояля.

— У нас ничего не выйдет, пока ты не выпрямишься.

Я выполнила его требование.

— Вот что: песня подождет. Давай сделаем несколько упражнений, чтобы ты расслабилась.

Я лежала на полу, положив ладони на живот. Голова моя кружилась, как лопасти вентилятора на потолке, но мне все же не удавалось вызвать образ пламени, как это бывало прежде при медитации.

— Ну, давай, давай, Зора, не надо так глубоко дышать. Концентрируйся.

Я закашлялась и села.

— Вы не возражаете, если мы перенесем занятие на следующую неделю? Сейчас я никак не могу собраться с мыслями.

— Перестань дурака валять.

— Что-то я, правда, не в себе.

— Послушай, Зора. Если ты так несобранна и мысли твои витают далеко, толку от занятий не будет.

— Понимаю.

— Ладно, ступай домой и постарайся расслабиться. Знаю, может, это и глупо звучит, но припомни, как ты хорошо себя чувствовала, когда пела в церкви.

Я кивнула. Да, я прекрасно это помнила. Тогда у меня было ощущение свободы, и я не могла дождаться воскресенья. А уж если солировала, то словно рождалась заново. Я видела, как прихожане плакали от умиления, раскачивались в такт пению и качали головами. А папа и Маргерит сияли от гордости. Но в те дни пение совсем не отнимало у меня сил, я делала это с охотой, меня не донимали мысли о записи в студии.

— Отдайся этому чувству, — говорил Реджинальд, — и пусть Бог вернется в твое сердце, тогда ты опять ощутишь значение слов, которые поешь.

Я попыталась улыбнуться.

— Если тебе понадобится больше недели, пусть так и будет. Я не хочу видеть тебя здесь, пока ты не придешь в нормальное состояние. Ясно?

— Да, — сказала я и надела пальто.

Я ревела всю дорогу до метро. Поезд бросало из стороны в сторону; я достала плейер и нажала кнопку. Я уже забыла, когда последний раз слушала Джонни Митчела; на кассете звучал конец песни „Не нарушай печаль".

Сегодня это было для меня чересчур; я выключила плейер и ощущала только движение поезда, пока он не подошел к моей остановке.

Все было прекрасно. Фрэнклин сделал мне настоящий сюрприз, вылизав всю квартиру. Он вычистил даже плиту и холодильник, вымыл окна, натер мастикой „свои" полы. Он хотел еще пойти в прачечную-автомат, но я просила его не делать этого, поскольку уже видела белье после его стирки. К счастью, еще все сохраняло цвет, как я замечала, когда он вываливал белье на кровать. Однако все было скомкано и измято, но я делала вид, что в восторге. Сейчас он так старался и из кожи вон лез, убирая дом, что у меня не хватило духу спросить его о школе.

Все утро я проторчала в своей музыкальной комнате, всей душой надеясь, что Бог вернется ко мне, но Он, должно быть, был слишком занят или не верил в мою искренность. Не криви душой с Богом — уж это-то я хорошо знаю. Он, конечно же, слышит, как плохо я пою. Я плюнула на эти бесплодные попытки.

Вместо того чтобы работать над собой, я отправилась в магазин, а вернувшись, тут же принялась за дело: приготовила две большие сковороды фаршированных моллюсков, роскошный салат, спаржу, тосты с чесноком и домашние ватрушки. Вина хватило бы на двадцать персон, а не на девять. Я ждала всех к шести.

В пять раздался телефонный звонок. Фрэнклин врубил, как всегда, на полную катушку „Любовь идет к концу" Эвелин Кинг, так что пришлось попросить его сделать потише.

Звонила Клодетт.

— Милая, извини, но мы не сможем прийти. У маленького Джорджа весь день температура тридцать девять. Я вызвала к нему „скорую помощь". Ты уж прости, Зора.

Потом позвонила Дарлин:

— У меня такие судороги, что я не могу ходить. Передай, пожалуйста, Фрэнклину, что я обязательно зайду к вам на следующей неделе, ладно? Мне очень жаль, Зора, я так хотела приехать.

Порция:

— Милая, у меня вчера вырвали зуб мудрости, и вся правая сторона лица распухла и ужасно болит. Я в таком виде не могу из дома выйти.

Мария:

— Я только-только получила твое сообщение. Последние две недели я работала во Флориде, чувствую себя как выжатый лимон. Но мы обязательно встретимся в ближайшее время. Передай привет своему красавчику.

Джуди:

— Слушай, у меня в понедельник утром презентация, а я еще не готова. Ты же знаешь, я не могу позволить себе что-нибудь завалить, поскольку недавно на работе. Мне очень жаль, Зора. Передай Фрэнклину привет. Может, мы все же скоро с ним увидимся. Давай как-нибудь вместе пообедаем или что-нибудь еще придумаем.

Только я положила трубку и передала все это Фрэнклину, как телефон снова зазвонил. Кто же это? Оказалось, что Маргерит.

— Твой отец в больнице, дорогая. Он не велел сообщать тебе, но ты же знаешь, он просто безумный. Ничего серьезного. Похоже на язву. Он пролежит там неделю, пока его не посмотрят и не обследуют. Не беспокойся. Я все же решила, что лучше тебе сказать. Как у тебя дела? Как Фрэнклин?

— Все отлично, — ответила я.

— Джейк машет мне из машины. Мы как раз едем в больницу. Мы тебе позвоним, как только отец вернется домой. Не волнуйся, он в надежных руках.

Я повесила трубку, тупо уставившись на стол, уставленный едой, потом посмотрела на Фрэнклина.

— Кто это? — спросил он.

— Маргерит.

— Что-нибудь случилось?

— Папа в больнице, но она говорит, что ничего страшного.

— А что с ним?

— Подозрение на язву.

— Ну ладно, по крайней мере не рак и не инфаркт. Ты в порядке?

— Да.

— Я понимаю, как ты расстроена, детка. Целый день не отходила от плиты, и некого угостить, кроме меня.

Я взглянула на приготовленные игры: скрэбл, „преследование", „монополия", колода карт.

— Так вот что: я голоден как волк. Ты не возражаешь, если я поем?

— Валяй, — сказала я и пошла искать свою сумочку.

14

Я наконец нашел это хреновое свидетельство, сходил в школу, проконсультировался и записался. Все вроде получалось. Мне предложили ходить на занятия по вечерам, значит, днем я могу работать. Мне нужно одолеть три класса. Это мне-то! Со смеху помереть можно, ну да ладно. Сделано! Придется еще позаниматься английским; мне дали проверочную работу, и, конечно же, выяснилось, что я двух слов без ошибки написать не могу. Я рассказал Зоре, она обещала помочь. Я не я, если не помогу ей с ее делами. Правда, раньше лета я не начну, но и это, в общем-то, неплохо.

Почему, хотел бы я знать, все самое важное в жизни, то, что может изменить ее в два счета, всегда маячит где-то впереди? Должно быть, потому, что по сей день в этот самый фундамент я не заложил ни кирпичика. А уж если говорить начистоту, я все на том же уровне, что и тогда, когда встретил Зору. Вот я и лезу из кожи вон, чтоб хоть как-то наверстать упущенное. Да что я! Вот уж как Зора вкалывает! Вот это и есть настоящая целеустремленность. Чуть не каждый день дверь закроет и занимается, занимается. И никаких тебе уверток и оправданий. А я что-нибудь делал с таким упорством? Выпрашивал у белых сук работу и без конца трясся. Не могу же я вечно гнуть спину на стройках, это ясно как день. Укладывать кирпичи и долбать землю — много ума не надо. А у меня чердак еще, слава Богу, в порядке. Но если вот так надрываться еще год-другой, ни сил, ни мозгов не останется. Одно ясно: тому, кто строит на песке, незачем смотреть с надеждой в будущее.

Я сидел у окна и ковырялся в справочниках, пытаясь понять, как сделать кофейный столик. Мне этого давно хотелось. На плите булькали бобы с рисом, а я зачем-то слушал кассету с Зориными уроками. Реджинальд толковал о ее сценическом будущем, о том, насколько ярче зазвучит ее голос в записи. У меня совсем из головы вылетело, что цель всех этих уроков одна — пластинка. Если я еще как-нибудь прокантуюсь с ней до этой самой пластинки, что ждет меня потом? Начнутся гастроли по всему миру, роскошные отели, разные встречи. Мужчины с набитыми кошельками, разъезжающие на „мерседесах", а не шушера, вроде меня, пытающаяся наскрести деньги на подержанный „шевроле". Успех всегда меняет человека, разве не так? Слишком быстро забывается, кто был с тобой в тяжелую пору, когда ты начинал. Неужели ты тоже сразу изменишься, малышка? И будешь стесняться меня? Ладно, не дрейфь! К тому времени и у меня не будет грязи под ногтями, клянусь Богом! Не только у тебя, дорогая, есть четкий жизненный план. С этого самого момента я начинаю закладывать кирпичики в свой фундамент. Заметано! Я вытащил Зорину кассету, поставил „Бит продолжается" „Висперсов" и врубил на полную катушку.

С крыши то и дело падали сосульки. Ну и времечко! Не хочется мне делать этот столик из сосны, но ничего лучше у меня нет, экая жалость! Больше всего я люблю вишню. А может, плюнуть на все и купить настоящий орех или дуб. Зора все время упрекает меня за прижимистость.

Я поднялся, чтобы помешать бобы; в этот момент зазвонил телефон. Странно, в это время дня никто не звонит, да и Зоры еще нет. Оказалось, что это Джимми.

— Привет, старик, что случилось?

— Я попал в передрягу, Фрэнки.

— В какую?

— Тюряга. Ты один, старик, с телефоном, и надеюсь, не откажешься меня выручить. Я могу на тебя рассчитывать, Фрэнки?

— Сколько надо?

— Две с половиной сотни.

— Черт побери! У меня на руках таких денег нет, а Зора еще не пришла.

— Мне тогда не выкрутиться, старина.

— Слушай, дай мне время до утра, я постараюсь тебе помочь.

— Фрэнки, ты настоящий друг. Все это — чистая чушь. Меня обвиняют в том, что я пришил какого-то пуэрториканца, которого я и знать не знаю. В общем, расскажу все, когда увидимся утром. Я в Бруклине, в „Адамсе", — тебе это местечко знакомо.

— Еще бы! Ну, до завтра.

Не успел я положить трубку, опять раздался звонок. Я только начал прикидывать, как бы подъехать к Зоре насчет двухсот пятидесяти баксов: сказать ей все как есть или что-нибудь наплести. Я снял трубку.

— Фрэнки?

— Кендрикс?

— Да, старина, это я. Не спрашиваю тебя, где ты работаешь; будь у меня завтра ровно в семь. У нас забито шестнадцать мест по договору с властями. Я не звонил, пока все не определилось.

— Приятель, последние несколько месяцев я отмораживал яйца на самой паршивой работе и только-только нашел сносную. Ради Бога, Кендрикс, не втягивай меня ни во что сомнительное.

— Сколько ты сейчас выколачиваешь?

— Восемь с половиной.

— Слушай, Фрэнки, здесь кое-что переменилось за последнее время. Мы на этих парней так давили, что на сей раз они сами нас вызывают. Я обещал привести шестнадцать толковых парней, так что одно могу тебе сказать: кто смел, тот и съел.

— Это профсоюз или нет?

— Та сторона дала мне слово, что если мои люди явятся вовремя, без дураков, и докажут, что умеют работать, не пройдет и месяца, как корочки будут у вас на руках. Значит, до утра, старина?

— Подожди. Ты же мне не сказал, что это за работа.

— Знаешь здание старого театра „Метро"?

— Да.

— Там все уже снесли и завтра начинают заливать фундамент под новые офисы Транзитного управления.

— Без трепа?

— Конечно.

— Буду!

Не успел я перевести дух, как снова зазвонил телефон. Что за черт! Надо было изучить свой гороскоп на сегодня, может, я и был бы во всеоружии. А так с катушек слететь можно.

— Да! — рявкнул я, надеясь, что на том конце бросят трубку.

— Фрэнклин, это я, Дарлин.

— Вот так сюрприз, сестричка! Как жизнь?

— Да не слишком.

— Что-нибудь случилось?

— Я в больнице.

— В больнице? Где? В чем дело? Что с тобой? Ты в порядке?

— Да, все в порядке. У меня сотрясение мозга. Я нечаянно свалилась с платформы в метро. Представляешь? Слава Богу, поезда не было, но я здорово приложилась. Вот и попала в „Коламбиа Пресвитериан" на несколько дней.

— Свалилась с платформы в метро?

— Каблук за что-то зацепился, я так и не поняла.

— Маме и папе звонила?

— Да нет, и ты, ради Бога, не вздумай звонить. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, кроме тебя.

— Ну вообще-то ты как, в порядке?

— Ну, как сказать. Они хотят меня обследовать.

— Зачем? У тебя же только сотрясение. Что за обследование?

Дарлин молчала.

— Дарлин?

— Психологическое.

— Психологическое?

— Ну ты же слышал, Фрэнклин. Они хотят убедиться, что я не прыгнула.

— Прыгнула? Так они считают, что ты пыталась это сделать? А как на самом деле, Дарлин?

— Я же сказала, что случайно. Можешь не верить, мне все равно. Я устала. Я просто хотела, чтоб ты знал на всякий случай, где я. Не вздумай, Боже упаси, навещать меня. Все уже нормально.

Дарлин повесила трубку прежде, чем я успел ей ответить. Я не поверил Дарлин. Неужели она считает меня дураком, способным проглотить такую чушь? Значит, снова попыталась. Но почему? Все вроде было не так уж страшно, насколько я знаю. Мне необходимо понять, из-за чего она все же сиганула с платформы?

Меня тошнит от больниц. У меня нет ни капли доверия к врачам, а пуще всего к сестрам. Твоя жизнь зависит от этих сволочей. А кому не известно, что среди них полно расистов — да почитайте „Пост".

Разузнав, в какой палате Дарлин, я отправился туда. С цветов, которые я купил ей, капала вода на мои ботинки. Я даже не представлял себе, что ей скажу, но очень хотел поддержать ее. Пусть знает, что в какую бы передрягу она ни попала, я с ней. Боюсь, все в это и упирается, отсюда и беды Дарлин — сестричка чертовски одинока. Жизнь действительно сущий ад, когда ты один как перст и не с кем даже парой слов перекинуться.

Выглядела Дарлин — хуже некуда. Она сидела на кровати, ее африканские косички сбились, а белки глаз потемнели. Лицо так оплыло, будто ее здорово отделали. Дарлин смотрела „Семейные узы" и не выказала удивления, увидев меня.

— Возьми, — протянул я ей букет. Потом наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Фрэнклин, я же просила тебя не приезжать.

— Ну ладно, хоть сделай вид, что до смерти рада меня видеть.

— Я рада тебя видеть. — Дарлин попыталась улыбнуться. — Спасибо за цветы.

Я подвинул стул и сел около нее. Дарлин поджала ноги, но они у нее были такие длинные, что все равно упирались в спинку кровати. Кто знает, может, то, что она почти метр восемьдесят, отпугивает мужиков, и они не знают, как к ней подъехать. Да нет. Главное, конечно, не в этом, а в ее позиции. А она враждебная. Ну ладно, я пришел не для того, чтобы измерять длину ее ног.

— Ну, так как там у тебя? — начал я.

— Да ничего.

— Дарлин, милая, я же не посторонний. Мне-то можно сказать, что к чему. Почему ты молчишь?

— Да я же все сказала, Фрэнклин.

Подвинув стул поближе к ней, я продолжал:

— Дарлин, когда тебе тошно, лучше с кем-нибудь поделиться, чтобы тебя не разорвало ко всем чертям. Поверь, не стоит это утаивать — скажи мне, и тебе станет легче.

В глазах у Дарлин появились слезы; по крайней мере, хоть какое-то проявление жизни.

— Ну попробуй рассказать мне.

— Я пытаюсь.

Я подумал, что лучше на нее не давить; хоть здесь и нельзя было курить, я не удержался. Дарлин положила руки на колени, села прямее, уставившись перед собой, а затем посмотрела на меня.

— Ты всегда видишь меня насквозь, Фрэнклин. — Она тяжело вздохнула, то ли сосредоточенно о чем-то думая, то ли пытаясь собраться с мыслями. — Я просто ума не приложу, как быть дальше. У меня какая-то путаница в голове. Не знаю, с чего и начать.

— Да ты не волнуйся, сестренка.

Дарлин взяла со столика бумажную салфетку, вытерла глаза и высморкалась, но я видел, что она с трудом сдерживает слезы.

— Я дико устала, Фрэнклин. Разве ты никогда не чувствовал усталости?

— Бывало, но не настолько, чтоб я хотел умереть. По правде говоря, жизнь — тяжелая штука, но понимаешь, на пять невезений бывает одна удача, и она все перевешивает. Если ты способна пошевелить мозгами, то сразу увидишь, что выход есть: только приоткрой дверь и окажешься на воле. Ты меня понимаешь?

— О, Фрэнклин, это так наивно, что вызывает только смех. Может, ты начал заниматься с Зорой медитацией?

— Да брось ты, — оборвал ее я и тут же спохватился: — Извини, ради Бога.

— Сколько, по-твоему, мне лет?

— Тридцать один.

— Ну и что я сделала за все эти годы?

Интересно, какой ответ хотела бы услышать Дарлин?

— Ничего я не сделала, — сказала она, пока я пытался придумать хоть что-то путное.

— Ты прекрасно знаешь, что все это — чушь.

— Я никогда ничего не доводила до конца, не могла даже удержаться ни на одной работе. У меня никогда не было друзей, с которыми можно перекинуться парой слов. Целых два года у меня нет мужчины. Меня не целовали, не ласкали, не трахали, даже не замечали уж не помню сколько времени. Я забыла, что значит назначать свидание. У меня звонит телефон, когда кто-то ошибается номером. Родить я не могу, поэтому мне не на что надеяться. Если я задумываюсь о будущем, знаешь, Фрэнклин, что я вижу?

— Что?

— Черную дыру.

— Перестань, Дарлин.

— Ты даже представить себе не можешь ту жуть, которая давит на меня изо дня в день.

— Думаю, что могу.

— Брось, Фрэнклин.

— Неужели ты и вправду считаешь, Дарлин, что если у тебя тяжелая полоса и ты одинока, нет другого выхода, как послать все ко всем чертям и поднять лапки вверх?

— Кто говорит про лапки?

— Никто.

— Я только сказала, что чертовски устала.

— Как это?

— Не знаю, Фрэнклин. Откуда мне знать?

— Послушай, Дарлин, я не женщина, а потому предпочитаю поднять трубку, не дожидаясь, когда мне позвонят. Одно я знаю точно: все проходит. Ты, кстати, не знакома с феминистками?

— Это еще с какой стати?

— Нельзя же сидеть и ждать сложа руки. Эти бабы знают, чего им надо, и действуют. Сколько ты здесь пробудешь?

— Еще дня два.

— Слушай, я приеду за тобой, отвезу тебя к нам, поживешь у нас несколько дней. Развеешься малость. Потолкуем, сыграем в скрэбл, потанцуем. Тебе надо расслабиться, перестать ломать голову из-за всякой ерунды. Нельзя принимать все слишком серьезно. Надо же, в конце концов, и развлечься.

— Развлечься?

— А что? — Я смял сигарету, швырнул ее под кровать и встал. — Пойми, я хочу, чтобы с тобой все было в порядке. Заруби себе это на носу.

Дарлин наконец улыбнулась. После этого я смотался.

Что толку ходить вокруг да около? Все равно правда всегда выплывет наружу, и тогда будет еще хуже. Поэтому я решил выложить Зоре все начистоту. Ну да, Джимми в беде, а он мой друг; кто же еще ему поможет? Тем более у меня будет новая работа, а значит, я сделаю все, что могу. Я подготовил эту речь в лучшем виде, только Зора все еще не пришла. Урока пения у нее сегодня как будто не было, и куда она девалась, я не знал. Подойдя к холодильнику, я увидел ее записку: „Переночую у Марии. С ней плохо. Увидимся завтра после школы. Если что, позвони по 555 9866. Люблю. 3."

„Если что"! Когда же это кончится! Если ты мне нужна, тут же появляются твои распрекрасные подружки. А может, ты не только со мной развлекаешься? Достав из холодильника кастрюльку с бобами и рисом, я поставил ее на плиту. И тут меня как ударило: да перестань, Фрэнки. Выбрось эту дурь из головы!

Джимми рассчитывает на меня. Но мне не хотелось звонить Зоре. Во всяком случае сейчас. Что же делать? Я ел бобы и ломал голову, кому позвонить, чтоб разжиться баксами. Ясно, что не Дарлин. Вот положение! В „Мечте" я должен быть ровно в семь. Уже доедая бобы, я вспомнил про Лаки. В справочной мне дали номер приюта, в котором он работал. Лаки оказался на месте.

— Привет, старина, что стряслось?

— Слушай, Лак, я попал в переделку. Моей подружки дома нет, а у меня приятель — помнишь Джимми?

— Да, а что с ним?

— Он угодил за решетку; кто-то настучал, словом, нужно две с половиной сотни. Я обещал ему помочь. С завтрашнего дня у меня новая работа — довольно приличные бабки, я хотел стрельнуть у моей подруги, а она как назло у одной из своих приятельниц. Не можешь одолжить мне до следующей недели?

— И рад бы помочь тебе, но у меня такая невезуха последнее время, что хоть фамилию меняй. Все одно к одному. К тому же девица, у которой я теперь кантуюсь, гонит меня к чертовой матери. Хочешь верь, хочешь нет, но я в глубокой заднице. Подумываю податься в „АИ". Прости, старик.

— Это что еще за хреновина — „АИ"?

— „Анонимные Игроки".

— Понятно, дружок. Ничего не поделаешь. Ладно, заходи как-нибудь, только с новой колодой, сукин сын, мне не терпится надрать тебе задницу.

— Держи карман шире! Ты как, Фрэнки, все с той же учительницей?

— Ага.

— Она тебе еще не надоела?

— Сам удивляюсь, старик. Ну, до скорого!

Я повесил трубку, уселся на табурет и уставился на свое дерево. Звонить было больше некому. Спать я не хотел, телевизор смотреть — тоже. Подвинув табурет к верстаку, я взял в руки деревянный молоток и стамеску. Но это, похоже, было не то, чего я хотел. Мне хотелось порезать. Сменив стамеску на нож, я попробовал им поверхность древесины. Затем глянул в окно. На улице снова мело. Закурив, я сделал несколько глубоких затяжек и бросил сигарету в пепельницу. Кассета с „Висперсами" кончилась, и в доме стояла непривычная тишина. Я поднялся и врубил „Землю, ветер и огонь". Первая песня называлась „Путем мира". Вернувшись к верстаку, я провел пальцами по дереву. На ощупь оно казалось слишком грубым. Рубанок лежал на нижней полке, я достал его и примерился, но мне никак не удавалось подобрать нужный инструмент. Ножом, а уж тем более резачком, работать было еще рано.

Поднявшись, я плеснул себе выпить. Что же мне сказать завтра Джимми? Ума не приложу. Глоток согрел меня. Когда кассета кончилась, я выкурил чуть ли не десять сигарет и допил бутылку. Снова стало тихо, но ставить новую кассету было неохота. Уж хоть бы Зора пришла! Когда она здесь, нет этой гнетущей тишины. Прислонившись к холодильнику, я все смотрел и смотрел, как за окном кружится снег. Голова шла кругом при мысли о Дарлин. Чем же мне ей помочь? Дух ее сломлен. А у меня не слишком большой опыт по части таких дел. Мне чертовски хотелось позвонить Зоре и сказать ей, что она мне сейчас нужна больше, чем своим глупым бабам. Ведь она принадлежит мне, в конце концов. Но я боялся, что мне станет еще хуже. Слышать ее голос и не видеть ее — это, пожалуй, уж слишком. Так хотелось поговорить с кем-то по душам, выложить все, что накопилось, только с чего начать? Впрочем, какая разница, поговорить-то все равно не с кем. Я снова закурил, затянулся и вдруг ясно понял, что, в сущности, у меня нет друзей.

15

С чего это я возомнила, будто могу кому-то помочь? Да у меня самой так мало энергии, что вся она уходит на любовь к Фрэнклину, а остальное я делаю чисто механически: от готовки до преподавания. Ума не приложу, как это Фрэнклин не замечает, что я нагнала четыре килограмма; может, просто помалкивает. Не знаю, может, дело действительно в страхе. Меня мучают сомнения, что я не такая уж" талантливая певица. А вдруг мою пробную пластинку вовсе не заметят, или я заключу посредственный контракт, и он не оправдает моих надежд? Возможно, мое пение никому не понравится. А кто будет за это расплачиваться? Думаю, главная моя беда в том, что я страшно зациклена на себе. Ах, если б я могла поменьше думать о Зоре и не сомневаться во всем, наверное, тогда у меня было бы больше сил и сострадания к другим.

Я все время пытаюсь внушить Фрэнклину, что меня по-настоящему волнуют его дела, но мне не следует ограничиваться только им. Вот, например, Мария — моя подруга. И ей действительно плохо. Если хочешь преодолеть эгоцентризм, попробуй помочь тому, кому ты нужна. Словом, когда Мария позвонила, меня даже обрадовала возможность отвлечься от своих дел. Она была в истерике и, конечно, в дымину пьяна. По ее словам, придя вечером домой, она увидела на двери судебное определение: ей предписывалось выехать из квартиры в течение семидесяти двух часов.

— Ума не приложу, Зора, что мне делать. У меня нет сил. Ведь это же просто невозможно вынести. Женщине приходится из кожи вон лезть, чтоб хоть как-то заявить о себе. Скажи мне по совести, я стоящая комическая актриса?

— Еще бы, Мария!

— Пусть так, но эти мужики в шоу-бизнесе умеют только вставлять палки в колеса. Да что тут говорить: я не Ричард Прайор и не Билл Косби, куда мне до них!

— Перестань, у тебя свой стиль, а это очень важно и гораздо лучше жалких подделок.

— Ну уж о стиле… Ой, погоди, мне надо…

Поскольку Мария так и не взяла трубку, я решила поехать к ней и проверить, все ли в порядке. На сей раз я дала себе слово в ее игры больше не играть. Конечно же, я выслушаю ее грустную историю, но как только она все выложит, я не стану все это размазывать — жалеть ее и сострадать ей, на чем всегда попадалась раньше. Надо без всяких околичностей высказать все, что я о ней думаю последние два года. Если мне придется всю ночь убеждать ее в том, что, на мой взгляд, ей надо сделать, я готова делать это всю ночь, лишь бы она согласилась со мной. Я взяла кое-что из одежды, чтобы утром идти на работу, и написала записку Фрэнклину. Тут зазвонил телефон. Это был папа. Он чмокнул губами, как бы целуя меня, и сказал, что уже дома и чувствует себя, как всегда, превосходно.

Подходя к дому Марии, я бросила взгляд на ее окно. Слава Богу, свет горел. Пока я ехала, пошел снег. Господи, как же красиво! Я надеялась, что Фрэнклин не разозлится, не застав меня дома. Я позвонила в дверь, и замок сразу щелкнул. Может, Мария кого-нибудь ждет? Поднявшись в лифте на пятый этаж, я увидела, что дверь у нее открыта. Я вошла, но Марии не было. Как это она живет в такой крохотной комнатенке уж столько лет? Вот я бы уж точно спятила, приведись мне жить в одной комнате. Повсюду валялись газеты и одежда. А запах! Не продохнуть! Смесь русской водки (открытая бутылка стояла на коктейльном столике) с застоявшимся табачным дымом. Хоть топор вешай! Я попыталась открыть окно, но оно было заколочено.

— Я сейчас! — крикнула Мария из ванной.

Я даже не знала, где присесть: пришлось скинуть все с одного из ее конторских стульев. Услышав шаги Марии, я обернулась и обалдела: она стояла в чем мать родила.

— Я ждала тебя. Я прослушала твое сообщение по автоответчику.

— Ты не могла бы что-нибудь надеть?

— Здесь такая духотища! А что, тебе не нравится? — Она плюхнулась на диван и налила себе выпить.

— Да не в этом дело, Мария, но все это как-то странно, к тому же глупо открывать нижнюю дверь, даже не спросив, кто звонит, да еще оставлять свою дверь распахнутой, когда ты в таком виде. Ведь ты живешь в Нью-Йорке!

Она развалилась на диване, даже не убрав свое барахло. Я встала и заглянула в платяной шкаф; едва я открыла дверцу, на меня посыпалось пар двадцать туфель. Ну и бардак! Не удивительно, что она пьет!

— Мария, где твой халат?

— На хрен он мне?

Найдя наконец халат, я бросила его ей на колени и села на свой стул.

— Ну ладно. Так сколько тебе надо, чтобы тебя не вышибли отсюда?

— Мы что, будем об этом говорить? Я едва начала приходить в себя. Хочешь музыку?

— Слушай, ведь ты попала в передрягу, а я приехала узнать, чем и как можно тебе помочь. У тебя есть кофе?

— Кофе? Какой кофе, когда есть водка? Что за чушь, Зора! Выпей-ка со мной.

Промолчав, я снова поднялась и пошла в закуток, который служил ей кухней. Мама родная! Раковина доверху набита грязной посудой, а тараканы так и кишат! У меня все сразу зазудело, но я постаралась не обращать на это внимания. Я нашла наконец молотый кофе и решила попробовать навести порядок, пока закипит вода.

— Так сколько? — снова спросила я.

— Брось, Зора. Восемьсот поцелуйчиков, — проговорила Мария и захохотала.

— Я могу одолжить тебе, — вдруг вырвалось у меня.

Это часть моих студийных денег, о которых даже Фрэнклин не подозревает. Те папины пятьсот долларов я вовсе не потратила, просто мне незачем отдавать их на эту дурацкую машину. Но если уж говорить серьезно, Марии надо помочь. Я-то знала, как тяжело давалась ей эта работа и как вообще она бьется. Нельзя же, черт побери, допустить, чтобы ее вышвырнули на улицу! Я, во всяком случае, так не могу.

— Что ты, Зора, спятила? Я даже не знаю, когда смогу отдать. И вообще, я сама разберусь.

Поставив кофейник на огонь, я заварила кофе, чтобы взбодрить Марию. Посуду пришлось замочить в мыльной воде — потом остатки пищи легко смыть. Пока что я пошла взять из сумочки чековую книжку. Заполняя чек, я случайно взглянула на Марию. Она раскинулась на диване и массировала груди, словно никого здесь не было. Халат валялся на полу.

— Чем это ты занимаешься?

— А ты как думаешь?

Вырвав чек, я бросила его на коктейльный столик.

— Тебе нужна помощь, Мария. Ты об этом не думала? Я говорю об „АА" или о чем-нибудь в этом роде.

— Я и сама размышляла об этом.

— Ну так в чем же дело?

— Да времени нет.

Опять двадцать пять! Что толку говорить с пьяными. Пустая трата времени.

— У тебя есть резиновые перчатки?

— Глянь под раковину.

Не без страха я открыла дверцу и, как ни странно, нашла их там. Потом полезла в посудный шкаф за чашкой. Ополоснув ее на всякий случай, я налила кофе и понесла Марии. Гладить себя она перестала, но теперь тупо уставилась в потолок.

— Вот, выпей.

— Не хочу я кофе. Я думала, ты его себе делаешь.

— Послушай, Мария, не знаю, кого ты собираешься провести, но надо все-таки думать, прежде чем разыгрывать сцены. Если будешь так пить, ты из этого состояния никогда не выйдешь, а новые подъемные тебе не светят, сама понимаешь.

— Ты что, пришла мне нравоучения читать?

— Нет. — Я направилась к раковине и, надев перчатки, окунула руки в горячую воду.

— Как поживает мистер Фрэнклин?

— Отлично.

— Он хорошо тебя трахает?

— Что? — спросила я, ставя тарелку в сушку, но Мария не ответила.

Отмыв и сполоснув еще одну тарелку, я хотела и ее поставить в сушку, но тут почувствовала, что она стоит сзади. Я не шевельнулась. Вдруг она просунула руки мне под мышки и положила их мне на грудь. Не настолько же она пьяна! Я бросила тарелку в раковину и резко повернулась, но Мария нисколько не смутилась. Лицо мое оказалось на уровне ее шеи, Мария была выше меня, но я оттолкнула ее.

— Ты что, рехнулась?

— Да не строй из себя девочку, Зора. Чему ты так удивляешься? — ухмыльнулась она.

— Удивляюсь? Я знаю тебя уже года два, мы как будто подруги. Я примчалась спасать тебя от этого чертова запоя, и — на тебе! — ты начинаешь меня лапать и еще спрашиваешь, чему я удивляюсь!

— Я уже давно мечтаю погладить тебя.

— Мария, ради Бога, перестань дурить! Садись-ка да подумай, что ты несешь и вытворяешь. Ну, давай! — Мне не хотелось прикасаться к ней, я оттолкнула ее и прошла в комнату.

— Я прекрасно знаю, что говорю и делаю.

— Тебе нужна помощь, притом немедленно.

— Мне нужно, чтоб ты меня обняла, вот это мне действительно немедленно нужно, — сказала Мария, приближаясь ко мне. Отступив на шаг, я врезала ей от души так, что она упала на пол.

— У тебя, видно, пьяный бред, если ты думаешь, что со мной пройдут такие штучки.

Она попыталась подняться, но не смогла и начала плакать, но у меня не было к ней ни малейшей жалости. Взяв пальто и сумочку, я пошла к двери.

— Не уходи, Зора, прошу тебя, ну, извини.

— Извини? Ты так ко всем подругам лезешь?

— Нет, только к тебе.

— С чего это ты меня выбрала?

— Ну я же попросила прощения.

— Почему же ты мне не говорила об этом?

— Так ведь ты никогда не спрашивала.

— Ну вот что, Мария. У тебя есть выбор: отдай эти деньги хозяину или пусть все летит к чертям. Но если через три дня окажешься на улице, пеняй на себя и мне не звони. Ясно?

— Извини, Зора. Где кофе? Я выпью. — Она снова попыталась подняться.

— Послушай. Я все же твоя подруга, давай забудем о том, что произошло. Но только попробуй еще раз выкинуть такое, тогда забудь о нашей дружбе, поняла?

Она только кивнула. Я ушла, оставив ее на полу.

Света в квартире не было, а мне не терпелось поскорее шмыгнуть под одеяло и почувствовать тепло Фрэнклина. Сейчас мне так хотелось, чтобы он обнял меня и не выпускал из своих объятий до утра! Я даже поверить по-настоящему не могла, что Мария может такое выкинуть. Всю дорогу до дома я думала о ней и о том, какая она жалкая. И как это я не поняла этого раньше? Фрэнклину я не собиралась ничего рассказывать. Уж я-то его знаю.

Я прокралась в спальню; он спал. Быстро раздевшись, я подошла к кровати и стала смотреть на него. Господи, какой же он красивый даже во сне! Его дыхание, запах его тела — от этого все во мне затрепетало, и я пришла в дикое возбуждение при одной мысли о том, что хочу сделать. Однако ощущение нечистоты заставило меня отправиться в ванную.

Наскоро приняв душ, я вернулась в спальню. Груди мои набухли; я хотела прижаться к нему всем телом, вдыхать его запах, потереться щекой о его грудь, коснуться его языком и ощутить восторг, когда он весь войдет в меня. Забравшись под одеяло, я сунула вниз руку и взяла его — он был крепок и тверд. Поглаживая его, я села верхом на его бедра — они были необычайно горячими. Господи, Мария ни черта в жизни не понимает и даже не знает, чего себя лишает.

Бедра мои задвигались сами собой, и тут я почувствовала, как ладони Фрэнклина заскользили по моей спине.

— Ты вернулась?

— Да.

Приподнявшись, он поцеловал меня. Я закрыла глаза, но его лицо так и стояло передо мной. Курчавые волосы на его груди щекотали мои соски; он так крепко прижал меня к себе, что наше дыхание смешивалось. Я чувствовала, как податливо и наэлектризовано мое тело, раскрепощенное и сильное. Большие ладони Фрэнклина обхватили мои ягодицы. Я словно парила над ним, и когда он заглянул мне в глаза, будто задавая вопрос, ответ мгновенно исторгся из моих недр.

— Доброе утро, — промолвила я, пряча лукавую улыбку.

— Так где же ты была ночью?

Я засмеялась.

— Так ты меня давно уже не будила. Мне приятно, когда ты хочешь. Ты, как голодная, набрасываешься на меня и от этого делаешь все еще лучше.

— Я обрадовалась, что ты спишь и мне есть кого разбудить.

— Знаешь, иногда мне страшно хочется быть женщиной. У меня просто голова кругом идет от зависти, когда ты кончаешь три, а то и четыре раза подряд.

— Ну, для этого нужен настоящий мужчина. А ты что встал в такую рань?

— Сегодня начинаю новую работу.

— Да ну! — воскликнула я.

— Ты не видела мою серую поддевку?

— Посмотри в третьем ящике, под красным. Кофе выпьешь?

— Да, если по-быстрому.

— По-быстрому, по-быстрому…

Вскочив, я, вместо того чтобы идти на кухню, подошла к Фрэнклину и поцеловала его в губы как бы мимоходом, еще не совсем проснувшись.

— Иди почисть зубы, — засмеялся он. — Так что там за дела с Марией?

— Выкарабкается, надеюсь. Ты ведь знаешь, у нее запои.

— Да, помню, ты мне говорила. А что случилось? Ты вроде собиралась остаться у нее ночевать. Значит, соскучилась по папочке?

— Соскучилась, конечно. Но, честно говоря, у нее там дикая грязь, а сама она в дымину пьяная. А вообще-то ей нужны были деньги.

— Ты ей дала?

— Пришлось, иначе ее выкинут на улицу через три дня. Ей прислали судебное предписание выместись из комнаты в течение семидесяти двух часов.

— И сколько же ты ей дала?

— А что?

— Да просто любопытно.

— Восемьсот.

— Восемьсот долларов?

— Не кричи, Фрэнклин!

— Ты хочешь сказать, что отвалила пьяной бабе чуть не тысячу баксов?

— А что тебя удивляет? Она моя подруга, и ей надо помочь.

— Но мне ты не захотела помочь, когда я просил на машину.

— Фрэнклин, ее же выкинут на улицу! Ты что, никогда не бывал в такой ситуации?

— Честно говоря, я сам сейчас в такой ситуации. Джимми загремел в тюрьму и просит взаймы двести пятьдесят долларов; я как раз хотел одолжить у тебя, а теперь, видать, дохлый номер.

— За что он сел?

— Какое это имеет значение? Почему Мария не платила за квартиру?

— Я могу одолжить тебе эти деньги, Фрэнклин.

— Откуда у тебя такая куча монет? Уж не студийные ли это денежки?

— Да вроде так.

— Слушай, я-то верну тебе, а Мария?

— Поживем — увидим.

— Вот так дела! А если Реджинальд попросит заплатить, а у тебя ни копейки не будет, что тогда делать?

— Достану, не бойся.

— Но мне хочется, чтобы ты сделала эту пробную запись, бэби. Ты столько над ней работала, нельзя же, чтобы все это пошло псу под хвост!

— Все будет в порядке. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. И уж кому как не тебе об этом знать, Фрэнклин. Многое не так в этом мире. Наверное, надо больше доверять людям, а?

— Теперь, когда у меня есть работа, нам будет легче встать на ноги. Я вот подумал, не пора ли нам выбраться отсюда к весне — снять квартиру побольше, ты как на это смотришь?

— Может, лучше подождать?

— Я понимаю, к чему ты клонишь, детка. По-своему ты права. Но я не все сказал тебе. Когда принесу чек и профсоюзные корочки, сама увидишь.

— Фрэнклин, дорогой. Не сердись на меня, я ведь не тебе не верю, а им. Сколько раз ты возлагал надежды на очередную работу, а потом — провал.

— Что правда, то правда. Кстати, насчет провала. Ты не возражаешь, если моя сестренка проведет у нас несколько дней? У нее сейчас тяжелая полоса.

— Да нет, конечно. А что с ней?

— Сам не знаю. Она в ужасной депрессухе, и мне хотелось бы малость развлечь ее. Ты мне поможешь, правда?

— Постараюсь.

— Спасибо, — сказал Фрэнклин и обнял меня. — Я так рад, что ты вчера вернулась домой. А то я уж стал сомневаться, кого ты больше любишь — меня или своих подружек.

— Фрэнклин?

— Да!

— Я люблю тебя!

— Ну-ка, повтори!

— Я люблю тебя!

— Скажи, что никогда не бросишь меня.

— Никогда не брошу тебя!

— Даже если все у нас будет из рук вон плохо?

— Даже если все у нас будет из рук вон плохо.

Он опрокинул меня на кровать и сжал в объятиях.

— Я тоже люблю тебя, — шептал он, — люблю, люблю, люблю.

16

Кендрикс сказал правду. Меня взяли бетонщиком, а это значило, что я весь день готовил опалубку, устанавливал ее на нужном месте и потом, после заливки, сбивал ее, когда бетон застывал. Но это еще что! Я заколачивал 13 долларов 96 центов в час; но и это не все: через неделю я должен вступить в местное отделение профсоюза, если итальяшки не будут против. Моего прораба зовут Билл. Посмотрев, как я выкладываюсь, он перед концом работы отозвал меня в сторонку, подальше от других черных, и сказал:

— Послушай, Фрэнки, ты не возражаешь, если я тебя буду так звать?

— Ради Бога. Все зовут меня Фрэнки.

— Вот что я тебе скажу. Если ты всегда работаешь так, как сегодня, можешь спокойно рассчитывать на место.

— Что это значит?

— А то, что у нас будет еще пять-шесть рабочих мест после этой стройки, и если ты не будешь халтурить, опаздывать, сачковать, удовлетворяя при этом всем требованиям, можешь считать, что ты забил это место. Надо научиться ходить в одной упряжке, ты понял меня?

— Да.

— Запомни, все это между нами, не болтай лишнего. Ясно?

— Да.

Послушать его, так я единственный здесь черный, кого он мечтает взять на постоянную работу. Эти белые сукины дети отлично умеют подцепить тебя на крючок. Провались все они пропадом! Хотел бы я тоже знать, что испытываешь, принося домой зарплату за несколько месяцев, которые ты отработал на одном месте.

По дороге в подсобку, где мы переодевались и оставляли грязную рабочую одежду, я вдруг подумал: а что в мире, кроме баксов, определяет твою человеческую ценность?

В Зоре мне особенно нравится то, что она всегда держит слово. Двести пятьдесят баксов лежали на стойке, как она и обещала. Значит, она оделась, сбегала в банкомат, заскочила домой, а потом помчалась на работу. Честно говоря, я не уверен, что сделал бы то же самое для кого-нибудь из ее подруг.

Войдя в здание тюрьмы, я испытал такое же тошнотворное чувство, что и тогда. На меня навалились отвратительные воспоминания. К черту! Я внес залог за Джимми и стал ждать, когда его выпустят. Бумаги они оформляют целую вечность, а вот засадить человека — это для них одна секунда, и пикнуть не успеешь.

Когда появился Джимми, я изучал свой гороскоп в „Дейли Ньюс". Он постучал пальцем по моей голове.

— Привет, браток. Я твой должник.

— Что будем пить? Хотелось бы услышать о твоих похождениях. — Сложив газету, я сунул ее под мышку, и мы двинули к выходу. У первого же бара на Атлантик-авеню мы остановились.

— Ты помнишь Шейлу, старик?

— Помню, ты говорил о ней, но, пожалуй, я не узнал бы ее.

— Она пуэрториканка. В общем, не так-то часто я бывал у нее, если хочешь знать. Но надо же быть таким идиотом!

— Ближе к делу, Джимми.

— Да постой. Ты чего не пьешь?

— Я только вышел на новую работу и хочу, чтобы завтра голова у меня была в порядке.

— Ну ладно, слушай. Мы небольшой компашкой сунулись к Шейле — и вдруг — бум-бум! — страшный грохот: кто-то барабанит в дверь. Ну, все кто куда, одни — в уборную, другие куда-то еще, словом, наложили полные штаны, думали, что это ее мужик. А это один хмырь, которому Шейла задолжала кучу денег, а их, как водится, у нее нет. Он орет, что, дескать, Шейла, ты покойница, а один из наших, Джезус, тоже пуэрториканец, спрятался на кухне. Ну, у страха глаза велики, он там торчит и слышит: „Убью! Убью!" И вдруг этот кретин выпрыгивает из своего убежища, что твой Клинт Иствуд, — и бах! бах! — пристрелил того хмыря.

— Я никак в толк не возьму, ты-то тут при чем?

— Да пистолет-то был мой, старина.

— А как он у него оказался?

— Это уж совсем не имеет значения. Слушай, что дальше было. Понаехали копы, парень лежит еще тепленький, а этот самый Джезус сиганул из кухонного окна и был таков. А пистолет мой, падла, бросил тут же. Ну, натурально, копы взяли мой след. А я тут как тут.

— А суд когда?

— Да где-то в конце следующего месяца. У тебя нет знакомого адвоката потолковее?

— У меня? Смеешься? Но у Зоры может быть. У нее, кстати, подруга адвокат. Я спрошу ее сегодня. Но ты, надеюсь, не врешь мне, старик?

— Да клянусь, Фрэнки, я в жизни никого не пришивал. Ты что, не знаешь? Ну, закон, случалось, обходил, а чтоб мокрое дело, помилуй Бог. Я просто не хочу, чтоб этот сукин сын меня подставлял, вот и все. Клянусь!

— А куда ты теперь?

— Ума не приложу, старина, просто не знаю.

— Похоже, ты на мели?

— И как ты, старик, догадался?

Достав из кармана двадцатку, я сунул ее Джимми.

— Век не забуду, Фрэнки. Ты — мой единственный друг, такого у меня в жизни не было, а судя по всему, и не будет.

— Боюсь, это и есть наша главная беда. Надо доверять людям, а уж друзьям — тем более.

— Я тронут, Фрэнки, правда, очень тронут. И я тебя не подведу, не сомневайся. Я тебе все верну, обещаю.

— Думаю, тебе лучше где-нибудь залечь, старина.

— Да, да. У меня уйма мест, где можно отсидеться, Я пока просто не думал об этом.

— Ладно, у тебя есть мой телефон. Звякни через пару дней, а я тем временем разведаю у Зоры, что к чему. О'кэй?

— По рукам.

Мы распрощались и двинулись в разные стороны. Когда я поворачивал за угол, он стоял на тротуаре в раздумье.

— Триста четвертую палату, пожалуйста.

— Простите, сэр, но в этой палате никого нет.

— Проверьте списки. Там должна быть Дарлин Свифт. Она сказала, что ее выпишут завтра.

— Ее выписали сегодня утром, сэр. Могу я чем-нибудь помочь вам?

— Нет.

Я повесил трубку. Ах, ты черт! Зачем она мне наврала? Я набрал номер Дарлин, но ее, конечно, не было дома. Я решил позвонить нашим старикам. Если Дарлин нет и там, не знаю, где ее искать. Сестренка моя — настоящий шиз, что тут говорить.

— Алло!

Надо держать ухо востро и быть поприветливее, а там посмотрим.

— Здравствуй, мама.

— Фрэнклин?

— А у вас есть еще один сын? — попытался сострить я, но она не клюнула. Мою мать голыми руками не возьмешь.

— И тобой сыта по горло. Ты хочешь говорить с отцом? Он здесь, сейчас.

— Привет, сынок. Как поживаешь?

— Все нормально, пап. Ты видел Дарлин?

— Да, она здесь. Она только что из больницы. Ты не знал?

— Знал.

Таких предателей, как она, свет не видывал. Просила, чтоб я им не говорил, а сама прямиком к ним.

— Она не очень хорошо себя чувствует. Ей лучше отдохнуть и прийти в себя.

— Ты думаешь, у вас она отдохнет?

— Думаю, да. Мать делает все, чтоб ей было хорошо.

— Не сомневаюсь.

— Хочешь поговорить с ней? Сейчас позову ее.

— Да не надо, не беспокой ее. Я рад, что с ней все в порядке, а если ей что-то понадобится, пусть позвонит.

— Передам, сынок. Скажи…

— Как-нибудь потом, пап.

Они все друг друга стоят, что тут скажешь.

* * *

Когда Зора переступила порог, я схватил ее и подбросил на руках.

— Фрэнклин, ты с ума сошел!

— Как же не сойти, мое сокровище?

— Да что с тобой сегодня такое?

— Я вот думаю.

— Еще и думаешь!

— Серьезно, бэби. Давай-ка поищем местечко побольше, где можно порезвиться.

— Но ты только сегодня начал работать, Фрэнклин. Не кажется ли тебе, что ты немного спешишь?

— Да что ты! Скажу тебе, малыш. Я никогда не чувствовал, что это наше место. На контракте только твое имя, а если хочешь знать, я хоть и живу здесь, но для меня это все равно твой дом.

— Ты об этом раньше не упоминал. А почему заговорил сейчас?

Я поставил ее на пол.

— Все меняется. Я собираюсь в школу, а ты должна петь. Эта квартирка хорошая, но уж больно маленькая. Я каждый раз, садясь за верстак, чувствую себя не в своей тарелке. Мне бы хотелось иметь собственную комнату, где я могу спокойно сыпать на пол стружку. Разве ты не понимаешь?

— Отлично понимаю.

— Ну так я звякну Винни и скажу, что к концу месяца мы сваливаем.

— Фрэнклин, а когда же Дарлин объявится?

— Она не объявится, передумала.

— С ней все в порядке или нет?

— Все в порядке. Она у родителей.

— Ну и куда ты думаешь двинуться?

— Надо искать в Парк-Слоуп, Коббл-Хилл, Боуэрум-Хилл — где угодно, но поблизости. Осточертели все эти новостройки.

— Но за это придется платить.

— Ну и что? За все надо платить.

В день зарплаты я получил чек на 569 долларов 32 цента. Это за неделю! О таком я и не мечтал! Но ведь я вкалывал сверхурочно каждую ночь и не собирался от этого отказываться. Сотню я послал почтой Пэм, вернул Зоре двести пятьдесят и еще сотню положил в банк. Оставшиеся баксы сунул в карман.

Почему-то я не спросил Зору об адвокате. Мне не хотелось признаться в этом, но Джимми из другого мира. Я вытащил его из камеры, но ввязываться в эти истории не собирался. Может, это послужит ему уроком. Пора ему завязывать и с этой шушерой, и с его наркобизнесом. Но уж не слишком ли много я хочу?

Проработав пару недель, я заметил кое-что странное. Из шестнадцати черных работяг, начинавших вместе со мной на стройке, осталось, дай Бог, четверо. Мне ужасно хотелось понять, что происходит, и как-то я подошел к Джуни, одному из наших, и спросил его.

— Не по тому адресу обратился, парень. Знаю только одно: что я еще здесь, а в пятницу выдают денежки.

Придя домой, я решил позвонить Кендриксу и разузнать обо всем у него.

— Они не работали.

— Как это понять, что они не работали?

— Прораб сказал, что они не справлялись с работой, и он их отослал.

— И ты в это поверил?

— Послушай, Фрэнки, если человек говорит мне, что они не справлялись с работой, могу ли я возразить?

— Нет, — ответил я и повесил трубку.

В день зарплаты появился Кендрикс.

— Ты пытался вернуть их, старина? — спросил я.

— Нет. Я пытаюсь заполнить дырки.

Дырок, видно, не было, поскольку Кендрикс удалился с туго набитым коричневым конвертом.

17

Убеждена, что мы совершаем ошибку.

Фрэнклин действительно ляпнул Винни, что мы выметаемся из квартиры к 1 апреля, то есть как раз к тому дню, когда кончается контракт. Кому пришлось облазить всю округу в поисках подходящего места, если Фрэнклину, видите ли, некогда? Мне, конечно. За прошедшие три с половиной недели он не только вступил в союз, но развил такую кипучую деятельность, что диву даешься. Не мне, разумеется, плакаться. Таким энергичным и решительным я его никогда не видала. Но меня дрожь пробирает: вдруг он опять вылетит с работы? Что будет тогда? До сих пор я почему-то считала, что как только Фрэнклин вступит наконец в профсоюз, всем нашим бедам придет конец. Только теперь до меня дошло, что это, увы, далеко не так. Профсоюз дает медицинскую страховку и отчисления в пенсионный фонд. А с работы Фрэнклина могут вышвырнуть сейчас так же, как и раньше.

Но за это время я облюбовала местечко на Боуэрум-Хилл. Двухэтажный кирпичный дом с двумя ванными, слава Богу, всего за 750 долларов в месяц.

— Вот и возьмем его, — обрадовался Фрэнклин. Он даже не собирался его смотреть. — У тебя хороший вкус, не сомневаюсь, это то, что надо.

Наш новый домовладелец, толстый седовласый еврей, даже не взглянул на наши документы. Его впечатлило, что я кончила колледж и учительствую. В тот же день я вручила ему чек на пятнадцать сотен. Фрэнклин с важным видом выложил тысячу, но я скрепя сердце взяла только свои двести пятьдесят студийных. В глубине души я начала сомневаться, что созрела для пения: слишком много неожиданностей и разных препятствий. В общем, поживем — увидим.

— А что за работа у вашего мужа? — спросил Сол, когда я подписывала свою часть договора.

— Он мне не муж, а работает он строителем.

Густые брови Сола полезли вверх, а мне захотелось сказать ему, что нынче восьмидесятые, значит, нечего удивляться.

За день до того, как мы должны были въехать, Сол наконец увидел Фрэнклина.

— Вы похожи на футболиста, — начал Сол.

— В жизни не играл в футбол, — ответил Фрэнклин, подписывая договор.

— Бейсбол?

— Смотрю по телеку.

— Бардаков не будет?

— Чего?

— Да ничего. Это я так. Вечеринки время от времени — ради Бога.

Фрэнклин хлопнул дверью. Сол стоял на крыльце, мусоля сигару и постукивая тростью по ступеньке.

Наверху он пробурчал:

— Одно могу сказать: этот парень мне не по душе.

Мы накупили уйму всяких чистящих и дезинфицирующих средств. Я сказала Фрэнклину, что не могу класть продукты в холодильник и посуду в шкафы, пока не отдраю все собственноручно. Сол клялся, что тараканов и в помине нет, но меня не проведешь. Это Нью-Йорк, дорогие мои. И в самом деле, едва открыв дверцы шкафов, я увидела тараканьи яйца.

Больше всего ненавижу мыть плиту и холодильник. Фрэнклин взял это на себя. Ну как можно не любить такого человека! А я принялась за шкафы и ванную. Сначала я, правда, решила сбегать в магазин и купить что-нибудь поесть, так как проголодалась. Когда я вернулась, все из холодильника было свалено в раковину, а Фрэнклин, развалившись на подоконнике, подпевал Майклу Джексону „Билли Джин". Его ящик ревел так, что стены дрожали.

Я обрызгала спреем полки шкафчика для лекарств и кафельные плитки в ванной комнате, потом присела и съела сэндвич. От сочетания „Кометы", „Фантастики" и аммония голова у меня закружилась, и я ретировалась в гостиную. Лучше, однако, мне не стало. Этот антитараканий спрей и какая-то гадость, которой Фрэнклин чистил холодильник, довели меня до удушья, и я поняла, что надо поскорее мотать отсюда.

— Фрэнклин, я выйду на несколько минут. У нас тут такая вонь от всей этой гадости, что мне аж тошно стало.

— Вали, вали, бэби. Я и сам боюсь потерять сознание.

Он открыл окна, но мне не терпелось выкатиться. Я спустилась вниз и села на ступеньки. Голова кружилась, однако от прохладного ветерка мне сразу стало лучше, и минут через десять — пятнадцать я совсем пришла в себя и отправилась назад. Теперь по ящику гремела „Беби, подойди ко мне", и Фрэнклин надрывался, вторя Патти Остин и Джеймсу Инграму. Скоро меня опять затошнило.

— Фрэнклин, что-то мне здесь не по себе.

Он убавил звук и спросил:

— Ты что-то сказала?

— Я говорю, что эта вонь совсем меня доконала.

— Да, запашок тот еще. Вот что, я все могу доделать один. Пока есть музыка, я могу чистить хоть целый день. А ты лучше отправляйся на старую квартиру и сложи все, что осталось.

Ему не пришлось меня уговаривать.

Недели две мы приводили дом в порядок; наконец расставили все по своим местам и начали обживаться.

Фрэнклин смотрел „60 минут", я готовила обед, отлично себя чувствовала и пела „Сладкие грезы" группы „Эуритмикс". Вдруг в глаза мне бросился календарь Сьерра Клаб с видом саванны. На меня двигалось стадо слонов, тут меня как обухом по голове ударило: где мои месячные?

— Ничего себе, — пробормотала я.

— Что случилось, бэби? — спросил Фрэнклин из гостиной. Он что-то измерял для стенки, которую задумал сделать.

— Да нет, ничего, — отозвалась я, заглянув в месяц март. Три львенка, отпихивая друг друга, тянулись к соскам огромной львицы. Но это же невозможно! — думала я. Как всегда, я очертила кружком свой день — по моим подсчетам двадцать восьмой. Перевернув страницу с мартом, я вернулась в апрель и уставилась на сегодняшнее число — одиннадцатое. И тут я вспомнила ту ночь, когда пришла от Марии и впала в такой раж, что и не вспомнила о своем колпачке. Какая дура! Ну какая же я дура!

— Что это ты так внимательно изучаешь апрель? — Фрэнклин незаметно подошел ко мне.

— Фрэнклин, у меня на две недели задержка.

— Значит, у нас будет ребенок, верно? Самое время, мы переехали, теперь для него есть место.

— Ты спятил?

— Почему это я спятил?

— Не могу я сейчас рожать.

— Почему?

— Ну, во-первых, мы не женаты и ты до сих пор не получил развод, а во-вторых, мне вот-вот начинать работу в студии, ну, и, наконец… что мы будем делать с ребенком?

— Любить.

— Любить?!

— Я оформлю развод до рождения малыша, клянусь.

У него что, крыша поехала?

— Фрэнклин, пожалуйста, отнесись к этому серьезно.

— Я очень серьезен, бэби. Я хочу, чтоб ты родила от меня ребенка.

— Как у тебя все просто! Но, Фрэнклин, ты же не знаешь, надолго ли у тебя эта твоя работа, а мы еще сняли такое дорогое жилье. Только-только у нас что-то наладилось, и на тебе — роди ему ребенка.

— Но ты уже избавилась от одного моего ребенка. Я не дам тебе убить и этого. Ну куда там, сейчас не до этого, ведь так вы рассуждаете?

— Давай, давай, вали все на меня.

— Вот что, бэби, я готов вкалывать на двух работах, если понадобится.

Фрэнклин говорил это так серьезно, что не верить ему я не могла. Мне очень хотелось согласиться с ним и сказать „да". Ах, если бы все было так просто! А что я скажу отцу? А Порции, Марии и Клодетт? А в школе?

— Знаешь что, давай сначала все проверим и убедимся в этом. Может, я просто переутомилась с этим переездом, с вещами и прочим.

— Ты беременна, детка.

— Откуда ты знаешь?

— Помнишь, мы тут порядок наводили?

— Ну да.

— Я уже тогда понял, что ты беременна, а потому и спровадил тебя из дома. Сколько раз я тебе говорил, малыш, что не хуже тебя знаю твое время. Но главное, я хочу дочку.

— Перестань, Фрэнклин! Сейчас заводить ребенка — чистое безумие, ты сам это отлично знаешь.

— О'кэй. В конце концов, это твое тело, так что поступай с ним по своему усмотрению. Обо мне можешь не думать. При чем тут я? Обрюхатил и все, ведь так, по-твоему? Пусть у меня не будет ребенка, ладно. Как ты решишь, так тому и быть. — Я помешивала рис, а он смотрел на меня. — Все. Я иду в магазин. Тебе что-нибудь нужно?

— Как будто ничего.

Словом, в рис я налила воды, телячьи котлеты пережарила, цуккини пересушила, салат пересолила. Фрэнклин вернулся, пропустив явно не менее пяти „Джеков Даниэлов". С тех пор как устроился на работу, он не пил.

— Обед готов, — как ни в чем не бывало сказала я.

— Я не хочу есть, — бросил Фрэнклин и, схватив свой приемник и бутылку, пошел к двери. — Пока.

— Куда?

— Никуда! — Он хлопнул дверью.

За окном загремела музыка; я выглянула. Он сидел на крыльце, курил и потягивал из бутылки. Видит Бог, я не хотела причинить ему боль. Но это же и моя жизнь! Я села на диван. Моя картина „Бегущие люди" висела криво, и я поправила ее. Вдруг мне страстно захотелось бросить все и бежать куда глаза глядят или зарыться в материнские колени…

Может, я и в самом деле не права и слишком эгоистична? Но дело в том, что мне страшно. Я совсем сбита с толку. Мне хочется, чтобы все было хорошо, но я мечтала совсем о другом, надеялась, что у меня все будет по-человечески, когда я рожу ребенка: выйду замуж за мужчину, которого люблю, успею сделать музыкальную карьеру. Буду…

Положив руки на живот, я пощупала его: он как будто стал больше. Внутри что-то пульсировало, как перед месячными. Но такое ощущение у меня уже с неделю. О'кэй, Зора, спокойнее, возьми себя в руки. Ты лезешь из кожи вон, лишь бы найти оправдание и как-нибудь избежать этого. Ты, Зора, поднаторела в умении находить оправдания, когда не хочешь смотреть правде в глаза, так ведь? Вспомни-ка, ведь это уже четвертый! Заткнись! Слишком легко хочешь отделаться. Да заткнешься ли ты наконец! Ну давай, давай же, признайся, что ты эгоистичная маленькая сучка и ни до кого, кроме себя самой, тебе и дела нет.

— Ты идешь спать? — раздался голос Фрэнклина.

Я вздрогнула от неожиданности, не заметив, как он вошел в комнату. Должно быть, я совсем отключилась: сидела за обеденным столом и не помнила, как туда попала. Фрэнклин поставил передо мной полупустую бутылку.

— Через пару минут, — сказала я ему.

Выключив везде свет, я минут пятнадцать простояла под душем, надеясь, что к тому времени, когда я лягу, он будет спать. Но не тут-то было. Когда я скользнула под одеяло, он обнял меня. Я прильнула к нему и зарылась лицом в его волосатую грудь.

— Пожалуйста, Зора, не убивай моего ребенка.

— Фрэнклин, умоляю, не начинай все сначала. Ты набрался.

— Почему ты решила, что я набрался?

— Ты же выпил бутылку бурбона.

— Все равно я не хочу, чтобы ты убивала моего ребенка.

— А я и не стремлюсь к этому.

— Почему же ты так поступаешь со мной? Я люблю тебя, хочу, чтобы ты стала моей женой и у нас был ребенок.

— Фрэнклин, да ведь ты сам сказал, что это мое тело!

— Я покривил душой, честное слово! Ты рационально подходишь к эмоциональной ситуации. Сначала я думал, что как-нибудь с этим справлюсь. Да куда там! Не набравшись так, я не смог бы сказать тебе, что чувствую. Все твои доводы — пустая болтовня. Да разве бывает подходящее время, чтобы родить ребенка? Я точно знаю одно: ты носишь под сердцем моего ребенка, и я не хочу, чтобы ты убила его. Не думай, что я пьян в стельку, хотя отчасти это так, но клянусь тебе Богом, что получу этот проклятый развод и, разрази меня гром, буду вкалывать на трех работах, лишь бы прокормить вас! Поверь мне, Зора!

Господи, это уж было слишком. Я отодвинулась и посмотрела на него. Как я его любила! Я хотела этого ребенка. Но почему сейчас, Боже! Почему именно сейчас!

— Ты не пожалеешь, бэби. Клянусь Богом, не пожалеешь.

Мне не хотелось обнадеживать его. Я отодвинулась и положила голову на подушку.

— Давай спать. Утро вечера мудренее, — взмолилась я.

— Ладно.

Утром я почувствовала, как он прикоснулся ко мне губами, но притворилась, что сплю. Вскоре захлопнулась дверь. На кухонном столе я увидела записку от Фрэнклина:

„Я хочу, чтобы мы стали семьей".

Я совсем расклеилась.

Отправившись на метро в Женский Центр на Манхэттен, я всю дорогу ревела как белуга. После анализа сидела вместе с другими женщинами в приемной и ждала результата. Были там и мужчины, нервно расхаживавшие от стены к стене. Здесь я делала последний аборт. Как ни пыталась я отогнать эти воспоминания, перед глазами стоял операционный стол, мелькали белые халаты, медицинская аппаратура и пластиковая игла в вене. Во рту стоял привкус бензина, а в ушах звучал повелительный голос: „Считайте от ста назад!"

— Не могу, — почти вскрикнула я, и несколько человек взглянули на меня.

Нет, ни за что больше я не лягу на этот стол. Я дала себе слово, что это в последний раз. Да и сколько же можно делать это, не испытывая чувства вины? Раз? Два? Три? Или четыре? Не пришло ли время, Зора, наконец повзрослеть и взять на себя ответственность за все это?

— Зора Бэнкс, — вызвали меня.

Я вздрогнула, сердце у меня заколотилось, и даже не помню, как я очутилась в небольшой комнате, выкрашенной в бежевый цвет. За столом сидела молодая блондинка вся в белом; в руке у нее было что-то вроде секундомера.

— Присаживайтесь.

Я села и огляделась. На стенах висели картинки с изображениями человеческого зародыша на разных стадиях развития в утробе матери.

— Как вы себя чувствуете? — спросила меня женщина.

— Неуверенно.

— Надеюсь, у меня хорошая новость для вас, — сказала она, повернув стрелку на своем приборе. — Ваш ребенок, если вы решите оставить его, должен родиться на Новый год.

Родиться. Родиться. Ваш ребенок должен родиться. Я не могла вымолвить ни слова, хотя крепилась изо всех сил, чтобы не разреветься. Врач посмотрела на меня с доброй улыбкой и положила свою руку на мою.

— Вас это не очень обрадовало?

— Вы сказали, мой ребенок должен родиться на Новый год?

— Судя по анализам, вы на шестой неделе, значит, разрешитесь первого января.

День разрешения. День избавления. Избавьте меня! Шесть недель беременности. Чьей? Моей. Так значит, все так и есть. Я беременна уже шесть недель. Это ребенок Фрэнклина.

— Вам нужно подумать?

Со мной происходило что-то необъяснимое. На душе становилось все легче и легче, словно с меня свалилась невыносимая тяжесть. И вдруг все стало просто и ясно: я ношу под сердцем ребенка от человека, которого люблю; пришло, наконец, время решиться на это, и каков бы ни был исход, я так и сделаю. Глядя на изображения зародышей на стенах, я подумала, как выглядит мой. Да, я хочу ребенка. Впервые за долгое-долгое время я ощутила со всей непреложностью, что собираюсь довести все это до конца.

— Мисс Бэнкс, с вами все в порядке? Вам нужно подумать?

— Нет, — откликнулась я и неожиданно улыбнулась.

Я встала и посмотрела ей в глаза.

— О, да вы улыбаетесь! — воскликнула блондинка.

— Похоже, я стану матерью, — сказала я.

Я шла довольно долго, прежде чем сообразила, что куда-то иду. Итак, я решила дать человеку жизнь. Я! Вся моя жизнь в корне менялась от этого решения. Остановившись на углу Сорок восьмой и Мэдисон, я зашла в японский ресторанчик и слопала суси по двадцать долларов. В конце концов, не так уж мало женщин имеют детей и все же поют, подумала я. Папа будет вне себя от счастья, если мы с Фрэнклином поженимся. Я выйду замуж. Расплачивалась я с таким чувством, будто вдохнула веселящий газ.

Когда я вышла на улицу, зелень показалась мне гораздо ярче и привлекательнее. Я ощущала нежный запах деревьев, на тротуаре вспыхивали алмазы, все прохожие улыбались мне, словно догадываясь, что я, Зора Бэнкс, стану матерью. Придя домой, я тут же позвонила своему психоневрологу и сказала, что беременна и уже четыре года не принимаю таблетки. О тех нескольких, что я приняла недавно, я умолчала, полагая, что это не имеет значения: взяв последнюю, я заметила, что срок годности истек год назад. Я добавила, что у меня был всего один приступ после того, как я выпила немного виски. Врач сказал, что ничего нельзя предвидеть и лучше уж мне начать принимать их, так, мол, будет надежнее. Вот еще, подумала я. Без этих мерзких фенобарбиталов, которые попадут в кровь моего младенца, шансов нормально выходить и родить его гораздо больше. Так что увольте. Он посоветовал также, чтобы во время беременности я регулярно следила за давлением. Это я обещала.

* * *

День тянулся невыносимо медленно. Ради Бога, Фрэнклин, обойдись сегодня без сверхурочных! Он вернулся очень рано — ровно в четыре.

— Привет, — бросил он.

— Привет, — отозвалась я и широко ему улыбнулась.

Он тоже улыбнулся, и его ямочки отчетливо обозначились на щеках. Не произнеся ни слова, он подошел ко мне, положил руку на мой живот и стал водить по нему ладонью. Потом обнял меня и прижал к себе. Своими теплыми губами Фрэнклин прижался к моей щеке, затем отступил и погладил меня по волосам. Слезы стояли в его глазах, но он не плакал. Склонив голову, он коснулся губами моего уха.

— Спасибо, — прошептал он, — спасибо.

18

Зора толстеет на глазах и становится ленивой. От этого аж тошно. Как ни посмотришь на нее, она стоит перед зеркалом, задрав блузку, и рассматривает свой живот. Честно говоря, она чересчур уж серьезно относится к этому. А титьки у нее стали еще полнее, только она не дает мне к ним и пальцем притронуться. А уж о том, чтобы поиграть с ней, и речи нет, мне приходится это вымаливать: то она слишком устала, чтоб помогать мне, то говорит, что ничего вообще не чувствует. Слава Богу, что эта канитель длится девять месяцев, а не больше; а нам предстоит еще пять.

Я уже пугаю ее:

— Смотри, не растолстей после родов, а то у нас возникнут проблемы.

Пока она наваливается только на фруктовый салат, впрочем, все еще впереди. Поживем — увидим. Но что правда, то правда, они сейчас как персик. Все же не врут, когда говорят, что беременные светятся.

О разводе она больше не упоминает, только один раз сказала:

— Если мы не поженимся к моим родам, проблем у нас будет прорва. Но больше об этом я говорить не буду.

Это звучало как угроза. Она просто трясется, как бы кто чего не подумал. Забыла, что ли, что сейчас восьмидесятые, никому до этого дела нет. Да почти все кинозвезды матери-одиночки! Но Зора заявила, что она не кинозвезда, и тогда я сказал:

— Да нет, ты звезда, только не бери это в голову, детка.

Она даже уроки пения прекратила, потому, мол, что слишком устает после школы и не может тащиться на поезде в Манхэттен. Черт побери, мне осталась всего одна ночь в неделю, когда я чувствую себя самим собой. И как же я о ней мечтаю!

— Давай что-нибудь придумаем, — предложила Зора. Мы играли в скрэбл, и она здорово обскакала меня.

— Например?

— Поедем на джазовый фестиваль в Саратогу. Проведем там уик-энд. Мы ведь все лето нигде не были, Фрэнклин.

— А когда это?

— Через две недели.

— Ну, возьми билеты, что ли.

— А ты точно хочешь?

— Да. А кто там будет?

— Чак Хан, Глэдис, Б.Б.Кинг, Рей Чарлз, Пэт Митени, не помню, кто еще, но команда отличная.

— Во сколько же все это обойдется?

— Не знаю, но какое это имеет значение?

— Я же сказал тебе, что хочу купить машину.

— О, Фрэнклин, опять эта ахинея про машину!

— Ладно. Только когда тебе приспичит, ты потребуешь такси или доберемся на метро? Как ты собираешься ехать в роддом?

— Да брось, Фрэнклин.

— Ладно, ладно, бэби. Сейчас твой ход.

— Мы можем и не ехать.

— Да я с удовольствием. Вообще-то ты права, мы все лето никуда не выбирались и уж это как-нибудь выдержим.

— Так тебе не хочется?

— С чего ты взяла?

— По твоему тону ясно, что тебе не хочется.

— Если уж хочешь знать, чего я хочу, так это твою маленькую пипку сегодня ночью.

— Ну ладно.

— Больше играть неохота. Ты выиграла. Пойдем!

— Фрэнклин!

Я уже поднялся. Что за черт!

— Ну что?

— Ничего, — ответила Зора, собирая буквы.

Я лежал на покрывале и ждал, когда она придет. В жизни не встречал женщин, которые столько времени тратят на мытье. А дел-то всего — перепихнуться. Однако я ждал.

— Обещай, что не будешь слишком наваливаться и кусать соски.

— Клянусь.

— И не будешь делать слишком резких толчков.

Еще слово, и мой Тарзан сникнет.

— Ради Бога, иди скорей в кровать, Зора.

Она легла и обняла меня. Я положил ее на спину и лег сверху.

— Фрэнклин, ты давишь мне на живот. Приподнимись немного.

— Прости, малыш. — Я уперся ладонями в простыню и постарался перенести всю тяжесть на руки, потом сделал попытку войти в нее.

— Ах, Фрэнклин!

— В чем дело?

— Я не готова.

— Ты всегда не готова. Полежи минутку, ладно?

Я облизнул пальцы и немного помассировал ее, но она даже не увлажнилась. Я никак не мог войти. Тогда я пошел за вазелином и смазал ее и себя. На этот раз получилось. Она отлично сжала меня, но совсем не помогала. Я вышел из нее.

Через десять минут я отвалился.

— Ну, на этот раз что-нибудь чувствовала?

— А тебе-то что?

Она отвернулась от меня, и тут я понял, что она плачет: шея моя стала мокрой, хотя я совсем не вспотел.

— Что случилось, малышка?

— Почему ты думаешь, будто что-то случилось?

Она так и лежала спиной ко мне.

— Ты плачешь?

— Нет. С чего ты взял?

— Плачешь. Ну-ка повернись ко мне! — Я протянул руки и повернул ее. Такие крупные слезы были видны даже в темноте.

— Скажи, Зора, в чем дело?

— Мне кажется, что я кусок мяса.

— Да почему?

— Потому что последнее время ты без конца просишь меня поиграть, а когда я ложусь с тобой, ты залезаешь на меня, трахаешь несколько минут и отваливаешь, как сейчас.

— Но ты же сама постоянно говоришь, что ничего не чувствуешь, ну, я и стараюсь щадить тебя.

— Фрэнклин, ты не целуешь меня и не ласкаешь, как раньше. Тебе даже в голову не приходит, что это помогает?

— Но черт побери, стоит мне дотронуться до тебя, как ты кричишь, что тебе больно. Что я, по-твоему, должен делать?

— Иногда обнимать.

Я подвинулся к ней и обнял ее; она тут же заснула. Спустив ноги с кровати, я закурил и сидел, глядя на нее. И это все мне предстоит выдерживать еще пять месяцев?

19

— Что ты сказала?

— Ты что, не слышишь — беременна.

— Черт побери, — вылупила глаза Порция, — и давно?

— Вроде четыре с половиной месяца.

— Когда же вы с Фрэнклином поженитесь?

— До того, как рожу.

— Ну, похоже, мы с тобой на одной волне.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда тебе рожать?

— Первого января — даже не верится.

— А мне восьмого декабря.

— Что?

— Восьмого декабря.

— Постой, Порция.

— Я и так стою, — рассмеялась она.

— Провалиться мне, ты действительно говоришь, что тоже беременна?

— Вот именно!

— Да ни за что не поверю. Ты, Порция? Мисс Заклятый-Враг-Семьи?

— А кто сказал, что я возлюбила семью?

— А от кого?

— От Артура.

— Но он же женат!

— Ну и что? А Фрэнклин?

Я понимаю, что она не хотела меня задеть, но это было вроде пощечины.

— Не путай, Порция. — Я хотела объяснить, что у нас разная ситуация. — Фрэнклин собирается развестись. А что вы с Артуром собираетесь делать?

— Я не хочу, чтоб он разводился.

— Ты спятила?

— Почему? Я не люблю его. Просто, поняв, что залетела, я сказала себе: провались все пропадом! На сей раз баста, пусть будет как будет.

— Но он хоть знает?

— Ха, еще бы, он в таком восторге. И его жена знает. Ну и стерва! Он будто свихнулся, хочет развестись, да только я ему говорю: не выпрыгивай из штанов, сиди тихо, детка, обойдемся без разводов.

— Но как же, Порция? Это ведь…

— Не бойся, подружка. Я не первая девица на земле с ребенком без всякого муженька. Артуру и так досталось. Он мне дает деньги, я могу хоть сейчас свалить с работы. За ребенка уже заплачено, но Артур начинает действовать мне на нервы. Я же тебе говорила, что он дурак.

— Но зачем же тебе ребенок от него?

— Да просто все надоело, и точка.

— Что надоело?

— Коптить воздух, гоняться за призраками и ничего путного в жизни не сделать. В конце концов, есть же что-то важнее такого существования.

— Ушам своим не верю. Что ты несешь?

— А ты поверь, подружка. И учти, что я выметаюсь ко всем чертям из вашего треклятого Нью-Йорка.

— Куда?

— Назад, в Нэшвиль.

— Да брось ты, Порция. С чего это? И когда?

— Все очень просто. Здесь мне моего щенка не выкормить, вот так-то. А уезжаю я, скорее всего, перед Днем Труда.

— А ты родителям-то говорила?

— Само собой.

— А они?

— От счастья до потолка прыгали. Папаша тут же решил примчаться сюда и убить Артура, да я его осадила. Втолковала ему, что сама так решила, что я уже взрослая и намерена завести ребенка. Мамаша, та без затей, велела мчаться домой и ни о чем не беспокоиться.

— Нет, я не могу в это поверить. Порция Макдональд беременна!

— Да ты на себя посмотри!

— Об этом знают только в школе. Но и там, если хочешь знать, я наврала с три короба.

— Кому и о чем?

— Я наплела в школе, что замужем с Четвертого июля.

— Да какого черта врать? Милая, нынче двадцатый век. Коль тебе приспичило родить без мужа, рожай на здоровье. Ни одна тварь слова не скажет. Выгнать тебя они не могут.

— Знаю, но мне просто не по себе. Я никогда не думала заводить ребенка без мужа, ты же знаешь.

— А я вообще не собиралась заводить детей.

— Почему же ты мне раньше не сказала? Объясни, пожалуйста.

— Просто хотела увериться в том, что обратного хода уже нет. Друзья, знаешь ли, всегда на нас влияют, а вот этого я и не хотела. Мне нужно было самой принять решение, надо же когда-нибудь для разнообразия и своими мозгами пошевелить.

Клянусь Богом, я просто не узнавала Порцию.

Но тут она сказала:

— Послушай, давай-ка измерим, у кого брюхо больше.

Да, передо мной была все та же Порция.

Кое от чего в жизни приходишь в ужас. Скажем, когда наталкиваешься на сопротивление. А тут еще мой отец. Я просто не могла придумать, как рассказать ему все по телефону. Лучше уж подождать, а там будет видно. Не хотелось мне врать ему насчет замужества. Это все равно, как просить у Бога того, чего ты не заслуживаешь. Вот я и решила повременить, а потом видно будет.

Фрэнклин, как обычно, задерживался на сверхурочных, и я как-то случайно оказалась в своей музыкальной комнате за пианино. Я очень скучала по урокам пения, хотя и не признавалась в этом. Как ни странно, сейчас, во время беременности, я стала все чувствовать гораздо острее. За первые три месяца без всяких уроков я написала пять хороших песен, и, честно говоря, писать их было так же приятно, как и петь.

Я запустила кассету:

Я бывала раньше на этой скале

С мужчинами, которые клялись, что могут

Научить меня летать,

И я прыгнула,

А они подглядывали

И посматривали, как я падаю

На дно с высоты.

Неужели это действительно я? Звучит, будто песенка Одетты. Глаза мои наполнились слезами.

— Не смей, — сказала я себе, но сердце меня не слушалось. Признаюсь, я и сама не знала, отчего плачу. Выключив магнитофон, я села. И тут это и произошло: я почувствовала, как что-то шевельнулось у меня в животе. Уж не съела ли я чего-то: откуда это странное ощущение? Вдруг в животе что-то опять задвигалось. И тут до меня внезапно дошло: во мне что-то зреет и рвется к жизни. И я до смерти этого боюсь.

20

Я взял отгул и купил себе черные полотняные брюки и хорошую белую рубашку специально для концерта. Тщательно побрившись и приведя в порядок усы, опрыснулся любимым Зориным одеколоном. Даже со своим округлым животиком она выглядела потрясающе. Наглядные результаты моей работы мало-помалу заставили меня поверить в то, что скоро я вновь стану отцом. Что греха таить, заводить новую мелюзгу в мои планы не входило, но я люблю Зору и не хочу ее терять, а это — самое верное средство.

Мне пришлось помочь ей подняться в автобус. Она пробралась на свободное место у окна; я сел рядом. Как всегда, ноги не помещались и пришлось развернуть колени в проход. Эти хреновые автобусы не рассчитаны на высоких мужчин. Видно, инженеры, которые конструируют общественный транспорт, все как на подбор коротышки.

Словом, мы покатили.

Впервые после нашего знакомства я платил за все: за концерт, за отель, за еду, даже за эту поездку — и скажу вам, чувство потрясное. Зора дремала у меня на плече и все два часа держала меня за руку. Хотя последнее время она в постели совсем не та, что раньше, но рядом со мной никогда не было такой великолепной женщины. Я взял руку Зоры и гладил ее, пока автобус не остановился.

— Приехали, бэби, — сказал я.

Зора встрепенулась.

— Что-то не похоже, — пробормотала она, протирая глаза.

Прежде всего мы купили рекламную газету, чтобы узнать, где можно остановиться. Однако, куда Зора ни звонила, везде все было забронировано заранее. Лучшие места были в городе, но мы не сдавались. В конце концов нам удалось отыскать какую-то дыру, как две капли воды похожую на Бейтс Мотель. Мы взяли такси, и по дороге Зора вспоминала о том, как была здесь с парнем по имени Дилон, о котором, признаюсь, я слышать не желал.

Она показала мне рестораны, где тогда обедала, магазинчики, где проматывала баксы, кстати, ту неизвестную дорогу, что ведет к поселку художников. Я узнал от нее, что неподалеку есть горячие источники, но о них в ее положении и мечтать нечего. Я тут же сказал, что воспользуюсь ими.

На всех отелях, мимо которых мы проезжали, светилась вывеска: „Мест нет". Сюда, должно быть, съехалось пол-Нью-Йорка. Когда мы увидели наконец отель со свободными местами, такси остановилось. Человек за конторкой выглядел так странно, что я тут же окрестил его про себя Норманом. Зора ткнула меня пальцем в бок, когда я рассмеялся, но старик улыбнулся мне. Показав нам бассейн, он проводил нас в нашу комнату. Оттуда повеяло плесенью, но я промолчал. Однако сорок семь долларов в день! В комнате стояли две большие кровати с выпирающими пружинами. Зеркало помутнело от старости, так что я удивился, увидев здесь цветной телевизор. А такой крошечной ванны я в жизни не видывал: ровно в два раза меньше обычной, правда, достаточно глубокая — для коротышки. Зора включила кондиционер, затарахтевший, как трактор. При этом мы были в стороне от той неизвестной дороги и километрах в шести от города и цивилизации. Так что все это не походило на прогулку по Атлантик-авеню. Итак, мы застряли здесь на ночь. К счастью, я сообразил купить бутылку.

Только последний раз на юге я слыхал такой птичий хор и трескотню сверчков. Одно я знаю наверняка: ни за какие деньги меня не заставишь жить в дыре, где нет уличных фонарей, а на углах тусуется народ. Что, к примеру, делать, если, скажем, у вас сигареты кончились? Здесь, в окрестностях, должно быть, есть только змеи да лошади. Но я не жаловался: ведь это, черт побери, первый настоящий отдых в моей жизни! И главный кайф во всем этом — то, что я с женщиной, которую люблю, — хотя она и не хочет трахаться.

Зора достала меня. Глядя, как она наводит марафет в ванной, я балдел. Когда она повернулась спиной, я увидел, что зад ее стал шириной с дверной проход, титьки выпирали, как два огромных кокосовых ореха. И как это ее тонкие ножки выдерживают этот вес?

— Иди сюда, бэби.

Зора даже вздрогнула от неожиданности; она, видно, думала, что я сплю.

— Ради Бога, Фрэнклин, никогда так не делай. Ты до смерти напугал меня.

— Ты что это вскочила ни свет ни заря?

— Есть хочу.

— Это мы знаем.

— А знаете ли вы, что уже почти десять?

— Мать твою, это мы так разоспались?

— Зато выспались.

Я вскочил с постели. Мне хотелось обнять Зору, но из-за ее живота я боялся прижать ее к себе, поэтому лишь легонько похлопал по нему.

— Как поживает моя дочурка?

— С чего ты взял, что там девочка?

— Я хочу дочку.

— Знаешь, малыш вовсю двигается, Фрэнклин. Сегодня, если мне не померещилось, он прямо-таки брыкался.

— Что ж ты мне не показала?

— Не хотела тебя будить.

— В следующий раз буди. Думаешь, ты в силах протопать сегодня весь день, как мы решили?

— Я беременная, Фрэнклин, а не инвалид.

Поделом мне. Нечего говорить глупости. Так ее и до слез доведешь. Я встал под душ и начал припоминать, кто сегодня выступает. Рэй Чарлз и Б.Б.Кинг. Ничего себе! И Глэдис, и Стили Дэн, от которого Зора без ума. У нее как минимум альбомов двадцать белых — больше, чем у любого известного мне черного, да Джонни Митчелли, и Флитвуд Мак, которого она может слушать часами. Я не говорю, что ненавижу белых музыкантов, но готов дать голову на отсечение: все эти белые, а это и бесит меня, подражают черным певцам и музыкантам, а при этом гребут все денежки. Многие из них черным и в подметки не годятся. Вот Стили Дэн и Пэт Митени — это да, тут я молчу.

— Я бы хотела сегодня немного позагорать.

Надо же! Она не уступает белым девицам, когда дорвется до солнышка: готова валяться часами и загорать. Но я не стал возражать. Вышел из ванной, вытерся и надел спортивные брюки и рубашку.

— Фрэнклин, пожалуйста, надень шорты. На улице такое пекло, а ты все время в брюках.

— Я же говорил тебе, что только педики носят шорты. А у меня их в жизни не было.

— Честное слово, Фрэнклин, иногда ты такое загнешь! Ну и потей, мне-то что, но у тебя такие красивые ноги.

— Могу одолжить тебе сантиметров десять, это не помешает, — пошутил я, но Зора не засмеялась. — Прости, бэби, я не хотел тебя обидеть. У тебя прекрасные ножки, не огорчайся.

Телефона в комнате не было, и я пошел вызывать такси. Таксист обещал приехать минут через шесть. Мы уселись в шезлонги у бассейна и стали ждать. Норман помахал нам из окна, и мы с Зорой улыбнулись и тоже помахали ему.

— Спасибо, Фрэнклин, за то, что привез меня сюда на уик-энд.

Признаюсь, меня это обрадовало.

— Рад стараться, детка. Будем делать это почаще, обещаю.

Мы сидели, как пижоны, на лужайке и наслаждались пейзажем. Кругом были деревья и цветы. Вдали, за этим райским местечком, высились горы. Честно скажу: этот вид куда приятнее, чем пятидесятидолларовая комната.

Мы позавтракали в очаровательном ресторанчике, который нашла Зора. Немного дороговато, но зато вкусно. Жара стояла невыносимая, и на несчастных белых было жалко смотреть. Мы прошли через небольшое поле для гольфа, и я хотел было поиграть, но Зора отказалась. И то сказать, слишком жарко для этого. Поэтому мы сели в такси и двинулись прямо к Бейтсу. На Зоре был просторный купальник, и когда она барахталась в воде, смотреть на нее было очень смешно. Достав „Хейнекен" из холодильной сумки, купленной мною в городе, я присоединился к ней. Зора плавала, как неуклюжий китеныш, а я наблюдал за ней. Я не люблю плавать, и лезть в воду мне не хотелось; я уселся под пляжным зонтом и стал потягивать пиво.

Тут и привязался ко мне этот белый хмырь. Сел рядом и сидит. Лет ему чуть за тридцать, чем-то похож на Робина Уильямса, и то ли поддал, то ли перегрелся на солнце.

— Привет, — говорит.

— Привет.

— Что вам это местечко напоминает? — спрашивает.

— „Бейтс Мотель".

Он засмеялся.

— Вот и я то же самое жене сказал. Вы, ребята, сюда на концерт?

— Ага.

— Мы тоже. Из Лонг Айленда. У нас всего пару месяцев как второй малыш родился, и я решил, дудки! — еще один уик-энд дома, и мне хана.

— Это мне знакомо. Бывает, просто в город выбираешься, чтоб хоть малость встряхнуться и обстановку сменить.

Он снова рассмеялся. Я и поверить в такое не мог: болтаю с этим белым, да так ладно и дружелюбно. А ведь если на то пошло, оба мы люди, так чего ж выпендриваться?

— Вы на машине?

— Да нет.

— Слушай. Мы все в одно место едем; зачем вам такси брать. Наша комната 16. Мы собираемся ехать часов в семь. Постучите, если хотите за компанию прокатиться.

— Идет. Только вот узнаю, что моя старушка насчет обеда думает.

Парень помахал рукой и побежал в воду. Зора вытиралась полотенцем и мазала ноги кремом для загара. Я уже принял четыре „Хейнекена", и жара стала меня донимать. Поэтому я пошел и прилег на минутку. Почувствовав, что Зора прилегла рядом и обвила мою шею руками, я решил, что она хочет поиграть. Поцеловав ее несколько раз, я попробовал, но не тут-то было. Получалось что-то неслыханное: Зора совсем не сопротивлялась, а у меня ничего не выходило.

— В чем дело? — спросила она.

— Ума не приложу. Может, перебрал пива. Выждав минут десять, я сделал еще одну попытку.

Все впустую. Я, впрочем, догадывался, в чем тут дело: ее громадный живот — вот где собака зарыта. Но я ей, понятно, об этом и не заикнулся. Зора бы страшно расстроилась.

— Ты голодна?

— Немного. Я съела одно манго.

— А который час?

— Без четверти четыре. Прими душ, а потом поедем в город, поболтаемся, поедим и поедем на концерт.

— О'кэй. Кстати, этот белый парень предлагал нас подвезти.

— Ну так что?

— Да я не расположен тут дружбу заводить. Я приехал сюда, чтобы побыть с тобой. Потом, чего доброго, не отвяжешься от него.

— Если бы он был черным, ты бы так не говорил, да?

— И сам не знаю.

Я вскочил, принял душ и оделся. Потом пошел, постучал в дверь этого парня и поблагодарил его за приглашение. Сказал, что Зора уже проголодалась, и обещал завтра наведаться к нему.

Зора в белом платье напоминала черного ангела с большим животом. Таксист вез нас по многолюдным улицам. Попросив его остановиться перед сувенирным магазинчиком, мы вышли, но следующие полчаса оказались для меня сущим адом. Зора не пропустила ни одного магазина. Наконец, я не выдержал:

— Слушай, всего все равно не купишь.

— Фрэнклин, почему ты такой зануда? Часто ли мы это себе позволяем? Расслабься.

Она уже вытащила одну из своих кредитных карточек. Будто я не мог Зоре купить того, что ей хочется! Она уже гребла все подряд. Я бы и рад был доставить ей удовольствие, но почему-то чувствовал себя при ней носильщиком, труся рядом с ее сумками. Нет, этот уикэнд начался не так, теперь добра не жди. Зора купила картину за девяносто долларов, хорошую, как все, что она покупает, но мне на нее даже смотреть не хотелось. Домой мы не собирались, и хозяйка магазинчика предложила подержать картину у себя.

— Мне нужна майка, — вспомнила Зора, увидев спортивную одежду.

Это еще куда ни шло.

Я плелся за ней, как недоносок. Зора выбрала желтую майку с красной и оранжевой лошадью на груди и с надписью „Источники Саратоги" и обернулась ко мне:

— Ну как по-твоему?

— Какая тебе разница?

— Фрэнклин, — протянула она.

— Бери!

Услышав, что она просит самую большую майку для меня и среднюю для себя, я кашлянул.

— И когда, интересно, ты сможешь ее надеть?

— После того, как рожу.

— Ну понятно, — сказал я, подумав: „Как бы не так".

— Теперь я бы поела, а ты? — спросила она, когда мы выбрались наконец на свет Божий.

— Там магазинчик с деревянной скульптурой, мы проходили мимо него. Я бы хотел заскочить туда.

— Прямо сейчас?

— А почему бы и нет?

— Фрэнклин, я есть хочу. Почему ты сразу не сказал?

— Ладно, забудь.

— Да нет. Пойдем.

— Я сказал, забудь. Чего бы ты хотела отведать?

— Что-нибудь из даров моря.

Вскоре мы наткнулись на заведение Вивиана, где фирменным блюдом была баранина на ребрышке. Тысячу лет мечтал о таком.

Вот я и говорю:

— Давай сюда зайдем.

К моему удивлению, Зора не возразила. Все там было из зеркального стекла, сверху, с потолков, спускались растения, уйма растений, а внутренняя отделка — из дерева. Не успели мы сесть, как официантка спросила, не хотим ли мы чего-нибудь из бара. Зора отказалась, а я заказал двойного Джека. Она бросила на меня этот свой особенный взгляд.

— Ты что так смотришь?

— Да вот подумала, что если у нас родится мальчик, какой он будет красавчик.

— А если девочка, похожая на меня, тогда что?

Как ни старался я скрыть раздражение, Зора его почувствовала.

— Фрэнклин, почему ты иногда злишься ни с того ни с сего?

— Кто, я? Я вовсе не злюсь, бэби. Может, я слишком серьезно к этому отношусь.

— А нам не пора подумать об именах?

Официантка принесла мне выпивку и приняла заказ; я решил взять баранину на ребрышке, а Зора омара. Это ж надо, я сказал Зоре, что в этот уик-энд она может лакомиться чем угодно, она и выбрала самое дорогое блюдо.

— Хорошо, но не сейчас.

— Фрэнклин, ты способен о чем-нибудь серьезно подумать?

Я замахал руками.

— Диана, если девочка, если мальчик, имя выберешь ты.

— Диана? Ты серьезно? А почему бы не Полианна?

— Просто ты спросила, а я ответил. Я всегда любил это имя.

— А мне оно не нравится. Даже и вообразить не могу, что посмотрю на своего ребенка и скажу: „Привет, Диана".

— Ну и ладно, Зора. Если придумала лучше, давай, а я скажу свое мнение. Держу пари, ты уже все решила.

— Как это так?

— Никак, — ответил я, — никак.

К тому времени, как принесли еду, я уже пропустил два стаканчика. Ели мы молча. Барашек был умопомрачительный, но при всем желании мне не одолеть такого количества. А вот Зора, конечно, умнет все, а мне и попробовать не предложит. Я вынул кошелек и оплатил счет. Обед влетел мне почти в шестьдесят долларов. Я невольно прикинул, сколько бы все это стоило в магазине. Черт побери! Похоже, что этот разнесчастный уик-энд обойдется мне как минимум в триста баксов. Теперь я понимаю, почему люди предпочитают проводить отпуск дома. Все, чем я мог похвастать, это проклятая майка, равная по цене поездке на такси.

Мы вышли на улицу, и Зора посмотрела на меня.

— Какой ты у меня сегодня красивый, Фрэнклин.

— Спасибо, бэби, — нежно сказал я, стараясь разрядить обстановку. — Ты не забыла билеты?

— Я думала, ты их взял.

— Они лежали на комоде, и я решил, что ты сунула их в кошелек. Только этого и не хватало.

— Невелика беда, Фрэнклин. Возьмем такси и заскочим за ними. Проще простого!

— Это же шесть долларов в один конец! Ну да ладно. У тебя есть десять центов?

Зора протянула мне монетку, и я вызвал такси. Машина подрулила почти тут же, и мы покатили в Бейтс. Зора смотрела в окно.

— Какие красивые горы, правда, Фрэнклин?

— Какие горы?

Когда мы добрались до Бейтса, я сбегал за билетами, а заодно прихватил с собой и бутылку. Мне позарез нужно было разрядиться; клянусь Богом, я и сам не понимал, с чего это я взъелся на Зору. Просто мне до смерти хотелось трахаться. Должно быть, все из-за этого. Но уж сегодня ночью я свое получу, как бы она ни устала. Утром Тарзан не встал лишь потому, что это Зора взяла инициативу в свои руки. Не то чтобы мне это не нравилось, но просто ей обычно хочется днем, а я люблю ночные игры.

Еще не добравшись до места, мы услышали музыку. Сотни людей с одеялами под мышкой и холодильными сумками в руках двигались в том же направлении, что и мы. Я чувствовал, что созрел для хорошей вечеринки. Мы поднимались в гору, и Зора стала задыхаться. Хоть это ей не под силу!

— Фрэнклин, мне надо передохнуть. Кажется, у меня отекли ноги.

— Пойдем, мы уже рядом.

Я видел, что она выбивается из сил.

До девяти вряд ли стемнеет; многие рассаживались прямо на траве за сценой: она была на открытом воздухе, но под навесом — именно там и были наши места, поэтому мы решили посидеть немного с белыми. Одеяла мы не прихватили, но Зора, несмотря на свое белое платье, плюхнулась задницей на траву. Я вытащил из кармана бутылку.

— Фрэнклин, это необходимо?

— Пожалуйста, не лезь не в свое дело.

Зора отвернулась от меня и даже отодвинулась, словно мы с ней были незнакомы. Ну да ладно. Какое потрясное время — лето: все задницы на виду. Я глянул на Зору и ее живот. Внезапно мне захотелось, чтобы у нее не было этого безобразного живота. С какой-то пронзительной остротой мне открылось, что я не женат на этой женщине, которая носит под сердцем моего ребенка. Опять женщина управляет моей судьбой! Сейчас я не мог понять, как меня угораздило подбить ее на это. Никаких сосунков я больше не хотел. Это она подначила меня. Это ее штучки. Она прекрасно знала, что я не стану уговаривать ее избавиться от ребенка. Я-то думал этим удержать ее, а она обмозговала все заранее.

— Провалиться мне на этом месте, — начал я, — но девчонки в этом году еще красивее. — На самом деле я не хотел говорить этого вслух.

— Ну так подсуетись и найди себе какую-нибудь, — откликнулась Зора.

Я встал, швырнул ей ее билет и пошел шляться.

На самом деле я, конечно, дразнил ее. Меня хватило лишь на то, чтобы прикончить бутылку. Даже сказать не могу, зачем я плел ей эту ахинею. Выбравшись из толпы, я добрался до купален с минеральными источниками. Там было полно старых скамеек, и я присел на одну из них. Закурив, я стал разглядывать горы вдали. Слишком уж быстро все это произошло. Я и Зора. Этот ребенок.

Посидев немного еще, я подумал, что Зора может начать беспокоиться, не случилось ли что со мной. Отыскав в кармане билет, я пошел назад, туда, где стоял контролер. Глэдис Найт я не мог разглядеть, но слышал, как она поет „Оставь сверхурочное время мне". Контролер довел меня до нашего ряда.

— Все в порядке, сэр? — спросил он.

— А вам кажется, что нет?

Он мне не ответил.

На самом деле что-то было не так. Пробираясь к нашим местам, я не видел Зору. Ее просто-напросто там не было. Всем пришлось подняться и пропустить меня, теперь они поднялись снова, потому что я отправился узнать, куда девалась эта задница и какую новую игру она затеяла. Я выбрался на старое место и посмотрел, нет ли ее на траве, но почти ничего не видел, поскольку уже стемнело. Да где же она, черт побери! У нее всегда только одно на уме: выставить меня дураком. Она и тогда, наверное, заранее все обдумала. Не захотела пойти в магазин, когда мне было нужно. Не спросила, что мне там понадобилось. А когда я предложил ей поиграть в гольф, она сказала, что слишком жарко, однако это не помешало ей проваляться на солнце два часа, чтобы загореть дочерна.

Полчаса я, как дурак, рыскал повсюду, надеясь, что, может, она пошла в туалет или куда-то еще и вот-вот вернется. Но ее и след простыл. В конце концов мне ничего не оставалось, как плестись к выходу, где можно было по крайней мере подцепить такси. И вот — нате вам, — она преспокойно сидит на скамейке. Я подошел к ней:

— Что с тобой? Почему ты сидишь, а не слушаешь музыку?

— Нельзя не повышать голос?

— Ах, так теперь ты приказываешь, как мне себя вести!

— Фрэнклин, ты пьян. Еще в ресторане я предвидела это, но мне и в голову не приходило, что ты так расстроишь меня.

— Ах, значит, вы расстроены, не так ли? Ах ты, мать твою…

Увидев подходящее такси, она встала со скамьи. Я схватил ее за руку.

— Куда это ты собралась?

— В мотель. Мне больно! Скажи, пожалуйста, а где те юные красотки, которых ты хотел закадрить? Еще не поздно, иди, лови их и отпусти, ради Бога, мою руку.

— Ты никуда не поедешь. Я заплатил кучу денег за эти билеты, и мы пришли сюда развлечься и послушать музыку. Это ты все испортила. Что захочет наша Зора, то мы и должны делать. Даже ребенок — твоя проклятая затея. Заруби себе на носу: мне осточертело подчиняться твоим приказам. — Я толкнул ее в такси и захлопнул дверцу. — И чтоб духу твоего не было, когда я вернусь. Хотя нет, вот что — не жди меня сегодня. Я поищу себе резвую небеременную пипку, премиленькую пипку, первую же, что даст мне сегодня ночью.

Такси отъехало, и это все, что я помню.

21

Чтоб глаза мои его больше не видели!

Не может по-человечески провести уик-энд, как все нормальные люди. Нет! Куда там! Ему надо показать свой нрав. Это он специально затеял войну со мной. Но с какой стати? Я ничего, ну буквально ничегошеньки такого не сделала. Разве не так? У Фрэнклина проблемы, и он даже знать об этом не знает. Его так часто ломали и унижали, что ему просто неведомо, как можно попросту расслабиться и повеселиться. А главное, хоть я и не хочу поверить в это, он алкоголик. Не может вовремя остановиться, немножко выпить и все, — нет, ему надо напиться. С тех пор как я забеременела, он ни разу не сказал мне, что я красивая. А теперь еще и ребенок, оказывается, мои козни, ничего себе! Неужели вот так и бывает, когда мужик боится? Он все с ног на голову поставит, лишь бы переложить вину на тебя. И ни в чем ничего хорошего не находит. Он гораздо больше похож на свою мать, чем думает. Уж это-то мне наконец стало ясно как день.

Не хотела я быть в этом мотеле, когда он вернется дурной, с мутной башкой. Я плакала всю дорогу в такси, ребенок вовсю брыкался, а я, клянусь Богом, только и мечтала, чтобы меня скрутили, вырвали плод из моего чрева и выбросили к чертям собачьим. И во что это я влипла? Я на пятом месяце, ношу ребенка от человека, которого люблю, но мы не женаты, и я понятия не имею, когда мы поженимся и поженимся ли вообще. Да нужно ли мне все это и хочу ли я стать женой этой черной задницы? Сначала умоляет меня не избавляться от ребенка, а теперь ему моча в голову ударила, и он вопит, что это, мол, я все подстроила. Я только одного желала всем сердцем: петь. Любить и петь.

Расплатившись с водителем, я достала ключ и с трудом открыла дверь: меня всю трясло. Надо же, я боялась своего собственного возлюбленного! Он схватил меня за руку, будто я совсем чужая. Побросав одежду и все прочее в сумки, я кое-как закрыла их, подсчитала, сколько у меня десятицентовых монет, и пошла звонить по телефону. При этом я все время следила, не появится ли такси и не повернет ли, часом, сюда, чтобы успеть убежать. Сердце у меня колотилось так, что я опасалась сердечного приступа или удара. Поделом было бы ему — придет сюда, а на холодном цементе я и его нерожденное дитя. Небось живо бы протрезвел. Что-то ты начинаешь сочинять мелодраму, Зора, хватит! Довольно! Возьми себя в руки. Сделав глубокий вдох, я приказала себе успокоиться. Как только это мне удалось, я позвонила, чтобы узнать, когда идет ближайший автобус. Ни один автобус на Манхэттен уже не отправлялся. Поезда? Сегодня их тоже не будет. Тогда я принялась выяснять, нет ли свободного номера в каком-нибудь отеле, но все было занято. Вот невезенье!

Сделав еще один глубокий вдох, я внушила себе, что Фрэнклин не вернется, пошла в мотель и заперла дверь. Потом села на кровать. Как же все скверно. Все, все. Я собиралась замуж. Надеялась сделать в студии пробную запись. Полагала найти продюсера, который скажет мне, что у меня свой стиль и замечательный голос, и выразит желание записать меня. Как я дошла до этого? Когда это все началось? Я уже не лила слез, поэтому включила телевизор и стала рассеянно смотреть на экран. Каждый раз, когда свет фар пробивался сквозь занавески, я впадала в панику. Из-за этого я даже халат не стала надевать. И вдруг в двери щелкнул ключ. От страха я перелетела с одной кровати на другую.

— Не прыгай, бэби. Никто тебя пальцем не тронет.

— Как ты добрался сюда, Фрэнклин? Я не слышала машины.

— Шел пешком.

— Всю дорогу, в такой темноте?

— Мне надо было пройтись.

— Почему ты так ведешь себя? В первый раз мы наконец собрались отдохнуть, и ты все испортил.

— Нет, это ты все испортила, детка.

— Да что я такого сделала?

— Скорее, не сделала. Вернее, я хотел сказать, извини, но не скажу, по крайней мере пока. Давай поиграем, выспимся, а завтра будет видно, как я себя чувствую.

— Ты рехнулся!

— Нисколько, и прошу не лезть ко мне с этим.

— Ты что, считаешь меня секс-машиной, что ли? Мы идем на концерт, сидим на травке, с здрасте-пожалуйста, ты начинаешь глазеть на девчонок и мне же говоришь, как они соблазнительны! А теперь, ничего от них не добившись, хочешь, чтобы я с тобой трахалась.

— Да не бегал я ни за какими девчонками.

— Скажи, пожалуйста, что бы ты сделал, если бы я выкинула что-нибудь в этом роде и хвалила раскрасавцев мужчин?

— Они на тебя и не посмотрят, потому что ты толстая и брюхатая.

— Да пошел ты…

— Что ты сказала?

— Что слышал.

В тот же миг Фрэнклин развернулся и ударил меня наотмашь с такой силой, что я стукнулась головой о спинку кровати. Перед глазами у меня все поплыло, и что-то серебристое вспыхнуло и погасло; я только почувствовала, как заныла правая щека. Не сознавая, что я делаю, я отпрыгнула и швырнула в него лампу, но он ловко перехватил ее.

— Ах ты ублюдок!

Он обезумел и пошел на меня, но вдруг остановился как вкопанный. Я прижалась к спинке кровати, держа в руке радиобудильник, готовая швырнуть и его.

— Поставь на место, детка. Это черт знает что! Я виноват. Я не имею права поднимать на тебя руку. Прости, ради Бога! Я виноват.

— Не приближайся, Фрэнклин, не то я проломлю твою дурацкую башку.

Ребенок зашевелился, и мне надо было изменить позу. Господи, как из всего этого выбраться? Ничего кошмарнее я не помню: Фрэнклин ударил меня! А я бросила в него лампу. Всю жизнь я только и слышу ужасы про то, как муж с женой бьют друг другу морды. Никогда не могла понять, почему люди, любящие друг друга, так поступают. А теперь понимаю. Хотя нет, все же не понимаю. Я ревела как белуга и хотела высморкаться, но боялась поставить на место радио. Фрэнклин сел в ногах кровати и обхватил голову руками. Похоже, он плакал, но меня это не трогало. Как-то я видела передачу Фила Донахью на эту тему: почти все женщины в один голос говорили, что, ударив вас, муж готов на все, лишь бы добиться прощения. Его слезы подтверждали это.

— У вас все в порядке? — постучал кто-то в дверь.

— Нет, — простонала я.

— Все в порядке, мы тут кое-что уронили, — крикнул Фрэнклин. — Да не трону я тебя, — повернулся он ко мне. — Клянусь Богом.

— Может, ты уйдешь?

— Мне некуда идти, — ответил он.

— Это твое дело. Ты сказал, что не вернешься, значит, уходи. Не мое дело куда.

К моему изумлению, он поднялся и пошел к двери. И тут же я, как последняя идиотка, взмолилась про себя, чтобы он не уходил. У меня не было сил бежать за ним. О таком тоже говорили женщины в этом шоу. Признаюсь, он совсем сбил меня с толку. Вскочив с постели, я отодвинула занавеску: Фрэнклин как ни в чем не бывало сидел около бассейна.

Дальше произошло то, во что я не могла поверить. Он начал раздеваться и снял все, пока не остался в плавках. Затем прыгнул в бассейн и долго стоял в воде на глубине примерно метр восемьдесят, по самую шею. Он постоял несколько минут, время от времени окуная голову в воду, и вдруг нырнул и поплыл. Это был какой-то ненормальный заплыв. Достигнув противоположной стенки бассейна, он вытягивал руки и отталкивался изо всех сил, поворачивался и летел под водой, как торпеда. Боже, он умеет плавать! Какого же черта он обманывал меня? Сделав десять-двенадцать таких кругов, он вылез на лужайку, накинул рубашку и уселся в шезлонг.

Я видела, как он сунул руку в карман рубашки и достал сигарету. Прикуривая одну от другой, он выкурил штук шесть или семь. Ему явно было холодно.

Наконец, я не выдержала и, открыв дверь, крикнула:

— Фрэнклин, возвращайся, пока не подхватил воспаление легких.

Он не спеша поднялся; когда он вошел, я сунула ему полотенце.

— Прости, милая, видит Бог, я виноват.

— Вот что, Фрэнклин. Не пойму, что происходит, а сейчас я настолько устала, что и понимать не хочу, но дай мне слово, если можешь.

— Насчет чего?

— Что ты будешь поменьше пить.

— Похоже, и в самом деле пора завязывать, раз дело дошло до такого маразма.

— А об этом я и говорить не хочу. Если ты еще хоть раз поднимешь на меня руку, может, я и не убью тебя сразу, но уж в тюрьму упрячу, поверь. Клянусь тебе, что сделаю это.

— Прости, бэби, ведь я никогда пальцем тебя не трогал, пока вот так крыша не поехала, правда?

— Правда.

— Дай посмотрю твою щеку на свету.

Я подошла, и он осторожно взял мое лицо в свои огромные лапищи:

— Бог ты мой! Прости!

Я подошла к зеркалу: правая щека была багровой. Фрэнклин обхватил меня рукой.

— Думаешь, мы еще можем спасти конец уикэнда? — спросила я.

— Разобьюсь в лепешку, чтобы завтра все было иначе!

Фрэнклин вскочил ни свет ни заря — кажется, еще шести не было — и разбудил меня.

— Давай, давай! Сейчас же едем смотреть на лошадей и там же, на бегах, позавтракаем. Еще я вычитал в газете, что сегодня лодочные гонки на Лейк Джордж. Мы успеем туда, а потом сразу на концерт. Я забронировал номер в гостинице, а не в мотеле, это в городе, он освобождается попозже, но мы можем там переночевать. Готов на все для тебя, малышка.

— Небось, накладно?

— Это уж моя забота.

— А эта комната? Мы ведь уже оплатили ее!

— Ну и что. Разве дело в деньгах?

Я пристально посмотрела на него. Младенец зашевелился. Сердце мое затрепетало, и я вдруг вздохнула полной грудью.

— Я только под душ, и буду готова.

Фрэнклин сдержал слово, превратив этот день в волшебный сон. Когда мы сидели на палубе „Тикондерога", я не могла отвести от Фрэнклина глаз, думая, неужели это тот же человек, который ночью ударил меня? Нет, не тот же. Это был высокий черный красавец, покоривший меня с первого взгляда. Мы сидели молча и любовались волнами и купами деревьев. С проходящих лодок нам приветственно махали руками.

Фрэнклин не пил ничего крепкого, только немного пива.

В этот вечер мы заняли на концерте свои места. Младенец мой взыграл от радости, а Фрэнклин держал меня за руку. Когда Чак Хан под конец запела „Зайди", моя голова уже покоилась на плече Фрэнклина. Мы пешком дошли до отеля, он оказался прекраснейшим, но я промолчала, увидев, что Фрэнклин выложил девяносто долларов за ночь. Для нас это были немыслимые деньги! Я даже хотела заняться с ним любовью, но Фрэнклин сказал, чтобы я выспалась и как следует отдохнула. Когда мы вернулись на автобусе домой на следующий день, этот уик-энд вспоминался мне, как что-то нереальное. Я запомнила только, как голова Фрэнклина лежала на моем плече, а его ладони гладили мой живот.

22

Прораб вызвал меня в каптерку.

Я обрадовался, потому что здесь, на площадке, был дикий холод, хотя только-только наступил конец октября. Похоже, не сегодня-завтра выпадет снег. Я почему-то очень надеялся, что он скажет мне, когда приступать к новой работе, которая наклевывалась через несколько недель, притом в помещении.

— Фрэнки, хочешь кофе?

— С удовольствием, — откликнулся я, чувствуя, что тон его не предвещает ничего хорошего и никакая работа мне не светит. Уж в таких делах я поднаторел.

— Нет, пожалуй, не хочу кофе.

— Ты же знаешь, Фрэнки, что не я здесь решаю…

— Мэл, выкладывай все как есть, ладно? Будет для меня работа или нет?

— Боюсь, что нет, Фрэнки.

— А в чем дело? Слишком много черных на стройке?

— Да что ты, просто подрядчик сокращает число рабочих мест. Он набрал чересчур много людей.

— Все ясно. Когда мы, вернее, я заканчиваю здесь?

— Через две недели.

— А то, что я вкалывал как черт, каждый день оставался сверхурочно, не пропустил ни дня, ни разу не опоздал, надеясь остаться у вас навсегда? Это не имеет значения?

— Фрэнки, ты один из наших лучших рабочих, но это не мое решение.

Я поднялся и вышел. Надел свои рабочие перчатки и отыскал свой завтрак.

— Куда ты? — услышал я его голос.

— Домой, и катитесь вы все…

Первым делом я направился в отделение союза и выложил все, что случилось. Они сказали, что меня не уволили, но мой поступок называется самовольным уходом.

— Что у вас есть? — спросил я.

— В данный момент ничего. Не теряй с нами связи.

Этот профсоюзный деятель такой же расист, как они все. Белые всегда заодно; даже непонятно, за каким чертом я потащился сюда. А в общем, какое это имеет значение, мне все равно надо малость передохнуть.

И я потопал домой.

Дома было чертовски холодно, но это Нью-Йорк: отопительная система в руках хозяина. Мне не терпелось с кем-нибудь полаяться, так почему бы не с Солом? Спустившись вниз, я постучался к нему.

— Входите, — откликнулся он.

Когда я переступил порог, мне в нос ударил такой спертый воздух, что можно было за милую душу окачуриться. Эти дерьмовые сигары, старая рухлядь, которую Сол называет антиквариатом, три покалеченные кошки и пара неописуемых шавок, которых он называет собаками, да и сам Сол, не мывшийся, наверное, черт знает сколько, — нет уж, увольте.

— Нет, я лучше здесь постою, — сказал я, стоя на пороге и не закрывая дверь. — А нельзя ли прибавить тепла?

— А тебе кажется, что холодновато? Такая потрясающая погода! На дворе еще осень, Фрэнклин.

— Послушайте, Сол, за те деньги, что мы вам платим, можно получше топить. На улице вот-вот морозы ударят. Какого черта…

— Полегче, Фрэнклин.

— Вы собираетесь топить?

— Если о чем-то просишь, говори полюбезнее. — Сол потянулся за своей палкой.

Повернувшись, я пошел наверх. Тут мне попалась на глаза одна из его кошек с гноящимися глазами и на трех ногах. Меня так и подмывало пнуть ее ногой, но я удержался и перешагнул через нее.

Поднявшись, я наполнил кофейник, но не успел он зашуметь, как я понял, что кофе — дрянь, и выключил его. Достав из шкафчика бутылку „Джека Дэниэла", я плеснул себе хорошую дозу. Теперь, пожалуй, придется каждый Божий день наведываться в этот проклятый союз, пока они не подыщут мне работенку. Надо заскочить и в конторы. Вот завал так завал! Самое неподходящее время, чтобы вылететь с работы. Через пару месяцев у меня на руках будет малыш. На носу Рождество, а мои мальчишки ждут не дождутся своего папашу Санта-Клауса. А еще развод впереди. И Зоре все это придется выкладывать…

Я почувствовал, что меня кто-то толкает.

— Что, что, что, — вскинулся я, не сразу сообразив, где нахожусь. Потом понял.

— Фрэнклин, что-то случилось? Почему ты дома в такую рань?

Я попытался собраться с мыслями, но в голове будто отбойный молоток стучал, а рот точно ватой набит. Я молчал.

— Фрэнклин?

Зора повернулась и пошла в противоположный угол гостиной. Ну и слава Богу! Так мне хоть не надо смотреть на нее. Живот у Зоры стал как гора, но все же это она, как ни крути, а в животе у нее мой ребенок.

— Что-то мне не по себе.

— Ты просто пьян.

— Не без того.

— А что за причина?

— С работы вышибли.

— Но ведь профсоюз поможет тебе?

— Я ходил туда.

— Ну?

— Да ничего.

— Насколько я помню, это была одна из причин, по которой ты вступил в него.

— Я никогда не говорил, что союз гарантирует работу.

— Знаю, но ты считал, что так будет легче.

— Я говорил только, что они гарантируют оплату по профсоюзным нормам и кое-какие льготы.

— Но разве они не помогают найти работу?

— Помогают, если ты не черный.

— Не начинай, пожалуйста, старую песню, Фрэнклин. Это вечное твое оправдание.

— Не учи меня жить! Я сейчас не в таком состоянии. Обед готов?

— Ты уже, кажется, набрался.

Зора подняла пустую бутылку. Ничего себе! Не может быть, чтоб я выкачал целую бутылку. Но похоже, так оно и есть.

— Послушай, бэби. Я себя отвратно чувствую. Меня турнули с работы, и целый день я ничего не ел. Не могла бы ты что-нибудь приготовить, мне надо привести в порядок голову, тогда и поговорим.

Зора молча пошла наверх, вернулась в моей саратогской майке, так же молча отправилась на кухню и открыла холодильник. Достав пластиковый пакет с печенкой, она бросила ее на разделочную доску. Потом открыла коробку с рисом, поставила кастрюльку с водой на огонь и возилась там, пока все не приготовила.

— Спасибо, дорогая. — Я направился было к ней, чтобы чмокнуть ее в щеку, но она отвернулась.

— Готово, — бросила она, села на диван и врубила телек.

Значит, она вне себя. Я в ауте. Все идет своим чередом.

Я уже кончал есть, когда зазвонил телефон. Зора не двинулась с места. Телефон звонил и звонил, и, наконец, я не выдержал:

— Ты что, не хочешь отвечать? Это же наверняка тебя.

— Ты тоже здесь живешь. Можешь подойти.

Пришлось поднять трубку.

— Слушаю, — сказал я.

Это был ее педик, с которым она иногда треплется по телефону, — Эли. Тот, которого я сначала считал ее любовником.

— Это твой давний дружок, — крикнул я.

Глаза ее вспыхнули, и она вырвала у меня из рук трубку. Я пошел в ванную и открыл горячую воду. Мне надо было согреться. Я вылез из ванной около девяти. Чувствовал я себя все еще паршиво. Зоры в гостиной не было. Она, наверное, в постели. Я поднялся наверх, еле волоча ноги и все еще не придя в себя. Печенка с рисом, конечно, сделали свое дело, но, чтобы прошло опьянение, нужно время.

Как я и думал, она лежала под одеялом.

— Что тебе сказал этот педик? Ему тоже поиграть хочется?

— Ради Бога, отстань, Фрэнклин.

— Так чего ему надо?

— А тебе-то что?

— Он давно уже не звонил. А сейчас что приспичило?

— Реджинальд болен.

— Ну и что с того?

— Ты бываешь на редкость бесчувственным.

— Ну так что с ним? Подцепил болезнь лидеров — СПИД, что ли?

— Нет. У него опоясывающий лишай.

— Это еще что такое? Новая болезнь голубых?

— Нет, какое-то нервное заболевание; все тело покрывается сыпью. Это может случиться с каждым.

— Ну, а при чем тут ты?

— При том, что у него это может затянуться месяца на три, и Эли решил предупредить меня, поскольку я могла захотеть возобновить занятия.

— Где же он это подцепил?

— Я же говорю, что это нервное заболевание, сопровождающееся сыпью.

— Ну-ну. Эти гомики трахают все, что попало, за это Бог и наказывает их. Член дан мужчине, чтобы совать его между ног женщине, а не мужику в задницу.

— Фрэнклин, это тебя Бог может наказать за твой поганый язык. На всем белом свете ты жалеешь только одного человека — себя самого. Не так ли?

— Ах, вот оно что! Теперь ты решила повесить на меня всех собак! Спасибо!

Зора отбросила одеяло и села на кровати.

— Куда это ты?

— Буду спать внизу, на диване. Мне это все опротивело.

— Я не хочу, чтобы ты спала на диване. Ты мне здесь нужна.

— „Мне нужна, мне нужна"! Можно подумать, на тебе свет клином сошелся! Фрэнклину нужно то, Фрэнклину нужно се. Кругом один Фрэнклин. Да занимайся сам с собой любовью!

— Надоело мне заниматься такой любовью. Это ж сущий позор, когда у тебя есть женщина, а ты дрочишь свой член. К тому же я и не упоминал о траханье. Я сказал только, что ты мне нужна.

— Так я же понимаю, что это значит.

— Если будешь спать на диване, я тоже туда приду.

— Да отвяжешься ли ты когда-нибудь?

— Мне больно, бэби, очень больно, неужели ты не видишь?

— Я вижу, что ты пил целый день, что тебя выгнали с работы, что ты опять жалеешь одного себя и что мне все это осточертело. Во всяком случае, на сегодня с меня хватит.

— Ну так и выметайся вниз со своей толстой задницей! Вали! Уматывай отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было. Ты мне не нужна.

Зора ушла, и я слышал, как она вытащила одеяло из стенного шкафа. Я готов был спустить ее с лестницы, но сдержался и, завалившись на кровать, врубил телевизор. Я попробовал вытащить Тарзана, но он сегодня был явно безнадежен. Как я ни старался, он не вставал, и я наконец заснул.

Я проснулся от того, что гремел телевизор.

День был в разгаре. Голова моя стала чуть лучше, но еще побаливала. Встав с постели, я спустился вниз. Кофе не пахло; дом будто вымер. На диване не было даже одеяла. Зора, видно, давно ушла. На часах было начало десятого. Ничего себе! Я быстро принял душ и побежал в профсоюз.

Там уже пели по-другому:

— Не звоните нам, мы сами вам позвоним.

Я подался к „Мечте", но ее и след простыл. Контора была закрыта. Что за чертовщина? Что-то тут не так. День был потерян, и я решил хотя бы разузнать, что к чему. Придя на стройку, я отыскал Мэла.

— Ты что пришел, Фрэнки? — спросил Мэл.

— Послушай, я наверное погорячился, но мне хотелось бы понять, что происходит. Можешь честно сказать, почему меня все-таки не берут на новую работу?

— Все так, как я тебе говорил. Всплыло много всякого дерьма и запахло тюрьмой.

— Тюрьмой?

— Обвинительный акт.

— А наша организация к этому причастна?

— Ты что, газеты не читаешь?

— Да вообще-то не читал последние дни. Скажи, ради Бога, что это за дела.

— Ну так вот: власти пронюхали, что от ваших так называемых организаций по трудоустройству всяких меньшинств откупались деньгами, чтоб не брать вас на работу. Вот и все.

— Да ты не смеешься? Кендрикс брал взятки?

— Может, сам у него спросишь?

— Да я только оттуда. Там закрыто.

— Мог бы и сообразить. Ну ладно, мне надо работать. Ты себе что-нибудь подыскал?

— Нет еще.

— Теперь это будет нелегко, поверь мне.

— А ты тоже берешь?

— Нет, но могу дать тебе сотню баксов.

— За что?

— Чтоб дома сидел.

— Покажи!

Мэл вытащил из кармана стодолларовую бумажку и протянул мне. Я посмотрел на него, потом на баксы, повернулся и пошел прочь.

23

От этого можно просто с ума сойти.

Вот уже середина ноября, а Фрэнклин как не работал, так и не работает. Я проявляю терпение и понимание, делаю все, что могу, но от этого просто крыша едет. Я, как всегда, хожу в школу, возвращаюсь домой, готовлю, смотрю „Колесо чудес", потом играю с Фрэнклином в скрэбл, чтобы как-то скоротать вечер. Встав под душ, минут десять смотрю на себя в зеркало, ложусь в постель и молюсь, чтоб он не начал приставать. Сейчас я ограничила его одним днем в неделю, но он по-прежнему претендует на десять минут. Наверное, я виновата, но что же мне делать? В конце концов, я беременна, и тут ничего не попишешь.

Это еще не все. Меня разнесло, и я вешу уже килограмм под семьдесят, но самое интересное, что с этим проблема не только у меня. Потеряв работу, Фрэнклин большую часть дня слоняется по дому и беспрерывно жует: он прибавил добрые полпуда. Уже и голубые джинсы на него не налезают. От всего, что он носит, пахнет потом. Впрочем, я ему и слова не говорю про вес. Вчера я, как обычно, растирала живот и бедра „Нивеей". Я делаю это с тех пор, как забеременела. Вдруг входит совершенно голый Фрэнклин.

— Зачем ты каждый вечер мажешься этой дрянью?

— Чтобы кожа не утратила эластичность.

— Думаешь, это спасет тебя от жировых складок?

— Во всяком случае, не повредит.

— У всех рожавших женщин жировые складки, так что и не надейся. Для начала сбрось килограмм двадцать.

— А сам-то ты как собираешься сбрасывать вес?

— Все это оттого, что я дома. Начну работать, и сразу все наладится.

— Я могу ходить в спортзал.

— Только не в тот, где я.

— Почему же?

— Потому что тогда все парни узнают про нас с тобой. Если похудеешь, они начнут к тебе клеиться. А если останешься толстой, пусть лучше ничего не знают.

— Да ты, как никто другой, умеешь меня порадовать, не правда ли, Фрэнклин? Ты что, кайф ловишь, когда мне гадости говоришь?

— Не говорю я никаких гадостей, просто у меня что на уме, то и на языке.

Ну что мне делать? Запереться в ванной и, сбросив халат, рассматривать живот и груди? Никаких признаков жировых складок я не вижу. Ну ладно, ублюдок. Если ты думаешь, что после родов я буду такой же толстой, то сильно ошибаешься.

Наконец я набралась мужества и написала папе письмо. Выложила ему все, как есть, и он, видно, понял, потому что позвонил и сказал, чтоб я ни о чем не беспокоилась. Мысль о внуке, судя по всему, привела его в восторг. Еще папа просил Фрэнклина объяснить ему свои нынешние дела. Он не сомневался, что, как только они наладятся, Фрэнклин поведет себя как надо.

— Дай ему время, а мне звони сразу, если тебе что-то понадобится.

Маргерит предстоящие события не обрадовали, но меня это мало трогало.

Что-то должно перемениться — и очень скоро, — потому что больше я не могу терпеть. Я истратила целое состояние на детское приданое: во всяком случае, моя виза уже на нуле, а от Фрэнклина помощи как от козла молока. У меня, правда, остались сбережения на студию, но они на это, и ни на что другое.

Не могу же я сдать все позиции!

Мне первым делом надо сменить квартиру. Марию и Клодетт я не видела вечность. Порция давно уехала, и мне очень не хватает этого громобоя, она даже не представляет как. Каждый день, когда я возвращаюсь домой, он тут как тут, сиднем сидит. Ну хоть бы один разок я пришла и не застала его! Ушел бы куда-нибудь. Так нет же, я единственное развлечение для Фрэнклина. Одна только я и связываю его с миром, и, боюсь, что он меня — тоже. А такие отношения явно нездоровые, во всяком случае, ощущение от этого всего какое-то болезненное. А мы ведь надеялись, что будем счастливы, вместе будем выбирать всякие шмотки для ребенка. Что поженимся. Об этом я уже и не вспоминаю, поскольку теперь совсем не уверена, что хотела бы стать его женой. Я помалкиваю да посматриваю: поживем — увидим, что он будет делать, когда родится малыш.

Сегодня, когда я вернулась, он был наверху в спальне и громко смеялся. Смотрел, как всегда, „Любовные связи". В доме был кавардак. В раковине грязные тарелки еще со вчерашнего ужина. Полотенце валялось на полу в ванной, а тарелка, из которой он, видно, только что ел, так и осталась на полу в гостиной. Повсюду куски и крошки. Пепельницы набиты до отказа, растения поникли; он к тому же, очевидно, занимался своей мебелью: дорожки из древесной пыли тянулись по всему дому.

Поднявшись наверх, я увидела, что он разлегся на кровати прямо в грязных кроссовках, подложив под голову все подушки, какие были. Он жевал Доритос, а в руках держал наждак и кусок деревяшки. И конечно, на моем двухсотдолларовом стеганом одеяле. Но я и слова не сказала.

— Привет, бэби, — кивнул Фрэнклин. — Это шоу просто отпад. От смеха можно помереть, что эти чудики вытворяют на свидании. Иди, садись. Как дела?

Хоть стой, хоть падай. Словно ему ни до чего на свете дела нет.

— Да ничего.

— А что на обед? — спросил он, закуривая. — Я уже не прочь пожевать.

А я еще даже пальто снять не успела.

— Ты здесь такой же хозяин, как и я. А мне сегодня возиться с едой неохота. И вообще, что ты делал, Фрэнклин, весь день?

Я обвела глазами комнату. В спальне был такой же бардак. По всему полу валялись его носки, трусы, майки, а в ногах кровати были следы пепла от сигарет. Возле кровати я увидела и пустой стаканчик, но сделала вид, что ничего не заметила.

— В каком смысле?

— Интересуюсь, ходил ли ты сегодня искать работу?

— Слишком холодно.

— И вчера было холодно?

— Может, и завтра будет холод.

— А как насчет квартплаты?

— Что насчет квартплаты?

— Думаешь, я одна могу платить семьсот пятьдесят долларов?

— Ты же у нас супервумен. Что-нибудь придумаешь.

— Фрэнклин, да что с тобой происходит?

— Ничего. Почему ты решила, будто со мной что-то происходит?

— Последние три с половиной недели я из кожи вон лезу, проявляя терпение. Но с тех пор, как тебя уволили, ты и трех дней не потратил на поиски работы. Это же не дело!

— Я решил устроить себе маленький отпуск. Чего-то вымотался вконец.

— Вымотался?

— Да, вымотался.

— А я?

— А что ты?

— У меня вот-вот будет ребенок, к твоему сведению, если ты еще об этом не знаешь.

— Уж кому и знать, как не мне!

— Но, по-моему, именно ты озабочен этим меньше всех. Как насчет счетов и квартплаты? Тебе до них и дела нет!

— Да брось, конечно, я озабочен, да только в данный момент толку от меня не больно много, прямо скажем.

— Если бы ты поменьше берег свою черную задницу, а побольше бегал, может, толк и был бы.

— Зора, не дави на меня, ради Бога.

— Послушай, Фрэнклин. Меня это начинает пугать. Все у нас через пень колоду, все не так. Просто уму непостижимо!

— Не бойся. Я же сказал тебе, что устроил себе небольшой отпуск, но с пятницы возьмусь за дело. Пойду и разобьюсь в лепешку, а эту чертову работу найду. И все будет по-старому.

— Нет уж, увольте!

С этим я повернулась и вышла. Спустившись вниз, сняла трубку. Кому звоню, толком не понимала. Ответила Клодетт. Но не успела я даже сказать „Алло!", как появился Фрэнклин и нажал на рычажок.

— Нечего названивать этим сплетницам и трепаться о наших делах.

— Ни с кем я о наших делах не треплюсь, а если бы и трепалась, что из того?

— Лучше поговори со мной.

— О чем?

— О чем угодно.

— Фрэнклин, это уже никуда не годится. Мне не о чем говорить с тобой. Что бы я ни сказала, ты бесишься.

— Все вы бабы одним миром мазаны. Помню, когда был маленьким, моя дорогая мамочка всегда говорила то же самое, слово в слово.

— А что еще она говорила?

Нет уж, сыта я этими историями про его мамочку, но, если на то пошло, пора выложить ему все начистоту.

— Она просто не переносила, если я выдавал что-то ей не по вкусу. Я всегда был не прав.

— Так ты хочешь сказать, что я похожа на твою мать?

— Разве я это сказал?

— Подразумевал. А теперь послушай, Фрэнклин. Меня тошнит оттого, что ты все свои несчастья валишь на свою мать, оттого, что ты сравниваешь меня с ней каждый раз, как только тебе не нравятся мои слова.

— Она меня затрахала.

— С этим я готова согласиться.

Он подошел к шкафчику и достал бутылку, но сказать что-нибудь у меня не хватило духу, я только смотрела, как он налил себе приличную дозу и выпил все одним махом.

— Моя горячо любимая матушка лишила меня мужества еще до того, как я стал мужчиной.

— Никто не может тебя ничего лишить, если у тебя есть воля.

— Да знаешь ли ты, что значит не чувствовать любви родной матери?

— Моя погибла, когда мне было три года.

— Но тебя всегда любил отец.

— И сейчас любит.

— Да пойми ты — каково жить в доме с двумя девчонками, одна из которых любимица матери, и любое ее желание мгновенно исполняется! А со мной обращаются как с последним ублюдком! Согласись, это не очень помогает тебе поверить в себя.

— Ты хочешь убедить меня, что твоя мать никогда не проявляла к тебе любви?

— Да с какой стати мне врать. Я говорю только, что если она и проявляла ее, то уж больно странным способом. Неужели тебе не понятно, как погано себя чувствуешь, если твоей матери нет никакого дела до того, что с тобой происходит, а?

Он сделал еще один большой глоток. Отвечать мне не хотелось. Я могла сказать ему только одно: да повзрослей же ты наконец! Но что тут говорить.

— А папаша! Жалкий человечишка! Иногда я готов обоих их убить. Он же не мужчина. Позволить так помыкать собой! Ничтожество! Баба в штанах. Вот я и поклялся себе еще в юности, что ни одна баба не будет помыкать мною. Никогда в жизни.

— Ну, а какое это имеет отношение к нам?

— Детка, у меня на сердце накопилось столько, что тебе и не понять этого, да ты и не пытаешься.

— Не пытаюсь чего, Фрэнклин?

— Ну, хотя бы насчет работы. Почему я не могу ее найти. Я раз десять, не меньше, тыкался туда-сюда. И ничего. Ничего! Мне уж и говорить об этом надоело. Конечно, какую-нибудь дрянную работенку за пять долларов в час найти можно. Но мне это осточертело. Осточертело! Понимаешь ты или нет?

— Понимать-то понимаю, да только, Фрэнклин, у нас вот-вот родится ребенок. Ясно тебе это или нет?

— Зора, прошу тебя, ну потерпи еще немного. Если ты меня любишь, докажи это.

— А чем, по-твоему, я занимаюсь эти два года?

— И это у тебя отлично получалось — до сих пор.

— Что ты имеешь в виду, Фрэнклин?

— Ты и твоя музыкальная карьера. Не води меня за нос, бэби. Ты умеешь петь, и я хочу, чтобы ты пела. Но ты же у нас сама себе госпожа. А мое дело — помалкивать.

— Да что ты несешь?

Стакан был пуст.

— Теперь ты вся с головой ушла в эти проклятые внеклассные занятия в школе. У тебя одно на языке: мои детишки — то, мои детишки — се. А ведь раньше, бывало, только я захочу, и ты в любую минуту готова со мной трахаться. Ты разговаривала со мной, охотно играла в скрэбл. Мы вместе развлекались. Ты не отказывалась готовить для меня. Немного внимания — большего мне не надо. Знать только, что я тебе не безразличен.

Он был так жалок, что у меня защемило сердце. На самом деле в школе я задерживалась лишь для того, чтоб не идти домой. Едва открыв дверь, я впадала в тоску. Но сейчас я задумалась; может, он и прав, и я стала так относиться к нему, что он чувствует себя здесь лишним? Но я не хотела этого, видит Бог, не хотела.

— Что ты, Фрэнклин, конечно, ты много значишь для меня. Но не знаю, сколько же можно доказывать любовь? Ты сам все усложняешь. Представь себе, что должна чувствовать женщина на восьмом месяце, живя с безработным, который ей даже не муж. Когда мы встретились, у тебя были мечты, да и у меня они были. Ты говорил тогда, что пойдешь в школу, получишь развод и начнешь свое дело. А теперь посмотри на себя.

— Незачем мне смотреть на себя. Чем, думаешь, я занимаюсь здесь целыми днями?

— Но ведь за квартиру надо платить через две недели, а если я не заплачу, выключат телефон и электричество, или я не смогу оплатить свою кредитную карточку.

— Ты только и думаешь об этих дурацких счетах! А что же я? Разве ты не слышала, что я говорил?

— А что — ты? Ты думаешь только о себе, Фрэнклин. Знаешь что, давай кончать с этими разговорами, толку от них не будет.

— Давай, я и сам не в настроении спорить. Как насчет обеда?

Ну надо же! Ему что в лоб, что по лбу.

24

Я нашел работенку на неделю. Только чтоб заткнулась Зора. Она стала действовать мне на нервы, и я решил что-нибудь предпринять, лишь бы прекратить это занудство. Что именно, я пока не знал, но был сыт по горло этими вечными упреками, которые ни к чему не ведут. В конце концов, жизнь так достает, что человек выматывается, падает и выкарабкаться не может. Ни сил, ни желания, ни воли. Даже член у меня не встает, пока я не уговорю его. Не то чтобы я признался в несостоятельности или сдался окончательно и бесповоротно, но сейчас я выжат как лимон. Уж слишком много всего на меня навалилось сразу. Ребенок. Зора. Работа. Мои парнишки. А у меня за душой — десять баксов. Куда девались все эти проклятые деньги, что я заработал за этот год? Плата за квартиру. Школьная одежда. Профсоюзные взносы. Магазины. Кроссовки. Счета за свет. Велик для Дерека. Концерт для Дерека „Фест Эдишн". Магазины. И опять квартплата. Удивительно, что я еще на ногах. Кажется, что, чем больше от меня ждут, тем меньше я могу сделать. Нет, все это не по мне. Клянусь Богом, не по мне, да и только!

Я пытаюсь держаться и не пить, но это чертовски трудно. Зора не хочет спать со мной. Я собой недоволен, можно сказать, даже опротивел себе. Мне уже тридцать четыре — а чего я достиг? Живу в двухэтажной квартире за 750 баксов, которая к тому же не мной оплачена. Деревяшки и старый инструмент — вот и все, если взглянуть на это серьезно. Я так и слышу голос моей разлюбезной мамочки: „Я всегда говорила, что ни на что ты не годен". От этого хочется заскрежетать зубами. Но я ей докажу, докажу, клянусь жизнью!

Конечно, чего тут спорить, я ленивый сукин сын. Зора права. Не очень-то приятно возвращаться домой с работы, когда здесь хрен знает что. Словом, надумал я сделать ей сюрприз. Отдраить всю квартиру. Как знать, может, если я поэнергичнее возьмусь за дело, вместо того чтобы валяться целыми днями, изменю свое отношение к жизни, все как-то наладится. Поживем — увидим.

Я выскреб все до последнего уголка. Холодильник, плиту — все, все. Переставил цветы с пола на столики и прошелся спреем „Софт Скраб" по всей ванной. В ванну и раковину налил „Комет", потом врубил кассету Мейза. Эти черти поют так, что до печенок пронимают. Ну, значит, гремит „Радость и боль" на всю катушку, а я, хотя снег на улице валит, распахнул окна. Только это такая убойная музыка, что слушать ее на трезвую голову нельзя, — и я малость плеснул себе. В общем, пот с меня катит, Мейза я как минимум раза три прокрутил, а потом поставил Стефани Миллз. Ух, эта деваха по мне! В жизни не видывал, чтоб эдакая пигалица выдавала такой мощный хит. Зоре есть чему поучиться у этой девочки. Я как-то раз видел ее живьем. Она что-то такое там говорила об энергии. Носилась по сцене как молния, и казалось, что ее крошечные ножки не касаются пола. А уж бедра у нее, эти бедра знают свое дело. Ручаюсь!

Как раз к началу „Любовных связей" я закончил все, кроме пола, — хотел надраить его мастикой, ну, а коль скоро уж решил привести все в полный порядок, то и сказал себе: „Хрен с ними, с „Любовными связями".

Зора ходила по магазинам и накупала всевозможные детские вещички. Спустила, по-моему, кучу денег. Ей, кажется, даже на квартплату плевать, если дело касается ребенка. По-моему, она малость сдвинулась, честное слово. Достаточно глянуть на детскую комнату. Как раз для белого ребенка богатых родителей. В общем, прибираться там незачем — грязи никакой, это уж точно.

Я решил посмотреть „Народный суд", пока буду менять постельное белье. Потом приготовлю обед, так что к ее приходу он будет горячий. Судья Вапнер не давал спуску этому сукину сыну. Сегодня передача была — чистый бред. Какие-то распри из-за дурацкой собаки. Я вырубил телек и налил себе еще. И тут вспомнил, что у Зоры сегодня эти курсы для беременных. Она мне не сказала, потому что когда первый раз она позвала меня пойти с ней, я был в стельку пьян, так какой от меня толк? Я тогда стоял на улице и смотрел в окно, участвовать все равно не мог, не то было настроение, так что она послала меня подальше и ходит теперь со своей белой приятельницей Джуди.

Я остался в норме, так что Зора не привяжется ко мне, когда придет. У меня было еще добрых два часа, и я решил пойти в свою комнату-мастерскую. Здесь, конечно, все было вверх дном, но убирать я и не думал. Во всяком случае сегодня. Порядок навести всегда успею, но, честно говоря, чем здесь хуже, тем мне больше нравится. Из-за этого „рабочего" беспорядка по крайней мере казалось, будто я что-то заканчиваю мастерить, хотя ничего стоящего я не делал черт знает сколько. Вот что мне надо. Целиком сосредоточиться на дереве. Пора нам обзавестись настоящим книжным шкафом, а не полками, ведь куча книг до сих пор не расставлена и лежит в коробках. А кровать! Та, на которой мы спим, недостаточно большая. Может, взяться и сделать новую раму — настоящих королевских размеров. Но на это тоже нужна деньга, провались она пропадом.

Я передвигал в угол большие обрубки сосны, когда зазвонил телефон. Хотелось надеяться, что это не Зорины подружки. Вот уж с кем не люблю лясы точить. Но это оказался мой папаша. Должно быть, плохие новости, не иначе. Так и оказалось. У Дарлин нервный срыв, и ее отвезли в Бельвю. Он даже навестить ее не удосужился, потому что, видите ли, ему приходится возиться с полуподвальными помещениями, тетя Делия приезжает из Южной Каролины. Что и говорить, преважное событие! Но я только сказал ему, что через несколько недель стану папашей, а он все не понимал, какого хрена я ему раньше ничего не говорил. Вот и поразмыслил бы! Пожелав ему хорошего Рождества, я повесил трубку.

Было уже слишком поздно, чтобы бежать на поезд и ехать в Бельвю, но я позвонил туда. В палате телефона не было, а когда я спросил у медсестры, как Дарлин себя чувствует, та ответила, что не уполномочена давать информацию по телефону. А спросив о времени посещения, я услышал, что Дарлин никого не хочет видеть.

— Но это ее брат, — возразил я.

— Ей предписано воздерживаться от свиданий. Простите, сэр.

— Ну а когда она выйдет?

— Об этом вам лучше поговорить с лечащим врачом.

— А как его фамилия?

— Минутку, я посмотрю ее карточку.

Плеснув себе капельку, я ждал. Никаких посетителей. Значит, на сей раз у Дарлин все зашло слишком далеко. Вскоре сестра дала мне номер доктора Павловича.

Ну и дела! Завтра позвоню ему и разузнаю, что происходит. Может, сестрицу мою доставили туда в совсем распавшемся состоянии? Черт побери! У меня самого все из рук вон плохо, но черта с два я позволю кому-нибудь довести меня до такого. Дудки! А для Дарлин есть специальное слово — „ранимая". Она слишком ранимая.

К началу „Колеса чудес" я был уже малость тепленький, хотя изо всех сил старался держаться. Но бывает навалится такое — все беды сразу, — и так засосет под ложечкой, что никак не приглушить тоску, если не примешь несколько добрых глотков. Признаюсь, у меня свои проблемы. Что есть, то есть. Но я не алкоголик. Просто сейчас тяжелая полоса.

— Фрэнклин! Ты убрал квартиру!

— И обед тебя ждет, бэби.

Лицо Зоры выразило такое неподдельное изумление и счастье, что я, грешным делом, подумал: может, стоит так делать всегда, от меня не убудет, а все эти трения, глядишь, снимутся. А у нас все уж так сгустилось, что не продохнешь. И до чего же приятно видеть улыбку на ее лице.

Зора подошла, уперлась в меня своим огромным брюхом, обняла и поцеловала в щеку. Ну что мне еще надо!

— Спасибо, — проговорила она, — большущее тебе спасибо!

— Рис малость склеился, а цыпленок, боюсь, не прожарился. Я сам виноват, но он так зарумянился, что я его и вытащил. Так что, если не сможешь его есть, я не обижусь.

— Его же можно минут на двадцать в духовку сунуть, и он дойдет. Это не беда.

— Как день прошел?

— Отлично! Учителя в школе устроили мне сюрприз: надарили уйму детских вещей и кроватку; ты даже не можешь себе представить, сколько всего. Столик с креслицем, которые меняют положение, детские сиденьица, — знаешь, каких это стоит денег?

Я только головой покачал.

— Я тоже не знаю, но очень дорого. И еще всякие трусики, белье, пять коробок памперсов. Ты со мной не зайдешь в школу как-нибудь на днях, чтобы все это отнести домой?

— Конечно. Они просто молодцы.

— Еще бы! Ну, а у тебя как? Вижу, ты был очень занят. Но это так замечательно, поверь, я тронута.

— Да ерунда. Просто я дошел, бэби. Так стало хреново, что и не объяснишь. Я действительно последнее время совсем развалился и прекрасно понимаю, что жить со мной стало невмоготу, но попробую все изменить. Я уже пытаюсь, только пока не спрашивай, как и что. Одно я понял: мне надо как-то менять профессию строителя. Деньги-то там неплохие, но только когда работаешь. А с ребенком и всем прочим мне нужно что-то более надежное. Ты только потерпи еще немного, ладно, бэби?

— Я стараюсь, Фрэнклин. Я только и делаю, что стараюсь.

— Сядь, отдохни.

Я рассказал Зоре про звонок отца. Она удивилась, но не слишком. Мы садились за стол обедать, когда она сообщила мне, что в воскресенье собирается к Клодетт на девичник. Меня это ни капли не задело, тем более что начиналась игра, и я пожелал ей всего лучшего.

На следующее утро Зора отправилась в прачечную-автомат, а я позвонил врачу. За ним ходили целый час, но я не вешал трубку, потому что решил все выяснить.

— Алло, доктор… — я стал читать на клочке бумаги его имя, пытаясь произнести его правильно, но он сам помог мне.

— Павлович.

— Да, да. Я брат Дарлин Свифт, медсестра в клинике сказала, что вы ее лечащий врач, и я хотел бы узнать, что с моей сестрой и скоро ли она выздоровеет.

— Ну пока я могу лишь сказать…

— Я слушаю.

— Она страдает от эмоциональной неуравновешенности, как я бы это назвал, что и послужило причиной временного срыва.

— То есть у нее нервный срыв, вы это имеете в виду?

— Ну, может, все несколько сложнее. Видите ли, дело в том, что у вашей сестры слишком низкая самооценка. Из того что мне удалось узнать, я понял, что она очень давно в подавленном состоянии. Я делаю все возможное, чтобы внушить ей доверие, если она заговорит, станет яснее, как ее лечить.

— Вы психиатр?

— Да.

— Когда, по вашему мнению, она может вернуться домой?

— Довольно скоро, но я бы советовал ей какое-то время не быть в одиночестве. Сегодня утром я разговаривал с вашим отцом, и он согласился приютить ее, пока она не окрепнет и не сумеет сама справляться с трудными ситуациями.

— У нее суицидальные наклонности?

— На этот вопрос я не могу ответить.

— Вы ее колете?

— Ей будут давать антидепрессанты, если вы это имеете в виду.

— Последний вопрос, доктор. Она придет в себя? Я хочу сказать, она не больна психически?

— Нет, не больна. Если она готова лечиться, то есть согласится открыто признать свои трудности и сможет справиться с ними, все образуется.

— Спасибо. Огромное спасибо.

Я стал думать об этом разговоре. Что тут скажешь: хорошо, если Дарлин готова лечиться. И храни ее Бог!

25

Когда я вошла в дом Клодетт, первое, что бросилось мне в глаза — это гирлянды, развешанные повсюду. А потом несколько женщин, половину из которых я даже не знала, выскочили из другой комнаты с криком: „Сюрприз!"

— Клодетт, — сказала я, наконец найдя ее, — не надо было этого делать.

— Слишком долго я пыталась залучить сюда ваше величество, — засмеялась она. — Мы задумали это еще в октябре, детка.

Она представила меня девяти или десяти своим подругам, и оказалось, что они все обо мне знают. Обеденный стол буквально ломился от подарков, а рядом стояла прогулочная коляска. Я глазам не могла поверить. Дом Клодетт выглядел потрясающе; я не была здесь уже целую вечность.

— Зора! — раздался голос у меня за спиной. — Неужели это она?

— Мария! — воскликнула я, обернувшись.

Такое на нее не похоже, но это в самом деле была Мария, и выглядела она великолепно.

— Ну, как у вас дела, мисс Зора?

— Прекрасно. А у тебя-то как? Выглядишь ты во всяком случае отлично.

— Ах, девушка, столько всего произошло с тех пор, как я тебя видела в последний раз. Мне предложили сниматься в кино! Честное слово. И еще я не пью. И не смотри так — это сущая правда. Уже ровно шестьдесят два дня. Могу поклясться. И должна сказать, я никогда так здорово себя не чувствовала. Работа на меня как из рога изобилия сыплется. Вообще, мои скетчи стали гораздо лучше — я и сама не могу поверить. А еще я познакомилась с потрясающими людьми, а с одной я тебя особенно хотела бы свести. Она здесь, со мной. Ее муж продюсер грамзаписей; я ей сказала, что ты пишешь музыку, и ее муж хочет прослушать твои песни. Правда! Да и какие тут могут быть шутки.

— Ты не разыгрываешь меня, Мария?

— Он записывает уйму людей. Подробности потом. Ты мне только вот что скажи: Коламбия Рекордс имеет вес?

— Да перестань!

— Я тут кое-что для младенца принесла, а вот это — твое. — Она сунула руку в сумочку и вытащила конверт. — Все восемь сотен. Спасибо, Зора.

— Ты серьезно, Мария? Неужели ты можешь сейчас отдать такие деньги?

— Я же говорю тебе, Зора, столько всего произошло! И я сама больше всех удивляюсь.

Воистину, не было бы счастья, да несчастье помогло.

— Ну-ка, поди сюда, девонька, — подтолкнула меня на середину комнаты Клодетт. — Дай нам полюбоваться на твой живот. Тут кое у кого есть камера, а то Бог знает когда я еще раз увижу эту девушку в положении.

— Ладно, только сначала мне надо в ванную.

— Леди, многие из вас помнят эти дни?

Человек десять женщин крикнули, что помнят.

— Когда вернешься, тебя будет ждать сюрприз. Поторопись, — напутствовала меня Клодетт.

Когда я вернулась, все сидели с таким видом, будто чего-то ждут.

— Что здесь происходит? — спросила я и тоже села.

— Да ничего, подружка.

Порция! Она вошла в комнату как ни в чем не бывало, и в руках у нее был сверток, перевязанный ленточкой. Я глазам своим не могла поверить.

— Порция! Это ты?

— Нет, не я. Это плод твоего воображения. — Она закатилась от хохота.

Правда, на седьмой размер она уже не тянула, но все равно была хоть куда.

— Да как ты здесь оказалась? Когда ты вернулась из Нэшвиля? Кто у тебя? И когда родился? Почему ты не звонила? Ну, дай взглянуть!

Порция отвернула уголок, и я увидела глаза-маслины. Коричневое существо было завернуто в розовые пеленки. Оно казалось игрушечным.

— Она родилась раньше срока. Зовут ее Сьерра. Два кило семьсот грамм. В Нэшвиль я не поехала, потому что выхожу замуж.

— Подожди, дай присесть!

— Да ты и так сидишь.

— Ты — что?

— Выхожу замуж. За Артура.

— А я думала… да нет… Поздравляю! Ты счастлива?

— Еще как! Я несла ахинею. Я этого зануду люблю, но так боялась, — ну, из-за того, что он… ты знаешь… А он и в клинике был, и все, что надо, делал, всегда был рядом, а я не привыкла, чтобы кто-то обо мне заботился.

Словом, когда Порция родила, он уже все бумаги подготовил.

— Нет, это же надо!

— Да, девушка. Я вполне серьезно. Он славный человек, мне даже стыдно признаться, что я была такой дурой и порола всякую чушь. Ты поняла, о чем я?

— Еще бы!

— Ладно, а как там Фрэнклин?

— Так себе.

— Он хорошо с тобой обращается?

— Как умеет.

— Ну а как насчет его развода?

— Он так и не получил его, а я не давлю. Столько всего произошло, я расскажу тебе как-нибудь в другой раз. Нет, я и поверить не могу, что ты снова здесь, Порция, я так рада, что ты не уехала. Так рада, ты даже представить себе не можешь!

Порция наклонилась к моему уху и прошептала:

— А как насчет припадков?

— Меня очень серьезно обследовали. И пока что все идет нормально, я это особенно в голову не беру.

— Итак, — громким голосом обратилась к нам всем Клодетт, — на кухне прорва еды, тут полно всяких игр, а потом мы все попросим Зору надеть этот дурацкий колпак и открыть подарки для ребенка.

После игр мы принялись за еду и ели, ели и ели. Мне, наверное, надо говорить про себя. Я держала на руках Сьерру и не хотела ее отдавать. Мария познакомила меня с Джей Джей, женой продюсера, оказавшейся милой и вполне земной особой. Живет в Тинеке, в Нью-Джерси. Она пригласила меня после родов посетить их.

Когда пришло время открывать подарки, я была на седьмом небе, даже не то слово. Все это казалось неправдоподобным. Я села в кресло, которое поставили посреди комнаты, и все на меня смотрели. И вообразить не могу, сколько все они потратили на моего ребенка! Мне больше ничего не надо покупать, ни единой тряпочки.

— Ума не приложу, как я все это домой повезу! — воскликнула я.

— Девушка, когда мы за что-то принимаемся, то уж делаем все как следует. Ступай глянь за окно, — засмеялась Клодетт.

Я подошла к окну, отдернула занавеску и увидела большущий-пребольшущий лимузин, черный-пречерный. Он был припаркован прямо перед домом.

— Да вы рехнулись! Кто я, по-вашему, кинозвезда что ли?

Порция подошла и положила мне руку на плечо.

— Привыкай, подруженька, привыкай.

Мы договорились с Порцией поболтать завтра. Она сказала, что Артур посоветовал ей не заниматься больше судебными репортажами, а пойти учиться, когда ребенку исполнится четыре месяца. Чему именно, она пока не знает, но обязательно пойдет. Мария обещала не терять со мной связи и сразу позвонить, как только вернется из Калифорнии.

Я ехала домой в этой роскошной машине, не переставая восхищаться мягкостью кожаных кресел и дымчатыми стеклами. Откинувшись на подушки, я вдруг почувствовала себя нужной и значительной. Ах, если бы этот сон продолжался!

На следующей неделе у нас с Фрэнклином все пошло по-старому. В доме снова было черт знает что, но я даже пальцем не пошевелила, зачем? Но спустя четыре дня после Рождества я наконец собралась с духом и решила навести порядок: ведь до родов оставалось всего ничего. Фрэнклин соизволил предложить мне свои услуги. Поскольку он сидел на мели, я пошла и купила его ребятишкам рождественские подарки. Его снова засасывало болото, но сейчас мне было не до него.

Мы буквально перевернули весь дом: все продизенфицировали, смахнули пыль с верстака и его деревяшек, передвинули мебель, но еще не добрались до главного. Вдруг Фрэнклин говорит:

— А почему бы нам, бэби, не передохнуть и не сыграть партию в скрэбл?

— Да нам и сесть-то негде.

— А я сейчас сброшу тряпье с дивана, а когда кончим, расставлю по местам цветы и разделаюсь с полом, идет?

— Идет.

— Расставляй.

Фрэнклин включил таймер для варки яиц, а я как глянула на свои буквы, так и расстроилась: три „и", пара „о", одно „у" и — час от часу не легче — чертово „р".

А Фрэнклин ухмыляется, как всегда, когда у него хорошие буквы. И как всегда, передвигает их туда-сюда, вверх-вниз. Я аж закипать начала.

— Ну, ты когда-нибудь составишь свое слово или нет?

— Не торопи, детка, я не хочу, чтоб у тебя был разрыв сердца от такого слова.

Минут через пятнадцать он, само собой, выиграл. Только я собралась составить слово, которое начисляло бы мне очки по тройному счету, как вдруг почувствовала, что мне позарез нужно в туалет.

— Мне надо пипи, — вскочила я, — сейчас вернусь. Только не жульничай.

Я села на унитаз, оставив дверь приоткрытой, чтоб не упускать Фрэнклина из виду: за ним нужен глаз да глаз, я такое за ним уже замечала. И тут из меня хлынул поток. Это не пипи! Боже мой! Началось!

— Фрэнклин! Фрэнклин!

— Я здесь, милая. Что случилось?

— Воды! Воды отходят! — Я перепугалась до смерти и боялась пошевелиться. Это оно? Это в самом деле оно? Я разревелась, но двинуться с места все еще не решалась. Фрэнклин подбежал и встал в дверях.

— Ох, если б ты видела свою физиономию — будто привидение появилось, — покатился он со смеху.

— Не смешно, Фрэнклин! Неужели начинается? Но никаких схваток я не чувствую. Что же делать? А в доме-то что творится! И угораздило же меня сегодня все вверх дном перевернуть. Фрэнклин, мне страшно.

Я не могла вспомнить ни одного совета этих курсов для беременных, ну ни единого.

А Фрэнклин все смеялся:

— Да полегче, бэби, полегче. Все бы сейчас отдал за твой портрет!

— Фрэнклин, это не розыгрыш, это на самом деле. Я вот-вот рожу. Поверить не могу! Просто поверить не могу!

— Так. Перво-наперво, воды еще отходят?

Я даже забыла о них.

— Нет, это явно прекратилось.

— Тогда медленно-медленно вставай.

Мне казалось невероятным, что он так спокоен, хотя, конечно, ему уже приходилось иметь с этим дело.

— Пойду позвоню доктору и скажу, что с тобой.

Я слышала, как он набирает номер. Вот уж не хотелось бы мне, чтобы мой ребенок увидел свет Божий в туалете! Я очень осторожно поднялась, кое-как натянула трусы, потом джинсы. Джинсы я не застегнула — а вдруг ребенку надо подышать. Ребенку? До этого момента у меня, кажется, было такое ощущение, будто я на веки вечные останусь беременной, а ребенок — это только так, прекрасная мечта. А сейчас он уже в пути.

— Милая, ты схватки чувствуешь?

— Нет. Ты думаешь, он умер?

— Она еще ничего не чувствует, — услышала я голос Фрэнклина. — Да, да, он шевелился. В течение часа только следить? Ясно! Я буду следить. Сейчас семь. В двенадцать часов. Понял.

— Фрэнклин, что он сказал?

— Не волнуйся, бэби. Главное, ложись сейчас на диван, а я возьму часы и буду отмечать каждую схватку. Ты ничего не чувствуешь?

— Какое-то трепыхание, но боли нет. А должна быть боль.

— Да ладно, приляг. Итак, сейчас твой черед, а?

— Фрэнклин? У тебя что, крыша поехала? Уж не собираешься ли ты поиграть в скрэбл? У меня вот-вот ребенок родится! И посмотри, на что квартира похожа.

— Ребенок еще не сейчас родится, а доктор велел мне как-то тебя занять. Любовью нам заниматься нельзя, так что составляй свое слово!

Да он издевается надо мной!

— О-о! Фрэнклин, вот сейчас наконец я что-то начинаю чувствовать.

— Что? — Он посмотрел на часы, взял один из листочков скрэбла и записал время.

— Что-то вроде спазмов, но без особой боли.

— Доктор велел мне позвонить, если у тебя не будет схваток каждые десять минут в течение ближайших пяти часов. Он сказал, что ты должна родить не позже чем через двенадцать часов после того, как отошли воды, иначе ребенок может заразиться.

— Двенадцать часов? А сколько сейчас?

— Десять минут восьмого. Ну, я смотрю, спокойно нам не доиграть. Почему бы тебе не подняться наверх и не прилечь?

— Идти по лестнице?

— А что тут такого?

Я встала с дивана и пошла вверх по лестнице, как инвалид, и даже удивилась, что смогла подняться в один присест. Улегшись на кровать, я стала смотреть на часы, и в этот момент снова что-то почувствовала. На этот раз было немного больно, но не слишком. Фрэнклин включил телевизор и прилег рядом.

— Ну, как ты себя чувствуешь, малышка?

— Немного устала, — сказала я, и это была правда.

— Постарайся уснуть. Нам предстоит потрудиться, так что лучше отдохни, пока можно.

Я прикрыла глаза, но думаю, что не уснула по-настоящему, во всяком случае очнулась, когда что-то толкнуло меня в живот. Я схватила Фрэнклина за руку.

— Фрэнклин, теперь больно.

Он взял карандаш и записал. Часы показывали десять двадцать. Время совсем не двигалось, что ли?

— Наверное, надо позвонить врачу, Фрэнклин.

— Прошло всего три часа, малыш. Еще рано. Лежи тихо и не напрягайся.

Так я и сделала, но на этот раз схватки стали ощутимее. Стоило мне задремать, как очередная схватка будила меня, и я вцеплялась во Фрэнклина.

— Похоже, схватки пошли вовсю, а, бэби? — спросил он, не выпуская из рук свой чертов карандаш.

Он положил ногу на ногу, и у него еще хватало хладнокровия вставать и переключать каналы.

Я не могла ответить ему, даже если бы захотела, — так сильно стиснула зубы. Вскоре я снова впала в дремоту, и снова проснулась от схватки. Вырвав листок у него из рук, я попыталась подсчитать, сколько всего у меня было схваток, но в этот момент меня скрутило. Я заплакала. Фрэнклин все писал, а я лила слезы. Схватки повторялись каждые десять минут. В час ночи Фрэнклин позвонил доктору и сообщил ему обо всем.

— Когда будут каждые пять минут? Ясно. Ладно.

— Что он сказал — я могу ехать?

— Нет, до пяти утра должны повторяться схватки каждые пять минут. Вот тогда я тебя и отвезу.

— Это будет еще так долго?

— Так сказал врач, Зора.

Я снова откинулась на подушку, но скоро схватки стали невыносимыми в полном смысле слова. Будто кто-то рвал меня на части. Тут, кажется, я и поняла, что больше не буду рожать и за миллион долларов.

— Поехали, малыш, пора.

— Что? Который час?

— Без четверти пять.

— Да быть не может!

Но время действительно пришло: листок Фрэнклина был исписан с двух сторон. Глаза у него были красные, он, видно, и глаз не сомкнул. Мне стало жаль его. Я села на кровати, хотя не думала, что смогу.

— Как мы доберемся?

— Внизу ждет такси.

— А где моя сумка? И мне надо принять душ. От меня несет. А на голове что делается!

— Сумка у двери. А если хочешь, чтоб я попросил водителя подождать, пока ты помоешься и причешешься, так ради Бога.

— Черт побери, Фрэнклин! Ты звонил Джуди?

— Позвоню, когда приедем. Пошли, Зора!

С лестницы мне пришлось сходить очень осторожно, потому что проклятые схватки просто разрывали меня. Господи Боже, и как это женщины умудряются рожать по три, по четыре и по десять раз, вот что хотела бы я знать. Меня так одолевала боль, что я едва сидела в такси. А эти чертовы выбоины, почему никто их не ремонтирует? Я с такой силой сжимала руку Фрэнклина, что она стала мокрой.

— Все в порядке, бэби, — успокаивал он меня. — Ты едешь рожать, а не умирать.

— Заткнись, Фрэнклин! У тебя хоть когда-нибудь был ребенок?

— Еще бы, дважды!

Когда меня обследовали, доктор сказал, что я рожу еще не сейчас.

— Но у меня страшные боли!

— Мы знаем, — откликнулась сестра, — мы знаем. Попробуйте немного походить. Где ваш муж?

— Он вызывает на помощь мою подругу.

— Попросите его принести имбирного эля. Очень помогает.

Имбирного эля? Да эта девица свихнулась. Фрэнклин вернулся и сказал, что Джуди едет сюда. Потом он отправился за содовой для меня, а когда пришел, от него несло, но сейчас я ему даже завидовала: я и сама была бы не прочь выпить. Тут что хочешь выпьешь, лишь бы унялись эти невыносимые боли. Я выпила воды и бросила бутылку. Сестра попросила Фрэнклина походить со мной. И он начал ходить со мной взад-вперед по этому проклятому холлу. Сколько шагов мы сделали, не сосчитать, но каждые несколько минут мне приходилось прислоняться к стене, чтобы не упасть. Нет, с этой болью ничто не может сравниться, ничто!

Джуди появилась около половины седьмого.

— Ну как дела?

Я только взглянула на Джуди, и мне захотелось влепить ей пощечину.

— Пойдем, теперь моя очередь. Помнишь, чему нас учили на курсах?

— Провались все пропадом — и ты и твои курсы!

— Зора, милая, что, правда так плохо?

— Нет, я изнемогаю от блаженства!

— Мне говорили, что так бывает, но не надо на этом зацикливаться.

Шли долгие, как мне казалось, часы.

— Который час? — спросила я.

— Десять, — ответил Фрэнклин.

Теперь я лежала на кушетке, а эта боль все разрывала меня, и, как ни повернись, никуда от нее не денешься. Наконец, появилась сестра, прощупала меня, промерила и спросила:

— Вы идете?

Фрэнклин и Джуди поднялись, отвезли меня на коляске в белую палату и переложили на другую кровать. Тут сестра достала какие-то инструменты, и я спросила, для чего они.

— Для стимуляции. У вас все еще не раскрылась шейка. Мы ускорим это, но боли могут усилиться.

Да куда уж тут усиливаться! Мне было уже на все наплевать, хотела я только одного: чтобы все это поскорее кончилось. Но сестра не врала: боли становились все сильнее и сильнее. Час от часу не легче! Фрэнклин и Джуди присели у меня в ногах и наблюдали за силой моих схваток на экране, который я не могла видеть. Для них это все — вроде непонятной игры. Время от времени Фрэнклин доставал из кармана бутылку и прикладывался.

— Это все из-за тебя! — крикнула я.

Он засмеялся, а Джуди вскочила и подбежала ко мне. А потом, — я даже не успела заметить, как это произошло, — я вдруг натужилась, и кишечник мой изверг содержимое прямо на постель. Вошла сестра и успокоила меня, сказав, что это хорошо. Надо же, подумала я. Только она поменяла простыню, все повторилось. И тут я почувствовала, что мне надо опорожниться еще один раз. Она снова стала менять простыню, но я попросила ее разрешить мне сходить в туалет. Тут вошел доктор, поднял мне ноги и поставил их в нужное положение.

А я ему:

— Пожалуйста, позвольте мне сходить в туалет последний раз.

— Конечно, идите, но можете и здесь. Пусть из вас все выйдет.

— Я не хочу здесь, — бормотала я.

Но хотя все это меня здорово ошарашило, боли были такими невыносимыми, что мне было на все плевать. Ну и ладно, подумала я, ну и получайте. Хотите смотреть — смотрите! Я так поднатужилась, как никогда в жизни. Если б я так же поднатужилась, чтобы родить ребенка, он был бы уже здесь.

— Мы готовы, — сказал доктор.

И я опять поднатужилась. И надо же, как здорово получилось!

Я тут же почувствовала, как из меня что-то вышло, а доктор мне:

— Идет! Тужьтесь, тужьтесь!

— Что идет? — спросила я.

— Голова младенца. Тужьтесь, тужьтесь, сейчас все кончится.

— Вы шутите, — простонала я.

Фрэнклин стоял рядом и смотрел вниз:

— Давай, бэби, давай. Я вижу его! Вижу!

Мне все это казалось какой-то дурацкой шуткой. Мне уже не было больно, но я тужилась изо всех сил. Вдруг все начали кричать, а я почувствовала неимоверное облегчение.

— Поздравляем! Мальчик!

— Что?!

И тут доктор протягивает мне крошечное бледное вопящее существо. В самом деле, мальчик! Я разревелась. Значит, все это ради него? Я вглядывалась в то, что он держал на руках, и если б не Фрэнклин, который стоял между мною и врачом, я бы видела его целиком. Фрэнклин нагнулся и поцеловал меня в губы.

— Спасибо, бэби, спасибо! У нас мальчонка!

— С ним все в порядке? — спросила я.

— Все отлично, — ответила сестра.

В это время доктор что-то со мной делал, а сестра отнесла малыша на весы, чтобы взвесить его, измерить и помыть. Вдруг из меня вышло что-то еще. И хотя я чертовски вымоталась, чувствовала я себя наверху блаженства. Я словно парила в воздухе.

Я тоже поцеловала Фрэнклина, сказав:

— Но это же мальчик!

— Знаю, и я счастлив.

Подошла Джуди, поцеловала меня и пожала мне руку.

— Ты держалась потрясающе, Зора. Просто потрясающе. Мои поздравления!

Я лежала и, не отрываясь, смотрела на крошечное тельце, пока сестра не упаковала малыша в одеяльце и не водрузила на него махонький чепчик, вроде лыжной шапочки, а потом поднесла этот пакет мне.

— Сможете держать его?

— Думаю, смогу.

Я расплылась в улыбке, а сердце готово было выскочить из груди от счастья. Когда она, наконец, вручила малыша мне, я села, положила его на руки, как в люльку, и не спускала глаз с его крошечного морщинистого личика.

— Привет, Иеремия! Добро пожаловать в сей мир!

26

Пока Зора была в родильном доме, я привел в порядок квартиру и купил ей цветы: она их заслужила. Представить себе не могу, как женщины проходят через все эти муки, не спятив. И надо же, Зора даже ни разу не вспомнила о тех болях, как только родила Иеремию. Она говорила, что на самом деле помнит обо всем этом довольно смутно, а о болях вообще забыла. Ни черта себе! Но я-то там был.

Одно я видел точно: уж очень малыш светлый. При таком черном папаше, как я, и коричневой мамаше, как Зора, он явно должен быть потемнее. Не знай я всего досконально, я бы заподозрил неладное. Но я-то все знаю.

Конечно, Зора кормит грудью. Она говорит, что должна, поскольку, мол, это лучше для ребенка. От этого он не будет болеть, когда станет постарше. Моя мать не кормила меня грудью. Я знаю это наверное, но по пальцам могу пересчитать, сколько раз в жизни простужался.

Домой они возвращаются во вторник, а значит, у меня есть в запасе пара деньков, чтоб решить кое-какие проблемы. Сегодня утром я явился в отделение профсоюза и сказал тамошним деятелям, что, если они не сподобятся подыскать мне работенку в течение двадцати четырех часов, я всю их свору обвиню в тайном сговоре. Не такой уж я идиот. Можете себе представить их реакцию: иду я себе из конторы, а босс кричит мне вслед:

— Подожди минутку. Вообще, сынок, не дело вырывать работу из глотки, угрожая людям.

— А я не угрожаю. Просто кое-что знаю, хотя вы об этом и не догадываетесь, да и не одному мне это известно.

Он полистал какие-то бумаги и говорит:

— Постой! Может, кое-что и найдется месяца на три. Интересует?

— Ну, это зависит…

— От чего?

— От того — где.

— Даунтаун в Бруклине.

— Когда начинать?

— Сегодня, если успеешь туда.

— Считайте, что я уже там.

Три месяца лучше, чем ничего, и я даже не удивился, когда оказалось, что это то же место, где я работал раньше. Мэл обалдел, увидев меня, но мы оба сделали вид, словно я никогда и не уходил. Я не мог дождаться, когда поеду в больницу навестить Зору и расскажу ей все. Ее это обрадует.

Я должен был делать стену сухой кладки. Слава Богу, значит, в помещении. Эту тягомотину я могу делать с закрытыми глазами.

* * *

Когда я вошел, Зора кормила Иеремию.

— Привет! — сказал я.

Она выглядела потрясающе, я бы даже сказал, помолодела. Вся так и светилась, наверное, потому, что счастлива.

— Как поживаете с моим мужичком?

— Распрекрасно. Такой ненасытный шалунишка. Можешь себе представить, не пройдет и двух часов, как ему подавай. Он и спит здесь со мной, я тебе не говорила?

— А где же он должен спать?

— Есть специальная палата для младенцев, но я хотела, чтоб он был со мной. Может, привыкла.

— Почему он такой светлый?

— Ума не приложу. Хотя приглядись. Не такой уж он светлый.

Я взглянул: и правда, малыш стал гораздо темнее, чем был вчера. Что за чертовщина! Вот так так! Что же будет дальше?

— А то у меня уже сомнения стали закрадываться. Ему еще раза в три потемнеть надо, прежде чем я поверю, что он мой, — рассмеялся я. — Да я шучу.

— Хочешь подержать его?

— Да не сказал бы. Уж очень он мал. Еще что-нибудь поврежу, чего доброго.

— Что ты несешь, Фрэнклин! Как ты можешь ему повредить? На вот, держи.

Она протянула мне его: он ничего не весил. Уж слишком давно не держал я в руках этих крохотуль, особенно своих. Я пригляделся к малышу. Конечно, это мой сын.

— Ты только взгляни на нос. Это ж вылитый мой, а?

— Если есть Бог на небе, то нет.

— Да иди ты к черту, Зора.

И мы рассмеялись.

— Угадай, что я сделал.

— Навел порядок в доме.

— Кое-что получше. Дом я тоже привел в порядок, но и нашел работу.

— Строительные работы или что-то другое?

Мне стало досадно: я и забыл, как сказал Зоре, что не хочу идти на стройку. Ну, да ладно. Сейчас мне нужна работа, и я ее получил. На самом деле нигде так не платят, как на стройке, это факт.

— Штукатурные работы, профсоюзная ставка, и к тому же до конца марта. Ну а там попробую поискать что-нибудь более стабильное. Теперь же у меня еще один рот появился, кормить-то его надо, согласна?

— Согласна. Ну а тебе как это?

— Так себе. Работа как работа. Главное, платят.

— Ну, я рада слышать это, Фрэнклин. До первого апреля я на работу не выйду, а нам еще нужна сиделка.

— Само собой.

— Ты, кстати, о сестре что-нибудь слышал?

— Она недавно от родителей уехала. Я ей еще не звонил. Честно говоря, не очень хотелось. Но позвоню, когда придет время.

— Спасибо, Фрэнклин, за такого замечательного сынишку.

— Всегда рад стараться, — ухмыльнулся я, передав ей Иеремию. Потом поднялся. — Поторопись домой: как я помню, сейчас твой черед, а буквы на столе.

— Ты что, серьезно?

— Еще как! Я пришел сюда взглянуть на сосунка и убедиться, что ты рада быть мамой. Мне в семь надо быть на работе, а я еще хочу постирать свою рабочую одежду. Я очень по тебе скучаю, Зора. В доме без тебя слишком тихо.

— Я тоже скучаю по тебе, Фрэнклин. Но смотри не пожалей, когда я вернусь.

* * *

Она как в воду глядела. Кроватка не простояла в комнате Иеремии и двух часов. Зора минуты не могла без него прожить.

— Ну а вдруг он задохнется, а меня с ним не будет?

Вот так история! Тысячи детенышей посапывают себе в две дырочки в отдельной комнате, и ничего — не помирают, но что тут скажешь! Словом, он переселился к нам, кроватка к кроватке, так сказать. Стоит ему вякнуть, Зора вскакивает, а это случается, считай, каждые два часа. И когда ни глянешь — сиська у нее вынута и у сокровища во рту.

Телефон звонит не переставая, одуреть можно. Звонят какие-то люди, которых я не знаю и о которых слыхом не слыхивал. И все ее разлюбезные подружки наведываются одна за другой. Кажется, что они шастают непрерывно. Когда бы я ни возвращался с работы — обязательно кто-то есть: вроде другая, а присмотришься, будто видел ее на прошлой неделе. Дошло до того, что я их на дух переносить не могу — слабею. Из ванной голый не выйдешь — у себя-то дома! Я хотел взять Иеремию с собой наверх, но не тут-то было: потому как все они для того и приходят, чтобы без умолку тараторить и тарахтеть про него и задавать Зоре всякие дурацкие вопросы.

Раз в неделю непременно приходит посылка от прихожан Зориной церкви в Огайо, которых она почти не помнит. А ее мачеха, Маргерит, та просто спятила. За месяц прислала шесть коробок, битком набитых всякой всячиной. Я прекрасно понимаю, что плакаться тут нечего, но не буду душой кривить: я в этом доме уже не звезда. Все прожекторы направлены на Иеремию.

Одно могу сказать определенно: не знаю, правда, как это у нее получается, но после возвращения из родильного дома Зора умудрилась сбросить почти восемь килограммов, а Иеремия тянет на три сто пятьдесят. А месяца через полтора она скинула еще килограммов шесть. По ее словам, кормление грудью очень этому способствует. И еще одно — эта „Нивея", должно быть, помогла: у нее и следа от жировых складок не осталось, во всяком случае, их не больше, чем до беременности. На животе уж точно; в жизни ничего подобного не видел.

К марту Иеремия уже заметно покоричневел. Чуть темнее Зоры, но не такой черный, как я. По мне, так лучше некуда. А выглядит он — хоть голосовать иди! Маленький мужчина! И я ему очень признателен, что больше он не вопит по любому поводу. Честно говоря, он ночью теперь не просыпается, но Зора не хочет переносить кроватку в его комнату, пока не убедится, что он в полной безопасности. Когда же это будет? Но я помалкивал.

Когда мальчонка просыпается, он голоса не подает. Иногда я прохожу и вижу, как он лежит себе, сучит ножонками и рожи корчит. Штуковина у него болтается — что надо: значит, весь в папу. Сегодня утром я проснулся и вижу: кроватка ходуном ходит; Зора за день так намоталась, что спит без задних ног. Ну, я поднялся, вынул его из кроватки и положил к себе на колени. Проверил подгузник, — конечно, мокрый, как всегда. В жизни не менял этим зассанцам пеленок, но не будить же Зору из-за такого пустяка. Вытащил я из него памперс, но он же секунды спокойно полежать не может, и мне никак сухой под него не просунуть.

Смотрю я на него и говорю:

— Как бы малость проветрить эту пипиську?

А малыш чмокает себе губами и ухом не ведет; пришлось сесть спиной к стене и посадить его на колени. Заметьте: этот пройдоха пытается стоять! Честно! Да он головку-то держать не может, а тут смотрю, хрюкает, пукает и пытается стоять. А в палец мой вцепился — не оторвешь. Ну и хватка! Этому малышу — самое место на Олимпийских играх. Уж я об этом позабочусь.

Я явно перехвалил этого сукиного сына. Не успел я и глазом моргнуть, как он перестал дрыгаться, застыл и уставился на меня. Я-то уж размечтался, что это он мне улыбнуться пытается — приятное, так сказать, сделать хочет, — но не тут-то было. У него на уме оказалось совсем другое. Я ему улыбаюсь — рот до ушей: „тю-тю-тю" всякие там и козу; только вдруг пипка у него встала, и струя прямо на меня.

— Зора! — завопил я. — Забирай этого зассанца! Ах ты, сукин сын, — давясь от смеха, ругался я.

А он как ни в чем не бывало снова стал прыгать и приседать.

— Что происходит? встрепенулась Зора.

— Да возьми, говорю, этого зассыху.

— А где его памперс?

— Да я поменять никак не мог. Вот, возьми.

Передав ей сынишку, я пошел привести себя в порядок. Вернувшись, увидел: Иеремия у нее под бочком, сосет и причмокивает. Я не я, если вру: хотел бы я быть на его месте.

Когда я сегодня вернулся, дома были только Зора и Иеремия.

— Фрэнклин, ты должен это увидеть. Смотри!

— Подожди минутку. Я еще в дверях.

— Но это надо увидеть сейчас, потом будет поздно.

Я стоял и ждал. Зора что-то там ворковала, но хоть убей, не мог я рассмотреть ничего необычного.

— Ну, ты видел?

— Да что видел?

— Он улыбается!

— Да-да, — соврал я. — Удивительно! А что на обед?

— Спагетти и тефтели.

— Опять?

— Я устала, а потом я наготовила на два дня.

— Ты же дома целый день, неужели нельзя состряпать обед?

— Ты не знаешь, что я делаю целый день! Заботиться о ребенке — это не то же, что слоняться по дому. Кстати, угадай.

— Что?

— Папа хочет, чтобы я с Иеремией приехала к ним в Огайо на недельку. Он уже билеты купил. Мы отправляемся послезавтра.

— Ты со мной даже не посоветовалась!

— Что значит „не посоветовалась"? С каких это пор я должна просить у тебя разрешения?

— А что я должен здесь делать один, пока вы будете там?

— Фрэнклин, ради Бога! Ты же знал, что я хочу съездить домой до того, как выйду на работу. Так что не изображай такого удивления.

— Ну так счастливого пути! А я пошел под душ. Да, минутку. Можно тебя спросить? Ты мне сегодня дашь поиграть по случаю твоего отъезда?

— Я запишу это в календарь, Фрэнклин. Идет?

— Когда ты этому парню начнешь давать бутылочку?

— Зачем?

— Да я как ни гляну, ты все кормишь его. Сколько он уже весит?

— Четыре триста шестьдесят пять. По правде говоря, я сегодня купила ему немного детского питания. Я так устаю, что хочу начать подкармливать его парой бутылочек в день, пока не отниму от груди.

— Правильно.

Я поднялся наверх и пустил горячую воду. Это ж надо, целую неделю! Что прикажете мне делать без нее?

Когда мы улеглись в постель, я спросил, нельзя ли перекатить Иеремию в его комнату, хотя бы ненадолго. Зора заколебалась, но все же согласилась. Честное слово, даже не знаешь с чего начать, если не спал с женщиной чуть ли не три месяца. Я и не знал, встанет ли Тарзан, но он прямо-таки порадовал меня. Но Зора все испортила.

— Фрэнклин, ты меня раздавишь, я дышать не могу. Ты всей тяжестью на меня навалился. Ты бы хоть сбросил часть.

— Что это значит, бэби?

— Просто прошу тебя малость похудеть. Ты набрал несколько килограмм, сам знаешь, и я дышать не могу.

Потом заплакал Иеремия, и Зора посмотрела на меня. Даже без слов было понятно: „Мне надо идти!" Я отвалил, мой член — тоже.

Зора явно радуется поездке. А выглядит она — неслыханно! Слишком даже хороша, сказал бы я. Мне кажется, ей больше и худеть не надо. Она сейчас в прекрасной форме. Ну, конечно, Зора у нас звезда, и она имела храбрость заявить мне, что, как вернется, вступит в клуб здоровья, совсем новый и недалеко от дома. Хотел бы я знать, где это она берет деньги, но спросить не осмелился. Впрочем, если он только что открылся, там большие скидки для вступающих. Я даже проверил на всякий случай, и, честно говоря, сам бы не прочь вступить в него. Однако меня как-то угораздило ляпнуть ей, что я не хочу, чтоб она вступала в мой клуб, и теперь мне неудобно вступать в этот. Впрочем, может, все это ерунда, и надо вступить? А вдруг тут что-то не чисто? А если ее в этом клубе привлекает совсем не спортинвентарь Наутилус и хренова сауна? О, Господи, не заводись, Фрэнклин! Остынь, приятель.

За всю неделю она ни разу не позвонила. Хотел бы я знать, чем это она занимается, особенно если учесть, что у нее там постоянная нянька. Неужели совсем не скучает по мне? Ах да, у нее там Иеремия! Она только им и живет. Меня так и подмывало найти на вечер девицу, чтобы перепихнуться. Но каждый раз, возвращаясь домой с работы, я чувствовал себя настолько разбитым, что сил не было даже дойти до бара. Так что все семь дней я только и делал, что лопал тунца прямо из банки, спагетти, которое на вкус было лучше, чем мне казалось, закусывал сардинами, крекерами и вареным рисом. Вылакал еще пару бутылок „Джека Дэниэла". Вчера я полез под душ, и вдруг меня словно что-то ударило: задница у меня стала больше, чем у Зоры! Я на весы. Мать твою! Когда это я успел набрать целых десять килограммов? Ни хрена себе! Стоит ли удивляться, что Зора не горит желанием водрузить на себя такую тушу! В рабочей одежде и свитере и не видно, что я так раздобрел. А всему виной этот проклятый алкоголь; даже штукатурные плиты не помогают. Талия расплылась к чертям собачьим. То-то бабы на улице перестали последнее время оглядываться на меня. Раньше, бывало, из машин посматривали, прохожие глазели. А теперь все! Те денечки прошли. Ну нет! Да чтоб я, Фрэнклин Свифт, превратился в тушу жира, когда моя баба, родив ребенка, уже снова сияет как звезда! Дудки!

За день до приезда Зора позвонила.

— Я очень соскучился, милая.

— Я тоже соскучилась, Фрэнклин. Кто-нибудь звонил мне?

— Кто, например?

— Ну, дама по имени Джей Джей.

— Нет. А кто это?

— Приеду, расскажу. Люблю тебя. До завтра.

Я уж постарался, чтоб в доме не было ни соринки и она не могла ни на что пожаловаться. Я никак не мог сосредоточиться на работе: все время думал о ней. А после ленча я серьезно промахнулся. Кто-то пустил по кругу бутылку, и я приложился. А потом, сделав перекур, сбегал через дорогу и купил еще один пузырек. К двум часам у меня уже двоилось в глазах. А потом плита этого Шитрока выскользнула у меня из рук, я упал на спину, а она мне прямо по колену. Конец. Идти я не мог.

Даже не помню, кто довез меня в приемную „Скорой помощи", а уж как до дому добрался, просто ума не приложу. Знаю только, что проснулся в своей постели, нога в гипсе, а надо мной склонилась Зора.

— Фрэнклин! Что с тобой произошло? — спрашивает она, положив ко мне Иеремию. Ко мне! Она положила его мне под бок.

— Я получил травму на работе, бэби, и я очень, очень скучал без тебя. Я так скучал!

Она обошла кровать и обняла меня. Потом стала покрывать поцелуями мое лицо.

— Ты действительно цел, Фрэнклин, правда?

— Даже не знаю, милая, даже не знаю.

— Я тебе чем-нибудь могу помочь? У тебя что-нибудь болит? Как твоя нога?

— Вон там, — показал я, — вон там.

— Не подложить ли туда подушку?

— Да, — пробормотал я, — подушка — это хорошо.

— Ты голоден. Тебе обезболивающее давали?

— Да, я уже принял. Иди сюда. Приляг рядом и согрей меня.

Она отнесла Иеремию в кроватку и, вернувшись, легла рядом со мной. Она снова обняла меня, а я положил голову между ее грудей. Я тяжело вздыхал и зарывался головой все глубже и глубже.

— Ах, как долго тебя не было!

— Ну вот я и вернулась. Я вернулась, — повторила она.

27

Ребенок может изменить всю вашу жизнь.

Не считая отца и Фрэнклина, я никого в жизни так не любила.

А уж откуда энергия такая берется, и ума не приложу. Словно я на автопилоте. Пока Фрэнклин на работе, я сажаю Иеремию в коляску, натягиваю на него зимний комбинезон, который подарила мне Порция, и мы долго-долго гуляем. И каждого прохожего я хочу спросить: „Ну разве он не красавец?" Правда, этого я не делаю. Но наши окрестности осточертели мне. Это же сущая помойка — и мостовые, и тротуары. И вот здесь я должна прогуливать своего младенца! Нет уж, увольте; кажется, я поняла, что в Нью-Йорке растить Иеремию не намерена. Тут меня, похоже, не собьешь. Это не то место, где растят детей. А что скажет Фрэнклин по этому поводу, меня абсолютно не трогает. У малыша должна быть возможность вылезать на задний дворик и играть там сколько угодно, или на передний двор, если уж на то пошло. Да только где это в Бруклине вы видали передний дворик? Я поклялась себе: как только моему Иеремии исполнится три года, мы отсюда смотаем. С папочкой или без него. С контрактом на грампластинку или без него. И не спрашивайте — куда. Это пока мечта.

А теперь насчет моего веса: сбрасываю ли я каждый день? Да, да и еще раз да. Я так и не сказала Фрэнклину, что Мария отдала мне восемьсот долларов: что-то заставило меня держать язык за зубами. Поэтому я взяла из них 163 доллара и вступила в новый клуб здоровья, который рядом с нами. Как только вышла на работу в школу, на обратном пути я первым делом стала забегать туда. Толстой я оставаться не собираюсь. Ни за какие коврижки.

Сегодня, правда, мне надо разузнать насчет няньки. Я и так дотянула с этим до последней минуты. Утром мы с Иеремией покатили к местному детскому центру, но для его возрастной группы предложений нет. Однако черная женщина, которая ведет эту программу, оказалась удивительно любезной.

— Когда вам выходить на работу, милая? — спросила она.

— Через две недели.

— Господи, так вам уж и не сидится дома?

Не дав мне вставить и слова, она снова заговорила. Ей на вид лет около сорока, хотя она прекрасно сохранилась, и вся такая миниатюрная, не считая внушительного зада. Зовут ее Бетти.

— Знаете что? Моя кузина Мэри сидит с детишками, она идеальный бэби-ситтер. У нее пять дочурок, дорогая. — Она заглянула в мое заявление. — И живет в двух шагах от вас. Там же, где я. В микрорайоне Гованус. Дать вам телефон?

Она записала его на листочке, и, придя домой, я сразу позвонила. Голос у Мэри был очень приятный, и она сразу предложила заглянуть к нам и познакомиться. Не прошло и двадцати минут как она пришла. Она оказалась очень привлекательной женщиной, чуть повыше меня, сантиметров около ста семидесяти, довольно плотного сложения и с длинными курчавыми волосами. Едва войдя в дом, она взяла на руки Иеремию и улыбнулась ему.

— Какой красивый молодой человек! И сколько же ему, вы сказали?

— Три с половиной месяца.

— Бог ты мой! Экий крепыш! А? Он у вас на детском питании?

— Да.

— Молочном?

— Каша и фрукты.

— Прекрасно. — Она села на диван и огляделась. — У вас здесь прелестно.

— Спасибо.

Иеремия прыгал у нее на коленях, и я заметила, что держит она его умело. Очень симпатичная! И внушала доверие.

— Вы дорого берете?

— Сами назначьте цену. У меня недавно был малыш, мы расстались, когда ему исполнилось четыре года. Я до сих пор тоскую по нем. Мои дочки днем в школе, и мне не помешала бы компания. Так что, сколько вы сможете, столько я и возьму.

Я и поверить в такое не могла. Бетти сказала мне, что пятьдесят долларов в неделю вполне достаточно, и, когда я назвала эту сумму, Мэри тут же согласилась.

— Вы хотели бы сначала взглянуть на нашу квартиру? — спросила она.

По тому, как скромно и опрятно она одета, я сразу представила себе ее до блеска вылизанную квартиру. Грязи у нее под ногтями нет, так с какой же стати мне ее унижать: только потому, что она живет в новостройке?

Поэтому я сказала:

— Может, мы днем забежим, чтоб уж всю семью в сборе застать?

Так мы и сделали. Конечно, я оказалась права. Муж у нее был такой же доброжелательный; оказалось, что они женаты уже двадцать один год, а все их дочери, которые чуть не передрались, чтобы подержать на руках Иеремию и поиграть с ним, добротой и открытостью напоминали родителей.

Когда мы вернулись, Фрэнклин скакал по дому на своей гипсовой ноге. Он чувствовал себя уже гораздо лучше, а утром ушел раньше нас — разузнать о компенсации за травму на работе. Гипс ему велели носить шесть недель.

— Я нашла потрясающую женщину — бэби-ситтера, — сообщила я.

— Прекрасно. А сколько она берет?

— Пятьдесят в неделю.

— Ни хрена себе. Это ж две сотни в месяц!

— Да дешевле не бывает, Фрэнклин! Все берут больше.

Он повернулся к Иеремии:

— Ну, иди ко мне, малыш.

Я чувствовала себя совершенно счастливой, когда видела, как Фрэнклин играет с сынишкой.

Первый день работы прошел замечательно. Я вскочила ни свет ни заря и положила все детские вещи в огромную сумку: штук пятнадцать подгузников, шесть бутылочек с питанием, носовые платки, погремушки, три или четыре смены одежды на случай, если он наложит сверх меры, — словом, гору всего. Выходить нам надо было в семь; бедный малыш еще спал, когда я натягивала на него комбинезон. Я завернула его в несколько одеял, так что Иеремии не было видно, когда я положила его в коляску.

— Боже милостивый, Зора, а где ребенок-то? — всплеснула руками Мэри и рассмеялась.

— Думаете, я его чересчур закутала?

— Милая, детям не холоднее, чем нам. Незачем беспокоиться попусту. Ну, да вы в этом деле новичок.

— Что правда, то правда. Мэри, я хочу попросить вас кое о чем.

— О чем, дорогая?

— Чтобы вы хоть немного гуляли с ним каждый день или хотя бы проветривали комнату.

— Милая, да в любую погоду мы целый день сидим на скамеечке. Зачем нам торчать взаперти? Не беспокойтесь, идите, удачи вам!

В сабвее я вдруг почувствовала такой стыд и вину, будто бросила собственного ребенка. Я с ним всего четыре месяца, а уже отдала в чужие руки. Я смотрела на женщин в вагоне и думала о том, что многие из них, наверное, тоже оставили где-то своих малышей, как это сделала я. Неужели они сейчас испытывают то же, что и я? Или я просто дура? Меня мучил еще один вопрос: интересно, эти женщины, сидящие в поезде и читающие романы или „Нью-Йорк таймс", работают по необходимости или потому, что сами хотят? Я заплакала и никак не могла успокоиться. Хотела бы я найти способ оставаться с ним дома хоть первый год — просто чтобы узнать его как следует, увидеть его первые шаги. Я молила Бога, чтобы он не дал мне упустить этот миг.

В школе было то же самое. Все мне обрадовались.

— Мисс Бэнкс, говорят, у вас ребенок. Он такой же красивый, как вы? — спросил один мальчик.

По голосу я не поняла кто, но, кажется, это был Люк, про которого девчонки говорили, что он по уши в меня влюблен.

— А поет он так же потрясно, как вы? — спросила Мария.

Я только смеялась в ответ.

— А хорошо быть замужем? — полюбопытствовала Коринфия, упершись подбородком в кулаки.

Меня так и подмывало ляпнуть: „Хотела бы я сама это знать", но вместо этого я сказала:

— Великолепно.

Никаких особых событий не было: обычный школьный день. Я хотела позвонить Мэри во время перерыва и спросить ее, как дела, но опасалась, чтобы она не подумала, будто я чересчур нервничаю из-за малыша. Когда кончился последний урок, мне пришлось засесть за бумаги; их оказалась такая уйма, что раньше полпятого я не могла освободиться. Обычно я ухожу из школы в три сорок пять. Мне не терпелось поскорее добраться до Мэри. Когда я вбежала, Иеремия сидел на коленях у одной из девочек. Ей было десять лет.

— Добрый день, мисс Зора.

— Привет!

— Все было прекрасно, Зора, — сказала Мэри, — просто удивительный ребенок! Плачет, только когда мокрый или голодный, да?

— Надеюсь, да.

Я стала упаковывать Иеремию.

— Может, вам лучше оставить бутылочки в холодильнике. Вы принесли столько, что на пару дней за глаза хватит, — засмеялась Мэри. — От этих молодых мамаш с ума сойти можно. Вот что я еще скажу вам, дорогая: если не поленитесь занести коробку памперсов и оставите их здесь, да малость запасной одежонки — это сэкономит вам уйму времени, и не придется таскать все это каждое утро.

Я тут же согласилась, признав, что это отличная идея и что именно так я и буду делать впредь.

* * *

О компенсации Фрэнклин даже не заикнулся, но выглядел он вполне сносно. Правда, валяясь целыми днями на постели, он еще растолстел и совсем расплылся.

Я ему и предложила:

— Может, ты будешь забирать Иеремию днем, раз я отвожу его к Мэри утром? По-моему, это разумно, правда?

— Может, и так, какая разница.

— Ты сегодня столярничал?

— У меня нет ни материала, ни баксов, чтоб его купить. Я задумал потрясающую стенку, куда поместятся все книги, и новую раму для постели — такую, чтобы я там нормально помещался, — но на все нужны деньги, черт бы их побрал.

— И сколько?

— Ну, видишь ли, я хотел бы отделать все „Формикой", ты же знаешь, я халтурить не люблю. Я говорю о настоящей мебели, такой, которой можно гордиться. Пару сотен, но для начала и сотни более чем достаточно.

Я пошла за сумочкой и достала сотню, поскольку мне сегодня выдали деньги. С чего я сдурила — ума не приложу: срок квартплаты на носу, а от него сейчас доходов никаких, так что придется платить мне. Опять двадцать пять! Мне уже плохо становится от одного его вида: как ни приду домой, он торчит перед телевизором.

— Спасибо, бэби. Это будет конфетка, клянусь.

Когда я пришла на следующий день, Фрэнклин трудился над своей мебелью.

— А где Иеремия? — спросила я.

— Ах ты черт! — воскликнул Фрэнклин. — Ведь помнил, что должен что-то сделать. Я сейчас сбегаю, малыш.

Он забыл!

— Ничего, — только и сказала я, — ничего.

— Завтра обязательно заберу. Обещаю. Прости, я заработался, и просто из головы вылетело. Понимаешь, пришлось менять все размеры. Не обижайся!

На следующий день он не забыл, но Иеремия напрудил лужу, а Фрэнклин якобы не сумел поменять пеленки и так и оставил его на кровати. Я опять промолчала.

Мне надо было в прачечную-автомат; я набила бельем коляску из магазина, а сверху водрузила Иеремию на детское сиденье. Фрэнклин стащил ее вниз. Я выстирала пять смен белья, пришла домой и приготовила обед.

К июню все это, кажется, дошло до предела. Когда я спрашивала Фрэнклина, почему он не может присматривать за Иеремией, забирать его от Мэри или отвозить к ней, раз уж он все равно целый день дома, он отвечал:

— Меня в любой момент могут вызвать по телефону и предложить работу. Что я тогда буду делать? Может, прикажешь сказать, что я сижу с ребенком?

У меня минуты свободной не было, чтобы сходить в свой спортклуб, а если я и улучала минутку, то возвращалась оттуда без рук, без ног. Я уже подумывала, где бы провести лето, но тут узнала, что ни о какой компенсации за травму не может быть и речи. Оказывается, он напился на работе, и травма произошла по его вине, о чем он умолчал. Поскольку у меня не было выбора, я записалась в летнюю школу. Деньги нужны были позарез. Гипс уже сняли, но Фрэнклин так увяз в своих столярных работах — а книжный шкаф действительно получался знатный, превзойдя мои ожидания, — что попросил меня потерпеть еще несколько недель, пока он не закончит кровать.

Я, как последняя дура, согласилась.

Несколько недель затянулись до сентября. И тут только до меня дошло, что он просто не хочет идти работать. Я еще должна была это понять и принять. Ведь он столько делает по дому! Но, черт побери, все шло наперекосяк! Я все еще любила его, это ясно, но мы плыли куда-то не туда. Вернее, топтались на месте. Я хотела, чтобы он работал и чтобы я снова могла гордиться им. Пусть он докажет, что я строю дом не на песке, желая провести с ним остаток жизни. Когда мы встретились, Фрэнклин вдохнул в меня бодрость и энергию. Прежде я возлагала на него большие надежды, а сейчас — увы! — никаких. Наверное, самое обидное во всем этом — знать, что у Фрэнклина есть талант, но он совершенно не использует его, — разве что делает для нас эту мебель.

Признаюсь, мне стало с ним тягостно. Уверена, что действую ему на нервы, но и он меня раздражает. Я часто спрашиваю себя: если б я так же, как и он, сидела без работы, проявил бы он ко мне такое понимание, какого требует от меня? Одно несомненно: с марта только я одна оплачиваю квартиру и все остальное, и мне это уже не по силам.

— Фрэнклин, нам надо поговорить, — сказала я ему в субботу утром после того, как попросила его присмотреть за Иеремией. Мне нужно было сходить в прачечную, а он отказался.

— Почему? — спросила я.

— Потому что я буду работать электропилой и дрелью и не услышу, если он заплачет. К тому же я не хочу, чтобы древесная пыль летела ему в глаза. Возьми лучше его с собой… О чем ты хочешь поговорить?

— Обо всем.

— О, только, ради Бога, не заводи речь о моей работе. Об этом я и сам все знаю. Прежде чем ты опять заведешься, я вот что тебе скажу. Колено у меня еще не зажило как следует. Я пока не могу идти на стройку и таскать кирпичи и прочую дрянь, а то, чего доброго, они свалятся мне на голову. Неужели ты этого хочешь?

— Нет, но ты мог бы делать что-то другое…

Но он не дал мне договорить.

— Что — другое?

— Не знаю, Фрэнклин, но я больше так не могу. Я тащу на себе все, а уже приближается день квартплаты. После того как я отдам деньги Мэри, за квартиру, на питание, полсотни тебе на дерево и на карманные расходы, знаешь, сколько останется у меня в конце месяца?

— Нет. А сколько?

— Шестьдесят восемь долларов. Это не дело, Фрэнклин, и ты сам это прекрасно понимаешь.

— Но ведь я почти заканчиваю кровать, а потом сразу начну искать работу. Если не можешь подождать еще несколько недель, не знаю, что и сказать тебе.

— Но ты то же самое говорил в июне.

— Я и сейчас это повторяю.

Что-то такое с ним произошло непонятное. Но мне ясно одно: если ко Дню Благодарения он не найдет работы, духу его здесь не будет. Я родила ребенка и не могу тащить на себе двоих.

Я все время чувствовала себя подавленной и ничего не могла с этим поделать. Не будь у меня Иеремии, вообще не знаю, как я тянула бы изо дня в день. У малыша уже прорезался шестой зуб, а вчера вечером он сделал свой первый шаг — и это в девять-то месяцев! Фрэнклину это все, кажется, безразлично. Я положила Иеремию в ванну — Фрэнклин никогда не купает его — и стала ему петь. Ему нравится, когда я пою, он и сам издает какие-то звуки, будто мне подпевает. Я вынула его, одела, сунула ему бутылочку, он пососал и уснул как убитый.

Фрэнклин уже принял свои положенные двести пятьдесят — он, по его словам, подсократился — и лег на кровать прямо в одежде. Меня уже тошнит от него.

Валясь с ног от усталости, я все же поднялась с дивана и пошла в свою музыкальную комнату. Она показалась мне почти незнакомой. Я села за пианино и стала разглядывать инструмент. Еще мгновение и мои пальцы забегали по клавиатуре. И вдруг зазвучала музыка. Я ушам своим не верила. В ней была какая-то магия. Значит, я не утратила навыков. Я плакала и смотрела в окно: ввысь — на небо.

— Благодарю, — прошептала я.

Я знала, что Он услышал меня. Встав из-за пианино, я почувствовала себя совсем другим человеком. Давно я не испытывала ничего подобного. С моих плеч будто бремя свалилось. Я откинула сиденье фортепьянной скамеечки. Там было полно нот — все, что я написала за много лет. И вдруг я подумала, что могу не только петь, но и писать. Разве я должна стоять на сцене и петь? Записывать пластинки, чтобы обо мне узнали? Я кусала нижнюю губу. Господи, я так мечтала испытать это чувство, когда стоишь перед толпой с микрофоном в руке! Я порылась в нотах. Это неплохие песни, но когда эти мелодии рождались во мне, я не всегда слышала их в собственном исполнении. Когда я писала песни, душа моя очищалась. Я всегда чувствовала себя лучше, когда сочиняла. Словно что-то преодолевала и постигала. Но могла ли я целиком уйти в это? Я сложила ноты, пошла в комнату Иеремии и посмотрела на него. Что, если мне удастся заключить контракт на грампластинку, и хороший контракт? Тогда я буду постоянно в разъездах, вдали от дома. Разве не так? Иеремия зашевелился в своей кроватке. Кажется, я и так слишком далеко от тебя.

— Слишком далеко, — сказала я и вышла из его комнаты.

28

Поскольку Зора корчит из себя супервумен, пусть сама и выкручивается. Она же считает, будто я должен что-то кому-то доказать, и постоянно выставляет напоказ свои подвиги.

Она — прекрасная мать. Она оплачивает все счета. Она преподает. А теперь опять пишет песни. Мне, конечно, надо найти работу, но не раньше, чем я сам того захочу.

Признаюсь, настоящее удовлетворение я получаю лишь тогда, когда делаю мебель. Это, пожалуй, единственное, не считая Иеремии, чем я могу гордиться. Когда Зора возвращается домой, на полу у меня валяются двухметровые доски. И что, вы думаете, она говорит?

— Фрэнклин, неужели ты должен делать это здесь? Иеремия может пораниться.

У нее голова занята одним Иеремией. Зора просто зациклилась на нем. Можно подумать, что она в него влюблена: все вертится вокруг него. А я будто ее пасынок. До нее совсем не доходит, что я при этом чувствую. А у меня больше нет сил лезть из кожи вон, чтоб она хоть внимание на меня обратила, нет — и все. Да и найди я работенку, это ни черта не изменит. А мне осточертела стройка, ну хоть режь, не могу больше. И как это ей вдолбить, что когда вот так вкалываешь, вкалываешь и вкалываешь, строишь, строишь и строишь, а конца-края этому не видно и результата тоже, теряешь последнее желание работать. Вот это сейчас я и чувствую, но попробуй объясни ей все это, скажи, что ты в глубокой заднице. А я, хоть убей, ума не приложу, куда двинуться, потому весь с головой и ушел в эти деревяшки. Здесь я в себе уверен и вижу результаты. Могу посмотреть и сказать: „Это я сделал". Но Зора не хочет понять. Она занята только счетами. Как нечестно, что она одна за все платит! И платила. Но если она по-настоящему любит меня, ей бы поддержать меня, помочь мне с этим справиться, подождать, пока я наконец смогу шевелить мозгами и найти выход из положения.

А сейчас я и думать ни о чем не могу.

29

— Кому ты теперь названиваешь?

— А что?

— Последнее время, приходя домой, ты только и делаешь, что готовишь и затем садишься за телефон. А как же я?

— Что значит, как же ты?

— Могла бы и мне иногда уделить хоть немного внимания.

— А я что, не уделяю?

— Нет.

— Фрэнклин, ради Бога!

— „Фрэнклин, ради Бога, Фрэнклин, катись к черту". Ты только этого молокососа любишь, а не меня. А теперь положи трубку на место.

— Мне надо позвонить.

— Я говорю, положи трубку на место и поговори со мной.

Он выхватил трубку у меня из рук и вырвал шнур из стены.

— Ну, звони теперь. Посмотри на меня, Зора.

Он напугал меня. Иеремия копошился в своем манеже, и на мгновение я мысленно перенеслась в тот памятный летний уик-энд в Саратоге. Нет, он не будет. Он ведь обещал.

— Фрэнклин, не надо, пожалуйста.

— Ах вот что, теперь ты будешь учить меня, как себя вести, не так ли?

— Да какая муха тебя укусила? Из-за чего ты так завелся?

— Из-за всего. Из-за тебя, этого сопляка, моей рожи.

— Ты что, пил?

— Ты только и думаешь, пил ли я и сколько. Да, пил. — Он открыл шкафчик и вытащил почти полную бутылку „Джека Дэниэла". Отвинтив крышку, стал пить из горлышка. — Может, и ты приложишься? Тебе не помешало бы малость расслабить твою упрямую задницу. На, глотни.

Он направился ко мне.

— Фрэнклин, пожалуйста, прекрати.

Я отвернулась, но он схватил меня за подбородок и впился в меня взглядом.

— Да провались все пропадом! — крикнул он и с силой запустил бутылкой в стену. Стекло разлетелось во все стороны. — К черту! К черту тебя! К черту этого сопляка! К черту все на свете!

— Фрэнклин, послушай.

— Оставь меня, слышишь? Иди, названивай. Ноги моей здесь не будет.

Я стояла не шевелясь и слышала, как грохнула входная дверь. Какая муха его укусила?

— Папа, — выводил Иеремия.

Я пошла к нему; он сидел посреди манежа.

— Папа, — повторил он, а я начала реветь как последняя дура и все гладила его крошечную ручку.

— Скатертью дорога, — крикнула я.

Взяв на руки Иеремию, я поднялась с ним наверх, чтобы позвонить из спальни. Я написала Реджинальду записку и рассказала ему, почему не возобновляю уроки, а он позвонил и оставил сообщение. Он говорил, что очень огорчен, желал мне удачи и обещал помочь, если мне понадобятся какие-нибудь деловые связи или совет. Я хотела узнать, как он себя чувствует. Но его не оказалось дома, а судя по его голосу на автоответчике, все было в порядке.

Я была уже в постели, когда пришел Фрэнклин. Я никак не могла уснуть, потому что не знала, вернется ли он. Отчасти я хотела, чтобы он не вернулся. Мы, Иеремия и я, прекрасно без него обойдемся. Никакого прока от него нет. Он стал бесполезным и безнадежным эгоистом и опустошал меня. Иногда, бродя по дому, я думала о том, как встретились мы с ним первый раз и как это было прекрасно. Слушая иногда какую-нибудь пластинку, я вспоминала, как много мы смеялись. Но все это быльем поросло. Мы, в сущности, вообще нигде не бываем вместе. Он не выполняет свои обещания. Ничего не предпринимает, чтобы изменить свою жизнь хоть на йоту. Только это позволило бы мне поверить, что когда-нибудь мы действительно станем счастливы. Я устала. Устала от этой бессмыслицы и однообразия. Мы никуда не ходим. У нас никогда ни на что не хватает денег — поэтому мы только едим и ходим на работу. Нет, не о такой жизни я мечтала, и я не собираюсь с этим мириться. Мы с Иеремией заслуживаем лучшей доли.

Фрэнклин нетвердым шагом вошел в спальню.

— Открой глаза, — сказал он, — я знаю, что ты не спишь.

— Откуда ты знаешь? Уже двенадцатый час, Фрэнклин. Ты понятия не имеешь, когда я легла.

— Да, да, ты смертельно устала, я все знаю, но я хочу с тобой перепихнуться, детка.

— Фрэнклин, пожалуйста!

— Пожалуйста, поцелуй меня в задницу. Я хочу переспать с тобой и сделаю это, нравится ли это вашей милости или нет.

— Значит, ты хочешь меня изнасиловать, так, что ли?

— Вот именно!

Он не шутил. Спокойно подошел к кровати, задрал на мне ночную рубашку и приказал не двигаться. Я не двигалась. Я не могла в это поверить. Нет, это не тот человек, в которого я влюбилась. Не может быть, чтоб Фрэнклин Свифт вытворял такое! Но это было именно так. Он как-то умудрился скинуть одежду, и, к моему удивлению, у него была эрекция. Это доказывало, что он все обдумал заранее. Я даже не пыталась сопротивляться, поскольку знала, на что он способен. Я лежала не шевелясь.

Он навалился на меня всей своей стокилограммовой тушей, едва не раздавив меня, но я не пикнула. Я просто лежала, как тряпичная кукла.

Он вогнал его в меня с дикой силой и очень глубоко.

— Фрэнклин, — заорала я, — полегче! Больно!

— Я и хочу, чтоб было больно, — услышала я в ответ. — Ну, а теперь двигайся.

Я стала двигаться.

Не прошло и пяти минут, как он отвалил.

— Вот все, что мне нужно, — сказал он и отпихнул меня на мою половину кровати.

Я встала, чтобы подмыться.

— Ну-ка, на место!

— Да мне надо смыть все это.

— А я хочу, чтоб ты с этим спала и знала, что эту ночь провела с настоящим мужчиной. А теперь отвали.

Я отвернулась к стене, но в этот момент заплакал Иеремия. Я не знала, что и делать, так была напугана.

— Это малыш, Фрэнклин.

— Ну и что?

— Я не могу, чтоб он плакал.

— Ну и иди к нему. Никто тебя не держит. Только будь любезна, не тащи сюда этого ублюдка. Не хочу слышать его плач.

Я пошла в комнату Иеремии и вынула его из кроватки. Он был для меня единственной реальностью.

Мы уснули на диване.

Утром Фрэнклин разбудил меня.

— Нужно поговорить.

— Очень хорошо, потому что ты должен попросить у меня прощения, Фрэнклин.

— Не собираюсь извиняться!

Я взглянула ему в глаза. Все во мне кипело, и я хотела плюнуть ему в лицо.

— Вот что я думаю. Ты тут у нас главная, все тянешь на себе, а я как будто лишний и бесполезный. Судя по всему, ты с самого начала решила стать матерью-одиночкой; так вот, я дам тебе возможность испытать это удовольствие.

— О чем это ты?

— О том, что валю отсюда. Мне надо малость передохнуть от вас. От этого младенца. От всего. У меня крыша от вас едет. Я уже не понимаю, что делаю. Мне надо немного побыть одному.

— Ах, так ты бросаешь нас?

— Называй как хочешь. Но ко Дню Благодарения я сваливаю.

— Очень хорошо.

— Я и не сомневался, что это тебя обрадует, — сказал он и ушел из дома.

Несколько минут я не могла прийти в себя. Он действительно сказал, что уходит от нас? Иеремия еще спал; одна мысль о том, что надо жить дальше, лишила меня последних сил. Сегодня я никуда не пойду. Уходит от нас! И вдруг я почувствовала неслыханное облегчение. Будто тяжесть спала с плеч. Уходит? Прекрасно. „Иди, — думала я, — иди! Нам без тебя будет в тысячу раз лучше. Иди! Иди себе! Иди!" Я схватила свои домашние тапочки и что есть силы швырнула их в дверь: „Иди!"

Хотя на работу мне было не надо, я одела Иеремию и отвела его к Мэри, чтобы побыть одной. Подумать. Я уже не чувствовала себя такой выжатой, как раньше. Что-то подсказало мне поднять трубку и позвонить той женщине, с которой я познакомилась тогда у Клодетт. Ее муж был продюсером. Не успела я собраться с мыслями, как услышала мужской голос. Значит, это ее муж. Я не думала говорить с ним и не подготовилась к этому, а потому даже не знала, с чего начать: я просто рассказала ему, чем я занимаюсь, где занималась, — и все это выложила одним духом.

К моему удивлению, он знал Реджинальда: тот занимался с одним из его клиентов.

— Вот что мы сделаем, — сказал он, — я всегда ищу новый материал. Если у вас есть кассета, пришлите ее.

— Есть, конечно.

— Она с копирайтом? Все как положено?

— Да. Реджинальд помог мне это сделать. Спасибо вам, я искренне ценю ваше внимание, но, пожалуйста, не чувствуйте себя обязанным что-то для меня делать, я прекрасно понимаю, как вы заняты. Правда. И если вам не понравятся мои песни, я не огорчусь. — Тут я поймала себя на мысли, что вру, — увы! — огорчусь.

Он засмеялся и сказал, что найдет меня, как только вернется из деловой поездки в первых числах нового года.

Чего другого, а времени у меня было навалом.

30

Идти мне на самом деле было некуда.

Я просто блефовал, не зная точно, хочет ли она, чтобы я ушел. А лучше всего было припереть ее к стене. Я чувствовал, что нашей совместной жизни пришел конец, и она только обдумывает, как бы выкинуть меня из дома. Но я — один из квартиросъемщиков, и отделаться от меня без моего согласия невозможно.

Дело не в том, что я больше не любил Зору. Все это совсем не так. Просто все мои усилия ни к чему не вели. А я словно растворялся. Не берусь сказать, кто я сейчас на самом деле, а это выбивает у меня почву из-под ног. Я зверею и вымещаю все на ней. Я ревную ее к своему собственному сыну — это же черт знает что, мне это ясно, но как выбраться из всей этой чертовщины, ума не приложу. Что делать со всей этой злостью и яростью, которые накопились во мне? Но какой-то нормальный выход найти необходимо — это я знаю твердо. Вот потому я и хочу свалить от них. Надо начать все сначала. С нуля. Точно так же, как тогда, когда я впервые увидел ее. Подумать только, какого дурака я свалял. Помню, тогда я пытался работать над собой, надеялся устроить свою жизнь. А что натворил? Какого черта влюбился, если мне нечего предложить такой женщине? И ведь знал же все это наперед. Она окончила колледж. Чего-то уже в жизни достигла и строила планы на будущее. На самом деле это мне в ней больше всего и нравилось. Но сейчас именно это и выбивает почву у меня из-под ног и не дает продыху, и я прекрасно понимаю почему. Потому что сам я не сдвинулся с места и болтаюсь как дерьмо в проруби.

А Зоре даже в голову не приходит, почему я отказываюсь забирать Иеремию из дома Мэри. Ей непонятно: с чего это мне не по себе. Вот и пришлось нести чушь про телефонные звонки и столярные дела для отвода глаз. На самом деле я на стенку лез от одной мысли, что все соседи знают, что няньке платит Зора. Да мне легче сквозь землю провалиться, чем видеть, как они на меня смотрят, и читать в их глазах ехидный вопрос: „А что ты целый день делаешь?"

А ни черта не делаю — только жру виски, смотрю в потолок и слушаю музыку. Это было, кстати, и сегодня, когда в дверь позвонил почтальон. Он принес пакет для Зоры: громадный коричневый конверт без обратного адреса. Меня так и подмывало узнать, что там, и я его открыл. У меня глаза на лоб полезли. Ничего себе! Чертов календарь с черными мужиками в плавках. Она что, не может дождаться, когда я слиняю, если ей уже шлют домой такую мразь? Швырнув конверт на кухонный стол, я сел на пол и стал слушать музыку. Но чем дольше я сидел, тем больше сатанел. Не след ей вот так плевать мне в душу. Я здесь торчу целый день и жду, когда она придет. Вдруг обнимет меня ночью и скажет, что не хочет, чтоб я уходил, скажет, что все еще любит меня и верит в меня. А дело-то оборачиватся так, что она спит и видит, как бы от меня отделаться. Хотя можно было об этом давно догадаться. Едва я ей тогда объявил, что сваливаю, она по дому стала порхать от счастья. Я сплю на диване: меня к Зоре больше не тянет.

На экране появилась морщинистая красная физиономия Рональда Рейгана, но я звук убрал: бесился из-за того, что Джесси не выиграл. Я голосовал за своего. Пепельница была завалена окурками, когда пришли Зора с Иеремией. Новая пластинка „Темптейшнс" с „Прими ее как леди" орала на весь дом. Я думал, Зора привяжется ко мне, потому что до Дня Благодарения осталось четыре дня.

Щеки у Иеремии разрумянились. Я взглянул в окно: на улице мело, и уже стемнело. У Зоры вид был усталый, но поделом ей, нечего корчить из себя супервумен.

— Не можешь сделать чуть потише? — спросила она.

Я неохотно умерил звук.

Она сняла с Иеремии комбинезон, поставила его на пол, и он заковылял ко мне. Я посадил его на колени.

— Фрэнклин, ты знаешь, какое сегодня число?

— Да, а что?

— Ты сказал, что уедешь к Дню Благодарения, но даже не начал собирать вещи.

— Кто-то другой должен въехать сюда в этот день?

— Не шути так.

— А ты не наседай на меня.

— Ты сам сказал, что уезжаешь, у меня ведь тоже есть свои планы.

— В эти планы входят субчики вроде тех, что на календаре?

— Чего ты несешь, какой календарь?

— Да вон, у тебя под носом; если не хочешь, чтоб я тебе шею свернул, забери его поживей отсюда к чертям собачьим. Не нарывайся, слышишь! Я еще не уехал, а ты уже в дом такую мерзость тащишь.

— А кто тебе разрешил вскрывать конверт?

— Я!

— А кто прислал тебе приложение к журналу „Плейерс" — календарь с голыми бабами, который ты тут же повесил в своей мастерской?

— Не твое дело! Говорю тебе, чтоб через пять минут его здесь не было, иначе пожалеешь.

Она вскочила и спрятала его, потом вернулась и забрала Иеремию.

— Мне еще нужно время.

— Зачем?

— Чтобы съехать. У меня не все выяснилось; как только выяснится, я уеду.

— Когда же это?

— Точно не знаю.

— Фрэнклин, я так не могу. Это нечестно!

— Жизнь вообще нечестная штука. Но вот что я тебе скажу: веди себя прилично, пока я тут, и никаких номеров вроде сегодняшнего не выкидывай, а то у меня руки чешутся поучить тебя уму-разуму.

— Ты угрожаешь?

— Думай сама!

Зора пошла на кухню готовить обед. Зазвонил телефон, и она ответила. Я выпивал, а она все болтала и болтала, словно меня здесь не было. Я теперь, кажется, начинаю понимать, как это можно любить и ненавидеть одновременно. Очень уж тонка чертова грань! Я слышал, как она смеялась, кормя Иеремию. Наконец Зора повесила трубку и понесла его в ванную купать, перешагнув через мою ногу так, словно я мебель.

Клянусь Богом, в этот момент я готов был убить ее.

31

Отправившись на кухню за бутылочкой для Иеремии, я прихватила заодно нож для резки мяса и сунула его под мышку. И не сказала „Спокойной ночи" Фрэнклину, а вернулась наверх, изо всех сил стараясь унять дрожь в коленях. Я не знала, что он замышляет и на что способен. Иеремия уже спал, когда я вошла в его комнату, поэтому я забрала бутылочку с собой. Потом подумала: если Иеремия будет со мной здесь, Фрэнклин едва ли решится обидеть меня. Поэтому, сунув нож под подушку, я перенесла Иеремию к себе и положила его рядом с собой. А потом стала ждать.

Фрэнклин ставил старые песни о любви — песни, под которые мы любили друг друга: „Португальскую любовь" Тины Мэри три раза подряд; „Висперсов", Аль Джарро, Стиви Вандера и Джеффри Осборна. Я лежала с открытыми глазами, слушая и вспоминая. Невозможно поверить, до чего мы докатились. Этот человек внизу был совсем не тем, в кого я влюбилась. Он, конечно, отец Иеремии, но не его папа. Но когда же все это случилось? И как я это прозевала?

Я услышала скрип иглы по пластинке. Он переставлял пластинки, даже не замечая, что царапает их. Значит, уж очень пьян. Теперь звучала Тина Тернер „Что может поделать с этим любовь?".

Я лежала и плакала: уж слишком хорошо мне было известно, что делает с людьми любовь. Все, что угодно. Он ставил эту пластинку раз десять — и на полную мощность. Я хотела попросить его сделать потише, но не рискнула.

Потом музыка замолкла.

В это время сердце мое начало бешено колотиться: я поняла, что он идет сюда. Я сунула голову под подушку, положила руку на нож и лежала, затаясь и ожидая, когда откроется дверь. Вдруг маленькая ручонка коснулась моей спины и ко мне прижалось тельце Иеремии. Когда я открыла глаза, из окна струился солнечный свет.

— Доброе утро, пука-пука, — улыбнулась я, и он засиял, ну, точь-в-точь как его папа.

Может, Фрэнклин решился наконец и ушел совсем. Однако, спустившись вниз, я увидела его на полу. Он распростерся, как огромный черный кит, на островке из конвертов от пластинок. В комнате стоял тяжелый дух, как в баре, рядом с ним валялась пустая бутылка из-под бурбона. Он закашлялся во сне, но не проснулся.

Я на цыпочках обошла его и приготовила все для Иеремии, собрав ему все не на один день, а на несколько. Придя к Мэри, я рассказала ей о том, что произошло у нас с Фрэнклином.

Забежав по дороге в ресторан, я позвонила в школу и соврала, что заболела. Потом позвонила Порции, выложила все начистоту и спросила, могу ли я пожить у них денек-другой, пока не соображу, что делать дальше. Она велела ехать прямиком к ней.

Место оказалось замечательное. Квартиру они полностью оплатили, и Порция была счастлива. Прямо позавидуешь!

— А где ребенок? — спросила я.

— С мамой Артура. Представь себе, они любят малышку без памяти и всегда рады забрать ее, так что у меня есть немного свободного времени для себя.

— Здорово!

— Значит, этот черномазый засранец избил тебя?

— Нет, но угрожал.

— Ну так брось его, раз он не хочет уматывать сам подобру-поздорову.

— Но как?

— Да получи этот чертов предупредительный ордер. Полиция заставит его убраться.

— Но его имя в договоре.

— Подумаешь, делов-то! Он тысячу лет не платил за квартиру, да еще угрожает тебе, так что ты напугана до смерти. Им этого более чем достаточно.

— А сколько длится весь этот процесс?

— Да уж придется часами в очереди выстаивать. Но ты же в самом деле боишься домой возвращаться?

— Ну да.

— Значит, занимай очередь. Ничего не поделаешь. Он, сама понимаешь, не единственный сукин сын. Кофе будешь?

— Спасибо, нет. Лучше поеду и сделаю все разом.

— Ах ты черт, тебе же придется возвращаться в Бруклин, ты забыла? Знаешь, где Семейный суд?

— Знаю.

— Ну, вот там.

Порция ушла в свою школу, а у меня не было сил подняться, и я стала смотреть „мыльные оперы", чего обычно не делала. Когда Порция вернулась домой, президент Рейган проводил пресс-конференцию по всем каналам. Господи, а я даже не голосовала. Артур приготовил обед, и я пыталась есть, но не могла. Наконец, легла на диван и уснула.

Утром я отправилась на метро в Бруклин; мне казалось, что я никогда не доеду. В суде я появилась в пять минут десятого. Впереди было всего три-четыре человека. Что я должна говорить? Лучше всего правду, решила я. И оказалась права. Мне дали ордер и велели предъявить его Фрэнклину. Хотела бы я знать, как это сделать?

Чуть не полчаса я просидела в приемной, размышляя. Как же все это глупо, думала я. Глупо, глупо, глупо! Я пошла в телефонную будку и позвонила Фрэнклину.

— Где ты была? — спросил он.

— Не имеет значения, — ответила я.

— Что ты хочешь доказать, Зора?

— Фрэнклин, ты так запугал меня, что я и дня не останусь с тобой в одном доме.

— А кто просил тебя приносить в дом мерзкий календарь с голыми мужиками?

— Я хочу, чтобы ты сегодня же уехал.

— Ах, вот что! Ты приказываешь мне уехать, так?

— Да.

Он расхохотался.

— Не думала я, что мы докатимся до этого, Фрэнклин, поверь мне. Я с самого начала полюбила тебя, и ты это прекрасно знаешь. Я всячески пыталась понять тебя, поддержать, но все это ни к чему не привело. Ты стал нетерпимым, злобным и ленивым, и я не могу с этим примириться.

— Брось ты мне эту лапшу на уши вешать. Я сказал: уеду, когда буду готов.

— У меня предупредительный ордер.

— Что?

— Я в суде, ордер у меня на руках. Если ты не уберешься до завтра, придет полиция и заставит тебя это сделать.

— Как, ты хочешь сказать мне, что пошла к белому, чтобы он вышвырнул меня отсюда? К проклятому белому? Все вы, суки, одинаковы, чтоб вам пусто было! Так знай: я забираю половину всего, что здесь мной куплено. И еще запомни: катись ко всем чертям вместе со своим белым.

Он бросил трубку.

Я села в метро и вернулась к Порции, хотя была в десяти минутах ходьбы от Мэри и мечтала повидать Иеремию. Но я не хотела рисковать. Вдруг я испугалась, не объявится ли там Фрэнклин, и, приехав к Порции, позвонила Мэри. Оказалось, что он не приходил, а если и появится, его не впустят и Мэри скажет ему, что Иеремии у нее нет. Я поблагодарила ее и немного успокоилась.

Порция все утро должна была провести на занятиях; я села у окна и смотрела с двадцать четвертого этажа на машины, похожие на спичечные коробки, на прохожих, снующих как муравьи, на трубы Бруклина. Затем позвонила в телефонную компанию и попросила изменить мой номер на нерегистрируемый в справочнике. Сколько времени для этого нужно? Завтра, сказали там, сделают. Завтра. Что же дальше? Я хотела позвонить папе, но не стала. Зачем его огорчать.

Вернулась Порция со Сьеррой на руках, и только сейчас до меня дошло, что я не видела сына больше суток.

— Что случилось? — спросила она.

— Я все сделала и позвонила ему, он, конечно, разъярен и говорит, что заберет половину вещей, хотя пока даже не готов уехать.

— Черт с ним! Ты собираешься домой?

— Не сейчас. Я все еще боюсь.

— Надо вызвать полицейского, чтоб пошел с нами. Отложим это до завтра. У меня нет занятий, а ма заберет Сьерру в восемь, так что можем отправиться вместе. О'кэй?

— О'кэй!

Полисмен вошел первым. Меня все еще не покидал страх: а что, если Фрэнклин вооружен и выстрелит в меня? Но его, к счастью, не было. Полисмен повернулся к нам с Порцией.

— Он учинил здесь изрядный погром, мэм, должно быть, малость тронулся.

Мне хотелось взглянуть, но, когда я перешагнула порог, в лицо мне ударил холодный ветер. Все окна были открыты настежь, и первое, что бросилось мне в глаза, — это древесная пыль по всему полу. Двухметровый книжный шкаф, сделанный Фрэнклином и теперь распиленный на мелкие кусочки, был свален грудой посреди комнаты. Поднявшись в спальню, я обнаружила, что та же участь постигла кровать. Даже матрас он изрезал в клочья.

— Да он никак и в самом деле спятил, — вырвалось у Порции, вошедшей вслед за полицейским.

— Но его явно здесь нет, — заметил тот. — Надеюсь, все будет в порядке?

— Да, — ответила я.

— Только не забудьте, ордер должен быть все время при вас. А замки я на вашем месте сменил бы.

Я только кивнула. Полисмен вышел. Я посмотрела на то, что было когда-то нашим домом, а затем бросилась в музыкальную комнату. Здесь, слава Богу, он ничего не тронул. Значит, не совсем уж потерял голову. Но все книги сбросил с полок на пол. На кухне он отвинтил пластиковую полку, которую сам привинчивал, теперь она болталась на одном шурупе.

— Этот ублюдок рехнулся, Зора. Радуйся, что он смотал отсюда.

Я пошла в ванную. Пластиковая занавеска была сорвана с трубки, а часть ленты, которую Фрэнклин купил, чтобы обмотать грязно-серую трубку, куда-то делась. Ну и ну!

— Надо, пожалуй, попытаться навести порядок, — сказала Порция.

— Я не могу. Честное слово, сейчас не могу!

— Ладно, только я не уеду, пока ты замки не поменяешь, девушка.

Порция листала желтые страницы, чтобы позвонить слесарю, а я заметила, что многие пластинки, валявшиеся на полу, сломаны пополам. Он повыдергивал все провода из стерео и отрезал телевизионный шнур. Не знаю, правильно ли это, но во мне кипела злоба на него.

Порция принялась наводить порядок, и я поневоле стала ей помогать. К тому времени, когда появился слесарь и сменил замок — что, кстати, обошлось мне чуть не в сотню долларов, — я еле держалась на ногах.

— Похоже, мне лучше переночевать здесь, — предложила Порция.

— Да что ты, совсем не обязательно, — возразила я. — Он явно не вернется. Фрэнклин как огня боится тюрьмы.

— Ты уверена?

— Конечно. Тем более что замки новые; ему никак сюда не попасть.

— А как насчет Иеремии?

— Я не хочу, чтобы он был здесь сегодня ночью. Надо привести все в норму.

— В норму?

— Ты же прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Переночую, и если ничего не произойдет, пойду и заберу его.

— Ты в самом деле уверена? Думаю, мне все же лучше остаться. Артур не будет возражать. Я, подружка, все-таки не хочу, чтобы с тобой что-то приключилось. А этот парень явно рехнулся.

Порция позвонила Артуру, а я хлопнулась на диван. Ну зачем, зачем ты это сделал, Фрэнклин?

Я рада была, что Порция осталась. Только благодаря этому я смогла заснуть.

— Сразу звони в полицию, если он объявится, — напутствовала меня утром Порция.

— Обязательно, — согласилась я, действительно готовая к этому.

Когда она ушла, я отправилась за сыном. Что тут врать? Я дрожала как осиновый лист, не сомневаясь, что Фрэнклин бродит где-то рядом и поджидает меня. Непрерывно оглядываясь, я добралась до дома Мэри. Он здесь, слава Богу, не показывался. Иеремия с радостным визгом бросился ко мне, и я как-то отошла. Я подняла его, обняла, прижала к груди и погладила его щеку.

— Если захотите оставить его здесь, в любое время — пожалуйста, только предупредите, — сказала на прощание Мэри. — Но все это никуда не годится. О ребенке бы подумал!

Что я могла ей ответить?

Жить одной, без него, — о, к этому надо было привыкать. Первые несколько недель были самыми страшными. Каждый раз, входя в квартиру, я безотчетно надеялась, что он здесь и как всегда смотрит „Любовные связи". Я невольно искала глазами обычно валявшиеся на полу носки, но их не было, как и дорожек из древесной пыли по всей квартире. Не было кофейных пятен на стойке, полотенец на полу в ванной, забитых окурками пепельниц. Теперь не на что было жаловаться и не из-за чего злиться.

По вечерам, уложив Иеремию, я погружалась в горячую ванну и ждала, когда войдет Фрэнклин и помоет мне спину или погладит меня между ног. Груди мои начинали твердеть при мысли, что сейчас он коснется их языком, но я смотрела вниз и видела только свои руки. Я вглядывалась в зеркало, надеясь еще раз увидеть, как он бреется. Вытеревшись, я садилась на диван и смотрела на комнату, которая казалась гораздо больше после того, как он ушел. Даже слишком большой. Мне хотелось крикнуть ему, чтобы он не ложился на кровать в грязных ботинках, но его не было. Мне хотелось запустить руки в курчавую поросль на его груди, но его не было. Мне хотелось потереться щекой о его щеку, но его не было. Мне больше некому было стряпать; я раньше готовила для троих. По утрам я ставила большой кофейник и едва удерживалась, чтобы не крикнуть ему: „Кофе готов". Мне не с кем было играть в „Колесо чудес" — и я перестала смотреть его. Я решила выкинуть скрэбл, но что-то остановило меня. Воистину, жизнь без него стала мне ненавистна. Хотя Иеремия очень поддерживал меня в эти дни, но мне казалось, что холодные щупальца сжимают мое сердце.

Я одевала Иеремию и отводила его к Мэри, как правило, еще затемно. И долгое время меня не покидало ощущение, что за мной следят. Я не могла отделаться от привычки воровато оглядываться. По ночам меня нередко мучили кошмары; мне чудилось, будто Фрэнклин в своей ненависти ко мне дошел до того, что пролезал через пожарное окно и стоял надо мной в ночном мраке. Я просыпалась вся в поту, бежала в комнату Иеремии и, схватив его, несла в свою постель. Я все время мерзла, и мне хотелось, чтобы кто-то согрел меня. Иногда я клала на себя Иеремию, чтобы почувствовать его тепло. Когда я пыталась заснуть, меня завораживало шипение радиатора и я часами лежала, прислушиваясь. Часто мне казалось, будто я слышу звук ключа, открывающего дверь, но я знала, что мне это только мерещится.

Незадолго до Рождества я была в даунтауне: ходила по магазинам и вдруг увидела высокого красивого мужчину, идущего мне навстречу. Подумав, что это Фрэнклин, я готова была броситься бежать через улицу, но что-то меня удержало. В конце концов, рано или поздно мы можем где-то встретиться, а здесь хотя бы людное место. Я стояла, вцепившись в ручки прогулочной коляски, и пронзительный ветер хлестал мне в лицо. Сердце бешено колотилось, но, когда мужчина подошел поближе, я поняла, что это не Фрэнклин.

И почувствовала разочарование.

Рождество было плохое.

Я на месяц задержала квартирную плату, но меня это не беспокоило. Я купила полутораметровую елку, и хотя на улице два дня не переставая лил дождь, решила устроить праздник без Фрэнклина. Я одна втащила ее на второй этаж и полночи украшала голубыми и золотыми шарами и мигающими лампочками. Блеск фольги и мерцающие огоньки буквально заворожили Иеремию. Я купила ему семь игрушек, вельветовый комбинезончик, первую в его жизни пару голубых джинсов, рубашечки, пижамку и красные тапочки с молнией.

На Рождество, видя, как Иеремия рвет оберточную бумагу и коробки и пытается засунуть их в рот, не обращая внимания на подарки, я упорно ждала звонка. Но его не было.

В канун Нового года я сидела с детьми у Порции и Артура, которые уехали.

Я положила Иеремию и Сьерру на огромную кровать с балдахином и накрыла их белым стеганым одеялом, а сама пошла в гостиную и села у окна. Тишина пугала. Я включила радио и нашла станцию с музыкальной программой. Анджела Бофилл пела „Я пытаюсь". Слова проникали мне в сердце, и я стала подпевать ей.

Я пытаюсь делать

Все, что можно, для тебя.

Но, видно, этого мало.

Я стремлюсь к тебе,

Даже когда тебя нет,

Но ты не этого ждешь.

Ты затворяешь дверь,

Хотя я готова отдать тебе все,

И я чувствую себя ненужной.

Знаешь ты, что это правда.

Ты думаешь, я недостаточно хороша для тебя.

Неужели ты не видишь,

Как ранишь меня?

А я хочу прекратить эту боль…

Дотянувшись до радио, я выключила его, подошла к окну и почти настежь открыла его. Стояла сырая холодная ночь. Снаружи потянуло живительной свежестью. Чуть не целый час я просидела у окна, слушая шум машин, проносящихся на огромной скорости, и разглядывая крошечных человечков, спешащих закончить до полуночи свои дела. Небо было цвета морской волны; с него падал мелкий снег.

Я встала, надела пижаму и налила себе стакан имбирного эля. Потом взглянула на часы: без пяти двенадцать. Вернувшись в спальню, я включила телевизор. За окном раздавались взрывы шутих. На Таймс-сквер начали отсчет до Нового года: четыре минуты. Новый год!

Мне стало больно.

Я смотрела, как падает снег, и позвякивала льдинками в стакане.

Три минуты.

Многие навеки вместе, а я здесь снова одна-одинешенька.

Сотни шутих рванули в небо, разрываясь с оглушительным шумом.

Осталось две минуты.

Я стянула одеяло с подбородка Иеремии.

Одна минута.

С экрана телевизора доносились крики и шум; потом я увидела, как упал большой красный шар.

Я повернулась к своему малышу: на меня не мигая смотрели две черные блестящие бусины.

Я взяла его с кровати, прижала к груди и прошептала:

— Счастливого Нового года, Иеремия.

Он закрыл глазки, и я нехотя уложила его. А мне так надо было держать кого-то в объятиях! Сьерра не пошевельнулась.

Я пыталась уснуть и забыться, но не могла. Я массировала голову, чтобы избавиться от невыносимого напряжения, но ничего не помогало. В окно, сквозь тучи, светила луна. Я не могла оторвать от нее глаз. Лунный свет словно проникал в меня, и мне казалось, что я проваливаюсь в пустоту. И тут я громко крикнула:

— Да провались все пропадом!

Как бы воочию я увидела их всех: не только Фрэнклина, но Дилона, Перси, Шампаня и Девида. Всех мужчин, с которыми я была связана последние десять лет. Сколько раз, мучительно напрягаясь, я пыталась проникнуть в сердце каждого из них, разделить их мечты, взглянуть на мир их глазами? Сколько раз я старалась раствориться в них и встречала утро опустошенная, как сейчас? Сколько же можно отдавать себя? Разве не пришло время понять, что пора остановиться? Что же мне делать с любовью, переполняющей мое сердце? Есть ли мужчина, готовый принять ее, отозваться на нее и полюбить меня такой, какая я есть, навсегда? А как быть со страстью, от которой сейчас сжимается мое сердце? Что делать с ней? Ждать, когда кто-то придет и отогреет меня? Сколько еще разочарований предстоит мне пережить? Да есть ли на свете тот, кто не обманет меня?

Фрэнклин.

Разве не воспаряли мы с тобой? Не я ли дарила тебе весну зимой? Разве я не зажигала для тебя радугу и не делилась с тобой дарами моей души? Я дала жизнь твоему сыну, потому что люблю тебя. Я не покидала тебя, когда ты был сломлен, потому что любила тебя. Я была верна тебе всегда, потому что любила тебя. Так скажи мне, ради Бога, неужели этого мало?

32

На этот раз меня, кажется, достали по-настоящему. И самым подлым образом. Напустить на меня белых! Она знала, что делает. Знала, как больнее ударить, чтоб я с катушек слетел ко всем чертям. Уж кому-кому, а Зоре известно, как я к ним отношусь. Я бросил трубку, и комната так и поплыла у меня перед глазами. Да, я угрожал ей, но, честно говоря, ничего такого не имел в виду. Разве она не видела, как я мучаюсь? Нет, конечно, — она ведь и не смотрела на меня. Я, правда, ляпнул тогда, что сматываюсь, но очень надеялся, что она попросит меня остаться. Но она не попросила. Зоре уже осточертели мои выходки, а мне — ее.

Сидел я, сидел в этой квартире, глядя на все, что сделал здесь своими руками, а потом машинально, как заведенный, отправился в винную лавку, купил бутылку „Джека Дэниэла" и по дороге в „Только на минутку" вылакал ее. Как она могла это сделать? Зора думает только о себе и своем мальчишке. Разве так поступают с тем, кого любят? Мне казалось, что в жизни все бывает; бывает хуже некуда, и все же можно пройти через самые крутые моменты, но, может, я ошибаюсь. Добравшись до бара, я сел за стойку и стал ждать. Рано или поздно он объявится; это как пить дать. Кто-то постучал пальцем по моей голове: ну, вот и Джимми.

— Из-за чего это ты как побитая собака? — спросила Терри.

— Из-за всего, но, надеюсь, не из-за тебя.

— Я пришла спасти тебя. — Она наклонилась и чмокнула меня в щеку.

На этот раз я не сопротивлялся. Я был так сломлен, что прижал ее к себе и поцеловал прямо здесь в баре.

Терри даже опешила и отступила.

— Фрэнки? Да что с тобой? Ты что, восстал из мертвых?

— Я здорово влип, Тереза.

— Ну и?

— Мне нужно где-нибудь перекантоваться несколько недель.

— Так ты просишься ко мне?

— Я знаю, что вел себя как последнее дерьмо последний раз, но сейчас все изменилось.

— Послушай, Фрэнклин, мы не дети, чтоб водить друг друга за нос. Эта женщина, видать, разбила тебе сердце, и нечего притворяться, будто я тебе нужна. А если тебе нужна крыша над головой, ты ее получишь, Договорились?

Я посмотрел на Терезу и подумал, что совсем не знаю ее.

— Спасибо, Тереза, Я тебе этого не забуду.

— Так когда же ты хочешь перебраться? Сейчас?

— Нет, не сейчас. Я должен закончить кое-какие делишки. Когда ты уходишь на работу?

— У меня три дня свободных.

— Ну, так жди меня сегодня вечером или завтра.

— Ах ты, черный сукин сын!

А вот и Джимми.

Я повернулся к нему и глазам своим не поверил. Джимми похудел килограммов на двенадцать, а то и на все пятнадцать.

— Эй, Джимми! Как поживаем, старина?

Тереза похлопала меня по плечу, попрощалась и ушла.

— Ты что, ослеп, что ли? Так-так, старина. Хорошо. Как делишки?

— Мне кое-что нужно, — сказал я.

— Да не крути ты, Фрэнки, что именно?

— Все и ничего. Наркота.

— У тебя что, с мозгами не в порядке? О чем это ты?

— Ни о чем, старина. Так у тебя есть или нет?

— Это из-за той бабы, что ли?

— Может, да, а может, нет. Что баба, мир на ней клином не сошелся!

— Никак она тебе сердце разбила, а, старина? Что ты ей такое сделал, Фрэнки? А?

— Ничего! Ничегошеньки! Я слинял оттуда.

— Ну и дела! Да расскажи ты толком, Фрэнки, черт тебя побери.

— Она на меня белых напустила, представляешь? Нет, ты только подумай, какая подлянка.

— Так что же ты натворил?

— Ничего не приносил домой.

— Что за черт! Ты вроде работал, как помнится.

— Я без работы уже несколько месяцев.

— А что случилось?

— Получил травму на работе, а потом мне как-то все обрыдло.

— Хм, что посеешь — то пожнешь, все поровну, все справедливо. Ведь так, старина?

— Давай, давай, сыпь соль на раны. Ну так что, у тебя есть?

— Фрэнки, отвали. Как бы хреново тебе не было, не лезь в это. Ты же никогда этим не увлекался. С какой стати влипать в это из-за какой-то бабы?

— Мне нужно только на сегодня, чтоб продержаться эту ночь, вот и все.

Джимми внимательно посмотрел на меня и вздохнул:

— Ну, хрен с тобой. Достану я тебе, но только — чур — не приходи снова, старина. А явишься — не получишь. Больше не дам. За мной должок, помню о нем, но не так я думал расплатиться. Не зависни на этом дерьме, Фрэнки. Посмотри на меня!

— Да ладно, лишних десять кило долой, ну, тогда и завязывай. Тебе, видать, самое время.

— Ладно, я сейчас.

Через несколько минут он вернулся и сунул мне коричневый пакетик, в каких продают завтрак. Я спросил его, чем кончился суд. Оказалось, дело похерили за отсутствием доказательств. Больше я ничего знать не хотел и смотался.

Некоторые события запоминаются навсегда. Например, как тебя подставили и нанесли удар. Кокаин сразу ударил мне в голову, и мозги пошли враскосец. Кровь забрызгала пол в ванной, но я и ухом не повел. В голове осталась одна мысль — как собраться и вовремя выместись отсюда. Главное, Зора должна понять, что я свалил отсюда. Бросившись наверх, я схватил свою электропилу и ринулся с ней вниз. Я с яростью сбрасывал книги с полок и еще больше осатанел, когда увидел их на полу. Это же не книжный шкаф, а произведение искусства, а она этого не оценила! Опять взлетев наверх, я схватил топор и принялся крушить все подряд. Услышав, как трещит шкаф, я отпрыгнул в сторону, чтоб он не рухнул на меня.

Я уже по-настоящему озверел. Сунувшись в ванную, я навел порядок и там. Я ломал и крушил все, что попадалось под руку, уже не глядя, что мое, а что — нет. Под конец от древесной пыли стало нечем дышать, и я распахнул все окна. Сердце бешено колотилось, будто хотело выскочить из груди, и никак не могло успокоиться. Какого черта я здесь делаю? И что это я наделал? Надо валить отсюда куда угодно, лишь бы вон, но куда именно, я не знал.

Распахнув дверь, я бросился вниз и бежал куда глаза глядят. Очнулся я в Квинси. Вставало солнце. Во рту словно толкли мел. Зато сердце билось ровно. Я добрел до парка и присел на скамейку. Однако сидеть трудно было, и я лег.

Проснувшись, я долго не мог сообразить, где нахожусь. Знал я одно, что теперь у меня нет ни дома, ни женщины.

Через несколько минут я пришел в себя, оторвал задницу от скамейки и пошел прочь. Даже не верится, что я такое натворил. Да черт с ним! Пришлось трижды гонять такси, а в последний раз я с трудом закрыл дверцу машины.

Терри оказалась на высоте. Она всячески старалась, чтоб мне было уютно.

— Не думай, что должен со мной спать, если не хочешь, — сказала она, вручая мне одеяла.

Я действительно не хотел с ней спать, но мне нужен был кто-то рядом, чтобы я мог хоть вообразить, будто это Зора.

— Ты не против, если я лягу с тобой?

Лицо у нее просветлело, и она отнесла одеяла к себе.

Проснувшись утром, я дал себе клятву. Если я действительно хочу очиститься и привести себя в порядок, нужно кое-что изменить. Во-первых, завязать с выпивкой. Во-вторых, пойти в школу. В-третьих, хотя я уже скучал по Зоре и сынишке, ни за что не появляться у них до тех пор, пока не найду в себе сил смотреть ей в глаза и попросить прощения.

На это понадобилось три месяца.

33

Услышав звонок, я чуть не выронила Иеремию. Так звонил только Фрэнклин. Я было сорвалась с места, но потом заставила себя идти медленнее. Мне стало страшно, я не знала, чего ожидать. Прижав к себе Иеремию, я вышла на площадку и сквозь лестничный пролет увидела за стеклянной входной дверью широкие плечи Фрэнклина. Спустившись, я посмотрела на него.

— Ты не хочешь открыть дверь? — спросил он.

— Ты пришел убить меня?

— Конечно, у меня заряженный пистолет — специально для тебя припасен. Давай, Зора, я пришел повидать сына.

Я медленно открыла дверь и отступила в сторону. Сердце мое бешено колотилось, Иеремия заслюнявил мой свитер.

— Какой большой, ишь ты!

Я молча кивнула и повернулась к лестнице, все еще прижимая к себе сына. А вдруг Фрэнклин в самом деле с пистолетом, если ненавидит меня так, как я думала? Я пошла по лестнице впереди него. Он не станет стрелять женщине в спину.

Войдя в квартиру, Фрэнклин огляделся. Вероятно, хотел посмотреть, что мне удалось спасти. Хорошо, что я сумела навести здесь порядок. В доме стало даже еще уютнее, чем при нем. Я опустила Иеремию на пол. На Фрэнклине был новый кожаный пиджак. Он так и стоял в пиджаке и шерлокхолмсовской шляпе. Он сбросил лишний вес и казался выше, чем раньше. Иеремия сделал шаг и выставил ножку в джинсах. Рядом с Фрэнклином он выглядел игрушечным. Фрэнклин улыбнулся и подхватил его на руки. Я тоже невольно улыбалась. Это же его отец, повторяла я про себя. Его Папа. Поцеловав Иеремию, он отодвинул его и оглядел.

— Ну, как дела, сынок?

У меня дрогнуло сердце.

— Ну и вырос же он! Посмотрите только на эту ножищу!

Иеремия трогал ручонкой лицо Фрэнклина, а тот терся носом о носик малыша. Иеремия хихикал, а Фрэнклин, посмотрев на меня, опустил малыша на пол.

— Спасибо, — сказал он. — Вообще-то все, что я хотел, это глянуть на сына.

Не успела я и слова вымолвить, а меня так и подмывало сказать: „Не уходи, пожалуйста", как он уже взялся за ручку двери. Еще миг, и он ушел бы.

Я выскочила на лестницу и крикнула:

— Если захочешь повидать его, Фрэнклин, заходи в любое время. Он всегда останется твоим сыном.

Ответа я не слышала. Вернувшись в квартиру, я бросилась на диван. Иеремия карабкался на кресло, пытаясь куда-то добраться. Слезы застилали мне глаза, и я почти ничего не видела. Малыш казался крошечным голубым пятном. Я отерла слезы, но они навернулись снова.

Я даже не узнала, где он живет и как его найти. Мне хотелось и это, и все, что я делала прежде, кроме рождения Иеремии, раскрутить назад, как ленту в кино, и начать все сначала.

Иеремия куда-то бежал, когда вновь раздался звонок. Это было минут через пятнадцать после ухода Фрэнклина. У меня сердце подпрыгнуло. Мне хотелось крикнуть Иеремии, что это, скорее всего, его папа вернулся. Придя к нам, Фрэнклин понял, как соскучился и как любит нас, и, должно быть, решил вернуться.

Я опрометью бросилась вниз, мне хотелось кинуться в его объятия, сказать, как сильно я его люблю, как сильно соскучилась о нем и как счастлива, что он вернулся. Но это был не Фрэнклин. Кто-то другой, такой же крупный. Грудь его закрывала все дверное стекло, и лица не было видно, пока он не нагнулся. Это оказался отец Фрэнклина.

Я открыла дверь, с беспокойством думая о том, что его привело сюда.

— Добрый день, Зора, прости, что явился без предупреждения. Можно войти?

— Ради Бога, входите.

— Это мой внук? Ну, топай сюда, малыш.

Он протянул руки и взял у меня Иеремию, а я стала подниматься по лестнице, размышляя, что привело его сюда. Наверняка что-то случилось.

— Чего-нибудь хотите?

— Спасибо, милая, ничего не надо. Где Фрэнклин?

— Фрэнклин здесь больше не живет, мистер Свифт.

— У вас ведь недавно родился ребенок. Когда же он ушел?

— Сразу после Дня Благодарения.

— А где же он живет?

— Не знаю.

— Значит, его и найти нельзя?

— Вообще-то вы разминулись с ним. Он зашел впервые за это время, но не сказал, где живет. Надеюсь, скоро вернется.

— Так что же у вас приключилось, дорогая?

— Это длинная история, мистер Свифт.

— У меня есть время.

Я села на диван, а он в кресло; Иеремия был у него на коленях.

— Весь год Фрэнклина то и дело увольняли с работы. Я пыталась терпеть, но потом дошло до точки, и больше не могла — не могла. Впереди ничего — ни благодарности, ни помощи. Ничего! Все это было уже слишком.

— Ты все еще любишь его?

— Да.

— Рад это слышать. Беда не приходит одна.

— Что-то случилось?

Он сказал, что пытался звонить сюда, но ведь я сменила номер. Я ждала, что он скажет про Дарлин, но у меня перехватило дыхание, когда я услышала ее имя. Пока он говорил, я повторяла про себя: „Господи, только бы была жива!" Оказалось, что она пыталась застрелиться. Это будет тяжелым ударом для Фрэнклина. Когда же наконец выяснилось, что она в больнице, я вздохнула с облегчением. Она сделала это у них дома, когда его не было. Он рассказал подробности, без которых я могла обойтись. Дарлин сильно выпила и просила миссис Свифт поговорить с ней. Конечно, миссис Свифт не пожелала ее выслушать, тогда Дарлин постелила на полу в гостиной пленку, нашла ружье мистера Свифта и сделала это прямо там. Но была настолько пьяна, что только задела голову. Она оставила записку миссис Свифт: „Я просила только поговорить". Я сидела и слушала его. Пристально глядя на него, я впервые заметила большое сходство с Фрэнклином. Мне даже не верилось, что у меня сидит отец Фрэнклина, держа на коленях внука, и рассказывает, как стрелялась его дочь. Что общего у меня с этим человеком — с этим семейством? В каком-то смысле, однако, это ведь и моя семья, разве не так? И что же я могу сделать?

— Я бы хотел разыскать сына.

Как жаль, что я не спросила Фрэнклина, где он живет. Какая глупость!

— Не знаю, чем помочь вам, мистер Свифт. Понятия не имею, где он сейчас живет. Фрэнклин мне не сказал. А как миссис Свифт пережила это?

— Она вне себя от бешенства.

Это прозвучало как обвинение; видите, мол, какая она стерва. Но я, конечно, промолчала. Иеремия сполз с колен деда и отправился играть в туалет. Обычно я увожу его оттуда, но сейчас мне было не до него.

— Я ушел оттуда, — сказал он.

— Ушли?

— Даже в мои двадцать четыре года это был не брак, милая. Я столько лет презирал эту женщину, что в конце концов остался в дураках. Как ни заливай горе виски, это не поможет. Она источает ненависть, и все эти годы я позволял ей отравлять ненавистью наших детей. Видишь, к чему это привело. Фрэнклин — хороший человек, ты же знаешь, но он всю жизнь изо всех сил пытается доказать, что достоин нашей любви. А бедная Дарлин такая ранимая. Фрэнклин — тоже, но ему хоть как-то удалось это преодолеть.

— Нет, не удалось, — вырвалось у меня.

— Стыдно сказать, пришлось пережить такой ужас, чтобы все понять; но Дарлин будет жить со мной, когда выйдет из больницы. Уж на этот раз я позабочусь о ней.

— Это, конечно, поможет ей быстрее оправиться.

Он похрустел суставами пальцев, потом вынул из кармана пиджака ручку и стал что-то писать.

— Вот, возьми. Если Фрэнклин объявится, дай ему этот телефон, пусть меня найдет. — Он поднялся во весь рост — такой же громадный, как его сын. — А если тебе что понадобится, тоже звони.

— Спасибо, может, мы с Иеремией как-нибудь навестим вас.

— Это было бы здорово. — Он поцеловал меня в щеку.

Я проводила его до выхода и смотрела сквозь стекло, пока он не скрылся. Услышав, что Иеремия зовет меня, я обернулась. Он стоял на самом верху лестницы. Я взлетела наверх, перепрыгивая через три ступеньки, схватив его раньше, чем он успел сделать следующий шаг. Боже мой, я же умру, если с моим сыном что-нибудь случится!

34

Я снова стал работать.

Раз уж я хороший строитель, значит, мне и надо этим заниматься, пока не научусь делать что-нибудь получше. Учеба здорово выматывала меня, но я сам себе удивлялся. Не такой уж я тупица, как думал. Я учился правильно писать, а через несколько недель занятий психологией понял то, что отлично знал и раньше: я ненавижу собственную мать. Но при этом оказалось, что я пытался заставить каждую женщину дать мне то, чего не давала мне мать. От этого удавиться можно, но, боюсь, это горькая правда.

Я снова стал ходить в свой спортклуб и качать железяки. Мне удалось вернуть нормальный вес, и теперь я выгляжу на все сто без ложной скромности. Хотя Терри во всех отношениях держится молодцом, боюсь, она начала слишком привязываться ко мне. Поэтому мне пришлось снять комнату, где я и обитаю уже с месяц.

Я скучаю без Зоры и Иеремии, но не приходил к ним с февраля. А сейчас уже июнь. Я перевел Зоре двести долларов, но обратного адреса не написал.

Я работаю, учусь и отдыхаю, столярничая. Пытаюсь по мере сил не думать о них, а иногда даже убеждаю себя, что их вообще не существует. Но толку от этого мало. Если я занимаюсь любовью в одиночку, мне кажется, что Зора дрочит мой член. Когда я трахаю Терри, мне удается кончить, только представив себе Зору. Иногда поздно вечером я шатаюсь возле Зориного дома, часами простаиваю напротив окон под деревом, курю и вижу ее за окном. Я видел, как она толкала по заснеженному тротуару коляску с бельем; на ней сидел Иеремия. Видел, как она под дождем тащила сумку с продуктами из магазина, и дал себе слово, что если мы когда-нибудь попробуем начать все сначала, я не позволю ей так надрываться. Я очень хочу, чтобы она вернулась ко мне, но мне нужно время. Вся беда в том, что у нас нелады со временем. Когда мы с ней встретились впервые, у меня за душой ничего не было; я мог предложить ей только большой член. Я не хочу возвращаться, пока не смогу предложить ей что-то более серьезное.

Интересно, обрадуется ли она, узнав, что я наконец получил официальный развод? Может, уже слишком поздно. А еще меня донимает мысль: а вдруг она кого-нибудь найдет, и если такое случится, будет мой сын называть его папой или нет? Этот вопрос изводит меня, но ответ на него можно найти только одним способом.

Кажется, я целую вечность стоял на ступеньках, прежде чем позвонить. Не знал даже, что скажу ей. Потом позвонил и стал ждать.

Она выглядела еще лучше, чем в прошлый раз. А мой сын — что за прелестный парнишка!

— Как дела? — спросил я, садясь.

— Отлично! А у тебя?

— Все хорошо. Ты прекрасно выглядишь, — сказал я, а про себя подумал: „Надеюсь, это не оттого, что у нее есть кто-то, с кем она трахается и получает удовольствие".

— Ты тоже, Фрэнклин.

Черт побери, какой запах! Ведь знал же я, что не надо идти сюда поближе к ужину голодным, как черт. Я перебиваюсь сардинами и крекерами.

— Значит, все нормально?

— Да.

— А как пение?

— Я теперь больше пишу, чем пою.

— Не слабо! Что-нибудь стоящее есть?

— Я продала одну, — сказала она так тихо, что я еле расслышал.

— Погромче, малыш. Мне не послышалось, что ты продала одну?

— Да.

— Вот это да! Поздравляю! Но что-то не вижу особой радости.

— Да что ты.

— Я никогда не сомневался, что так и будет. Но почему все-таки ты не поешь?

— Честно?

— Конечно.

— Потому что мне не хочется постоянно уезжать и оставлять где-то Иеремию. К тому же я поняла, что мне не обязательно стоять на сцене с микрофоном. Моя музыка и без этого может жить.

— Ты правда так думаешь?

— Да.

— Я очень тоскую по твоему пению, Зора, — сказал я и не поверил своим ушам, хотя какого черта, пусть знает. — И по тебе — тоже. Чего уж лукавить. — Иеремия карабкался мне на плечи, и каждая минута с ними доставляла мне радость. Но я пришел сюда не с повинной. Не для того, чтобы молить ее принять меня обратно. Просто мне хотелось, чтоб она знала о моих чувствах.

— Я тоже тоскую по тебе, Фрэнклин.

Это прозвучало для меня как нежнейшая музыка.

— Похоже, ты неплохо кормишь моего сына. Ты только посмотри на эти окорочка, а ручищи! Бейсбольные перчатки! Правда?

— Врач сказал, что он на девяносто процентов соответствует своей возрастной группе. Так-то! Но скажи, как у тебя на самом деле?

— Хожу в школу.

— В какую школу?

— В колледж.

— Ты не врешь, Фрэнклин? Это же чудесно!

— Работаю опять на стройке. И наверное, так и будет, пока не получу диплом.

— Ты даже не представляешь, как я рада это слышать. Я никогда не сомневалась, что ты все можешь.

Я видел, что она говорит это искренне, но был уверен, что Зора думает: „Ну, почему ты, сукин сын, так долго раскачивался"? Однако Зора знает, когда и что сказать, и я в ней это очень ценю.

Мы сидели молча и могли сидеть так часами; нам достаточно было просто смотреть друг на друга.

— О чем ты думаешь? — спросил я.

— Ты правда хочешь знать?

— Да.

— Что надоумило тебя сегодня прийти?

— Я не мог сделать этого, пока не убедился, что избавился от безумия, пока не научился держать голову высоко и как подобает мужчине, пока не перестал испытывать вечное беспокойство, такой ли я, как нужно. Не мог прийти и посмотреть тебе в глаза, пока сам не почувствовал, как хорошо снова стать Фрэнклином. Не мог прийти, пока не почувствовал, что готов просить у тебя прощения за все.

Она смотрела на меня, и я видел, что глаза у нее светятся. Занятия в школе малость помогли мне с грамматикой.

— Очень сожалею, — сказал я.

— Я тоже сожалею, — откликнулась она.

— Знаешь, до сих пор я принимал многое, как само собой разумеющееся, а когда остался один, у меня появилось время подумать. Посмотреть на все иначе. Хочешь знать, к каким выводам я пришел?

Она кивнула.

— Что лучше тебя в моей жизни ничего не было, и если я, как последний кретин, потерял тебя, это целиком и полностью моя вина.

— Ты не потерял меня, Фрэнклин.

— Ты пока никого не встретила?

— Нет. А ты?

— Нет. Я был слишком занят.

— Если бы ты только знал, сколько долгих ночей я молилась о том, чтобы ты к нам вернулся.

— Я еще не вернулся, милая.

— Не вернулся?

— Мне еще нужно время. Я должен положить еще несколько кирпичиков и убедиться, что заложил фундамент. Надоело делать все вполсилы. На сей раз я решил все сделать как следует. Но ты действительно хочешь, чтобы я вернулся?

— Сердце мое хочет, но слишком много воды утекло с тех пор, как я видела тебя.

— Что это значит?

— Мы переезжаем.

— Куда?

— В Толедо.

— Зачем?

— Я не хочу больше жить в Нью-Йорке.

— Да почему?

— Потому что устала, Фрэнклин, и хочу малость сбавить темп.

— Когда вы собираетесь переезжать?

— В августе.

— И ты хотела взять моего сына и уехать, не сказав мне ни слова?

— Я не знала, как найти тебя, думала, что ты совсем нас забыл. Ты не появлялся, и я…

— А что, если я попрошу тебя остаться? Ну, скажи мне, что ты уже все решила окончательно и бесповоротно. Заставь меня умолять!

— Я должна ехать.

— Одно мы должны в этой жизни — умереть.

— Я уже ушла с работы, Фрэнклин.

— Можешь найти другую.

— Дело не только в этом. Пусть наш сын растет, зная, что такое играть в траве и кататься по земле. Это совсем не то, что гулять в каком-то парке. Пусть он ощутит радость детства.

— Это может быть и в Квинсе.

Она посмотрела на меня, как на безумца.

— А еще я хочу петь в своей церкви, там, где мне всегда было так хорошо, и писать музыку. Кстати, у меня уже есть другая преподавательская работа.

— А я думал, тебе надоело учительствовать.

— Ты сам сказал, что когда остаешься один, многое в себе начинаешь видеть иначе.

Закружилась ли комната или помутилось у меня в голове? Неужели я навсегда теряю Зору и сына? Я ощущал полную безнадежность: мои слова не убеждали Зору, что я все еще хочу ее, но при этом готов предоставить ей самой решать свою судьбу и судьбу нашего сына. Но нельзя же просить женщину повременить с любовью, не так ли? Нельзя же заставить ее ждать, пока ты окончательно созреешь.

— Фрэнклин?

— Да.

— Мы не покидаем тебя; мы просто переезжаем. Тебя так долго не было, что сердце мое могло остыть. И все же, поверь, я люблю тебя так же, как три года назад. Мы пережили тяжелые дни, и, может быть, время поможет нам обоим; как знать. Видишь этого мальчугана? Он наш. Мы дали ему жизнь. Так что, если ты наконец получишь развод и почувствуешь, что готов, приезжай к нам.

Я чуть было не сболтнул ей насчет развода, но что-то удержало меня. Еще рано.

— Можешь пообещать, что будешь ждать меня, милая?

— Я не сказала, что мы будем ждать. Жизнь должна идти вперед, Фрэнклин, в этом-то и проблема. Похоже, мы с тобой застряли в пути и совсем перестали двигаться.

— У тебя всегда была склонность к риску. Ты что, разрешаешь ребенку играть в туалете? — Прежде чем она успела ответить, я вскочил и, схватив Иеремию, подбросил его вверх. — У тебя ничего не горит?

Она потянула воздух.

— Да нет. — Потом улыбнулась. — Ты пообедаешь с нами?

— А что у вас на обед?

— Тушеное мясо с картошкой…

— Ну, если ты настаиваешь. А уже готово?

— Готово. Иеремия уже поел, и я собиралась его купать как раз перед твоим приходом.

— А можно это сделаю я?

Она удивленно взглянула на меня.

— А ты справишься?

Я раздел Иеремию, пошел с ним наверх и положил его в ванну. Помыв малыша, я ополоснул его, вытер, завернул в полотенце, спустился с ним вниз, подбросил высоко в воздух и спросил:

— Куда теперь?

— В кроватку, — ответила Зора и понесла Иеремию наверх. Идя за ней, я смотрел, как она надевает на него пижамку.

— А где бутылочка?

— Я не даю на ночь.

— А он не будет плакать?

— Нет.

— Вот так-так! — Я наклонился и поцеловал его, и это было чертовски приятно.

Когда мы спустились, я сразу определил, где моя тарелка: в ней была порция на троих.

— Фрэнклин, ты разговаривал с отцом?

— Нет, а что? Ни с кем я не разговаривал. — Я сразу понял: что-то случилось с сестрой. — Дарлин, да? Ну, выкладывай.

— Прежде всего, с ней все о'кэй.

— Откуда ты знаешь?

— Я виделась с твоим отцом — он заходил сюда и рассказал, что произошло.

— И что же?

— Она пыталась застрелиться. Но сейчас все в порядке.

— Когда она это сделала?

— Еще в феврале. Мы не знали, как разыскать тебя; отец на всякий случай оставил телефон. Он очень хотел видеть тебя, Фрэнклин.

— Что это значит: оставил телефон?

— Он переехал.

— Ушел из дома? Ты хочешь сказать, что папаша, старый пень, бросил мою мать, эту сукину дочь?

— Да.

Я почувствовал, как рот у меня расползается до ушей. Так он наконец решился поступить как мужчина?

— Дарлин живет с ним, — добавила она.

— Невероятно!

— Невероятно.

— У тебя есть телефон?

— Конечно.

Она открыла ящик комода и протянула мне листок. Я глянул на него и сунул в карман. Пообедав, мы поднялись наверх, в гостиную. Я сел на диван, а Зора — в кресло в противоположном конце комнаты.

— Почему бы тебе не сесть поближе? — спросил я.

— Потому что я за себя не ручаюсь.

— Так сделай то, что хочешь, — сказал я.

Она вцепилась в подлокотники, оттолкнулась, устремилась ко мне и, склонившись надо мной, поцеловала меня. Я закрыл глаза, но, едва коснулся ее губами, как она отпрянула от меня.

— Этого ты хотела?

Зора рассмеялась.

— Разве это так забавно? — спросил я, смеясь уже вместе с ней.

Она выпрямилась, отступила на шаг и расстегнула молнию на джинсах. Потом сняла майку из Саратоги и расстегнула лифчик. Ах ты, Боже мой! Сколько у меня возникало проблем из-за того, что я хотел всего сразу! Сейчас я приказал Тарзану малость поостыть и решил растянуть эту ночь.

— Не окажешь ли мне услугу, бэби?

— Смотря какую.

— Как насчет короткой партии в скрэбл?

Она достала игру, пристально посмотрела мне в глаза и сказала:

— Расставляй!

Content

Терри Макмиллан
Дела житейские

ФРЭНКЛИН

ЗОРА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34