Ева Модиньяни

Корсар и роза

МАЙСКИЙ ВЕЧЕР В ВЕНЕЦИИ

Глава 1

Толпа, заполнившая просторный зал в бельэтаже старинного венецианского особняка, очень напоминала стаю шакалов. Чуя богатую поживу, посетители аукциона жадно накинулись на ковры, гобелены, мебель, серебро, хрусталь, фарфор и картины, когда-то принадлежавшие семье Рангони, а теперь идущие с молотка. Торги начались три дня назад и должны были закончиться в этот вечер. Семейная эпопея широко освещалась газетами и телевидением, поэтому на аукцион, словно мухи на мед, слетелись репортеры, жаждавшие написать ее эпилог: распродажу колоссального состояния, которое оставил после себя простой крестьянин из Романьи, вошедший в легенду под именем Корсар. Его торговый флот избороздил моря и океаны, перевозя зерно во все части света.

Сидя в кресле у широкого венецианского окна с видом на лагуну, пожилая синьора могла любоваться первой звездой и сияющим лунным серпом. Ласковое тепло весеннего вечера напомнило ей о мерцающих светлячках и горячем, опьяняющем аромате сена. Она как будто вновь ощутила незабываемый запах родной земли, услышала звонкие детские голоса и журчание фонтана во дворе, вновь увидела приземистый дом среди залитых солнцем полей и исхудалую суровую фигуру простого сельского священника. Теперь ее дни отмерялись такими вот печальными закатами, и лишь одно безумное, навязчивое желание еще поддерживало в ней силы: вернуть свою розу, маленькую брошку, выставленную на аукцион вместе с другими, куда более дорогими и изысканными украшениями.

Она почувствовала приближение приступа болезни Паркинсона, которой давно страдала. Пора принять лекарство. Она открыла сумку, вытащила из золотой коробочки таблетку, положила ее в рот и проглотила, запив водой из маленькой фляжки, с которой никогда не расставалась. Через несколько минут лекарство благотворно воздействует и дрожь прекратится. Но ощущение усталости и печаль останутся с ней: сила лекарств на них не распространялась. Болезнь заставляла ее чувствовать себя пленницей в железной клетке, сжимавшейся вокруг нее с каждым днем все теснее. Путешествие в Венецию из Романьи было утомительным, но она пошла бы и на куда большие жертвы, лишь бы вернуть назад свою розу. Она всегда так любила розы.

Будучи еще ребенком, она как-то раз высадила вокруг дома, в котором родилась и жила, саженцы самых разных видов роз. Защищенные от холода стенами усадьбы, цветы распустились уже в апреле. Тут были мускусные и чайные сорта, простой шиповник и белые дамасские розы, а также и алые, махровые, с дивно пахнущими бархатистыми лепестками. Однако недолго ей пришлось наслаждаться их красотой и ароматом. Через несколько дней ее чудесные розы были безжалостно срезаны и брошены гнить в навозной куче. Пьетро, ее отец, решил, что эта узкая полоска земли как раз подходит для выращивания ранних скороспелых помидор, которые можно выгодно продать на рынке.

У Пьетро было каменное сердце. Незлой от природы, он очерствел душой и ожесточился, надрываясь на тяжелой и не приносящей дохода работе. Она же, его младшая дочь, с детства росла непослушной и упрямой дикаркой, никто не видел ее слез и не слышал смеха, так хорошо она умела скрывать свои чувства. Говорила она мало и даже на исповеди у священника отделывалась несколькими скупыми словами.

— Недоделанная, — говорили о ней в семье.

Старшая сестра и братья смеялись над ней и не упускали случая ущипнуть побольнее или отвесить оплеуху.

— Ты даже время не можешь разглядеть на церковной колокольне, — потешались родные.

Это было правдой. Сколько она ни старалась, сколько ни щурила свои громадные глаза, превращая их в узкие щелочки, ей никак не удавалось рассмотреть числа на старинном циферблате. То же самое происходило и в школе: она не различала того, что писала учительница на доске. Видя, как мало она успевает в классе, родители забрали ее из школы, отправили работать в поле и сучить коноплю.

— Придурочная, — дразнили ее племянницы, дочери старшей сестры Эрминии, и дергали за косу, завидуя ее красоте.

Она и вправду была необыкновенно хороша с самого детства, но ей очень редко приходилось слышать по этому поводу комплименты от кого-либо из родных. Когда же такое случалось, ее мать возражала с крестьянским упрямством: «Краса что роса: солнце взойдет — роса пропадет».

Мать родила ее в сорок восемь лет, когда ее собственные волосы уже подернулись сединой, лицо избороздили морщины, а в иссохшей груди не осталось ни капли молока. Девочка умерла бы с голоду, если бы старшая, двадцатишестилетняя сестра Эрминия, у которой незадолго до этого родилась третья дочь, не выкормила ее своим молоком.

Ее детские роды скрашивала только любовь к розам. Она все еще вспоминала те, что сумела тогда спасти, вытащить из навозной кучи: обрезала стебли, бережно промыла цветы проточной водой, связала их в маленькие букетики тонкими ивовыми прутьями и подвесила к потолочной балке в комнате над сеновалом, где спала вместе с тремя племянницами, дочерьми Эрминии. В этом сухом и хорошо проветриваемом помещении розы высохли, сохранив свой нежный аромат.

Вот и сегодня она тоже попытается спасти розу, самую дорогую, самую важную в ее жизни.

И вот настал ее черед. Аукционист продемонстрировал вещь публике, объявив, что речь идет о маленьком шедевре ювелирного искусства 20-х годов.

— Брошь работы Тиффани[1]. Белая роза Дамаска. Выполнена из речного жемчуга, стебель и листья выложены чистейшими изумрудами в платиновой оправе. Великолепный образец стиля арт нуво[2]. Стартовая цена — сорок миллионов.

Оценочная стоимость, указанная в каталоге аукциона, равнялась восьмидесяти миллионам лир. Публика возбужденно загудела.

Старой даме в эту минуту показалось, что ее сердце перестало биться. Волнение, испытанное ею при виде заветного талисмана, с которым она не расставалась на протяжении всей своей жизни, приписывая ему магические свойства, куда более важные в ее глазах, чем сухая рыночная оценка, оказалось слишком сильным.

Эту булавку подарил Спартак, ее Корсар, когда ей не было еще и двадцати, а сам он был всего лишь простым крестьянином, мечтающим о богатстве и славе.

— Тебе ведь так нравятся розы. А эта никогда не завянет, — сказал он, прикалывая брошь к отвороту ее блузки.

— Никогда не видела ничего красивее, — прошептала она с восхищением. — Где ты ее взял?

Спартак не ответил, а просто крепко обнял ее, и она спрятала лицо у него на груди.

— Я всегда буду ее беречь, — пообещала она.

Долгое время она была уверена, что Спартак купил булавку с розой на ярмарке в Луго, и лишь много лет спустя поняла, что речь идет об очень дорогом украшении, какого на сельском базаре не купишь. Ей так и не довелось узнать, откуда Спартак взял эту брошь.

Тем временем в роскошном зале венецианского особняка торг шел полным ходом. Цену все время набавляли. Последнее предложение достигло шестидесяти миллионов. Старая дама время от времени оглядывалась, близоруко щуря глаза за толстыми стеклами очков, в безнадежной попытке разглядеть того, кто с таким ожесточением оспаривал у нее право на владение ее розой.

— Шестьдесят миллионов — раз, шестьдесят миллионов — два… Кто больше? Кто даст больше за шедевр работы Тиффани? Повторяю: коммерческая цена равна восьмидесяти миллионам! Перед нами маленькое чудо эпохи арт нуво! Кто-нибудь желает взглянуть на него поближе? — Аукционист буквально расшибался в лепешку, отчеканивая хорошо поставленным голосом с зазывными интонациями каждое новое предложение.

— Итак, шестьдесят миллионов, дамы и господа. Шестьдесят четыре… шестьдесят шесть…

Пожилая синьора довела предложенную цену до шестидесяти восьми миллионов. Потом достала из коробочки с лекарствами успокоительное и проглотила его без воды. Она чувствовала, что напряжение слишком велико и что силы ее на исходе. Борьба за возвращение дамасской розы оказалась изматывающим испытанием, которого ее нервы могли и не выдержать. Но заветный талисман должен был принадлежать ей и только ей одной.

— Семьдесят миллионов! — вдохновенно провозгласил аукционист. Беспрерывное повышение ставок разожгло в нем настоящий азарт.

Старая дама подняла дрожащую руку и сделала новое предложение как раз в тот момент, когда распорядитель торгов в третий раз стукнул по столу деревянным молоточком, возвещая, что вещь продана.

— Даю семьдесят два! — Она сделала эту последнюю попытку в полном отчаянии, вся дрожа, готовая вот-вот разрыдаться.

— Мне очень жаль, синьора. Брошь продана, — на ходу ответил аукционист, готовясь выставить на продажу новый лот.

— Боже мой! — прошептала синьора, поднося к губам дрожащую руку, не в силах поверить, что у нее отняли белую розу Дамаска.

Она с трудом поднялась на ноги и огляделась по сторонам, ища помощи.

К ней подошла молодая ассистентка.

— Могу я быть вам полезной, синьора? — спросила она вполголоса.

— Проводите меня в кабинет дирекции, — с трудом произнесла старая дама, безуспешно борясь с охватившей тело мучительной дрожью.

В малой гостиной, переоборудованной в рабочий кабинет, стояли письменные столы с компьютерами. За столами сидели несколько служащих. Один из них следил по монитору за происходящим в зале аукциона.

— Что угодно синьоре? — равнодушно-вежливым тоном осведомился один из клерков.

— Вы должны мне сказать, кто купил мою розу, — потребовала старая дама, тяжело опираясь рукой о край стола.

Служащий недоуменно уставился на нее.

— Я имею в виду брошь работы Тиффани, — объяснила она, собравшись с силами. — Я хотела ее вернуть, но у меня увели ее из-под носа в какую-то долю секунды.

Молодой человек принялся перелистывать лежавшую перед ним на столе компьютерную распечатку.

— Все верно. За семьдесят миллионов. Вот временный протокол об отдаче с торгов, — уточнил он.

— Временный? — оживилась старая дама. — Вы говорите, временный? То есть вы хотите сказать, что моя брошь, возможно, еще не куплена?

— Боюсь, что это не так, синьора. Лот оплачен покупателем. Разумеется, если чек окажется необеспеченным…

— Кто это? Кто покупатель? — взмолилась она.

— Такой информации мы не даем. Уверяю вас, мне очень жаль, — ответил служащий, слегка встревоженный болезненным состоянием и отчаянием дамы. Он бросил на нее любопытный взгляд. Лицо старой дамы, несмотря на годы, хранило печать редкостной, поистине неувядающей красоты. — Речь идет о ювелире, — сжалился он над ней. — О ювелире, который действовал по поручению клиента. И поверьте, синьора, это все, что я могу вам сообщить.

— Значит, кто-то хотел заполучить мою розу. Но зачем? — размышляла она вслух, уже спускаясь по мраморной парадной лестнице на первый этаж особняка.

Из ее глаз покатились горькие слезы, ей было все равно, что она привлекает к себе внимание. Кто-то отнял у нее самое прекрасное воспоминание всей прожитой жизни, сосредоточенное в крохотном чуде ювелирного искусства. Старую даму ничуть не волновала мысль о том, что все состояние семьи Рангони пошло с молотка, но она не могла примириться с потерей белой розы Дамаска, которую свято берегла в память о своем муже, Спартаке Рангони по прозвищу Корсар.

Глава 2

Катер ждал ее, чтобы перевезти на материк. Проплывая по освещенным лиловатыми фонарями каналам, старая дама размышляла о том, какие дальнейшие шаги ей следует предпринять, чтобы найти и вернуть свою драгоценность. Она горько сожалела о том дне, когда в порыве великодушия отдала дамасскую розу своему зятю Джулиано Серандреи. Она питала к нему глубокое уважение и любила как родного сына. Зная о грозящей мужу дочери смертельной опасности, она передала ему бесценный талисман в твердой уверенности, что белая роза Дамаска убережет его от злой судьбы. Но все вышло иначе. Джулиано погиб, а брошь с розой, найденная в одном из ящиков его письменного стола, попала на аукцион в числе многих других фамильных драгоценностей.

Сама она давно уже чувствовала приближение последнего часа. Мысль о смерти не пугала старую даму, она была готова принять свой конец как благословение, ведь жизнь одарила ее щедро, очень щедро, дав хлебнуть вдоволь и радостей и горестей. И только самый момент ухода страшил ее. Вот если бы она могла держать в руке свою розу! Все равно что пожать перед смертью руку Спартака. Об руку с ним ей было бы не так страшно переступить порог мира теней.

— Вот мы и приехали, синьора, — объявил водитель катера, остановив бело-голубую «Ланчию» у причала на площади.

Он помог ей подняться на бетонный тротуар. Старая дама сразу же заметила молодого человека, поджидавшего ее, чтобы отвезти домой.

— Слава богу, наконец-то ты здесь! — воскликнул он, бросившись ей навстречу.

Она позволила себя обнять и оперлась на его крепкую, надежную руку.

— Ты со мной больше так не шути, бабушка, — добродушно побранил он старую даму.

Он был ее любимым внуком. Его назвали Спартаком в честь деда, но внешне они совсем не были похожи. Дед был человеком богатырского сложения, как и подобало настоящему хлебопашцу, а внук отличался худощавой стройностью, столь характерной для новых поколений, чье воспитание проходило в колледжах и современных спортзалах. Спартак-младший был единственным сыном Джулиано Серандреи и Миранды, ее старшей дочери, на которую, к счастью, не походил ни внешне, ни внутренне.

— Не читай мне нотаций! Что я, по-твоему, выжила из ума? — ворчливо ответила старая дама, пока он усаживал ее на заднем сиденье голубого «Мерседеса».

— Я о тебе беспокоился, — принялся оправдываться молодой человек. — Если бы, не дай бог, с тобой что-то случилось, кто бы меня спас от причитаний моей дорогой мамочки?

Ворча себе под нос, он устроил нечто вроде изголовья из подушек, чтобы бабушка могла прилечь и вытянуть ноги. Она благодарно улыбнулась ему в ответ, но вслух ничего не сказала. Молодой человек сел за руль, повернул ключ зажигания, и машина тронулась, тихо шурша шинами.

— Уже почти полночь! Хоть это ты понимаешь? Я прождал тебя на причале битых четыре часа, не зная, где ты, — продолжал беззлобно бранить ее внук.

Ему надо было выговориться, чтобы снять напряжение, скопившееся в груди за долгие часы ожидания.

— Замолчи, Спартак. Я же вернулась! Раз в жизни я попросила тебя об одолжении, неужели ты будешь меня пилить до скончания века? — возразила она с досадой.

— Ну хоть теперь-то я могу узнать, где ты пропадала? — не отставал он.

Старая дама ничего не ответила.

— Можешь сколько угодно напускать на себя таинственность, я и так прекрасно знаю, где ты была. — Внук решил бросить ей вызов.

— Ну, для этого ясновидение не требуется.

— Ты ездила в палаццо Монфорте, на распродажу наших вещей, — продолжал он.

— Так точно, господин начальник, я ездила на распродажу. Но тебя это не касается, и горе тебе, если ты хоть словом обмолвишься об этом кому-нибудь! — пригрозила пожилая синьора.

— А ты не подумала, что я мог бы тебя сопровождать? Ты больше не можешь все делать сама, — обиженно заметил молодой человек.

— Нет, ты не мог меня сопровождать. Там были журналисты, фотографы. Если б тебя узнали, они бы набросились, как стервятники. У нас в последнее время и без того слишком много скандальной известности, так что лишний шум нам ни к чему. Ну а на меня кто будет обращать внимание? К тому же это дело касалось только меня одной. Есть такие вещи, Спартак, которых ты не знаешь и понять не можешь.

Добродушные попреки внука были ей приятны. Она чувствовала себя по-домашнему уютно, удобно расположившись на мягком сиденье, пока он уверенно вел машину в полуночной непроглядной тьме.

— Как же я могу что-то понять, если ты ничего мне не рассказываешь? — обиделся Спартак.

— Я хотела вернуть свою брошку в форме розочки, — призналась старая дама.

— Ту, что ты почти всегда носила?

— Совершенно верно.

— Я заметил, что в какой-то момент ты вдруг перестала ее надевать. А потом увидел ее в руках отца. Обычно он носил ее в кармане, вместе с зажигалкой. Как-то раз, это было года три назад, мы ехали в аэропорт Форли, и он вдруг вспомнил, что позабыл ее взять. Нам надо было лететь в Лондон, мы опаздывали, но он слышать ничего не хотел, настоял, чтобы мы вернулись в Равенну и захватили ее. Пилоту пришлось переделывать весь план полета. Что в ней такого особенного, в этой розе?

Старая дама ответила не сразу.

— Твой отец впоследствии, должно быть, не раз забывал брать ее с собой, иначе дела не пошли бы так скверно. Эта брошка — нечто вроде талисмана. Я, по крайней мере, всегда верила, что моя роза обладает магической силой, — сказала она после минутного колебания.

— Стало быть, ты ее выкупила, — заключил молодой человек.

— Нет, кто-то ее перехватил. Так обидно… мне очень хотелось вернуть ее, — с горечью проговорила пожилая синьора.

— Да будет тебе! Все в этой жизни переменчиво. Представится другой случай, — беззаботно ответил Спартак.

— В моем-то возрасте? Мне восемьдесят шесть лет. Каждый раз, когда заходит солнце, я спрашиваю себя, доведется ли мне снова увидеть рассвет.

«Мерседес» бесшумно катил по шоссе. Автострада в этот час была почти совершенно пустынна.

— Эта брошь действительно так много для тебя значила?

— Это долгая история, Спартак. Длиной во всю мою жизнь, — ответила она.

— Бабушка, а почему бы тебе не рассказать мне эту историю?

— Тебе станет скучно.

— А ты попробуй. Бабушки всегда рассказывают внукам сказки. И ты мне рассказывала, когда я был маленьким. Сказки всегда начинались со слов: «Жили-были…» Почему бы и сейчас так не начать?

— Потому что это не сказка. Это жизнь, — возразила старая дама. — Моя жизнь.

— Вот и отлично. Мне бы хотелось ее послушать, — настаивал внук.

Старая дама вытащила из сумочки фляжку с водой и не торопясь отпила несколько глотков, а потом начала рассказ:

— Жила-была бедная девушка. Она была красива, но считала себя уродиной. Все кругом ей твердили, что она сумасшедшая, что она слабоумная. А она была просто несчастная и почти слепая. Как крот. Звали ее Маддаленой или просто Леной. Она была бедна, но мечтала о большой любви.

ЖИЛИ-БЫЛИ…

Простите мне ребячливость мою,

Но и лета меня не изменили,

По-прежнему, как в детстве, я люблю

Старинное присловье: «Жили-были…»

Жорж Брассанс

Глава 1

У Лены месячные начались только в шестнадцать лет. Некоторые ее сверстницы из деревни в этом возрасте уже рожали, но Маддалена оказалась поздно распустившимся цветком.

С самого детства родные посматривали на нее свысока, чуть ли не с презрением.

— Этот дичок никогда не вызреет. И головой и утробой слаба. Кто ж ее возьмет, такую недоделанную? — злобно приговаривала ее старшая, уже перешагнувшая сорокалетний рубеж сестра Эрминия, ожесточившаяся на весь мир из-за того, что у нее рождались только дочери.

Мать иногда пыталась вступиться за Лену, во всем обвиняя старшую дочь, которая выкормила малютку своей грудью.

— Напоила ты ее своим кислым молоком, вот оно и сказывается.

— Она же не моя дочь! Что ж вы сами не поили ее молоком? — сварливо огрызалась в ответ Эрминия, задетая за живое.

И без того нелегкий характер Эрминии ухудшился, когда она узнала, что муж изменял ей с женой мельника, у которого работал. Марилу родила ему сына, и Джероламо, муж Эрминии, гордился этим ублюдком, пренебрегая законными детьми.

Мать с дочерью начинали переругиваться, и ссора неизменно завершалась звонкой оплеухой, которую Эльвира закатывала дочке, чтобы положить конец спору. Эрминия уходила в ярости, а мать, оставшись одна, горько каялась в том, что не сумела обойтись без рукоприкладства в разговоре с дочерью.

Лена очень болезненно переживала эти стычки, понимая, что является их невольной причиной. Она чувствовала себя виноватой и еще глубже уходила в свою скорлупу. К тому же она прекрасно знала, что при первом же удобном случае Эрминия вернет ей затрещину, полученную от матери.

Лена была глубоко несчастным ребенком. Ни разу в детстве ей не довелось испытать абсолютного, ничем не омраченного счастья. Раздражение, недовольство, глухая ярость сопровождали ее постоянно, отравляя ей жизнь и изнутри подтачивая душу. Чтобы избавиться от томительного напряжения, Лена хваталась за любую работу: полола грядки, ухаживала за лошадью, доила корову, а в свободное время бродила по полям и во все горло, надсаживаясь до посинения, распевала романсы, безбожно перевирая при этом слова. Только так ей удавалось разрядить накопившееся в ней раздражение.

Порой Пьетро и Эльвире, родителям Лены, приходила в голову мысль, что она и вправду сумасшедшая, а не просто с придурью, и тогда они начинали поглядывать на младшую дочку едва ли не с робостью. Крестьяне всегда испытывали суеверный ужас перед безумием.

Лена тем временем продолжала неудержимо тянуться вверх, тоненькая и стройная, как тростинка. Ее платья — числом всего два, выходное и повседневное, — приходилось регулярно надставлять, но все равно они были коротки. Она не обращала на это внимания и никогда бы не осмелилась попросить у матери новое платье. Да и все ее ровесницы были одеты не лучше. Лишь изредка какая-нибудь из них являлась в церковь Святого Стефана к воскресной мессе в новом наряде. Лена плохо видела и даже не замечала этих редких перемен. Если же счастливица нарочно подходила к ней, чтобы продемонстрировать обновку и похвастаться, она начинала щуриться, стараясь получше разглядеть, и говорила: «Я рада за тебя», хотя на самом деле ей было безразлично. Лене казалось, что сама она даже в королевском наряде все равно выглядела бы пугалом огородным.

Алтарь был богато украшен цветами. Во время мессы, сидя на скамье вместе с другими девочками или преклоняя колени, Лена с упоением вдыхала их тонкий аромат, смешанный с дурманящим голову запахом оплывающего свечного воска и ладана, курившегося в кадиле. Затверженные наизусть латинские слова молитвы она повторяла машинально, не понимая их смысла. Они представлялись ей чем-то вроде волшебного заклинания, оберегающего от гнева грозного и далекого бога, которого приходилось почитать, хотя он ей совсем не нравился.

Зато ей нравилось подслушивать сплетни. В кратких паузах между распеваемыми в полный голос «Ave Maria, mater Dei»[3] и «Ora pro nobis peccatoribus»[4], набожно сложив руки и с исступленным видом уставившись в пространство, сельские плутовки не хуже записных светских львиц успевали шепотом обменяться самыми свежими секретами.

— У Ческины объявился новый хахаль, — гнусавя себе под нос, чтобы не услышал кто не надо, говорила одна из девушек.

— И кто же это? — подхватывала другая.

— Мариетто, сын кузнеца.

— Да ведь он женат! Она сама тебе сказала?

— Как же, держи карман. Казимира их застукала. Катались по траве прямо за полем Бедески.

— Насажает он хлебов ей в печку.

— А она выпечет еще одного байстрюка. Один-то уже есть.

«Аминь», хором пропетое со скорбным видом и потупленным взором, знаменовало окончание мессы и конец истории про злосчастную Ческину.

Подслушанные в церкви разговоры заставляли ее задуматься о собственной судьбе. В шестнадцать лет она все еще была незрелой, плоской, как щепка, загорелой до черноты неудачницей. Сознавая, что она не такая, как все, Лена переживала свою непохожесть с противоречивыми чувствами: гордилась ею, потому что с этими болтушками не хотела иметь ничего общего, но в то же время страдала, догадываясь, что у нее отнято что-то очень важное, хотя она и сама хорошенько не понимала, что именно. Скорее всего у нее никогда не будет кавалера, который повел бы ее поваляться на траве, чтобы хоть узнать, правда ли так хороша любовь, как о ней говорят. В подобные минуты она начинала злиться скорее на себя, чем на окружающий мир, и, приходя в неистовство, искала успокоения в уединении.

Вот и в это воскресенье, прямо посреди мессы Лена вдруг вскочила на ноги. Торопливо присев перед алтарем и поспешно перекрестившись, она бегом пересекла центральный неф, слепо врезалась прямо в шеренгу мужчин, стоявших полукругом позади последнего ряда церковных скамей, рассекла ее надвое и выбежала на паперть, не обращая внимания на реакцию окружающих. Окружающие восприняли ее выходку снисходительно, родные же давно махнули на нее рукой. Такой уж эта девчонка уродилась: она всегда действовала странно, ни с кем и ни с чем не считаясь, причем даже затрещины, которыми не скупясь осыпали ее отец и братья, не могли ее сдержать.

Она подняла глаза к старинной колокольне, веками отмерявшей своим звоном часы бодрствования и сна местных жителей. Больше всего в эту минуту ей хотелось ухватиться за канаты и ударить в колокола, чтобы они зазвонили во всю мочь и выплеснули переполнявшую ее ярость на всю деревню, на расстилавшиеся за околицей бескрайние молчаливые поля и прямо в голубое, тающее к далекому горизонту небо. Она бы так и сделала, но дверь на колокольню была заперта.

Лена устремилась по центральной улице. Ее юбка развевалась по ветру, деревянные сабо постукивали по мостовой. Порой она останавливалась на минуту, чтобы сорвать розу на участке каких-то счастливцев, которые могли себе позволить выращивать цветы, не боясь, что отец-самодур выкорчует их и посадит вместо них помидоры. Понемногу у нее набрался целый букет. Она же тем временем, отчаянно фальшивя и надрываясь так, что жилы вздувались на тонкой и длинной шее, горланила песню про неумолимое возмездие, час которого непременно настанет. Выбежав за околицу, Лена свернула с дороги и зашагала среди уже высоких колосьев, соседствовавших с ровными рядами виноградных лоз. Только на берегу реки она наконец остановилась, с трудом переводя дух.

Девушка села на траву, скинула сабо и погрузила ноги в холодную и прозрачную воду Сенио. Она рассматривала плоскую гальку на дне и следила за юркими рыбками, стайками шнырявшими среди камней. Потом наклонилась вперед, разглядывая свое собственное отражение. Ей пришло в голову сравнить свою сердитую рожицу с нежной и тонкой красотой роз, лежавших у нее на коленях. На минуту Лена зажмурилась и глубоко вздохнула. Вновь открыв глаза, она почувствовала себя лучше. Кругом было так красиво, так тихо, что она успокоилась.

Болтая в воде ногами, она принялась было тихонько напевать старинную колыбельную, как вдруг заметила упавшую на воду огромную темную тень. Лена поспешно вскочила, подавив невольно вырвавшийся из груди испуганный крик. Цветы упали в реку, и их унесло течением.

Она обернулась и оказалась лицом к лицу с красивым, светловолосым молодым человеком, немного выше ее ростом, наблюдавшим за ней с веселой улыбкой.

Лена попятилась. Незнакомец с крепкой фигурой крестьянина был одет по-городскому, даже щегольски: брюки, несколько мешковато сидевшие на нем, белоснежная рубашка и куртка из альпаки, почти новенькая. Поперек темной жилетки тянулась серебряная цепочка от карманных часов. Он держал в руке модную соломенную шляпу, кастор, как говорили сельские франты.

— Испугалась? — спросил он участливо.

Лене почудилось, что сердце вот-вот разорвется у нее в груди. На какой-то миг она застыла неподвижно, а потом опрометью бросилась бежать обратно к дому.

Такова была ее первая встреча со Спартаком.

Во дворе залаяли собаки, куры и индюшки, мирно копавшиеся в земле, с испуганным кудахтаньем разлетелись из-под ее ног в разные стороны. Она распахнула дверь и скрылась в прохладном полумраке просторной и пустой в этот час кухни. Лена заперла за собой дверь на щеколду и прислонилась к ней, тяжело дыша. Привычная домашняя обстановка, знакомые запахи успокоили ее. Она с облегчением перевела дух и тут вдруг почувствовала что-то густое и липкое, стекающее по ногам.

— О Мадонна, что это со мной! — воскликнула она в ужасе.

Лена знала, что дома, кроме нее, никого нет: вся семья была еще в церкви, у мессы, стало быть, она могла действовать свободно. Она вытащила из-под раковины цинковый таз, черпаком налила в него воды из медной бадьи, вынула из ящика тряпицу, служившую полотенцем, потом подняла подол платья вместе с нижней юбкой и спустила грубые холщовые панталоны.

— Мои регулы… — прошептала она в изумлении, не веря собственным глазам.

Вопреки предсказаниям Эрминии, в этот день Лена, как говорили в деревне, «вызрела».

Глава 2

В окно спальни Лена увидела, что семья возвращается домой. Выглянув, она громко позвала мать, и та, тяжело дыша, поднялась на второй этаж. Эрминия по своей привычке следовала за ней по пятам: она всюду совала нос.

Вытянувшись в струнку возле постели, Лена встретила мать встревоженным взглядом.

— Ну, что на этот раз не слава богу? — с раздражением спросила Эльвира, все еще сердясь на младшую дочку за скандальное бегство из церкви прямо посреди богослужения.

— У меня начались месячные, — ответила Лена.

— Слава тебе господи! — воскликнула мать, хватаясь рукой за грудь и тяжело опускаясь на кровать одной из внучек. — А я-то думала, с тобой беда какая приключилась. Вечно от тебя одно беспокойство.

Эрминия неподвижно стояла на пороге и молча слушала, не пропуская ни слова.

Эльвира устало провела рукой по голове, поправляя волосы.

— Ты знаешь, что надо делать? — спросила она.

Лена кивнула, краснея.

— Я подмылась, сменила белье и подложила прокладку. Все, как вы меня учили, — едва слышно прошептала она в ответ.

— Мылась небось холодной водой, а это опасно, — проворчала Эльвира. — Бегаешь босиком. Это тоже вредно. Где твои башмаки?

— Я их где-то потеряла. Пойду поищу, — торопливо проговорила Лена, вспомнив, что оставила сабо на берегу Сенио, убегая от незнакомца.

Она сделала несколько шагов к двери, но Эрминия преградила ей дорогу и толкнула ее на середину комнаты.

— Теперь надо будет за ней приглядывать хорошенько, не ровен час какой-нибудь бездельник затащит ее на сеновал, — со злостью заметила она, обращаясь к матери.

— Ты давай приглядывай за своими девками, — оборвала ее Эльвира. — Шастают по полям целыми вечерами, вся деревня о них судачит. А уж о своей дочери я как-нибудь сама позабочусь.

— Примерно так же, как позаботились обо мне. — Эрминия прямо-таки источала яд, скопившийся в ней за долгие годы. Она не была счастлива в браке с Джероламо, заключенном под давлением обстоятельств уже после появления на свет их первой дочери. Муж совсем забросил ее и сошелся с Марилу, женой мельника. — Следили бы вы за мной построже, глядишь, и муж бы мне достался получше.

Эльвира промолчала из жалости. С самого рождения ее старшая дочь была одержима бесом. По ночам она, не зная удержу, сбегала из дому на гулянки со своими кавалерами. Джероламо был не первым из ее любовников, но стал последним. Эрминия утихомирилась, только когда забеременела. Мало того, перестав блудить, она превратилась в злобную ханжу, а с Леной у нее были особые счеты. Эрминия ненавидела сестру, считая ее незваной гостьей: ведь малютка Лена родилась, когда никто в семье не ждал ее появления на свет.

Эрминии пришлось выкормить Лену, родившуюся в ту пору, когда ее собственной третьей дочери уже исполнилось четыре месяца. Она пошла на это по необходимости, потому что родители не могли себе позволить нанять кормилицу, но без любви.

Лена сделала еще одну попытку уйти. Она терпеть не могла ссор между Эрминией и матерью, в которых к тому же больше всего доставалось ей самой. Но теперь уже Эльвира схватила ее за руку.

— Стой! — приказала мать. Потом повернулась к старшей дочери: — А ты давай спускайся в кухню и приготовь суп.

Эрминия нехотя повиновалась. Эльвира вытянулась на постели. Она так устала, что, казалось, не в силах была подняться, но ей непременно нужно было переговорить с Леной.

— С сегодняшнего дня ты начнешь готовить свое приданое. Конопля у нас есть, так что прямо сейчас принимайся за работу, — объявила Эльвира.

— Хотите выдать меня замуж? — встревожилась девушка.

— Чем раньше ты обзаведешься мужем, тем будет лучше для тебя.

— Я не хочу выходить замуж, — запротестовала Лена, глядя на мать с хорошо знакомым той упрямым выражением.

— Но и принять постриг ты тоже не хочешь. Женщина нуждается в защите. Или монастырь, или замужество, — заметила Эльвира.

— Я уродина. Никто не захочет меня взять, — сказала Лена. Ей очень хотелось, чтобы ее наконец оставили в покое.

— Это неправда, Маддалена. Ты не уродина, — возразила Эльвира. — Богом тебе клянусь, я правду говорю. Ты очень похожа на мать моего Пьетро, упокой господь ее душу, прямо вылитый портрет, а уж она-то была настоящей красавицей.

— Вы же мне сами твердили, что краса как роса, — напомнила Лена.

— Это чтоб голова у тебя не закружилась. Нехорошо, если девушка возомнит о себе бог весть что, — ответила мать, с беспокойством разглядывая свою странную дочку, длинную и тощую, как жердь, вечно растрепанную, лишенную малейших намеков на кокетство.

— Значит, вы уже нашли мне мужа. Разве не так? — спросила Лена.

— Посмотрим, там видно будет. Поговорим об этом, когда придет время, — уклонилась от ответа Эльвира.

— Могу я хотя бы узнать, о ком речь?

— Нет! — решительно отрезала мать.

Лена в два шага пересекла комнату, распахнула дверь, кубарем скатилась по ступеням лестницы и, как фурия, пронеслась по двору, направляясь к саду, где уже начали поспевать персики. Бегом миновав пшеничное поле, Лена помчалась по узкой и пыльной межевой дорожке, обозначавшей границу земельного надела семьи Бальдини.

Малиновка выпорхнула из кустов и, мягко шелестя крыльями, уселась на ветку дикой вишни. Лена остановилась. Осмотревшись, она села на теплую, сухую землю подальше от зарослей крапивы.

Ей необходимо было многое обдумать, попытаться понять, правда ли что-то изменилось в ней самой теперь, когда пришли столь долгожданные и пугающие перемены в ее теле. Безусловно, это событие влияло на всю привычную ее жизнь. Теперь ей придется прясть и ткать. Во время менструации женщинам не полагалось работать в огороде: согласно поверью овощи, обработанные руками женщины в этот период, непременно должны были засохнуть. Запрещалось доить корову: молоко могло скиснуть. Нельзя было мыться холодной водой: это привело бы к прекращению выделений. Нельзя было и горячей: могло открыться сильное кровотечение. По той же причине приходилось ждать, пока суп остынет, и есть его чуть теплым. В «тяжелые дни» дозволялось только прясть и ткать, готовить приданое к свадьбе. Уставшим во время работы разрешалось даже посидеть в тенечке на крыльце, чтобы дать отдых заболевшей спине.

Словом, месячные регулировали жизнь женщины, на этот счет имелся целый свод неукоснительно соблюдавшихся правил. Их придерживались все женщины в доме, и Лене они тоже были хорошо известны. «Проклятие кровью» воспринималось женщинами как благословение по двум причинам: оно давало освобождение от тяжелой работы в поле, а также означало, что они не беременны.

* * *

Из густых зарослей ежевики, тесным кольцом обступивших низкорослое деревце остролиста, на нее смотрели настороженные глазки ежика. Лена протянула к нему руку, и зверек тотчас же свернулся в тугой колючий шар, ощетинившись множеством иголок. Решив пощекотать ежа, Лена отломила ореховый прут, и две красные с черным бабочки-крапивницы, потревоженные ее движениями, вспорхнули и улетели прочь. Пчела покинула благоухающую лиловую чашечку полевого вьюнка, а по босым ногам девушки проскользнула юркая ящерица.

Кипение жизни в девственной деревенской тишине наполнило ее сердце каким-то незнакомым чувством, которому она не могла подобрать названия. Неведомое ранее волнение стеснило ей грудь и разрешилось тихими, сладкими, облегчающими душу слезами. Лена плакала, сама не зная почему.

Наплакавшись всласть, она вытерла лицо руками, нарвала одуванчиков и, сплетя венок, водрузила его на свои иссиня-черные волосы. Тут она спохватилась, что надо бы отыскать оставленные на берегу Сенио сабо. Девушка поднялась с земли и направилась к речке, опасаясь новой встречи с молодым незнакомцем и в то же время втайне мечтая застать его на том же месте. Уж на этот раз она не убежит. Сабо все еще были там, где она их оставила. В каждый из башмаков кто-то вставил по цветку шиповника. Лена огляделась вокруг, но никого не увидела. Тогда она собрала подаренные ей дикие розочки, сунула ноги в башмаки и медленно направилась обратно к дому.

До сих пор никто из молодых людей не проявлял галантности по отношению к ней. И вот теперь, впервые в жизни, Лена почувствовала себя счастливой.

Глава 3

Лена вошла в кухню, где вся семья собралась за столом к воскресному обеду. Тут были и родители, и старшие братья с женами, Эрминия с мужем, племянницы, жених одной из них и внучата. Самый маленький еще сосал материнскую грудь.

Все взгляды устремились на нее. Лена в этот день не походила сама на себя: в волосах были цветы, привычное дикарское выражение исчезло, сменившись новым, каким-то загадочным.

Не замечая всеобщего изумления, она прошла к столу и села у очага рядом с матерью. Ее внимание было целиком поглощено видом аппетитно дымящейся похлебки из крупы с фасолью и мелкой, неровно и грубо нарезанной домашней лапшой. Лена почувствовала, что проголодалась.

— Где ты была? — спросил Пьетро, нарушив воцарившееся в кухне тяжелое молчание.

— Искала свои башмаки, — нарочито равнодушно ответила девушка.

Больше никто не сказал ни слова. Ясно было, что мужская половина семейства уже должным образом извещена о том, что Лена наконец-то созрела для замужества.

Она сидела, опустив голову к тарелке с супом, но, и не поднимая глаз, знала, какими взглядами обмениваются в эту минуту все остальные. В тишине слышалось жужжание мух, отчаянно бивших крылышками в тщетной надежде освободиться от липучки, подвешенной к потолочной балке рядом с керосиновой лампой.

Пьетро откашлялся и произнес:

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti[5].

Все перекрестились и торопливым хором пробормотали: «Аминь», после чего дружно опустили оловянные ложки в густую, аппетитную похлебку.

Мужчины пили домашнее красное вино, не разбавляя, женщины доливали его водой и клали в стакан для вкуса кусочек лимона. Когда доели похлебку, девушки убрали глубокие тарелки, а Эрминия поставила на стол пирог. Такое баловство семья Бальдини могла себе позволить только по воскресеньям. Впрочем, рецепт лакомства был прост и не требовал закупок в магазине. Все компоненты были свои, домашние, из тех, что всегда под рукой у любой крестьянки: немного фруктов по сезону, панировочные сухари, несколько горстей кукурузной муки и сироп из виноградного сока. Дети начали шумную возню за самый большой кусок, взрослые пропитывали свою порцию вином. В это воскресенье ни у кого не нашлось темы для разговора или причины для ссоры. Даже Эрминия, обычно настроенная воинственно, не решалась подать голос.

По окончании обеда все встали из-за стола, и кухня быстро опустела.

Дочери Эрминии под предлогом визита в церковный приход ушли, чтобы встретиться по дороге со своими поклонниками. Мужчины отправились в кабачок. Дети устремились во двор и разбрелись по соседям, затевая игры со сверстниками. Эрминия со свояченицами поднялась к себе в спальню. Эльвира принялась мыть посуду, снимая жир с тарелок золой из очага. Лена села за прялку и принялась за работу.

Покончив с мытьем посуды, Эльвира придвинула к окну небольшое кресло, набитое конским волосом и обтянутое красным бархатом. Поставив рядом с собой корзину, полную одежды, требующей починки, она села и с облегчением перевела дух. Эту работу женщины выполняли по воскресеньям, когда считалось, что они отдыхают. Вооружившись иглой, ниткой и деревянным яйцом, Эльвира принялась штопать носки. Иногда она искоса бросала взгляд на дочку, целиком погруженную в свой особый, таинственный, недоступный для посторонних глаз мир. Эльвире хотелось поговорить с дочерью по душам, но она не знала, с чего начать.

По отношению к Лене она испытывала противоречивые чувства, и все же в глубине души любила эту странную дочку, появившуюся на свет нежданной, когда матери было уже под пятьдесят. Все эти годы Эльвира чувствовала себя виноватой за то, что не хотела ее рожать. Обнаружив беременность, она чего только не делала, чтобы избавиться от плода: бегала как сумасшедшая вверх и вниз по лестнице, принимала обжигающе горячие ванны в деревянной лохани, пила ядовитые настойки из уксуса с петрушкой, но так и не сумела вызвать выкидыш. Крошечный росток жизни вцепился в ее утробу, как плющ цепляется за стены дома.

В течение многих месяцев после появления на свет Лена, казалось, вот-вот готова была отдать богу душу. Невесомая, почти бесплотная, она никогда не плакала и неохотно сосала молоко старшей сестры. Эльвира лишь изредка решалась приласкать ее, когда никого не было рядом, а в другое время делала вид, что не обращает внимания на дочурку. Остальные смотрели на девочку как на подкидыша, не имевшего ничего общего с полноправными членами семьи. Но маленькая Маддалена назло всем выросла, упрямо цепляясь за жизнь, как в свое время цеплялась за материнское чрево. Она искала тепла и любви повсюду, где только могла найти. Едва научившись передвигаться ползком, Лена начала пропадать из дому. Ее находили то в курятнике, то на сеновале. Как-то раз, проснувшись ночью, Эльвира увидала пустую колыбельку. Она обыскала весь дом, но малютка исчезла бесследно. Тогда Эльвира разбудила мужа и сыновей.

— Девочка пропала, — объявила она в полном отчаянии, готовая разрыдаться.

— Небось ее ведьма унесла на помеле, — стуча зубами от страха, предположила Эрминия.

В конце концов девочку нашли на дворе в загоне для собак. Лена мирно спала, свернувшись калачиком между лап Реджины, здоровенной дворняги, представлявшей собой помесь сеттера с немецкой овчаркой. Собака грозно зарычала, когда Эльвира попыталась подойти поближе. Годовалая Лена при этом даже не проснулась, продолжая блаженно посасывать большой палец.

Зимой 1918 года, когда разразилась страшная эпидемия испанки, унесшая десятки тысяч жизней, вся семья Бальдини заразилась и слегла. Лена, которой едва исполнилось восемь, была на грани смерти, к ней даже позвали священника дона Филиппо для последнего причастия. Девочку сжигал жар, из груди вырывались слабые хрипы, истаявшее тельце было совершенно обезвожено. Пьетро пошел в сарай, где хранились дрова, и смастерил маленький гробик. Все устали, все были изнурены болезнью. Вечером, после ужина, Эльвира начала молиться, перебирая четки и в слезах дожидаясь той минуты, когда ее дочь испустит последний вздох. Она склонилась над охапкой соломы у очага, на которой лежала Лена. Девочка широко раскрыла огромные глаза и, поглядев на мать, сказала:

— Я хочу кушать.

Эльвира заплакала от облегчения. Остальные восприняли чудесное исцеление как знак судьбы.

— Ишь ты, сам черт ее не берет, — заметил Пьетро, смягчая смехом кощунственность своих слов.

Обо всем этом Эльвира теперь вспоминала, штопая носки. Она видела, как гадкий утенок прямо у нее на глазах превращается в лебедя. Скоро, очень скоро над домом закружатся коршуны, готовые ухватить и растерзать ее девочку. Настал момент выдать дочку замуж, и надо сделать это поскорей, пока какой-нибудь негодяй не совратил ее, воспользовавшись ее невинностью.

Эльвира давно уже страдала болезнью сердца. Деревенский врач после недавнего осмотра лишь покачал головой, давая понять, что хворь протекает своим чередом и лекарствами ее уже не возьмешь. Ни с кем из членов семьи Эльвира и словом не обмолвилась о своем недомогании, рассказав о нем только дону Филиппо, приходскому священнику. Ей не хотелось говорить о заболевании отчасти из нежелания обнаружить свою слабость, отчасти из суеверного страха. Наивно полагая, что поговорка «Не трожь лиха, и оно тебя не тронет», имеет прямое и непосредственное отношение к ней, Эльвира вела себя так, словно ее болезнь была злобным псом: не смотри ему в глаза, авось он отойдет и не укусит.

Втайне от родных она принимала прописанные доктором капли, которые, трясясь над каждым грошом, покупала в аптеке на свои личные сбережения, заработанные продажей яиц.

Все в доме видели, что мать тает на глазах, но из суеверия притворялись, что ничего не замечают, чтобы не накликать худшей беды. Когда ей становилось трудно дышать, а губы синели, Эльвира закрывалась одна в спальне, объявляя всем, что у нее болит голова. Она ложилась на кровать и в одиночестве дожидалась, пока минует приступ, уже предчувствуя приближение того дня, когда ей больше не суждено будет подняться с этой постели. Потому-то она так и торопилась пристроить малышку Лену.

Уже долгое время Эльвира при посредстве священника дона Филиппо, которого за глаза вся деревня добродушно называла «дон Паландрана»[6] из-за длинной черной сутаны, крупными складками колыхавшейся на каждом шагу вокруг его высокой и тощей фигуры, вела переговоры с семьей Мизерокки.

Мизерокки владели небольшим земельным наделом по соседству с Бальдини. Их, конечно, нельзя было назвать богачами, но по сравнению с Бальдини у Мизерокки имелось одно большое преимущество: из всех многочисленных детей в живых остался один только младший сын Антонио, или попросту Тоньино, как его звали в семье, а стало быть, не предвиделось никаких переделов участка между наследниками и соответственного уменьшения их долей. Будущая супруга Тоньино могла считать себя полноправной хозяйкой дома и никому не давать отчета, кроме свекрови.

Когда речь зашла о сватовстве, Мизерокки поначалу проявили строптивость, заявив священнику, что их не устраивает сумасбродный нрав девушки. У Эльвиры тоже нашлось, что сказать в ответ: она напомнила, что Тоньино вернулся с войны[7] окривевшим. Переговоры тянулись месяцами, но теперь, когда у Лены начались месячные, Эльвира решила, что настало время ускорить ход событий.

Все это она обдумывала про себя, неспешно ковыряя иглой в шитье и не зная, с чего начать разговор с дочерью, как преподнести ей эту новость. Эльвира огляделась по сторонам в поисках какой-нибудь зацепки или предлога.

Лена продолжала прясть, о чем-то глубоко задумавшись. Скрип прялки раздавался в тишине, не нарушая спокойной и уютной атмосферы дома.

Эльвира перевела взгляд на окно и выглянула наружу, во двор, где мирно дремала скотина. На краю фруктового сада она вдруг заметила мужчину, растянувшегося на траве. Он показался ей притомившимся в пути и уснувшим под деревом бродягой.

— Это кто ж такой будет? — испуганно воскликнула она вслух, говоря скорее сама с собой, чем с дочерью.

Педаль, приводившая в движение колесо прялки, замерла. Лена подняла взгляд и прищурилась, чтобы лучше видеть.

— Я никого не вижу, — сказала она. Деревья и трава расплывались у нее перед глазами в мутной белесой пелене. — Я выйду посмотрю, — решила девушка.

— Никуда ты не пойдешь, — остановила ее Эльвира. — Я сама пойду погляжу, — объявила она, неторопливо убирая в корзину починенную одежду.

Это были скудные годы, по деревням бродили нищие, а среди них попадались и воры, готовые таскать кур и залезать в кладовые.

Высунувшись в окно, Лена провожала мать взглядом, пока ее фигура не растворилась среди других смутных теней. Девушка тихонько провела пальцами по цветам шиповника, которые вставила в петлицу на отвороте блузки. Они уже начали увядать. Она сняла с головы венок из одуванчиков и выбросила его во двор.

Отчаянно забившееся сердце подсказывало Лене, что мужчина, замеченный матерью из окна, был тем самым белокурым незнакомцем, который положил дикие розы в забытые ею сабо.

— Он ушел, — сообщила Эльвира, вернувшись в кухню.

— Кто он такой? — взволнованно спросила Лена.

— Не бродяга, это точно. У него были даже часы в жилетном кармане. И куртка добротная. Мне сперва померещилось, будто он спит, а он, оказывается, читал книжку. Как услышал, что я подхожу, поднялся, улыбнулся и отвесил мне поклон. Словно посмеяться надо мной хотел, — рассуждала мать, покачивая головой.

Она уселась в кресло и вновь принялась за шитье.

— Что он вам сказал? — продолжала жадно расспрашивать Лена.

— Ничего. Ушел, не сказав ни слова. У него под деревом стоял велосипед. Вот он сел на него верхом да и давай крутить педали. В деревню поехал.

— Это он! Я знаю, это он! — невольно вырвалось у девушки.

Она чувствовала себя счастливой. У нее появился обожатель, да не какой-нибудь деревенский увалень, а настоящий франт.

— Что значит «это он»? — всполошилась Эльвира.

— Тот, кого я видела сегодня утром на речке, — прошептала Лена, рассеянно уронив руки на колени и мечтательно глядя в никуда.

— И ничего мне не сказала? Кто он? Чего хотел?

— Не знаю. Я убежала, — честно призналась девушка.

— Не нравится мне эта история, — раздраженно пробормотала мать. — Не хочу, чтобы этот коршун кружил над нашим домом.

Лена ничего не сказала в ответ, а Эльвира же про себя твердо решила, что пора поторопить события и заключить договор с семейством Мизерокки.

Глава 4

Антонио Мизерокки появился на пороге дома Бальдини в следующее воскресенье, когда было уже за полдень и семья, отобедав, встала из-за стола.

Лена к тому времени уже догадалась, учуяла, что в доме назревают важные события, непосредственно касающиеся именно ее. Она помогла матери вытащить из недр старого сундука отрез муслина в шотландскую клетку, сине-зеленую с желтым, купленный в незапамятные времена у бродячего торговца в извечной засаленной шинели, объезжавшего всю округу на телеге, набитой всякой всячиной.

— Я сошью тебе новое платье, — сказала Эльвира, расстилая ткань на кухонном столе.

Лена вопросительно взглянула на мать.

— Старое тебе совсем мало, — пояснила та.

Лена легонько провела пальцами по тонкой ткани и склонилась над столом, чтобы разглядеть ее получше. Эльвира тем временем рылась в траканто, объемистом старинном буфете в два метра высотой, занимавшем в кухне почетное место рядом с умывальником. Она извлекла на свет свернутые рулоном бумажные лекала, по которым с давних пор женщины семьи Бальдини кроили платья для себя и детей, а также рубахи и панталоны для своих мужчин.

Они не носили покупной одежды, весь их гардероб был сделан своими руками, неладно скроен, но крепко сшит.

Модель, выбранная для Лены, отличалась длинной, очень пышной юбкой, узким лифом со стойкой под самое горло и рукавами с буфами и манжетами, застегнутыми на две пуговички.

— Как красиво, — тихонько вздохнула Лена, охваченная порывом благодарности к матери, хлопотавшей вокруг стола ради нее.

Ради нее одной Эльвира готова была раскроить отрез совсем новой материи и сшить, стежок за стежком, платье. Специально для нее. С тех пор, как она себя помнила, Лене доставались лишь обноски Эрминии и племянниц, которые были старше тетки. Теперь, впервые в жизни, у нее будет новое, ее собственное платье.

— Можешь мне помочь, если хочешь, — предложила Эльвира, ловкими движениями разглаживая бумажную выкройку и прикалывая ее к ткани булавками.

— Мне надо собрать редиску и прополоть грядки, — возразила девушка, удивленная и встревоженная неожиданным поручением.

— Надо же тебе когда-то научиться кроить и шить, а не то твой муж и дети будут ходить оборванцами.

Уже во второй раз мать заговорила с ней о замужестве, и Лена разозлилась, догадавшись, что без ее ведома решается ее судьба.

— Поживем — увидим, — бросила она с досадой и вихрем вылетела из кухни. Новое платье ее более не интересовало.

Лена присоединилась к другим девушкам, которые давно уже приступили к работе в поле. Стоило ей появиться, как смех и болтовня прекратились. Было ясно, что никто не хочет делиться с ней своими секретами. Лена не обиделась. То же самое случалось каждый вечер, как только она входила в спальню. Ее племянницы, если к тому времени они уже успевали забраться в постель, тотчас же прекращали свою болтовню и возобновляли разговор лишь после того, как она, по их мнению, засыпала. А ведь в детстве они вместе с ней играли, порой дрались, потом мирились. Однако, взрослея, племянницы постепенно все больше и больше отдалялись от нее, исключали ее из своей компании. Зная, что ее считают придурковатой, Лена не пыталась навязывать им свое общество.

Она принялась за прополку. Мерные удары мотыги по окаменевшим от засухи комьям земли и неумолчное пение цикад не нарушали, а лишь подчеркивали глубину царившей вокруг тишины. Лена думала о светловолосом парне, которого повстречала на берегу реки, но к этим мыслям примешивались неприятные воспоминания о разговоре с матерью, собравшейся против воли выдать ее замуж. Незнакомец, положивший цветы в ее деревянные башмаки, похитил ее сердце. Ей нравилось представлять, как он рвет для нее дикие розы, пробираясь сквозь колючие заросли ежевики. Но где же он сейчас? Что делает? Вспоминает ли о ней или уже успел позабыть? По вечерам она приходила к реке в надежде вновь повстречаться с ним, но напрасно.

К следующему воскресенью новое платье было уже готово, и Лена надела его. В доме не было зеркала, в которое она могла бы полюбоваться на себя, но девушка и так догадывалась, что наряд ей к лицу. Она принялась кружиться, с удовольствием ощущая, как вздувается колоколом пышная, отделанная воланами юбка, доходившая ей до щиколоток. Отправляясь со всей семьей в церковь, Лена крепко сжимала в руках молитвенник. Между его страницами лежали засушенные лепестки цветов шиповника, тех самых, что ей подарил светловолосый незнакомец.

В этот день она казалась какой-то отрешенной и даже не прислушивалась к сплетням, которыми, как обычно, обменивались ее сверстницы между молитвами. Глядя на дочь, погруженную в задумчивость, Эльвира решила, что менструация каким-то образом повлияла на дочку в лучшую сторону, заставив ее повзрослеть. Эта мысль пришлась матери по вкусу.

Поэтому, когда по окончании обеда на пороге кухни возникла фигура Антонио Мизерокки, у нее вырвался вздох облегчения.

Целую неделю она ежедневно забегала к соседям посовещаться. Встречи были недолгими, но продуктивными: между двумя семьями издавна установились хорошие отношения. С Джентилиной, матерью Антонио, Эльвира говорила о приданом, о деньгах, они условилась даже о дате бракосочетания. Свадьбу предполагалось сыграть через год после помолвки, чтобы дать Лене время закончить шитье приданого, частично уже подготовленного Эльвирой. В комплект, с гордостью говорила Эльвира, входило по полдюжине всего: простыней, полотенец, скатертей с салфетками, рубашек, сорочек, панталон, пеленок для будущих детей, да сверх того еще два матраца, набитых конским волосом, стеганое ватное одеяло на зиму и кретоновое покрывало на лето. Семья Мизерокки, со своей стороны, собиралась подарить молодым спальню ясеневого дерева, керамический таз с кувшином для умывания, два ночных горшка и две плетенные из пеньки циновки на пол.

Весьма довольная результатами переговоров, Эльвира тем не менее с трепетом ожидала первого визита будущего жениха Лены, и Пьетро полностью разделял ее беспокойство. Он не питал никаких надежд когда-нибудь выдать замуж эту полоумную.

Едва завидев сына Мизерокки, Лена тут же поняла, что он зашел в дом не случайно. Значит, вот в чем дело? Ее хотят выдать за Тоньино, за старика, которому уже стукнуло двадцать шесть, за одноглазого урода, пытавшегося восполнить нехватку волос на голове парой закрученных кверху усов! А уши у него точь-в-точь походили на опахала для поддувания огня в камине. Он стоял на пороге против света, неуклюже держа в руке какой-то пакет.

Тут все принялись здороваться, задвигали стульями, зазвенели стаканами. Пьетро широким жестом и громким голосом пригласил гостя присесть к столу. Девчонки, хихикая и перемигиваясь, толкали друг друга локтями в бок. Эльвира выставила на стол кулек с кофейными зернами, обычно появлявшийся лишь на Рождество.

Лена была вне себя от гнева. Она со стуком опустила оловянную ложку в тарелку с супом, низко наклонила голову и осталась сидеть неподвижно, натянутая, как бельевая веревка.

— Ну, вы вроде знаете, зачем я пришел, — начал Тоньино, не сводя единственного глаза с юной Лены, которая продолжала сидеть с низко опущенной головой, судорожно сжимая под столом кулаки. — И вроде как вот это принес, — добавил он, поставив на стол картонную коробку, расписанную красивым цветочным рисунком. — Это набор французского мыла. — На последних словах голос ему изменил от волнения, и Тоньино торопливо сглотнул, отчего уродливый кадык задергался на длинной и тощей шее.

Все молчали, ожидая, что скажет Лена. Она кипела от ярости, потому что одноглазый плешивый Тоньино никак не походил на прекрасного принца из ее мечты. Кроме того, ее пугал неподвижно уставленный на нее стеклянный глаз: при одном только взгляде на него ей становилось жутко. Впрочем, будь у Тоньино оба глаза на месте, она все равно не захотела бы его в мужья. Он казался Лене старым и уродливым.

— Это подарок для тебя, Лена, — продолжал Тоньино, через силу заставляя себя говорить. Он был от природы очень молчалив.

Девушка так и не удостоила его взглядом.

— Что же ты молчишь? — подстегнула ее мать, думая о том, каких трудов стоила ей подготовка этой помолвки.

Эльвира не сомневалась, что на пути у Лены встретится немало молодых людей, готовых с ней позабавиться, но была твердо уверена, что второго такого храбреца, который решился бы взять ее в жены, уж точно не найдется. Она не могла себе позволить упустить эту исключительную возможность и теперь попыталась найти нужные слова, чтобы смягчить возникшую неловкость.

— Уж ты ее извини, Тоньино, — добродушно сказала Эльвира, — Лена у нас дикарка, все это знают. Ей понравился твой подарок, — добавила она, чайной ложечкой насыпая свежемолотый кофе в маленькую медную турку.

— Ее нрав мне известен, но вы же говорили, что она образумилась, — пробурчал Тоньино, с наслаждением вдыхая аромат кофе.

У Пьетро чесались руки надавать дочери тумаков и таким образом привести ее в чувство, но ему пришлось сдержаться. Братья с женами злорадно пересмеивались, их забавляло поведение придурковатой сестренки. Казалось, до тупоумной девчонки просто не доходило, зачем явился Антонио Мизерокки. Впрочем, замужество младшей сестры мало волновало членов семьи. Наоборот, было бы удобнее оставить ее дома, ведь она была отличной работницей, а предстоящая свадьба только привела бы к лишним расходам.

Эльвира подтолкнула к дочери коробку с кусочками мыла.

— Тоньино пришел просить твоей руки, — проговорила она наконец, а затем, повернувшись к гостю, попыталась подвигнуть его на разговор: — Разве не так, Тоньино?

— Вроде бы так, — ответил он с привычной краткостью, помешивая мельхиоровой ложечкой из парадного сервиза в чашке с кофе.

— Ты не обязана сразу соглашаться, Лена, но, если скажешь «да», я буду довольна, — добавила Эльвира, не понимая, почему дочка проявляет такую строптивость. — Вы можете ходить друг к другу в гости по воскресеньям, чтобы познакомиться поближе. Потом, когда узнаете друг друга получше, сыграем свадьбу. А теперь поблагодари Тоньино за подарок, за его любезность.

Эльвира почувствовала приступ сердцебиения и испугалась, что лишится чувств при всех.

Лена прекрасно понимала, что об отказе не может быть и речи. После ухода Тоньино Пьетро разукрасил бы ее, как спелую сливу. И все сказали бы, что он прав: мать, священник, люди в деревне. В то же время она сознавала, что не сумеет объяснить — ведь, в сущности, даже ей самой это было не совсем понятно, — почему она не хочет выходить замуж. Ее золотое девичье время только-только наступило, Лена едва начала мечтать о любви, воображать себя женщиной.

Наконец она подняла взгляд на своего суженого, и ее глаза засверкали, как звезды. Ей хотелось бросить в лицо и ему, и всем остальным, чтоб убирались к черту и оставили ее в покое. Тоньино продолжал с удовольствием попивать кофе, налив его в блюдечко, чтоб не был таким горячим. Держался он спокойно и уверенно, а в Лене гнев все нарастал, и она с трудом сдерживала его.

— Я не могу принять ваш подарок. И ваше предложение тоже. Я еще слишком молода, чтобы думать о замужестве, — заявила Лена, с важностью выпятив свою юную, совсем еще маленькую грудь.

Потом она вскочила, оттолкнула стул и бросилась вон. Ей хотелось выплеснуть на весь мир свое отчаяние, растерянность, неукротимое желание жить по собственной воле, хотелось крикнуть так, чтобы небо содрогнулось, услышав ее, но она сдержала себя и, обогнув фруктовый сад, медленно направилась по тропинке, ведущей к реке. Лена шла, волоча ноги по земле и вздымая на каждом шагу облачка пыли. Дождя не было вот уже целый месяц, и почва растрескалась. Она вышла на берег Сенио и опустилась на теплую землю, согнувшись в три погибели, словно марионетка с оборванными ниточками. Если бы земля под ней в эту минуту вздыбилась и раскрылась, чтобы поглотить ее, Лена ничего не стала бы предпринимать для своего спасения.

Она почувствовала, как чья-то рука легким движением гладит ее по волосам, но не шевельнулась.

— Я жду тебя с самого утра, — произнес тихий голос.

Лена затаила дыхание. Белая дамасская роза упала ей на колени. Она взяла цветок за стебель и прижала к лицу, вдыхая его тонкий аромат. Потом подняла взгляд на светловолосого молодого незнакомца, склонившегося над ней.

— Я вижу, терпения вам не занимать, — проговорила она нарочито безучастным тоном, чтобы скрыть волнение.

— Терпение — одна из моих сильных сторон, — кивнул он, уселся на землю рядом с ней и, протянув сильную натруженную руку, тихонько погладил ее по лицу. — У тебя удивительные глаза, — с восхищением заметил незнакомец.

Река, протекавшая у их ног, превратилась из-за засухи в жалкий мутный ручеек. Рыбки исчезли.

— Мои глаза никуда не годятся. Вдали я ничего не вижу, — краснея, призналась Лена.

— Это потому, что ты близорукая. Бли-зо-ру-ка-я, понимаешь? Надо заказать тебе очки, — терпеливо объяснил незнакомец.

— Очки? Как у стариков и священников? — разочарованно протянула девушка.

Они беседовали, как старые знакомые. Лене не верилось, что молодой человек, о котором она неотступно думала все эти дни, действительно здесь, рядом с ней.

— В Равенне многие молодые красивые женщины носят очки, и это их ничуть не портит. Тебе они тоже пойдут, — заверил он ее.

Лена кивнула, чтобы не спорить, хотя внутренне была убеждена, что очки сделают ее всеобщим посмешищем. Ее станут обзывать «четырехглазкой». В любом случае ее отец никогда не пойдет на такую пустую трату денег. Чтобы работать в поле, разводить огонь в очаге или прясть, очков не требуется.

— А вы из Равенны? — решилась она задать вопрос.

— Я из Луго, — ответил он. — А в Равенне учусь на вечерних курсах. Изучаю агрономию.

— Никогда не слыхала, чтобы крестьянин учился! — воскликнула девушка, пораженная до глубины души. — Подумать только, до чего я в тот раз испугалась. Убежала, как дурочка. Но, по правде сказать, у меня ведь не все дома, — честно призналась Лена.

Паренек смотрел на нее с улыбкой.

— Я тебе выдам один секрет. Послушать кое-кого, так выходит, что у меня тоже не все дома, — доверительно сообщил он.

— Вы, наверное, смеетесь надо мной, — нахмурилась девушка. — Вы ведь богатый.

Он от души расхохотался.

— Кто богатый? Я богатый? Да с чего тебе в голову взбрело?

— У вас есть «луковица», — пояснила Лена, имея в виду карманные часы, очевидно, прикрепленные к серебряной цепочке, тянувшейся у него поперек жилета.

Молодой человек опять весело рассмеялся.

— Ошибаешься, здесь ничего нет. — Он сунул руку в жилетный карман. — Это просто шутка! — Тут он вытащил и показал ей цепочку, на которой висела всего-навсего медалька, покрытая эмалью. На одной ее стороне красовалось изображение Мадонны, на другой была выведена надпись: «В память о первом причастии».

— Значит, вы обманщик, — с досадой бросила Лена.

Молодой человек сразу стал серьезным. Положив свои широкие, сильные ладони на ее худенькие плечи, он на мгновение крепко, но не больно сжал их, а потом сказал:

— Меня зовут Спартак Рангони. Я не обманщик. Я такой же крестьянин, как и ты. Крестьяне не умеют обманывать. Уж скорее их самих обманывают господа. Знаешь, как они живут?

Лена вспомнила о графе Ардуино Сфорца ди Монтефорте и о его семье. Их загородный дом, расположенный неподалеку от Котиньолы, напоминал сказочный замок. Это была не вилла, а настоящая крепость, построенная, как утверждали, еще в XIV веке. Лене несколько раз приходилось видеть графа Ардуино во время его приездов на виллу из Рима. Держался он надменно. В приходской церкви Святого Стефана, в самом первом ряду, была его фамильная скамья. Иногда, выходя из церкви после мессы, граф вынимал из кармана горсть мелких монет и подбрасывал их в воздух на паперти, как ей казалось, не столько из щедрости, сколько из желания понаблюдать, как дети, да и не только дети, кидаются в драку из-за нескольких грошей. Лицо у него было какое-то странное: тяжелая челюсть, крючковатый орлиный нос, сильно выступающий вперед квадратный подбородок, тонкие, в ниточку, губы. Глаза были глубоко спрятаны под нависающими густыми бровями. На этом лице как будто навечно застыла маска безразличия ко всему, что его окружало, хотя граф обращался с людьми неизменно вежливо. Да, Лена смело могла утверждать, что знает господина в лицо, а уж что до господского дома, так его она видела каждый день, правда, только снаружи. Порой у нее возникало желание войти внутрь, но на вилле были сторожа и собаки, заставлявшие любопытных держаться подальше.

— Нет, — призналась девушка, — я не знаю, как живут господа.

— Они живут в больших домах со множеством комнат, одна красивее другой. И ковры у господ такие роскошные — просто грех ногой ступить. Летом в их домах прохладно, а зимой тепло. В них и мухи залетать не смеют. Господа носят мягкие башмаки, а ноги у них до того белые, ты и вообразить не можешь. Ходьбой себя не утруждают, в каретах ездят, а то и в автомобилях.

— Мне о них рассказывали, но я ни разу в жизни ни одного не видела на наших дорогах.

Спартак с увлечением продолжал свой рассказ. Его голубые глаза блестели на солнце.

— Господские дети учатся в колледжах, и, куда бы они ни пошли, их повсюду сопровождают слуги. Рубашки меняют каждый день. Спят на матрасах, набитых мягкой шерстью, а укрываются шелковыми простынями. Им не приходится ходить за водой к колодцу, она сама приходит в дом по трубам и прямо рекой льется из специального крана.

— Не может быть! — вскричала Лена. Воображение отказывалось служить ей.

— Это так, поверь мне. У них в домах есть такая особая комната, они ее называют «ванной». Они ложатся голышом в большой белый чан, полный горячей воды и благовоний. И еще там есть такой специальный белый горшок, называется «унитаз», господа садятся на него и справляют нужду.

— Какие нечестивцы! Нужду справляют в поле, а не в доме! — живо откликнулась Лена, шокированная до глубины души.

Спартак задумчиво кивнул.

— Да, нечестивцы, но только потому, что живут нашим трудом и держат нас в невежестве. Но я не хочу оставаться невеждой, поэтому и учусь на агронома. И ты не должна называть меня обманщиком только из-за того, что я притворяюсь, будто у меня есть часы, которых на самом деле нет.

Лена глядела на него, совершенно сбитая с толку. Конечно, она была не так глупа, чтобы не понимать, что господа живут лучше крестьян, но все же ей трудно было поверить всему, что рассказывал незнакомый молодой человек.

— Если ты не обманщик, зачем тогда притворяешься? — спросила она с вызовом.

— Потому что мне это нравится. Я дурно отзываюсь о господах, а сам хотел бы быть одним из них. Но я всего лишь бедный крестьянин. Взгляни на мои руки.

Они были крупные, красивой формы, с мозолями на ладонях; однако коротко остриженные ногти были куда более чистыми, чем, к примеру, у дона Паландраны, хотя священник регулярно умывался и никогда не держал в руках лопаты.

— По-твоему, это господские ручки? — спросил Спартак. И, помолчав, добавил: — Приходится скоблить их щеткой с мылом, чтобы отскрести грязь, она забивается во все щелочки. Я не боюсь никакой работы, но не собираюсь вечно гнуть спину на господ. Придет день, когда я куплю себе участок земли. Уж я сумею заставить ее приносить плоды. Найму работников и буду хорошо с ними обращаться. И уж я-то ни за что не допущу, чтобы такая красивая девушка, как ты, осталась невеждой только потому, что она плохо видит и никто не купит ей очков.

Лена крепче сжала стебель розы, которую Спартак бросил ей на колени, и с удивлением взглянула на парня. Этот Спартак Рангони показался ей что-то уж больно восторженным. Она ждала, что он заговорит с ней о любви, а он вместо этого принялся рассуждать, как политикан.

— Вы социалист? — с сомнением спросила девушка.

— Я крестьянин и останусь им всегда, даже когда разбогатею и сделаю так, чтобы все, кто работает на меня, жили лучше, чем сейчас, — произнес Спартак, а потом добавил: — Можешь говорить мне «ты», ведь мне нет еще и двадцати.

— Значит, ты все-таки социалист? — Она взглянула на него сердито и отодвинулась подальше.

Он улыбнулся и нежно провел рукой по ее лицу. Лена вспыхнула и резко оттолкнула его руку.

— Тебе бы только языком молоть! А сам даже не знаешь, с кем говоришь, тебе до этого и дела нет. Даже имени моего не знаешь! — крикнула она, и ее глаза наполнились слезами досады.

— Тебя зовут Маддаленой, но называют Леной, — сказал он с тихой лаской в голосе. — Ты дочь Пьетро Бальдини. Тебя считают полоумной, но я в это не верю. Ты любишь цветы, особенно розы.

— Все это правда. Откуда ты узнал? — Сердце отчаянно колотилось у нее в груди.

— Я всегда говорю правду и знаю все о тех, кто меня интересует. А ты, Маддалена, интересуешь меня как никто другой.

Спартак наклонился к ней. Лена продолжала сидеть неподвижно.

— Ты серьезно? Ты и вправду мной интересуешься? — робко спросила она едва слышным шепотом, не смея верить собственным ушам.

— Больше, чем ты можешь вообразить.

Их головы склонились так близко, что они едва не касались друг друга носами. Лена ощутила тепло его дыхания и закрыла глаза, когда губы Спартака прижались к ее губам. Это был их первый поцелуй, и ей суждено было запомнить его на всю жизнь.

Глава 5

Не успела Лена закрыть за собой дверь, как чья-то тяжелая рука обрушилась на ее щеку, которую всего несколько минут назад с такой нежностью гладил Спартак. В зазвеневших от пощечины ушах гулким эхом раздался пронзительный голос Эрминии:

— Если мама умрет, то только по твоей вине.

До этой минуты ум и сердце Лены, с легкостью ласточки парящей в воздушном потоке, витали между небом и землей в мягких пушистых облаках. Оплеуха разрушила очарование, и девушка обвела взглядом свою родню. Лица у всех были нахмуренные и мрачные. Эльвиры нигде не было видно.

Воспоминания о Спартаке Рангони и их едва распустившейся любви мгновенно исчезли. Душа Лены наполнилась испугом и смятением. Она не стала задавать вопросов, в этом не было нужды. Девушка бегом поднялась в спальню родителей, громко стуча по ступеням деревянными башмаками. Эльвира лежала на широкой супружеской кровати, утонув в матрасе, набитом сушеными кукурузными листьями. Она дышала с трудом, лиловые губы резко выделялись на пепельно-сером лице, руки беспокойно теребили край холщовой простыни. Завидев Лену, мать попыталась улыбнуться, но улыбка превратилась в страдальческую гримасу.

Лена поняла, что ее мать умирает.

— Я не знала… — прошептала она растерянно, склоняясь над постелью, и протянула было руку, чтобы приласкать мать, но застеснялась.

Жест любви показался ей чрезмерной вольностью, ее рука беспомощно повисла в воздухе и упала вдоль тела. Лена так и осталась стоять возле постели, глотая удушливый запах камфарного масла, которым кто-то растер грудь Эльвиры, чтобы облегчить ее страдания.

— Я уже давно болею, — сказала мать. — На этот раз мне стало хуже, чем всегда. Но надо еще немного продержаться. Вот увидишь, я не умру, — ей хотелось утешить дочку.

— Эрминия говорит: если вы умрете, то по моей вине, — ответила Лена.

Щека у нее горела от только что полученной пощечины, в ноющем от боли ухе все еще звучал полный ненависти шипящий голос старшей сестры.

— А ты ее не слушай. У Эрминии оскал волчий, а хвост собачий. Мужа поколотить — руки коротки, вот и бьет тебя, — пояснила Эльвира. — Все кому не лень тебя обижают, вымещают на тебе свою злость. Думаешь, я не понимаю? И так будет всегда, потому что ты слаба и беззащитна. Тебе надо уйти из этого дома, но ты сделаешь это достойно, чтобы не опозорить себя и свою семью. Выходи замуж. Мне стоило таких усилий договориться с Мизерокки. Не позволяй моим трудам пропасть даром, не пускай их по ветру. Тоньино тебе не нравится, я знаю… — Эльвира умолкла, выбившись из" сил.

— И вам кажется справедливым заставлять меня выйти замуж за человека, который мне не нравится? — Лена сделала последнюю попытку избежать ненавистного брака.

— А муж и не должен нравиться. Муж — это муж, вот и все. Мне твой отец тоже не нравился, но я за него вышла, потому что такова была воля моих родителей… — Эльвира говорила с трудом, и Лена еле-еле разбирала ее слова. Но она понимала, что мать впервые в жизни говорит с ней так откровенно.

Девушка все еще сжимала в руке стебель белой дамасской розы, подаренной Спартаком. Ее сердце разрывалось от горя, и не было слов, чтобы выразить обуревавшие ее противоречивые чувства. Ей хотелось рассказать матери о Спартаке, о своем влечении к нему, не имевшем ничего общего с браком. Ей нужен был возлюбленный, а не муж.

Конечно, нелегко жить, когда в твоей собственной семье тебя бьют, попрекают, смеются над тобой, но еще хуже выйти замуж за человека, который тебе совершенно не нравится. Лене очень хотелось все это объяснить, но она не находила слов.

— Надо выйти замуж, чтобы люди тебя уважали, — продолжала Эльвира, словно прочитав ее мысли. — В шестнадцать лет если можешь работать, значит, можешь и детей рожать. Дети — это расплата за то нехорошее, что муж заставит тебя делать ночью в спальне. И надо тебе знать, что все мужчины — хороши они собой или нет — в постели одинаковы. Тоньино славный парень, за юбками не гоняется. Значит, когда вы поженитесь, он не будет на тебя налегать больше, чем нужно, — пояснила она.

— Вы очень хотите этой свадьбы? — спросила Лена, всей душой надеясь услышать, что это не так.

— Я только желаю тебе добра. Опыт мне подсказывает, что Тоньино будет тебе хорошим мужем. Если ты согласишься за него выйти, я смогу умереть спокойно.

Лена поняла, что придется смириться с судьбой.

— Я выйду за него замуж. Обещаю вам. Но и вы мне обещайте, что будете жить. — Рыдания сдавили ей горло.

— Этого я обещать не могу. Рождение и смерть от нас не зависят, они в руках божьих.

Девушка сильнее сжала в пальцах стебелек увядающей розы и чуть ли не с наслаждением ощутила болезненный укол ее шипов.

— Пойди позови своего отца, — приказала мать.

Ей хотелось, чтобы Пьетро и все остальные узнали, что Лена согласилась стать женой Антонио Мизерокки. Потом она вновь потребовала, чтобы ее оставили наедине с младшей дочерью. Эльвира понимала, что ее конец близок, а присутствие Лены вносило в ее душу успокоение.

Настал вечер. Пришел дон Паландрана, чтобы причастить и соборовать Эльвиру. Пришел и сельский доктор: Пьетро позвал его для очистки совести.

— Может, она и переживет этот приступ, — сказал врач, выстукав ее грудь. Он сделал Эльвире укол и добавил, качая головой: — Но если ей станет хуже, я больше ничем не смогу помочь.

Будучи атеистом, доктор про себя заметил, что, если бог есть, пусть даст Эльвире поскорее умереть, чтобы она не мучилась.

Сквозь прикрытые ставни в комнате через правильные промежутки отчетливо слышался крик совы. Дети, не смыкавшие глаз в эту ночь, приоткрыли дверь бабушкиной спальни и принялись наблюдать за Леной. Она сидела, склонившись неподвижно, у постели умирающей. Комнату освещал зыбкий огонек свечи.

Совушка-вдовушка,

Круглая головушка,

Плачет-завывает,

Смерть зазывает.

Детские голоса звучали приглушенно, когда они выводили старинную народную припевку.

Лена решительным жестом выставила их вон, но ей самой стало не по себе. Сова никогда не ошибалась. Дурное предзнаменование должно было сбыться.

Последний вздох Эльвира испустила на рассвете. Лена закрыла ей глаза со словами:

— Покойся с миром, мама. — Впервые в жизни она обращалась к матери на «ты». — Я сдержу свое слово, — пообещала Лена, складывая ей руки на груди и вложив между пальцев подаренную Спартаком белую розу.

Похороны состоялись на следующий день. Дон Паландрана исчерпал весь запас своего красноречия, превознося добродетели «возлюбленной дщери нашей» Эльвиры как примерной жены и образцовой матери. Пьетро в отчаянии рыдал в голос. Эрминию пришлось удерживать силой: она рвалась броситься в открытую могилу, прямо на гроб матери. В конце концов она лишилась чувств. Братья и их жены плакали, юные внучки на удивление дружно читали вслух заупокойную молитву и каялись в грехах, которых в глубине души за собой не чувствовали.

Одна только Лена не плакала и не заламывала рук. Ее лицо было необычайно спокойным, а глаза сухими, как истомившаяся по дождю земля. Она думала о белой розе, похороненной вместе с матерью, о едва расцветшей и безжалостно растоптанной мечте.

* * *

На несколько дней в семье утихли ссоры, крики, взаимные попреки и даже разговоры, однако плач детей, мычание и блеянье домашней скотины, работа в поле напоминали о том, что жизнь продолжается. В кухне на одной из полок установили портрет Эльвиры, и Эрминия ревностно следила за тем, чтобы с наступлением сумерек перед ним зажигали свечку. С молчаливого согласия всех она стала во главе дома после смерти матери.

Лена вновь начала работать в поле. Она трудилась с таким ожесточенным усердием, что вполне могла заменить любого из мужчин, а по вечерам жадно проглатывала миску похлебки и без сил валилась в постель, измученная усталостью, после чего мгновенно засыпала. Она заставила себя не вспоминать о Спартаке, о поцелуе, которым они обменялись. Никогда она больше не пойдет на берег реки в надежде, что белая роза упадет ей на колени. Через год ей предстоит идти под венец с Антонио Мизерокки. Ночью он навалится на нее и оставит в ней свое семя. И это будет повторяться снова и снова. Ей придется все стерпеть. Только одна мысль поддерживала Лену: она надеялась, что мать увидит ее с того света и поймет, какую жертву ее дочь приносит из любви к ней.

И в самом деле, со временем Лена чем дальше, тем больше начала утверждаться в мысли, что в словах, сказанных Эльвирой о мужчинах и о браке, есть какая-то ошибка. Как могла мать убеждать ее, что все мужчины одинаковы, если она, Лена, испытывает отвращение к Тоньино и влечение к Спартаку? Если бы в тот воскресный день Спартак попытался ее соблазнить, она отдалась бы ему без сопротивления. В этом она не сомневалась.

В следующее после смерти Эльвиры воскресенье, когда семья вновь собралась за столом, ей кусок в горло не шел при мысли о том, что Спартак ждет ее у реки. И тогда Лена сказала:

— Можете передать Тоньино, чтобы зашел меня навестить. Я с ним поговорю, как обещала маме.

Она говорила отрывисто и резко, как всегда, не поднимая глаз от миски с похлебкой.

По окончании обеда, когда женщины вымыли посуду и кухня опустела, Лена села за прялку. За работой она горько плакала. Никто на свете не мог бы ненавидеть ее сильнее, чем она сама: ведь ее счастье было так близко, совсем рядом, стоило только протянуть руку, чтобы ухватить его, но ей недоставало смелости взбунтоваться и отстаивать собственное счастье.

Она остановила колесо прялки и вышла во двор.

Ее отец сидел в тени фигового дерева в обществе нескольких крестьян, пришедших составить ему компанию, поскольку свежая утрата не позволяла ему заглянуть в сельский кабачок. Они пили скверное, неперебродившее вино, сидя верхом на колченогих стульях и сдвинув шляпы на затылок. Все толковали о местных делах и о мировой политике с шумной развязностью людей, хлебнувших лишнего.

— Мужчина без женщины — все равно что калека одноногий, — говорил Пьетро, удрученно качая головой.

— Да уж, конечно, хозяйка в доме что король в замке, — подхватил один из гостей.

— Когда в дом входит красавица новобрачная, это праздник для всех! — воскликнул старый Помпео Мизерокки, завидев направлявшуюся к ним Лену. — Вот она, невеста! — радостно приветствовал он девушку. Ему, видимо, уже сообщили о ее согласии.

Не удостаивая его ответом, Лена накинулась на отца чуть ли не с кулаками.

— Это неправда, что я не умею определить время на часах колокольни! — с вызовом сказала она. — А правда в том, что я ничего не вижу на расстоянии, потому что я близорукая!

— Что за бес в тебя вселился? — спросил Пьетро, вздрогнув от неожиданности и недоуменно оглядываясь на своих друзей, словно в поисках поддержки.

— Вы должны купить мне очки, вот что! — ответила Лена, топнув по земле деревянным башмаком.

Совершенно растерянный, отец сунул руку под шляпу и начал чесать в затылке.

— А ты другого времени не нашла, чтобы мне об этом сказать? Кто забивает тебе голову таким вздором? — взревел Пьетро, вскочив на ноги и глядя ей прямо в глаза.

В жизни такого не бывало, чтобы Лена обращалась к отцу подобным тоном, да еще в присутствии посторонних. Бог знает что подумают о нем люди, если он не заставит эту полоумную уважать себя.

Первым побуждением Пьетро было закатить дочери хорошую оплеуху, но что-то удержало его. В лице девушки сквозила такая отчаянная решимость, что Пьетро побоялся поднять на нее руку.

— Это я подал ей мысль насчет очков, и это вовсе не вздор, — произнес молодой человек, внезапно появившийся во дворе, почтительно снимая шляпу в знак приветствия.

Лена взглянула на него в замешательстве, все остальные сделали то же самое. Пьетро вновь принялся чесать в затылке, как и всегда в трудные минуты.

— Кто такой? — спросил он, обращаясь скорее к друзьям, чем к светловолосому незнакомцу, пришедшему незваным к нему на двор.

— Меня зовут Спартак Рангони. Я из Луго, синьор Бальдини. Покорнейше прошу разрешения с вами переговорить, — ответил юноша с непривычной для Пьетро церемонной вежливостью.

Лена попятилась назад, к порогу дома. Ее сердце пело от радости. Она была уверена, что Спартак пришел, чтобы просить ее руки. Теперь все изменится, думала она, надеясь, что ее белокурый поклонник представит достаточно солидные рекомендации, чтобы убедить отца взять назад слово, данное Антонио Мизерокки.

Глава 6

Для Пьетро Лена была постоянной головной болью. Безрассудные выходки младшей дочери подрывали его веру в незыблемое.

Пока жива была Эльвира, именно ей приходилось принимать решения обо всем, что касалось семьи. Теперь, когда господь призвал ее к себе, тяжкое бремя ответственности легло на его непривычные к такому грузу плечи.

Взбалмошная и строптивая Лена, гибкая и сильная, как ивовый прут, обзавелась женихом только по милости божьей, да еще благодаря неустанным хлопотам своей покойной матери, и вот — на тебе! Откуда ни возьмись у нее объявляется еще один поклонник!

Пьетро решил, что, раз уж мир сошел с ума, сам он должен руководствоваться исключительно и только здравым смыслом. Этой девчонке надо преподать хороший урок.

Представший его взору молодой человек был привлекательным, сообразительным, хорошо воспитанным и острым на язык. Но Пьетро Бальдини был не из тех, кто верит первому впечатлению.

— Меня, молодой человек, интересуют факты, — угрюмо заметил он, выслушав гостя. — Словами сыт не будешь, с воды не захмелеешь.

Спартак Рангони усмехнулся, услыхав этот перл премудрости, неизменным припевом звучавший в разговорах крестьян с тех пор, как он себя помнил. Просторная кухня, прохладная и уютная, располагала к деловой беседе.

— Вы из Луго, — продолжал Пьетро. — Стало быть, вы горожанин. А у нас тут, в Котиньоле, свои обычаи.

— И что же из этого следует? — спросил юноша.

— А то и следует, что, раз уж вы представляетесь человеком благородным, я, стало быть, имею право знать, далеко ли вы зашли с моей полоумной дочкой.

Улыбка сошла с лица Спартака.

— Никуда я не зашел. И ни за что на свете не позволил бы себе вольностей с девушкой, которую, с вашего позволения, хочу взять в жены. — Лицо Спартака вспыхнуло от негодования.

— Навряд ли Лена станет вашей женой, — ответил Пьетро, с облегчением переводя дух после только что услышанного признания. — Моя дочь, да будет вам известно, уже обручена. И даже если бы это было не так…

— Если бы это было не так? — переспросил молодой человек.

— Мне о вас ничего не известно. Скажу вам больше, это ваше внезапное вторжение в мой дом принесет мне кучу неприятностей и не понравится семье жениха. Они люди порядочные. Они и так уже проявили даже слишком много понимания и терпения.

В течение всего разговора со Спартаком Пьетро косился на стоявший на кухонной полке портрет покойницы Эльвиры, словно ожидая знака одобрения.

— Я вам честно объявил о своих намерениях. Теперь ваша очередь отвечать, — упрямо продолжал Спартак.

— Девушка просватана. Что ж тут еще говорить? — удивился Пьетро.

— А вы уверены, синьор Бальдини, что Маддалена согласна с таким решением? — не отставал упрямый посетитель.

Пьетро не сомневался, что у дочери имеется по этому поводу свое мнение, противоположное его собственному. Но на нем лежала обязанность сделать разумный выбор, чтобы как можно лучше устроить ее судьбу. Не говоря уж о том, что этот выбор был сделан покойной Эльвирой, разглядевшей в Тоньино Мизерокки самого подходящего мужа для сумасбродной девчонки.

— Хотите поучить меня жить? — рассердился Пьетро.

— Я только хочу сказать, что люблю Маддалену и твердо намерен на ней жениться.

Старику нравился этот парень, не лезущий за словом в карман. Но Пьетро не был с ним знаком, да и вообще не питал доверия к жителям Луго, полукрестьянам-полугорожанам.

— Единственное, что мне о вас точно известно, так это то, что вы забиваете голову моей дочери всяким опасным вздором. Оставьте Лену в покое. И меня тоже. — Он обхватил голову руками и поставил локти на стол. — Что это вам взбрело подбивать ее на разные глупости? Что это за история с очками? Кто вам позволил совать нос в дела моей семьи?

Разгорячившись, Пьетро твердо решил выставить нахала за дверь. Тот, впрочем, ничуть не смутился и был полон решимости стоять на своем.

— У меня ничего нет, синьор Бальдини. Даже земля, на которой я работаю, мне не принадлежит. Однако все Рангони — люди честные и работящие.

— Славная парочка! — расхохотался Пьетро. — Она, дурища, выращивает розы вместо помидор, а он, горемыка без гроша за душой, только и умеет, что болтать. Такие непременно окажутся под забором и помрут с голоду.

— Я получил диплом с отличием по агрономии, — сообщил Спартак.

— И на кой тебе сдался твой диплом? На ужин его съешь? — презрительно усмехнулся Пьетро.

Спартак не стал отвечать грубостью на грубость и даже не обратил внимания на то, что отец Лены перешел на «ты».

— Дорога мирская широка, а у меня хорошие ноги. Я иду прямо к цели и не останавливаюсь на достигнутом, — сказал он.

— Это все слова. На своих двоих далеко не уйдешь.

— Пока что я езжу на велосипеде, но в один прекрасный день у меня будет автомобиль. Не сомневайтесь, я смогу обеспечить Маддалене достойное существование.

— Нахальства тебе не занимать, — пришлось признать Пьетро.

— Я — фаворит в скачке, синьор Бальдини. Поставьте на меня, и вы не пожалеете. — Спартак одарил его улыбкой, способной искусить самого сатану.

Лене пришлось подняться наверх, когда мужчины ушли разговаривать в кухню. Но она не могла усидеть там, зная, что решается ее судьба. Ей удалось незаметно спуститься и спрятаться снаружи, под окном. Поэтому она не пропустила ни слова из разговора отца со Спартаком.

Лена слушала, молитвенно сложив руки и вопреки рассудку надеясь, что Пьетро согласится выдать ее замуж за Спартака. Она обратила мысли к небу, моля, чтобы господь исполнил ее желание. Потом, когда все кончится, этому самонадеянному парню придется ответить на множество вопросов и объяснить ей, как это он посмел обратиться к ее отцу, не спросив для начала ее мнения. Конечно, она была в него влюблена, но ей не нравилось, что он принимает ее согласие как нечто само собой разумеющееся.

Кроме того, у нее не было ни малейшего желания немедленно выходить замуж. Ей хотелось во время помолвки съездить в Равенну, увидеть море, корабли, автомобили, увидеть городских женщин, этих модниц с очками на носу. У нее тоже будет пара очков. Но сначала она собиралась о многом условиться со своим будущим мужем. Например, о том, что, если он и вправду разбогатеет, она ни за что не позволит ему завести в доме эту нечисть под названием «унитаз», о которой он ей рассказал.

— По мне, так ты просто хвастун, — заключил Пьетро. — Строишь замки из слов, и они рушатся при первом порыве ветра.

Лена услыхала шум отодвигаемого стула. Это был недвусмысленный знак того, что разговор окончен.

— Вы ошибаетесь, синьор Бальдини, — сделал Спартак еще одну попытку.

— Все ошибаются. Могу и я ошибиться.

— Подумайте хорошенько, прежде чем принимать окончательное решение, — настаивал Спартак. — Я очень люблю Маддалену. И она меня любит.

— Маддалена, как вы ее называете, — на прощание Пьетро вдруг вновь стал величать молодого человека, вызывавшего у него невольную симпатию, на «вы», — связана словом и сдержит его. Может, в один прекрасный день вы мне скажете спасибо, потому что Лена куда более строптива, чем вам кажется. А теперь ступайте себе с миром. Меня на дворе ждут друзья.

Лена просто клокотала от ярости. По какому праву отец решает за нее? Почему никто не хочет выслушать ее мнение? Она горько пожалела о кончине матери, не сомневаясь, что Эльвира была бы на ее стороне. Верно, мать хотела выдать ее за Тоньино, но ведь она думала, что никто другой не захочет жениться на Лене. Познакомившись со Спартаком, Эльвира наверняка изменила бы свое мнение.

Девушка покинула свое укрытие в тот самый момент, когда Спартак и Пьетро выходили из кухни. Чтобы остаться незамеченной, она прошла позади курятника и сумела проскользнуть мимо соломенного скирда, не потревожив растянувшихся возле него собак, а потом бросилась бегом по тропинке к фруктовому саду и с разбегу налетела на Спартака, наклонившегося за оставленным на земле велосипедом.

Лена упала в его объятия.

— Я уже и не надеялся тебя увидеть, — прошептал он ей на ухо, крепко прижимая ее к себе.

— Я знала, что ты здесь пройдешь, — сказала Лена, высвобождаясь из его рук.

Несколько минут они медленно шли рядом и молчали.

— Оказывается, ты просватана, — начал Спартак.

— Это правда, — грустно кивнула она.

— Почему ты мне об этом не сказала? — спросил он с упреком.

— Потому что ты — самонадеянный дурак. — Лена остановилась и со злостью взглянула ему в глаза. — Тебе не пришло в голову, что для начала следовало поговорить о своих намерениях со мной?

— Я ждал тебя сегодня утром, но ты не пришла, — упрекнул Спартак.

— Прошло восемь дней с того дня, как мама покинула нас. — У Лены перехватило дыхание от злости и обиды. — Перед смертью я ей обещала, что выйду замуж за человека, которого она для меня выбрала.

— Но ты должна выбрать себе мужа по сердцу, — запротестовал Спартак.

— Нет, мне придется выйти за того, кого она мне сосватала и кто мне совсем не нравится. — В отчаянии Лена начала плакать.

Спартаку хотелось перевернуть весь мир.

— Кто он? Как его зовут?

— А что изменится, если я тебе скажу? — ответила Лена вся в слезах.

— Ты права, ничего не изменится, — горестно вздохнул молодой человек.

— Он такой же крестьянин, как и ты. Только старый и некрасивый, — плакала Лена.

— Не могу поверить! — нахмурился Спартак.

— Ты мне даже не сказал, что любишь меня. — Лена пальцами утирала слезы.

— Да, я люблю тебя. Иначе меня бы здесь не было. Но что толку теперь говорить о наших чувствах, раз уже решено, что ты выходишь за другого?

— Уйди из моей жизни. Ты сдался, даже не пытаясь бороться. Мой отец говорит тебе «нет», и ты опускаешь руки. Раз так — уходи! Уходи навсегда! — Она была вне себя от ярости.

— Именно это я и собирался сделать. Раз ты дала слово, надо его сдержать любой ценой. Твой отец говорит, что ты обручена с другим, стало быть, тут уже ничего не поделаешь.

— А как же я? То, чего я хочу, ничего не значит? — возмутилась Лена, и ее глаза вновь наполнились слезами.

Спартак смотрел на нее с нежностью, не говоря ни слова в ответ.

— Если бы моя мать узнала о твоих намерениях, когда увидела тебя в саду, она бы не отдала меня Тоньино, — призналась Лена.

— Ну, вот ты все-таки сказала, за кого выходишь. Я знаком с Тоньино Мизерокки. Он хороший человек. — Спартак, видимо, смирился с судьбой. — Теперь, когда я знаю, что ты будешь с ним, мне стало чуточку легче. И все же, — добавил он, — ты заслуживала лучшего.

— Я заслуживала такого, как ты. Ну почему все так несправедливо? — в слезах выкрикнула Лена.

Спартак притянул ее к себе и поцеловал в губы:

— Я люблю тебя, Маддалена. Я тебя никогда не забуду. Ты такая красивая, такая необыкновенная… И притом слепая, как крот. Да, я тебя люблю. В твоих глазах я каждый раз вижу что-то новое. Заставь отца купить тебе очки. Запомни: пара стекол изменит твою жизнь.

Он крепко обнял ее и еще раз страстно поцеловал. Этот поцелуй пробудил в Лене чувства, о которых она прежде и не подозревала.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КОТИНЬОЛУ ПОЗДНЕЙ НОЧЬЮ

Глава 1

— Который час? — спросила старая дама.

— Почти час ночи, — ответил молодой человек, продолжая пристально глядеть перед собой на дорогу.

— Где мы? — поинтересовалась Лена.

Молодой Спартак улыбнулся, по-прежнему не отрывая взгляда от бесконечной полосы асфальта.

— Подъезжаем к Равенне.

— Значит, мы уже практически дома, — с облегчением вздохнула она.

— Еще тридцать пять километров, — уточнил внук. — Но ты еще не досказала свою историю, бабушка.

— Я устала, и в горле пересохло, — пожаловалась она. — И потом, что еще ты хочешь знать?

В «Мерседесе» было удобно, но Лена мечтала оказаться наконец в своей постели. Ей необходимо было набраться сил, чтобы продолжить поиски белой розы Дамаска.

— Никогда ничего не слыхал об этом Тоньино Мизерокки. Я даже не знал, что ты была связана обещанием выйти замуж с кем-то, кроме дедушки, — настаивал внук.

— Я это обещание сдержала, — неожиданно призналась она.

Спартак оторвал взгляд от дороги и подозрительно покосился на бабушку в зеркальце заднего вида. До этой минуты он не сомневался, что, несмотря на болезнь, с головой у нее все в порядке, но ее последние слова породили в его душе тревогу. А может, она просто пошутила? «С нее станется», — подумал он.

— Через полчаса мы будем в Котиньоле, бабушка, и ты сможешь отдохнуть. Мне кажется, ты действительно очень устала. Постарайся расслабиться, — посоветовал Спартак.

— Знаю, знаю, о чем ты думаешь, — проворчала она с упреком. — Думаешь, я спятила. Но это не так. И я не шучу. Ты же просил рассказать мою историю, вот я и рассказываю.

— Нет, позволь. Видимо, я действительно чего-то не понимаю. Ты на самом деле была замужем за этим крестьянином со стеклянным глазом? — переспросил молодой человек, не веря своим ушам.

— Да, была. Твой дед стал моим вторым мужем.

— Ну, будет тебе, бабушка, хватит шутить!

— Твой дед не хотел, чтобы эта история когда-либо вышла наружу. Уж такой он был человек. Заткнул рты всем, даже моим родственникам.

— Но в Котиньоле даже камни умеют говорить! — не унимался Спартак.

— Ты так думаешь? Ну, значит, ты ничего не знаешь о своем деде. Спартак Рангони, Корсар, был на своих землях настоящим властелином. Это сейчас семья Рангони потеряла все, включая авторитет. Но шестьдесят лет назад дела обстояли совершенно иначе, — с гордостью заявила Лена.

— Даже мама и дядя с тетей ничего не знали об этом замужестве? — продолжал расспрашивать внук.

— Секрет есть секрет. Но сегодня мне приятно рассказать его тебе. У меня трое внуков, но единственный мужчина среди них — ты. Ты очень похож на деда. Знаешь, Корсар возлагал на тебя большие надежды. Теперь, когда твоего отца больше нет, я считаю, что именно на тебе лежит обязанность восстановить честь и положение семьи, — заключила Лена.

— Только ты одна в меня и веришь. Дядя Джованни и тетя Маргерита думают иначе.

— А ты-то сам веришь в себя?

— Не знаю. У меня еще не было случая ни с кем помериться силами. Папа говорил, что мне надо поднабраться опыта.

— Джулиано был прирожденным вожаком. Теперь, когда его больше нет, настала твоя очередь подбирать черепки, — заявила бабушка.

— Но я даже не знаю, с чего начать. Меня со всех сторон окружают шакалы и гиены. Они подбираются ко мне, как к своей добыче, — признался Спартак.

— В тебе течет кровь Рангони и Серандреи. Это гремучая смесь. Пусть наши родные ничего не понимают, но я-то знаю. И этого достаточно, — отрезала Лена.

Они прибыли в Котиньолу. В баре «Чентрале» в этот поздний час все еще весело пировала компания молодежи. У парадного входа в дом Лены, расположенный на центральной площади, напротив церкви Святого Стефана, стояла машина Миранды:

— Мама тут как тут, — предупредил Спартак, останавливая «Мерседес» рядом с машиной матери.

— Не выдавай меня, малыш. Ничего ей не рассказывай. Ни слова о моей розе, — властно потребовала Лена, пока внук помогал ей выйти из машины.

— Сама придумай что-нибудь, бабушка, мне ничего не приходит в голову. Ничего такого, что бы звучало более или менее правдоподобно, — прошептал молодой человек ей на ухо.

— Легко сказать! Твоя мать — сущий дьявол, — пожаловалась старая дама, пока Спартак открывал двери особняка.

Отношения между Леной и ее старшей дочерью всегда складывались не лучшим образом. В глубине души Лена считала, что Миранда как две капли воды похожа на ее покойную сестру Эрминию: такая же злобная, подозрительная и завистливая.

— Неужели ты за всю жизнь так и не сумела найти общий язык с моей матерью? — спросил молодой человек, явно теряя терпение.

— Да, представь себе. Наверное, все дело в том, что она была моим первым ребенком. Ты же знаешь, первый крендель порой выходит без дырки, — лукаво подмигнула бабушка.

— Стало быть, Джованни и Маргерите повезло больше? — усмехнулся он.

— В каком-то смысле да, — уклончиво ответила старая дама.

Лена не сомневалась, что скверный характер старшей дочери во многом объясняется объективными причинами. У Миранды было трудное детство, и она завидовала младшему брату и сестре, которым в этом смысле больше повезло. Спартак избаловал ее донельзя. Он потакал ее капризам и закрывал глаза на ее недостатки. Категорически не разделяя таких взглядов на воспитание, Лена в конце концов устала бороться и сдалась. И все же мать и дочь никогда не ладили. Между ними по любому поводу вспыхивали яростные споры, перераставшие в ссору. Теперь, когда Лена состарилась и тяжело болела, Миранда окружила ее дочерней заботой, от которой мать всеми силами старалась ускользнуть.

Не успели бабушка и внук переступить порог, как Миранда появилась в дверях гостиной с обычной для нее сердитой и кислой миной.

— Я уже собиралась звонить карабинерам, — заявила она.

— Ты, мамочка, неисправимая оптимистка, — улыбнулся Спартак.

— Могу я узнать, где вы пропадали? — в гневе продолжала Миранда, пропустив мимо ушей ироническое замечание сына.

Лена неодобрительно разглядывала свою разодетую с кричащим шиком шестидесятилетнюю дочь: суперэлегантный, модного лазоревого оттенка костюм от Сен-Лорана, обилие драгоценностей, заставлявших ее сверкать, как рождественская елка, подкрашенные волосы, тщательно уложенные в замысловатую прическу.

— Нет, не можешь, — сердито отрезала Лена.

— Мало нам своих проблем! — набросилась на нее Миранда, повышая голос. — Так теперь еще и ты начинаешь осложнять мне жизнь! И вовлекаешь в это моего сына!

Сиделка, ходившая за Леной, показалась на лестнице, но при виде семейной ссоры тактично ретировалась.

— Мама, ну не поднимай шума, — умоляюще произнес Спартак. — Бабушка устала. Неужели мы не можем поговорить завтра?

Миранде ничего другого не требовалось, чтобы перейти в контрнаступление.

— «Бабушка устала»! Просто невероятно! А как же я? Обо мне вы не подумали? Вы себе гуляете неизвестно где, а я тут с ума схожу от беспокойства! Я требую, чтобы ты мне сказал, куда ты возил мою мать.

— В Венецию, — признался молодой человек, не выдержав прямого допроса.

— Прекрасно! Самое время для экскурсий! В Равенне сегодня состоялось совещание с президентами банков, которым мы задолжали, а ты не удосужился на нем показаться хотя бы ради приличия. Состояние Рангони утекает сквозь пальцы, все нас обкрадывают, а ты отправляешься в Венецию с этой заклинательницей змей! — возопила Миранда, угрожающе наставив указательный палец на мать. Потом, повернувшись к Лене, она добавила: — Ты же всегда у нас, как никто, умела обольщать мужчин. Хороших, плохих, красавцев, уродов — всех! Околдовала моего отца, моего мужа, а теперь еще и сына. Почему бы тебе не испробовать свои чары на тех, кто выжимает из нас все соки?

Миранда осыпала мать обвинениями, словно видела именно в ней истинную виновницу потрясшей семью катастрофы.

Старая дама посмотрела прямо в глаза дочери.

— Оставь меня в покое, Миранда.

Чтобы унять дрожь, ей приходилось держать себя в постоянном, изнурительном для ее старческих сил напряжении. Она стала подниматься по лестнице, тяжело опираясь на перила.

— Ты всегда умела ловко увернуться от неприятного разговора, — крикнула Миранда ей вслед.

— Иди ты к дьяволу, — прошептала Лена.

Ей было крайне необходимо поговорить с Мирандой начистоту. Но только не сейчас, не этой ночью. У нее просто не осталось сил. Она даже не была уверена, сумеет ли самостоятельно добраться до своей постели.

Глава 2

Одним из злейших ее врагов была бессонница. Сон мягко подкрадывался к ней, порхал вокруг, манил ее, звал, заключал в объятия, а через минуту бросал, как коварный соблазнитель, и она оставалась лежать в темноте с широко раскрытыми глазами безо всякой надежды снова уснуть.

Спутниками бессонницы были онемение и болезненное ощущение щекотки, периодически охватывавшие ее в области поясницы и спускавшиеся вниз, до пальцев ног. Врачи не могли придумать названия этому загадочному явлению, полагая, что оно вызвано скорее всего невротическим характером пациентки, а не каким-то функциональным расстройством. На их языке подобные вещи именовались «временными отклонениями криптогенетического происхождения». Иными словами, причина болезни была неизвестна.

С первого этажа глухо доносился возбужденный, злобный, пронзительный голос дочери, яростно ругавшей самого любимого из ее внуков.

Наконец монотонная череда расспросов и обвинений была прервана голосом Спартака.

— Довольно! — закричал ее внук.

Это восклицание вернуло старую даму назад, в прошлое, когда тем же голосом, с теми же интонациями ее муж останавливал водопад капризов Миранды.

Потом она услышала, как дочь и внук покидают ее дом. Они разъехались каждый на своей машине. Лена облегченно перевела дух, наслаждаясь наступившей тишиной, и сделала еще одну попытку заснуть, но безуспешно.

В конце концов она встала, открыла ставни балкона и опустилась в удобное плетеное кресло с мягкими подушками. С церковной колокольни раздались два гулких удара колокола, разорвавшие тишину.

Легкий ветерок с полей заносил на центральную площадь городка запах свежескошенной травы. О, как бы ей хотелось вернуть свое детство, вновь пробежать по полям босиком! Ее охватила тоска по далеким годам юности, горечь сожаления болезненно сжала сердце. Сколько всего упущено, не сделано, не сказано! Мысленно Лена упрекнула себя за тайную поездку в Венецию, за то, что вовлекла в бесполезную затею любимого внука, за фанатичную привязанность, которую питала к броши с розой, связывая с ней множество дорогих сердцу воспоминаний.

Лена опять вспомнила о том, как подарила заветный талисман своему зятю Джулиано Серандреи за несколько лет до его гибели. Это случилось как раз в то время, когда он приобрел палаццо в Венеции, то самое, где теперь состоялась распродажа фамильных ценностей.

— Не нравится мне вся эта показуха, — сказала ему тогда Лена. — По-моему, тебе нужен амулет. — Она отколола белую дамасскую розу с отворота жакета и вложила ему в руку.

— Можешь называть это показухой, — беспечно ответил Джулиано, — но, если семья хочет укрепить свою власть, она должна выглядеть солидно.

— Все это сказки! — сердито возразила Лена. — У моего мужа было больше власти, чем у всех нас, вместе взятых, но ему не нужно было никому ничего доказывать. Когда он переступил порог чикагской биржи, операции с зерном были приостановлены на минуту в знак приветствия. И представь себе, его эта торжественная встреча только раздосадовала: Корсар был не из тех, кто любит выставлять себя напоказ.

— Обожаемая моя, — Джулиано называл ее так с тех самых пор, когда еще бегал в коротких штанах и был безумно влюблен в нее, хотя ухаживал за Мирандой, — поверь, времена изменились. Политика изменилась. Деловой мир нуждается в заметных фигурах. Подумай о самых влиятельных семьях Италии. Они утвердили новый жизненный стиль: живут в роскоши и не скрывают этого. Вот и нам нечего стесняться.

— Сохрани мою розу. Может быть, она убережет тебя от ложных шагов, — предупредила Лена.

— Я очень тронут этим подарком. Спасибо, обожаемая моя, — сказал в ответ Джулиано, целуя ее в лоб.

Дамасская роза, вопреки ее надеждам, так и не принесла удачи любимому зятю, и все же, глядя на пустынную в этот ночной час городскую площадь, Лена вновь почувствовала, как ее охватывает безумное, неудержимое желание любой ценой вернуть заветный талисман. Вдруг ее осенило: она вспомнила имя Роберто Кортезини.

Он был хозяином престижного ювелирного магазина в Милане, где ее муж в течение сорока с лишним лет регулярно покупал драгоценности. За полвека он истратил у знаменитого ювелира целое состояние. В ту же минуту в душе у Лены поселилась уверенность в том, что именно Кортезини может ей помочь найти розу. Старая дама знала, что специалисты не пропускают крупных аукционов и поддерживают связь друг с другом. Не исключено, что Кортезини тоже был на аукционе в Венеции. Ему будет проще, чем ей, узнать имя человека, купившего ее любимую брошь.

Дремота застала ее в плетеном кресле.

Ей приснился сон. Она оказалась в венецианском палаццо во время грандиозного бала. В старинных, расписанных фресками залах витал запах сандала, который так любил Джулиано. Струнный оркестр исполнял «Маленькую ночную серенаду» Моцарта. Она была молода и хороша собой. Ее окружали дамы в ослепительных нарядах, известные политики, предприниматели, журналисты, интеллектуалы, хорошенькие девушки и вся ее родня. По анфиладе залов бесшумно сновали взад-вперед ловкие официанты. Лена легко скользила среди представителей большого света, отвечая на улыбки незнакомых людей. Все почтительно приветствовали ее. Еще бы, ведь она — свекровь Джулиано, хозяина дома, который гордится родством с ней. Потом Джулиано вдруг исчез, и она осталась одна, растерянная и одинокая среди чуждой ей роскоши и мишурного блеска. Ее охватило чувство пустоты, какая-то злая сила завладела ее мыслями и телом, она зашаталась в поисках опоры.

Конвульсивная дрожь сотрясла ее с головы до ног, а вокруг все пугающе изменилось. Парадный салон внезапно опустел, свет в нем погас, и стало темно. С потолка, разворачиваясь, как штандарты, спустились к выложенному мозаикой полу черные занавеси, шипящие змеи с тускло поблескивающей чешуей обвились вокруг лап потухших канделябров.

Ей хотелось закричать, позвать на помощь, но из горла не вырвалось ни звука. Тут она увидела Арлекина, приближавшегося к ней танцующей походкой.

Он распростерся у ее ног и, глядя на нее снизу вверх, спросил:

— Вам дурно, прекрасная синьора?

— Я вижу вокруг себя ужасные вещи, — в страхе пролепетала Лена.

Арлекин вскочил и многозначительно улыбнулся ей.

— Я прекрасно знаю, что вас беспокоит, — сказал он.

— Помогите мне, прошу вас, — взмолилась она.

— Что же я могу поделать? Вы почувствовали приближение эриний. Дворец полон ими, моя прекрасная синьора.

— Кто такие эти эринии?

— Фурии ада, карающие за совершенные злодеяния. Одержимые злобой, они врываются в дом, неся с собой раздоры и разрушение. Слышите мерзостный дух разложения и тлена? Эринии душат и уничтожают друг друга точно так же, как власть пожирает самое себя, — объяснял Арлекин, прыгая вокруг нее и приседая в издевательских реверансах.

— Убирайся! Вон отсюда! — закричала она, стараясь его оттолкнуть.

Лена взмахнула рукой, прогоняя прочь видение, насмехавшееся над ее отчаянием, из ее горла вырвался наконец жалобный крик.

Она внезапно проснулась, плача, как ребенок. Все ее тело было покрыто испариной. Стекло балкона, в которое она ударила, стараясь избавиться от кошмара, разбилось и поранило ей руку. На шум прибежала заспанная сиделка в ночной рубашке.

— Боже мой! Что случилось? — запричитала она в тревоге.

У ее хозяйки был затравленный вид человека, отчаянно нуждающегося в помощи.

— Не знаю. Я спала. Мне приснился ужасный сон, — пробормотала Лена.

— Только посмотрите, что вы натворили! — принялась попрекать ее сиделка, напуганная не меньше госпожи. — Сколько раз я вас просила не спать на балконе! Неужели вы не можете спать в собственной постели, как все добрые христиане? — Тут она заметила кровь на руке Лены и еще больше испугалась: — Синьора Миранда ужасно на меня рассердится, когда узнает.

— Это пустяки, — отмахнулась Лена, осмотрев порезы. — Пара пластырей, и все будет в порядке. Ступай, принеси их, — велела она медсестре.

Пока та хлопотала над ней, обрабатывая порезы спиртом, Лена вновь вспомнила о карающих фуриях из ночного кошмара. Возможно, они и вправду поселились в венецианском палаццо много лет назад, терзая ее семью подобно ненасытным бесам. Ей хотелось верить, что сон, так напугавший ее, означает конец трагедии, и она с улыбкой пропускала мимо ушей причитания сиделки, упрекавшей свою пациентку за непослушание. Потом Лена проглотила пару таблеток транквилизатора и позволила отвести себя в постель. Медсестра уселась на стул возле кровати.

— Оставь меня одну, Пина, — приказала хозяйка.

— И не подумаю, — заявила сиделка. — Вижу, у вас сегодня беспокойная ночь, вы мне еще доставите хлопот, а у меня и так уже неприятностей по горло, и все из-за вас. Как вы могли уехать с молодым синьором, не сказав мне ни словечка? Вам вот ни на столечко нельзя доверять!

— У меня болезнь Паркинсона, а не старческое слабоумие. Рассудок меня пока еще не покинул, — возмутилась Лена.

— Не сомневаюсь. Но рисковать своим местом не могу.

— Зачем тебе понадобилось звонить моей дочери? — сердито спросила старая дама.

— Я не могу взять на себя ответственность в таких ситуациях.

— И поэтому предпочитаешь шпионить? Это скверный порок. А теперь убирайся! Это приказ.

Когда госпожа говорила таким тоном, ее приходилось слушаться. Скрепя сердце, на ходу бормоча какие-то невнятные жалобы и упреки, сиделка покинула комнату.

Лена зажгла лампу на ночном столике, надела очки. Ее взгляд скользнул по стенам, оклеенным кремового цвета обоями с рисунком из мелких розочек. На пузатом комоде орехового дерева напротив кровати стояли фотографии в рамках. Она медленно обвела взглядом лица членов семьи. На маленьком столике XVIII века помещалась клетка с канарейками. Лена называла их Ромео и Джульеттой. Сейчас крохотные комочки желтого пуха были погружены в сон. На большом столе по другую сторону кровати располагался телекс Корсара. Сколько ночей, думая, что Лена спит, он провел возле дьявольской машинки, принимавшей послания с другого конца Земли! Ее муж просто жить не мог без телексов и телетайпов. Его бизнес зависел от этих аппаратов, сообщавших ему последние данные о котировках, предложениях и колебаниях цен на зерновых рынках всех стран мира. Он погиб двадцать пять лет назад. Его самолет взорвался над Атлантикой. Возможно, он даже не заметил прихода смерти.

Лена снова "вспомнила потрясший ее ночной кошмар. Ей очень хотелось верить, что в жизни ее семьи открывается новая, счастливая глава.

На этот раз молодому Спартаку Серандреи выпало на долю нелегкое бремя взять в свои руки судьбы семьи Рангони. Уж он-то не позволит застать себя врасплох. Лена была уверена, что мальчик усвоил урок, преподанный отцом и дедом, и сделал правильные выводы. А она поможет ему все начать сначала.

Глава 3

Лену приехал навестить сын Джованни. Он поцеловал ее в щеку и сел в кресло напротив нее в уютной небольшой гостиной рядом со спальней.

— Что с твоей рукой, мамочка? — спросил он, обмакнув сдобный рогалик в чашку кофе, поданную ему горничной.

— И ты туда же? Становишься сплетником? — нахмурилась в ответ Лена, догадавшись, что сиделка уже успела во всех подробностях просветить его относительно событий прошедшей ночи.

— Зачем ты так? Просто я подумал, не пригласить ли врача? — продолжал Джованни.

— Все, что мне нужно, это немного покоя. Но похоже, именно его-то никто и не может мне дать, — проворчала старая дама.

— Если бы все зависело от меня… Я всегда безумно боялся осложнений, — признался сын, намазывая маслом поджаренный хлебец.

Лена, наблюдая за ним, мысленно спрашивала себя, сумеет ли когда-нибудь этот большой ребенок, уже разменявший свой шестой десяток, стать настоящим мужчиной. Он унаследовал голубые глаза Спартака. Волосы, когда-то черные, серебрились сединой. Губы были полные и мягкие, как у нее самой в юности. Ямочка на подбородке невольно вызывала нежную улыбку. В молодости Джованни был необычайно хорош собой, но с годами лицо херувимчика стало приобретать все более женственные очертания. Как и она сама, ее сын был близорук, но скрывал это с помощью контактных линз. Мягкий, уступчивый по характеру, Джованни больше всего на свете любил вылазки на охоту с друзьями, ночные кутежи в Париже, каникулы в Калифорнии.

Когда сыну было около тридцати, Спартак, видя, что сам он никак не остепенится, чуть ли не силой заставил его жениться на красивой и умной разведенной синьоре из Милана по имени Бьянка Ровани, работавшей юрисконсультом при одной солидной юридической фирме. Ей было не занимать решительности, которой так не хватало мягкому, слабохарактерному Джованни, в мире бизнеса она чувствовала себя как рыба в воде. В качестве подарка к свадьбе Корсар назначил сына президентом одной дочерней компании с многомиллиардным годовым оборотом.

Результат никого не удивил. Джованни как был, так и остался недорослем, завсегдатаем парижских ночных клубов и калифорнийских пляжей, непременным участником охотничьих забав в долине, а вот Бьянка с поразительной быстротой овладела всеми тонкостями управления предприятием и добилась отличных результатов.

У Джованни и Бьянки родились две дочери. Они жили в Штатах, учились в Гарварде и относились к отцу, как к закадычному другу. К нему обращались за помощью, когда нужно было устроить многолюдный прием. В этом деле ему не было равных.

— Знаю, ты всегда пасовал перед всякого рода трудностями, — сказала Лена, — но сейчас тебе придется взять ответственность на себя.

— Мы стали врагами общества номер один, — запротестовал Джованни. — Газеты и телевидение связывают имя Рангони с самыми гнусными актами коррупции. Друзья доносят на нас полиции, враги пользуются случаем, чтобы свести счеты. Если бы папа был жив, всего этого не случилось бы.

Лена грустно покачала головой:

— Твой отец говорил, что от «но» и «если бы» толку не бывает. Так проблемы не решаются.

Она устала от своих эгоистичных, капризных, инфантильных детей. Ей было хорошо известно, что, не говоря об этом вслух, дети именно на нее возлагают ответственность за упадок, поразивший семью. Внезапный и жестокий крах стал, по их мнению, закономерным результатом безумных финансовых авантюр, затеянных Джулиано Серандреи при безоговорочной поддержке Лены. В действительности дело обстояло совсем не так. Лена много раз предупреждала зятя о неразумности его действий. Не то чтобы Джулиано не умел вести дела, но он продвигался к цели с грацией разъяренного слона, все сметающего на своем пути.

— Когда-нибудь тебя самого раздавят. Существуют правила, которые необходимо соблюдать, есть группы, объединяющиеся перед чужаком, если он угрожает их могуществу, — частенько говорила Лена зятю, но все эти предостережения пропали зря.

И теперь у Джованни было достаточно поводов для недовольства. Ему пришлось давать свидетельские показания перед миланскими судьями, занятыми расследованием дела о существовании «черной кассы» при грандиозном химическом предприятии под названием «Рангони Кимика».

— Адвокаты хором твердят одно, — пожаловался он, — Бьянка говорит другое. Миранда часами висит на телефоне, угрожая подать на меня в суд. Маргерита тоже настроена против меня, а ее муж Бруно думает только о своей язве желудка.

— Маргерита моя дочь и твоя сестра. И она, и ты — вы оба всегда принимали сторону Джулиано и Миранды, пока дела шли хорошо, — заметила Лена, поняв, что настал момент прояснить некоторые недоразумения. — После смерти отца все вы признали Джулиано главой клана. Все, что он говорил и делал, было прекрасно. Деньги рекой текли вам в руки, а вы их тратили как будто наперегонки. Выхвалялись друг перед другом, кто больше просадит на всякие снобистские затеи, у кого на приеме соберутся самые именитые гости. Виллы, дворцы, драгоценности, яхты, самолеты. Не меньше дюжины самолетов, целый воздушный флот. И целая армия слуг: официанты, дворецкие, секретари, рассыльные, телохранители, шоферы, пилоты, шкиперы. И никому из вас даже в голову не приходило, что всему этому бесстыдному расточительству может в один прекрасный день настать конец. — От возмущения Лена повысила голос, и ее охватил приступ дрожи.

— Перестань, мама, тебе нельзя волноваться, — встревожился Джованни.

— Раз уж я начала, хочу договорить до конца. У нас с твоим отцом было множество недостатков, но было и одно большое достоинство: мы никогда не забывали, кто мы такие. Мы знали, что такое бережливость, стыдились выставлять себя напоказ, ценили простые вещи, а больше всего на свете — любовь и привязанность близких. А вы решили, что держите бога за бороду и что милостью всевышнего вам все дозволено. Не знаю, кому из вас пришла в голову мысль стать королями химии. Возможно, она принадлежала Джулиано, а может быть, тебе или Миранде. Но точно знаю одно: когда я пыталась вас предостеречь, вы все сплотились против меня.

— Мама, а ты когда-нибудь спрашивала себя, почему папе с годами приходилось работать все больше и больше?

— Он просто не переносил праздности. Работа доставляла ему огромное удовольствие. Каждый день Спартак ставил на кон свою предприимчивость, смекалку и опыт. У Джулиано все эти качества тоже были. Кроме того, отец любил риск. Если бы Спартак отошел от дел, он умер бы с тоски. После его смерти Джулиано встал у штурвала. И налетел на риф, затронув интересы международного лобби. Он вторгся на чужую территорию и за это поплатился жизнью. Если бы ты мог взглянуть на ситуацию со стороны, ты бы понял, что все не так уж страшно. Сейчас мы находимся в эпицентре землетрясения, но через несколько лет, а может быть, и раньше, никто о нас даже не вспомнит. Лихоимство и подкуп существовали и будут существовать всегда, при всех режимах и во всех странах. Пыль уляжется, и все встанет на свои места, — заключила Лена.

— А пока что судьи в Милане ждут от меня свидетельских показаний. Адвокаты на меня нажимают. Они считают, что лучший способ защиты — это на все вопросы отвечать: «Не знаю», «Не помню». Ты думаешь, этого достаточно?

— Джованни, нам больше нечего терять. Почему бы для разнообразия не рассказать правду? Если есть что-то, о чем ты знаешь и помнишь, скажи об этом прямо, без колебаний и без утайки. В конце концов правда непременно должна восторжествовать.

Лицо сына озарилось обаятельной улыбкой.

— Я все помню, мама. Прекрасно помню, как я ездил в Рим, возил деньги политикам. Разумеется, меня нельзя назвать невинным агнцем. Но я никогда не считал и не считаю себя коррупционером. Не наши предприятия были поражены гнилью, а их политика. Понимаешь, что я имею в виду?

Лена молча кивнула.

— Я тебе расскажу один случай. Вполне рядовой. Джулиано послал меня передать полтора миллиарда одному министру. А этот добрый человек в обмен на нашу щедрость должен был поддержать законопроект, предоставлявший фирме «Рангони Кимика» налоговые льготы. Ты хоть представляешь, мама, что такое полтора миллиарда в банкнотах по сто тысяч лир? Целый чемодан!

— Продолжай. Никогда я не представляла себе эти темные дела во всех подробностях. — Глаза Лены загорелись любопытством.

— Министр принял меня в подвальном этаже своей виллы на Аппиевой дороге. Там был оборудован спортзал. Мы были одни: он, я и чемодан денег. «Взнос в кассу вашей партии», — сказал я. Он даже не посмотрел в мою сторону. Я, конечно, не ждал от него никакой расписки, но не услышал вообще ничего, представляешь? Ни «здравствуйте», ни «спасибо». Поэтому я сказал ему: «Здесь полтора миллиарда, господин министр. Хотите пересчитать?» — «Можете идти», — ответил он, не прерывая упражнений. Я рассердился и сделал то, о чем за минуту до этого и помыслить не мог без ужаса. Подошел и закатил ему увесистую оплеуху.

Тут даже Лена не удержалась от улыбки.

— Молодец, сынок. А что было потом?

— Я ушел. Наверное, никогда в жизни я не испытывал более полного удовлетворения. Мне надоело смотреть на этих никчемных людишек. Они загребали миллиарды, которые папа честно зарабатывал, соблюдая правила игры, каждый раз рискуя всем, что у него было. Каждый день я видел их поганые рожи в газетах и по телевизору, где они распинались о падении нравов и росте преступности, а потом встречал их один на один, и тут они заводили другую песню: денег, денег, денег! Воры! Подлые вымогатели!

— А Джулиано узнал об этой истории с министром?

— Ты первая, кому я об этом рассказываю. Но были и другие забавные случаи, если хочешь, могу поделиться.

— А почему бы тебе не рассказать все судьям? Их это тоже могло бы позабавить, — предложила Лена.

— Это была бы незабываемая сцена, — усмехнулся Джованни.

— Когда у тебя назначено слушание?

— Через два часа. К сожалению, мне действительно надо бежать. Спасибо за завтрак.

— Дай мне знать, как все прошло. Ты вернешься вечером домой?

— Надеюсь, что да. Более того, я рассчитываю закончить все за пару часов. Во всяком случае, сегодня.

— Ну, тогда окажи мне любезность. Перед отъездом из Милана загляни к Роберто Кортезини, — попросила Лена.

— К ювелиру?

— Привези его ко мне, прошу тебя.

— Мама, мы не можем себе позволить покупать драгоценности, — встревожился Джованни.

— Успокойся, ничего покупать я не собираюсь.

— Значит, ты хочешь продать то, что осталось?

— Занимайся своим делом, — сказала Лена, смягчая резкость своих слов ласковой улыбкой.

Джованни понял, что настаивать бесполезно. Он наклонился и обнял мать.

— Увидимся вечером. Я привезу твоего придворного ювелира, — пообещал сын.

Как только Джованни вышел из комнаты, кошка спрыгнула с комода, где лежала, свернувшись клубком, во время визита. Она взобралась Лене на руки и принялась мурлыкать. Старая дама откинулась на спинку кресла, поглаживая шелковистую шерсть зверька, и вскоре задремала.

Она проспала больше часа, когда ее разбудил звонок телефона. С трудом встав с кресла, Лена прошла в гостиную. Там она обнаружила сиделку, погруженную в решение кроссвордов.

— Сними трубку, — приказала ей Лена.

Поскольку был уже почти полдень, старая дама взяла с фарфорового блюдца и положила в рот зеленую пилюлю.

— Вам звонит синьор Кортезини из Милана, — сказала сиделка, протягивая ей трубку и стакан воды.

— Я думаю о вас со вчерашнего вечера. — Лена решила обойтись без лишних предисловий.

— Должен вам признаться, синьора Рангони, я тоже о вас думаю уже много часов. Хотел позвонить раньше, но боялся вас потревожить, — начал Кортезини.

— Должна ли я понимать, что мой сын уже передал вам приглашение посетить меня в Котиньоле?

— Вовсе нет. Я сам собирался к вам приехать.

— Только не думайте, что я собираюсь распродавать свои драгоценности, — предупредила она.

— Разумеется, нет. Могу я заехать после обеда?

— Мой сын Джованни привезет вас сюда. До скорого свидания, — попрощалась Лена с ювелиром.

Она принялась считать часы, отделявшие ее от встречи со старым другом. Лекарство помогало ей нейтрализовать приступы дрожи, особенно мучительной в минуты сильного волнения.

Бедный Джованни, думала Лена, такой нерешительный и робкий, вынужден давать показания миланским судьям. Вместе с тем ее сын был горд, как и все Рангони, и Лена не сомневалась, что он сумеет выйти из сложившегося положения с высоко поднятой головой. Уж если Джованни оказался способен дать пощечину министру, он заставит самых оголтелых клеветников считаться с собой.

Что же касается ее чудесной дамасской розы, она надеялась, что Кортезини поможет ей вернуть заветный талисман.

Когда Лена вновь получит свою розу, она упомянет в завещании, чтобы после кончины ее похоронили с этой брошью на маленьком кладбище в Котиньоле, а не в семейной гробнице, находившейся в Луго. Ей хотелось, чтобы ее прах смешался с родной землей и чтобы на ее могиле вырос куст белых роз.

ЖИЛИ-БЫЛИ…

Глава 1

Кузнец в Котиньоле был человеком грубоватым, но добрым. В последнее время работы у него поубавилось, она уже не приносила прежних доходов. Поэтому он решил увеличить свои скудные заработки, занимаясь дополнительно торговлей солью и табаком. Раз в месяц он отправлялся из Котиньолы в Равенну за необходимым товаром. В повозке находилось место и для приходского священника дона Паландраны, наносившего ежемесячный визит епископу.

Однажды июньским утром к ним присоединилась и Лена. Это была ее первая поездка в город, и девушка сильно волновалась: ведь ей предстояло приобрести первую в своей жизни пару очков. Нелегко было убедить Пьетро Бальдини в необходимости этой покупки, казавшейся ему совершенно бесполезной, но Лена предъявила отцу ультиматум, и ему пришлось уступить.

— Или вы купите мне очки, или я больше никогда в жизни не буду работать, — заявила она, воинственно скрестив руки на груди.

Он отвесил ей оплеуху, но патентованное средство на этот раз не помогло.

— Можете избить меня до крови. На этот раз Я не уступлю, — сказала Лена.

Уступить пришлось самому Пьетро. И вот теперь, с утра пораньше, она устроилась в повозке рядом со старым священником, взявшим на себя миссию опекать в путешествии юную девицу.

От Котиньолы до Равенны было тридцать километров пути по пыльным проселочным дорогам, вьющимся среди залитых солнцем полей. Когда они добрались до города, солнце стояло уже высоко в небе.

Лена увидала телеги, экипажи, автомобили и множество людей, куда-то спешащих кто на велосипедах, кто на своих двоих, словно сам черт за ними гнался. В порту стояли на якоре громадные корабли, суденышки поменьше беспрестанно сновали между ними. И наконец она увидела море. Оно было огромным и загадочным, совсем не таким, каким рисовалось ей в воображении.

Повозка остановилась у резиденции епископа. Священник и Лена слезли на землю, а кузнец отправился по своим делам, пообещав вернуться за ними часа через два.

— Кто бы мог подумать, что город такой! — воскликнула Лена, изумленно оглядываясь по сторонам.

— Что значит «такой»? — спросил дон Паландрана.

— Такой чудной, — ответила она, поразмыслив и не найдя лучшего определения.

Аптечная лавка, торгующая оптикой, как оказалось, размещалась под портиками как раз напротив здания курии. Дону Паландране пришлось взять Лену под руку, чтобы заставить войти: ее охватил приступ неудержимого страха. От волнения девушка лишилась дара речи.

— Посмотрите, что можно сделать для этой девчушки, у нее слабое зрение, — попросил священник. — И не заламывайте цену, потому что она крестьянка, и у ее родных лишних денег нет, — добавил он грозно, словно намекая на кары небесные, если хозяин лавки посмеет злоупотребить тощим кошельком Лены.

— Сделаю все, что в моих силах, чтобы подобрать ей хорошие линзы, и не заставлю ее переплачивать, — пообещал хозяин.

— А ты смотри — отсюда ни ногой, пока я не вернусь, — строго-настрого приказал дон Паландрана сгоравшей от смущения Лене.

Ей вдруг пришло в голову, что, возможно, стоило бы оставить эту затею. А что, если ее отец был прав? Может быть, очки ей не так уж и нужны? Она панически огляделась в поисках пути к отступлению.

Но хозяин лавки, которого ремесло научило многому, понял, что творится на душе у бедной девушки, и не позволил ей сбежать. Мягко взяв Лену под локоть, он усадил ее на скамью и водрузил ей на нос пару очков в тяжелой оправе со съемными стеклами.

— Вы умеете читать? — спросил он.

— Немножко, — робко ответила Лена.

— Тогда читайте буквы на таблице, она прямо перед вами, — предложил аптекарь, тыча указкой в верхний ряд печатных знаков.

— Я ничего не вижу. Только какие-то пятна, — призналась Лена.

Он принялся рыться в ящике, набитом линзами, выбрал пару и заменил ими те, что были в оправе, тяжело давившей на нос Лене. Повторив эту операцию несколько раз, он так подобрал стеклянные кружочки, что Лена наконец смогла различить четко и ясно все буквы на таблице, от больших до самых маленьких.

— Ну а как эти?

— Это просто чудо! — восторженно отозвалась девушка. — Теперь я увижу, как прекрасны розы.

— Вы взглянули на мир новыми глазами. Разве не так? — Аптекарь сиял от удовольствия.

— Это просто чудо, — повторила она.

— Ну, тогда давайте выберем оправу? — предложил владелец лавки.

Лена не поняла, что он имеет в виду.

— Делайте как знаете, — сказала она. — Я на все согласна.

— Выберем оправу посветлее, — решил он, внимательно глядя на нее. — С золотистым отливом, под цвет вашей кожи. Вам будет к лицу, вот увидите, — и он снял у нее с носа тяжелую металлическую конструкцию, с которой Лене теперь было жалко расставаться.

Девушка опять взглянула на таблицу, но та расплылась у нее перед глазами. И сам аптекарь, и его лавка вновь погрузились в привычный ей туман, который линзы чудесным образом рассеивали. Она зажала себе рот рукой, чтобы подавить невольный возглас удивления. В этих линзах заключалось какое-то волшебство, заставившее изменяться окружающий ее мир. Лена вспомнила о Спартаке и подумала, что он оказался прав: с этими стеклами она сможет видеть то же, что и все остальные.

— Долго мне придется ждать, пока мои очки будут готовы? — спросила она, осмелев.

— Гораздо меньше, чем вам кажется, — заверил ее аптекарь.

Поджидая возвращения священника, Лена так и осталась сидеть на скамье, прямая, неподвижная, натянутая, как струна. Она думала о том, что скоро выйдет из-под суровой и деспотичной опеки семьи Бальдини, и от всей души надеялась, что Мизерокки будут обращаться с ней хоть чуточку лучше.

Вспоминая Тоньино, Лена мысленно сравнила его со Спартаком. Наверное, пришло ей в голову, разница между ними такая же, как между Котиньолой и Равенной. Тоньино олицетворял надежность земли, крестьянского труда, смены времен года. Спартак походил на мечту, на большой город, омываемый бескрайним, таинственным морем. Теперь, когда она увидела Равенну, Лена поняла многое из того, о чем ей рассказывал Спартак и чего ей никогда не забыть.

Но жизнь так не похожа на мечту, а сама она должна сдержать данное слово. Ей придется выйти замуж за Тоньино. Однако мысль о длительной помолвке приводила ее в ужас. То, что для других девушек, влюбленных в своих женихов, было волнующим и трепетным ожиданием, для нее превратится в кошмар. Раз уж ей суждено выйти за него замуж, лучше сделать это поскорее. «Вырванный зуб уже не болит», — подумала Лена.

— А вот и ваши очки, — объявил хозяин лавки, заставив ее вздрогнуть от неожиданности.

Лена надела их. Очки были легкими, их приятно было ощущать на лице. «Значит, оправой называется этот светлый ободок вокруг стекол», — сказала она себе. Что ж, теперь она будет знать. Девушка взглянула на лицо торговца оптикой и увидела его всклокоченные, как пакля, волосы, рябую от оспы кожу, покрасневшие веки с реденькими ресницами и даже различила золотистые искорки в его голубых глазах. Впервые в жизни она видела чье-то лицо так ясно, не щурясь, не прилагая усилий, чтобы сфокусировать на нем взгляд.

— Посмотритесь в зеркало, — посоветовал он, указывая на небольшое зеркальце на подставке, стоявшее на прилавке.

Лена с изумлением вгляделась в зеркальную глубь. Она видела незнакомое лицо, видела женщину, в которой не узнавала самое себя: бархатистую кожу, гладкую и нежную, горящие огнем фиалковые глаза, полные, красиво очерченные губы.

— Это в самом деле я! — воскликнула она.

— Вы очень красивая девушка, — заметил аптекарь с искренним восхищением. — Но предупреждаю, у вас в деревне непременно отыщутся какие-нибудь остряки, которые не упустят возможности посмеяться над вами из-за этих очков. Такие умники всегда тут как тут. Они будут вас обзывать «четырехглазой», «очкастой» и отпускать другие шуточки в том же духе. Вы их не слушайте.

— И не подумаю. Мир так прекрасен, когда смотришь на него через очки, — ответила Лена. Впервые в жизни она чувствовала себя совершенно свободно и легко.

— Берегите их. Если вы их уроните, линзы разобьются. И тогда вам придется вернуться ко мне, чтобы их заменить, а это стоит денег. На первый раз я возьму с вас очень умеренную цену. Но не могу же я делать скидки каждый день.

— Я буду их беречь, не сомневайтесь, — улыбнулась девушка, оглядываясь по сторонам, чтобы рассмотреть лавку во всех деталях.

Она смогла разглядеть замысловато вьющиеся прожилки в древесине прилавка и обнаружила трещины в плитах пола. Потом подошла к витрине и выглянула наружу из-за тюлевой занавески. Лена увидела фасад старинного палаццо, где располагалась резиденция епископа, и башню, увенчанную громадными часами с круглым белым циферблатом. На нем выделялись черные ажурные стрелки и римские цифры.

— Сейчас четверть первого, — с гордостью отчеканила Лена, вспомнив о глупой жестокости своих родных, считавших ее придурковатой только потому, что она якобы не умела определить время на часах колокольни.

Тут она заметила дона Паландрану, пересекавшего улицу в своей длинной, развевающейся черной сутане.

Для Лены этот день стал первым в ее новой жизни. Другие признаки перемен ей предстояло заметить много позже, но она уже шла семимильными шагами по дороге, ведущей далеко-далеко.

Глава 2

Лена вышла замуж в июле. Свадебный обед устроили во дворе дома Бальдини. Труды женщин, несколько дней готовивших праздничное угощение, не пропали даром: обед удался на славу. Все соседи одолжили на празднество сковороды, кастрюли, посуду и столовые приборы для многочисленных приглашенных.

Месяц назад Пьетро перебрал весь арсенал известных ему ругательств, когда пришлось заплатить за очки для Лены, теперь же он, не моргнув глазом, выложил деньги на свадебный пир.

Стол был богатым: зелень цикория, тушенная с копченой грудинкой, свиная колбаса и ребрышки, клецки из пшеничной муки, целая гора вареников, рагу, жаркое, мясное ассорти, испеченное на углях и на решетке. Много было и сладостей: традиционный соус «савор» из диких груш и айвы, сваренных в молодом вине, «английский десерт» из савойских бисквитов, пропитанных ярко-красным приторно-сладким ликером «Алькермес» и покрытых ванильным кремом, жареные пирожки с повидлом, истекающие соком красные арбузы и чудесные, ароматные дыни. Все это пиршественное великолепие венчали громадные оплетенные бутыли «Санджовезе» и «Альбаны»[8], а также бутылки орехового ликера, граппы[9] и анисовой. Чтобы все приглашенные могли уместиться за столом, пришлось снять двери с петель и уложить на козлы, покрыв их белоснежными простынями вместо скатертей.

Лена стояла у окна спальни, в которой в последний раз в жизни провела ночь вместе с племянницами, и смотрела, заплетая волосы, вниз, во двор, где полным ходом шли подготовительные работы. Благодаря очкам она теперь могла различить все детали предстоящего пиршества, столь необычного для глаз после привычной скудости растянувшегося на долгие годы великого поста.

Позднее ожидалось прибытие музыкантов с гитарой, аккордеоном и мандолиной.

Гости, отяжелевшие от еды и разгоряченные вином, начнут танцевать и петь, обмениваться шутками и сплетнями. Какая-нибудь молоденькая парочка непременно воспользуется всеобщим весельем и суматохой, чтобы сбежать за околицу и поваляться в поле на травке.

А Лене предстоит лечь в чужую постель с мужчиной, который ей не нравится. Она испустила тяжелый вздох, перешедший в рыдание, и подумала о многих поколениях женщин, переживших тот же опыт до нее: на свадьбе веселились все, кроме невесты. Сколько новобрачных до нее отдавали себя нелюбимым мужьям, рожали не всегда желанных детей, надрывались от непосильной работы в поле и дома. Сама Лена была, несомненно, плодом совокупления, которого отец желал, а мать вынуждена была терпеть. Она следила за племянницами, сестрой и детьми, сновавшими между двором и кухней. Они были ее семьей, но казались Лене совсем чужими. Она с ними почти не разговаривала, ограничиваясь несколькими скупыми фразами, ни слова лишнего. Будущему мужу Лена вообще сказала только одно:

— Я выйду за вас замуж. Чем скорее мы поженимся, тем лучше.

Антонио Мизерокки ограничился кратким ответом:

— Я согласен.

И молча уставился на нее своим единственным глазом.

Она часто вспоминала слова матери, сказанные перед смертью: «Тоньино славный парень. Он не будет на тебя налегать больше, чем нужно».

Это оказалось правдой. За весь месяц, что длилась их помолвка, он ни разу не приласкал ее, не попросил поцелуя. Зато он преподнес ей гранатовое ожерелье с золотой застежкой, сопроводив щедрый жест словами:

— Это вроде как подарок невесте.

Лена вежливо поблагодарила, пристально рассматривая темные, сочащиеся светом камни. Потом попрощалась с женихом и закрылась одна в спальне, размышляя о том, как было бы прекрасно, будь этот подарок от Спартака.

Обо всем этом Лена вспоминала, глядя из окна во двор, пока заканчивала прическу. Она дважды обернула косу вокруг головы, закрепив волосы черепаховыми шпильками. Потом вытащила из комода гранатовое ожерелье и надела его поверх жемчужно-серого атласного платья, которое сама же, с помощью Эрминии, сшила для свадьбы.

Снова выглянув из окна, она увидела прибывшее на двор в полном составе празднично разодетое семейство Мизерокки: Помпео и Джентилину с сыном Тоньино. Жених шел посредине, между отцом и матерью. Он был в нарядном костюме темно-серой фланели и держал в руке букетик мелких желтоватых розочек. Это были цветы для нее, знак внимания, который Лена оценила по достоинству. Они зашли за ней, чтобы вместе отправиться в церковь.

Пьетро и ее братья поспешили им навстречу. Все они тоже были в парадных костюмах. Гости и хозяева приветливо раскланялись. Вокруг них радостно прыгали дети.

Лена отступила от окна, опасаясь, как бы кто-нибудь, заметив ее со двора, не догадался о том, что творится у нее на душе.

В мыслях она уже видела себя коленопреклоненной перед алтарем, видела дона Паландрану, соединявшего их навсегда священными узами брака. «На всю жизнь», — прошептала Лена, глядясь в крошечное зеркальце, висящее на стене. Дрожь ужаса прошла по ее телу, обещание, данное матери, показалось ей проклятием.

Теперь ей предстоит спуститься вниз, пойти в церковь вместе с остальными и вытерпеть от начала до конца всю страшную церемонию бракосочетания. А вдруг еще не поздно отказаться от слова, данного матери? Она могла бы вылезти из окна и убежать в поле. А что потом? Нет, уж лучше, наверное, спуститься и прямо объявить: «Я передумала. Я не хочу выходить замуж».

Конечно, разразится ужасающий скандал. Вся деревня будет перемывать кости ее семье. Пьетро изобьет ее до полусмерти и запрет где-нибудь в монастыре или в сумасшедшем доме.

Что хуже, жить с Тоньино или попасть в психушку?

Снизу ее уже звали. Лена расправила плечи и распахнула дверь комнаты.

— Иду, иду, — ответила она и начала спускаться вниз по ступенькам.

Глава 3

Солнце казалось Лене раскаленной добела монетой, низко подвешенной над ровной ниточкой горизонта. Лишь в одном месте плоское однообразие сливающихся с небосводом полей размыкал видневшийся вдалеке лесок белых акаций. День ее свадьбы клонился к закату, вскоре должны были сгуститься вечерние тени, но и ночь не сулила облегчения, обещая быть такой же душной и знойной. Во влажном, раскаленном от жары воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. Вдалеке слышался лай собак.

Лена вошла во двор Мизерокки под руку с Антонио. В доме было темно, и Тоньино, первым переступив порог кухни, поспешил зажечь керосиновую лампу.

— Садись, Лена. Теперь это твой дом, — сказал он, распахивая деревянные ставни.

Родители, Помпео и Джентилина, сразу же ушли в свою комнату. Лена надеялась, что они быстро уснут. С верхнего этажа не было слышно ни звука. Она устало опустилась на стул, сложив руки на коленях. Оглушенная суетой бесконечно долгого дня, измученная нервным напряжением, Лена чувствовала себя потерянной в лабиринте противоречивых чувств, среди которых, однако, преобладало неприятие навязанного ей брака.

— Хочешь пить? — спросил Тоньино.

Он говорил негромко, стараясь не смотреть ей в лицо.

— Мне бы хотелось немного воды, — ответила Лена.

— И я с тобой за компанию, — решил он, зачерпнув воды из ведра, висевшего рядом с умывальником, и наполнив два стакана.

Лена осмотрелась. Кухня в доме Мизерокки не слишком отличалась от хорошо ей знакомой кухни родного дома. Стены, побеленные известью, большой очаг с натянутой цепью для подвешивания котла. На каминной полке — подсвечники и солонка, рядом патроны для охотничьего ружья и коробок серных спичек. У камина притулились мехи для поддувания углей и прислоненная сбоку решетка для поджаривания мяса, там же стоял деревянный ящик с дровами и мягкий стул, набитый высушенной травой. На стене висела двустволка. Ближе к двери, возле зеркала в гипсовой раме, вмурованного прямо в стену, стояла вешалка для одежды. Стеклянная «горка» с четырьмя полками, уставленными посудой, бокалами и примитивными безделушками, была задвинута в угол. Зато на видном месте красовался сколоченный из древесины вяза ларь для муки.

Вот в этой комнате Лене предстоит отныне проводить большую часть жизни. Именно ей придется на заре разжигать огонь в очаге, и покидать кухню она будет вечером, вымыв посуду после ужина. А потом Лена вынуждена будет подниматься в спальню с этим чужим и совершенно не симпатичным ей человеком и ложиться с ним в одну постель, хотя у него стеклянный глаз, оттопыренные уши и сильно проступающая лысина.

— Я знаю, ты вышла за меня не по любви, — заговорил он, поставив на стол стаканы с водой.

Наступила такая тишина, что Лена различала, как трудятся жучки-точильщики, прогрызая ходы в потолочных балках.

— Что я должна на это ответить? — проговорила она угасшим голосом.

— Я тебя знаю еще с пеленок, — продолжал Тоньино.

Придвинув к себе стул и усевшись напротив нее, он одним духом выпил стакан воды, и Лена вновь увидела, как уродливо двигается его кадык, когда он глотает.

«У него шея, как у индюка», — подумала она, а вслух сказала:

— С тех пор я выросла и теперь стала вашей женой. — Ее голос звучал по-прежнему невесело.

— Ты все еще ребенок, Лена. По крайней мере, для меня. Я и сам толком не знаю, зачем на тебе женился. А может, и знаю. Никакая другая девушка не пошла бы за меня. Все говорят, что мужчинам красота ни к чему, что внешность для них ничего не значит. Но я-то знаю, что это не так. Мне предложили тебя в жены. Сказали, что ты тоже из-за своего сумасбродного нрава вряд ли сможешь найти себе мужа. Вот и решили нас поженить. — Впервые Тоньино открывал ей душу.

— Да, вроде бы все так и случилось, — кивнула Лена, сбитая с толку кротким тоном мужа.

— Будь я богат, в такую ночь, как эта, повез бы тебя на север, во Фриули, в те места, где я воевал. Летом там воздух свежее. Ты смогла бы хорошо отдохнуть.

— Да что это вам в голову пришло, Тоньино? — удивилась она, различив в голосе мужа не только непривычную для себя ласку и заботу, но и горечь. Неужели и он такой же мечтатель, как и Спартак?

— По правде говоря, я и сам не знаю. Просто мне кажется, что ты могла бы найти себе партию получше. — Тоньино сверлил ее пристальным взглядом.

Лена вздрогнула. Эти глядящие в разные стороны глаза и уродливая вмятина на щеке наводили на нее ужас. Но в голосе его сквозила удивительная нежность. Сразу было видно, что он не привык говорить о себе, но старается изо всех сил, чтобы не казаться ей таким чужим.

— Все сегодня веселились. Кроме вас и меня, — грустно заметила Лена.

Тоньино горько усмехнулся.

— Я побывал на многих свадьбах. Гости веселятся, пируют, а молодые сидят с постными лицами, — согласился он.

Несколько минут они молчали, каждый думал о своем, ощущая медленное течение времени.

— А тебе идут очки, — вновь заговорил Тоньино. — Нет, серьезно, идут. Ты в них похожа на учительницу.

— Зачем вы мне говорите все эти комплименты? Я необразованная, вы же знаете! Меня забрали из школы, потому что я ничего не могла выучить. Теперь-то я понимаю, что это все из-за близорукости. Я не видела и не могла прочесть, что там учительница писала на доске. Вот были бы у меня очки еще тогда… — с сожалением вздохнула Лена.

«А с ним, оказывается, приятно поговорить», — подумала она.

— У меня есть одна книга, ее написал Эдмондо Де Амичис. Она называется «Сердце». Я ее читал, когда был в окопах, и много раз перечитывал потом, когда вернулся с войны. В ней много чудесных историй. Ты тоже можешь ее прочесть, если хочешь, — сказал Тоньино, поднимаясь из-за стола.

Он раскрыл дверцы буфета, дотянулся до самой верхней полки, достал из-за стопки тарелок томик в темном твердом переплете и торжественно протянул книгу Лене, словно доверяя ей сокровище.

— Попробую прочесть, — неуверенно сказала Лена. — Когда время будет, — добавила она, спохватившись.

— Теперь, когда ты стала моей женой, тебе больше не придется работать в поле, — объявил Тоньино.

— А что же мне придется делать? — подозрительно нахмурилась девушка.

— Все, что захочешь. Можешь ухаживать за огородом, если тебе это нравится. Моя мать будет добра к тебе, все в доме окажут тебе уважение. А сейчас пойдем, я провожу тебя наверх.

Они вошли в спальню.

Лену поразила двуспальная кровать с ажурным металлическим изголовьем. Чья-то участливая рука, наверное ее свекрови, привязала к покрытым лаком металлическим завитушкам белый шелковый бант. Эстамп, изображающий Мадонну с младенцем, висел на стене над кроватью. Лене понравилось сочетание цветов: от розового к зеленому и синему. На расставленных симметрично друг против друга сервантах ее свекровь разложила белые крахмальные салфеточки с вышивкой, отделанные кружевом. В углу расположился изящный треножник кованого железа, служивший подставкой для овального зеркала, керамического таза и кувшина с водой, а прямо рядом с кроватью стоял пузатый комод с выдвижными ящиками. Лена знала, что в этих ящиках лежит ее приданое. Эрминия принесла его сюда за несколько дней до свадьбы. И еще она знала, что Эрминия и Джентилина вместе приготовили для молодых это брачное ложе.

Лена остановилась на пороге, любуясь комнатой и не смея в нее войти.

— Это твоя комната, — пояснил Тоньино и взял ее за руку. Впервые муж прикоснулся к ней. Лена вздрогнула от страха, ее сердце сильно забилось. — Не бойся, — добавил он, тихонько подтолкнув ее к постели.

— Я не могу, — невольно вырвалось у Лены.

— Я не стану тебя беспокоить. Сейчас я оставлю тебя одну, — с этими словами Тоньино направился к двери.

— Как же так? Почему вы меня покидаете? — Лена была поражена и сконфужена.

— Я буду спать наверху, на чердаке. Пожалуйста, не выдавай меня. Будем считать, что это наш с тобой секрет. Пусть все думают, что мы спали вместе, — объяснил он с мягкой улыбкой.

— Не понимаю, — прошептала Лена, настороженно глядя на него. Она была готова принести себя в жертву и не ожидала такого поворота событий.

— Если остальные узнают, что мы с тобой не спали вместе в первую брачную ночь, они могут бог весть что подумать. А все дело в том, что я уважаю твои чувства и твою молодость. Я знаю, что некрасив. Может, когда-нибудь ты привыкнешь к моему лицу. Ну а пока пусть все остается как есть. Спокойной ночи, Лена.

Глава 4

Живя в одном доме с родителями, хранить некоторые вещи в секрете просто невозможно. Помпео и Джентилина Мизерокки очень скоро догадались, что их несчастный сын вместо жены завел у себя в доме куклу. По вечерам они слышали, как Тоньино поднимается на чердак, чтобы провести там ночь, а по утрам украдкой пробирается обратно в спальню. Он казался спокойным и довольным жизнью, но родители тревожились за него. Им было известно о странностях Лены, но они и представить себе не могли, что эта девушка способна так повлиять на поведение их единственного сына.

Из девяти детей, родившихся в семье Мизерокки, в живых остался только Тоньино. Господь прибрал остальных одного за другим на первых месяцах жизни. Последним появился на свет Антонио. Вопреки всем болезням и прочим напастям, он вырос здоровым и сильным. Война едва не отняла его у родителей, но волею судеб ему удалось выжить. И вот теперь, состарившись, чета Мизерокки полагала, что имеет право рассчитывать на дюжину внучат. Однако откуда же взяться детям у человека, который спит один на чердаке?

Пребывая в полном отчаянии, старики не решались заговорить о противоестественной ситуации даже между собой и лишь обменивались многозначительными взглядами. Им и этого было довольно, чтобы понять друг друга. Положение становилось совершенно невыносимым. А ведь Лена, вопреки своей репутации, вела себя тихо и смирно, была к ним внимательна, странности ее поведения стали после замужества проявляться не так, как раньше. Покончив с работой по дому, Лена усаживалась в тенистом уголке двора и принималась за чтение. Вся кухня наполнилась книгами, которые она брала почитать у кузнеца. Двум старым крестьянам, едва умевшим читать и писать, такое поведение представлялось совершенно непостижимым.

Чего ищет их молодая невестка на покрытых убористым шрифтом книжных страницах? Этого они не в состоянии были даже вообразить. Порой, оставшись с Леной наедине, Джентилина пыталась проделать брешь в окружавшей ее стене молчания, но безуспешно: девушка еще больше замыкалась в себе, ощетиниваясь, как еж.

И вот однажды вечером, когда вся семья собралась за столом, старый Помпео не сумел сдержать переполнявшей его досады:

— Можно узнать, что вы двое намерены делать? — начал он, переводя гневный взгляд с сына на невестку. — Думаете, коли мы старики, так уж совсем из ума выжили? Мужу и жене положено спать вместе! Так заведено с тех пор, как стоит мир! Почему ты, Тоньино, ночуешь на чердаке?

Молодые продолжали молчать. Опорожнив свою миску с супом, Тоньино запил ее стаканом красного вина и рукавом рубашки вытер рот. Лена бросила на него умоляющий взгляд. Тоньино ответил улыбкой.

— Со всем уважением к вам, папа, позвольте заметить, что это наше дело, — ответил он спокойно.

Помпео побагровел от негодования.

— Разрази меня гром! — взорвался он. — Или ты один из тех, кому женщины противны, но мне в это что-то не верится, или позволяешь, как кукла деревянная, дергать себя за ниточки той, кому ты не нужен. Но, как бы там ни было, ты мой сын, живешь в моем доме, и я имею право знать, что происходит! — С этими словами Помпео изо всех сил грохнул кулаком по столу, так что посуда задребезжала.

Лена побледнела, да и сама Джентилина, много дней подбивавшая мужа на прямой разговор с сыном, теперь трепетала от ужаса, видя его в таком гневе. Только Тоньино по-прежнему сохранял спокойствие.

— Не знал я, что это ваш дом, — заговорил он, поворачиваясь к отцу. — Я-то думал, что это и мой дом тоже. Потому что с тех пор, как я себя помню, на этой земле я круглый год гнул спину. Верно, все свои заработки я отдавал вам, но полагал, что они все-таки принадлежат мне. По крайней мере я верил, что они дают мне право жить по своим понятиям, не отчитываясь перед хозяином. Как видно, я ошибся. Прошу прощения за причиненное беспокойство. Позвольте откланяться.

Он рывком поднялся из-за стола, с грохотом опрокинув стул.

— Пожалуйста, Лена, пойдем со мной. — Тоньино протянул ей руку.

Лена чувствовала себя кругом виноватой. Ведь именно она внесла раздор и смуту в доселе дружную семью. Отец с сыном поссорились исключительно по ее вине. Она дала слово матери и повторила свое обещание перед алтарем, но на деле так и не сдержала его. И только в эту минуту она поняла, что судьба подарила ей встречу с лучшим из людей на свете.

— Если кто-то и должен уйти, — пролепетала Лена, встав из-за стола и ухватившись за руку, которую протягивал ей Тоньино, — так это я. Простите, простите меня! — Ее слова утонули в рыданиях.

— Замолчи, — ласково проговорил ее муж. — Ты же еще совсем ребенок.

Этих простых слов оказалось достаточно, чтобы открыть старому Помпео Мизерокки глаза на истинную природу отношений, сложившихся между Леной и его сыном. Его возмущение угасло, он готов был взять все свои слова назад, но было уже поздно.

— Куда же ты пойдешь? — Помпео предпринял отчаянную попытку остановить сына. — Нет у тебя другой крыши над головой, кроме этой.

Сын ничего не сказал в ответ. Вместо этого он вновь обратился к Лене:

— Ступай наверх, свяжи наши вещи в узел, — властно приказал Тоньино.

Никогда раньше муж не разговаривал с ней таким тоном. Лена даже не представляла, что он на это способен. Она не посмела спорить и молча повиновалась.

Когда она вновь спустилась вниз, Тоньино уже выводил из стойла лошадь, запряженную в повозку. Джентилина, стоя на пороге кухни, горько плакала. Старик Помпео потихоньку призывал все мыслимые и немыслимые проклятия на собственную голову. Лена подошла к свекру и свекрови, чтобы попрощаться.

— Мне горько думать, что я причинила вам такую боль, — сказала девушка. — Вы были добры ко мне, приняли меня как родную дочь. Но клянусь вам, богом клянусь, я подарю вам внуков, и все наладится, — порывисто обещала она.

— Дай-то бог, — сквозь слезы сказала Джентилина. — Но куда же вы теперь пойдете, на ночь глядя?

— Мой дом там, где мой муж, — гордо ответила Лена, забрасывая на телегу узел с простынями и платьем.

— Забирайся наверх, малышка, — велел ей Тоньино.

Они отъехали от дома в сгущающихся ночных сумерках. Зажженный фонарь, подвешенный к задку повозки, раскачивался в темноте. Луна ярким светом заливала пыльный проселок, по нему ползли длинные тени. Лена сидела рядом с мужем, погруженная в молчание. Она придвинулась к нему поближе и взяла его под руку.

— Замерзла? — спросил Тоньино.

— Немножко, — призналась Лена.

Никогда до этой минуты ей не приходилось ощущать его так близко. Впервые Лена почувствовала, что от Тоньино приятно пахнет свежими стружками, и ей вдруг пришло в голову, что он и впрямь похож на могучее дерево, которому не страшны ни ранние заморозки, ни зимняя стужа, ни дожди, ни ветра. Да, Тоньино был силен и крепок, на его груди можно было укрыться от любых невзгод.

— Если тебе холодно, укутайся потеплее, — нетерпеливо произнес он.

— Мне довольно быть рядом с вами, — робко ответила Лена.

Ее охватили невеселые мысли. Она с тоской подумала о том, какие разговоры наутро пойдут по деревне, когда все узнают об их поспешном отъезде. Ей нетрудно было представить себе, как упивается сплетнями семейство Бальдини, что за гадости примется теперь распускать о ней Эрминия. Себе Лена желала только одного: никогда больше не видеть своих родственников, ни в чем не зависеть от них. Боже ее упаси когда-либо обратиться к ним за помощью. Они бы захлопнули дверь у нее перед носом, в этом у Лены не было ни малейшего сомнения.

— Мне хорошо рядом с вами, — повторила она твердо.

Они ехали неизвестно куда, ночью, но Лена не испытывала тревоги. Близость мужа вселяла в нее спокойствие и уверенность.

— Возьми одеяло. Нам еще ехать и ехать, замерзнешь, пока доберемся до места, — настаивал он.

— А куда мы едем? — с любопытством спросила она.

— В Луго, — ответил Тоньино.

— Почему именно в Луго? — всполошилась Лена.

Вся ее твердая решимость мигом улетучилась.

— У меня в городе живет друг. Прошлым летом он предлагал мне работу, но я отказался: зачем, думал, раз у меня своя земля есть. Но теперь…

— Какую работу? Какой друг? — Лена страшилась услышать знакомое имя.

— Буду работать в поместье графа Сфорцы, если, конечно, мой друг Спартак Рангони еще не передумал.

Глава 5

Лена внезапно отпрянула от мужа, вскочила и прямо на ходу спрыгнула с повозки. Не удержавшись на ногах, она упала и покатилась по траве у обочины дороги. Тоньино остановил лошадь, слез на землю и подбежал к ней.

— Ты что, совсем с ума сошла? — вскрикнул он, склоняясь над женой, чтобы убедиться, что она ничего себе не повредила.

— Не больше, чем раньше, когда замуж за вас шла, — ответила Лена срывающимся от злости голосом.

— Вот именно, — кивнул он, помогая ей подняться с земли. — Но будет лучше, если ты мне растолкуешь, что к чему.

— Не о чем тут толковать. Я в Луго не поеду. Вот и все, — объявила она.

— Ты только что сказала моей матери, что твой дом там, где твой муж. Быстро же ты передумала. И что я, по-твоему, должен теперь делать? — Тоньино был в отчаянии.

Эта девчонка, с каждым днем все больше расцветавшая у него на глазах подобно удивительному, волшебному цветку, украла у него душевный покой и лишила привычного равновесия. Тоньино был без памяти влюблен в Лену, влюблен так сильно, что не решался к ней прикоснуться. Он даже сомневался, сумеет ли когда-нибудь сделать ее своей, боясь чуть ли не осквернить ее прикосновением, и почитал за честь видеть, как она расцветает под его любовным и заботливым приглядом. Всего этого Тоньино никогда бы не сумел объяснить своим родителям. Только сейчас он начал осознавать, что вмешательство его отца не было злонамеренным. Но в тот момент бесцеремонное вторжение в их с Леной личную жизнь привело его в неистовую ярость, ослепило и подтолкнуло к опрометчивому решению, о котором, как он теперь понял, ему еще, возможно, предстояло пожалеть.

Его дружба с молодым Рангони завязалась на базаре в Луго, где Спартак торговал плетенными из камыша корзинами, а Тоньино — зеленью и сезонными фруктами. Так уж получилось, что их места за рыночным прилавком оказались по соседству друг с другом, и в базарный день, когда выдавалась свободная минутка, они стали иногда перекидываться парой слов. Эти краткие беседы переросли в искренние дружеские отношения. Спартак, хоть и был на шесть лет моложе, обладал удивительной для его возраста внутренней зрелостью. Он был умен, честен и верен дружбе.

Тоньино, нелюдимый и замкнутый от природы, стал еще более угрюмым из-за перенесенного увечья, но в Спартаке обрел товарища, перед которым можно было излить душу. Друзья мало говорили о политике и никогда о женщинах: оба вели себя сдержанно на этот счет. Зато их объединяла любовь к земле.

— Знаешь, за что я не люблю свое ремесло? — рассуждал Тоньино. — Если не сумею все продать за один базарный день, я теряю и заработок, и товар. Он портится, и его приходится выбрасывать. Стало быть, я дважды в убытке. Всякий раз, как снимаю с дерева спелый персик, такой сочный и вкусный, у меня настроение пропадает: ведь если его с ходу не продать, он сгниет. Какой в этом смысл? Должен же быть способ его сохранить хотя бы на несколько дней. Понимаешь, что я имею в виду, Спартак?

— Кто же тебя может понять лучше, чем я? — горячо подхватывал Спартак. — Земля у нас плодородная, но мы не умеем использовать ее как следует. Мы очень отстали от других стран, и об этом приходится только сожалеть, потому что и у нас в Италии есть свои светлые головы.

Такие разговоры укрепляли объединявшее их чувство дружбы и взаимного уважения. Это привело к тому, что Спартак стал иногда приезжать в Котиньолу навестить Тоньино. Во время одного из своих визитов он случайно увидел Лену и сразу же влюбился в нее.

Он, конечно, ни словом не обмолвился об этом другу, а тот, в свою очередь, ничего не сказал о своей помолвке. Как-то Спартак рассказал, что его наняли помощником управляющего сельскохозяйственными угодьями графа Ардуино Сфорцы, а через некоторое время предложил и самому Тоньино работу в графском имении.

— Почему бы тебе тоже не приехать в Луго? — спросил он.

— Ты же сам понимаешь. Я, благодарение богу, могу работать на своей земле. Какой мне смысл идти на заработки к графу?

— Ты бы узнал много нового, научился бы кое-чему.

Тоньино долго колебался, размышляя о приглашении друга, спрашивая себя, сможет ли отец в одиночку, без его помощи, вытянуть на себе полевые работы. Окончательно отказаться от предложения Спартака, соблазнительного, но практически неосуществимого, его заставила женитьба. Отныне Лена занимала все его мысли.

По вечерам и в праздничные дни, вместо того, чтобы отправиться в кабачок, как все остальные крестьяне в селении, Тоньино оставался дома с женой, и она читала ему вслух отрывки из романов, порой спотыкаясь на незнакомом слове и спрашивая у него объяснений, которых он не в состоянии был дать, и поэтому купил подержанный толковый словарь. Они искали слова вместе, и в такие минуты Лена бросала на него взгляды, полные благодарности и какой-то особой нежности, словно восполняя отказ в других удовольствиях, которых он, впрочем, и не требовал. Между ними установились близкие, доверительные отношения и даже своего рода чувство сообщничества.

Тоньино знал, что настанет день, когда Лена раскроет ему свои объятия, и одного этого ему было достаточно. По крайней мере, он сам хотел в это верить, хотя в действительности глубоко страдал от навязанного самому себе воздержания, страдал так сильно, что временами ему начинало казаться, будто все знают о его несостоятельности как мужа и как мужчины. А ведь как было бы просто сделать ее своей. Тоньино понимал, что он в своем праве, но сознательно, пусть и с мучительным трудом, отказывался им воспользоваться. Переживаемые терзания привели его на грань нервного истощения, и первого же неловкого намека со стороны отца оказалось довольно, чтобы вызвать взрыв негодования.

А теперь и Лена вдруг заартачилась, как упрямый ослик, отказываясь следовать за ним.

— Почему ты не хочешь ехать? Назови мне хоть одну причину, одну-единственную, но уважительную! И тогда я немедленно отвезу тебя обратно домой и попрошу прощения у папы, — говорил он, тряся ее за плечи.

Лена не ответила. «Луна, разгонявшая мрак ночи, наверное, льет свой свет и на город Луго, где живет Спартак, — подумала она. — Что будет, если мы снова встретимся?» Не могло быть и речи о том, чтобы рассказать Тоньино о ее несостоявшейся любви. Лена никогда бы не позволила себе так его унизить. Она взглянула на мужа. Да, он непривлекателен, но зато он такой сильный, такой терпеливый и великодушный. Никто, кроме него, никогда не был с нею так добр и нежен.

Растроганная до слез, Лена тихонько провела рукой по его запавшей от старой раны щеке. Впервые за все время замужества она осмелилась его приласкать.

— Бедный Тоньино. Сколько вам приходится переносить из-за меня, — нежно прошептала она.

— Я не бедный, и твоя жалость мне не нужна, — рассердился Тоньино и резко оттолкнул ее, потому что робкая ласка Лены заставила его задрожать от волнения.

Лена вновь придвинулась к нему и обвила руками его шею. Ей казалось, что если она не отдастся мужу прямо здесь и сейчас, на пыльной проселочной дороге, то рано или поздно уступит Спартаку: ведь сама судьба как будто толкала их друг к другу. Приблизив лицо к лицу мужа, Лена поцеловала его. Она почувствовала, как он весь напрягся.

— Я хочу стать вам женой по-настоящему, — прошептала Лена.

В эту минуту Тоньино охватило безумное желание во все горло закричать от радости. Как было бы прекрасно в эту холодную октябрьскую ночь, прямо под звездным небом овладеть Леной и любить ее. Это было бы так просто и прекрасно, ведь он и сам только об этом и мечтал!

— Еще не время, — сурово произнес он вслух, безотчетно и смутно ощущая, что Лена чего-то недоговаривает. Тоньино слишком сильно ее любил и не хотел, чтобы какая-то тень омрачила их отношения.

— Почему? — обиделась Лена.

— Ты мне так и не сказала, что же тебе мешает поехать со мной в Луго, — упрямо напомнил Тоньино, отстраняясь от нее.

Лена вновь взобралась на телегу, подавленная и униженная.

— Потому что я дура, — ответила она. — Просто мне страшно начинать новую жизнь.

— Раз я здесь, рядом с тобой, ты ничего не должна бояться, — заверил ее Тоньино, в свою очередь забираясь в повозку.

Они продолжили путь. На душе у Тоньино скребли кошки: он понял, что Лена что-то от него скрывает.

Глава 6

— Mala tempora currunt[10], — изрек нотариус Беллерио. — В недалеком будущем несчастной Италии придется проглотить немало горьких пилюль, и особенно достанется вам, молодым. Кавалер Бенито Муссолини — беспринципный демагог, одержимый жаждой власти. Когда народ лишают свободы слова и права мыслить самостоятельно, можно считать, что нация мертва. Ты помнишь, дорогой Спартак, что говорил Вольтер?

— «Я не разделяю ваших взглядов, но жизнь отдам за то, чтобы вы могли высказать их свободно», — процитировал молодой человек.

— Не удивлюсь, если в скором времени Вольтер будет объявлен опасным смутьяном и само его имя исчезнет из учебников истории, — продолжал старый нотариус. — Пойми, этот мошенник взял страну за горло и держит ее в кулаке. Всем нам полагается его слушать, верить ему и сражаться за него. Тебе кажется достойным подобный образ жизни?

— С вашего позволения, господин нотариус, я ведь простой крестьянин. У нас в деревне и солнце светит, и дождь идет не по законам фашистского режима. Стало быть, для нас ничего не меняется. Коров доить надо каждый день, хлеб созревает к осени, виноград хорош, когда дождей выпадает мало. И все это повторяется из года в год с незапамятных времен, вне зависимости от политики кавалера Бенито, — сказал в ответ Спартак.

— Значит, тебе глубоко плевать на режим? О боже, — тотчас же спохватился старик, — до чего же фашисты испоганили наш несчастный язык! «Глубоко плевать» — это же их любимая фраза! Ты ведь и сам так говоришь, уж признавайся! — поддел он Спартака.

— Я только говорю, что политика меня не касается. Король и его свита, Муссолини и его чернорубашечники далеки от нас, как луна от земли, — спокойно возразил молодой человек, пожимая плечами.

— Блаженна молодость в своем неведении! — воскликнул старый мудрец. — Что касается меня, я бросаю все и уезжаю в Америку с моей Джачинтой. Там я, по крайней мере, смогу умереть, не теряя своего достоинства.

Нотариус Беллерио, человек энциклопедически образованный и всей душой ненавидевший Муссолини, был владельцем десяти гектаров земли, которые семья Рангони обрабатывала исполу. И вот сейчас Спартак приехал к нему в Болонью, чтобы внести арендную плату за полгода. Рангони были честными арендаторами, представляемые ими счета всегда были верны до последнего чентезимо. Спартак вырос на глазах у нотариуса, вызывая его восхищение своим умом и основательностью. Когда молодой Рангони навещал его, старик с удовольствием угощал юношу чашкой горячего шоколада, вел с ним беседы о литературе и философии, расспрашивал об учебе и планах на будущее. Спартак жадно впитывал каждое слово, услышанное от нотариуса, даже когда не понимал до конца их смысла. А уж горячий шоколад, которым его угощала Джачинта, можно было смело назвать божественным нектаром.

Джачинта служила у нотариуса экономкой и жила в его большом доме позапрошлого века под Двумя Башнями[11], где проживали и держали нотариальную контору уже три поколения семьи Беллерио. Сама она родилась в Предаппио, то есть была землячкой Муссолини, и гордилась тем, что знала донну Рашель[12] еще в те времена, когда та перебивалась с хлеба на воду, как и все остальные обитатели местечка. Джачинта вошла служанкой в дом Беллерио, едва ей исполнилось тринадцать. Теперь ей было уже около тридцати, но она все еще выглядела молоденькой девушкой с пышными формами, гладкой и мягкой, как масло, кожей, громадными и томными черными глазами. Все местные сплетники хором утверждали, что нотариус, бездетный вдовец, сделал ее своей любовницей, но эти толки не находили подтверждения. Зато было точно известно, что два брата Джачинты эмигрировали в Америку много лет назад и, по слухам, сколотили там состояние, открыв процветающий итальянский ресторанчик. Все эти годы братья настойчиво звали ее к себе, справедливо полагая, что Джачинта, великая мастерица замешивать и раскатывать макаронное тесто, пригодится им в работе. Но Джачинта так и не смогла решиться на отъезд: у нее не хватало духу оставить бедного нотариуса одного.

Однако теперь старый специалист, похоже, вознамерился пересечь океан вместе с ней.

— Вы действительно решили уехать? — насторожился Спартак.

— Я закрываю контору, продаю землю, дом, машину. Сажусь в Генуе на ближайший пароход и через неделю с небольшим буду в Нью-Йорке, — решительно заявил нотариус Беллерио.

Джачинта вошла в кабинет, где двое мужчин были поглощены беседой. Белоснежный фартук с нагрудником, повязанный поверх темного платья, подчеркивал ее роскошный бюст и тонкую талию.

— Хочешь еще чашку? — спросила Джачинта молодого человека, поднимая над столом серебряный кофейник.

Спартак кивнул скорее из вежливости, чем из любви к сладкому. В воздухе запахло чем-то куда более аппетитным, чем шоколад. Ему было двадцать лет, и он чувствовал, что мир принадлежит ему. Иногда ему казалось, что стоит лишь протянуть руку, чтобы взять все, что захочется. Надо только не упустить свой шанс, вовремя распознать удачу. И вот сейчас он понял, что великий момент настал. Времени на размышление не было, и он бросился вперед, как с обрыва в речку.

— Если вы решили продать землю, я бы хотел ее купить, — выпалил Спартак единым духом.

Старый нотариус с улыбкой подмигнул юноше.

— Я для того и начал разговор, — пояснил он. — Цену этим десяти гектарам ты знаешь сам. А я знаю, что у вас отложены деньги, вырученные плетением корзин.

Спартак кивнул. Изготовление и продажа корзин из камыша стали прибыльным занятием для семейства Рангони. Все началось, когда Спартак едва вышел из детского возраста. Он сам придумал себе это дело, чтобы иметь возможность оплачивать учебу. Долгими зимними вечерами, пока его ровесники играли или бегали в кино, Спартак плел корзины и продавал их на рынке. За пару лет, поскольку круг клиентов все больше расширялся, а заработки начинали оказывать заметное влияние на семейный бюджет, мальчик сумел вовлечь в свое прибыльное дело родителей и сестру.

— У нас действительно отложены деньги. Но их не хватит, чтобы сразу выплатить всю сумму, — честно предупредил Спартак.

— Знаю, знаю. Мало денег, зато доброй воли хоть отбавляй, — усмехнулся нотариус.

— Давайте так сделаем, — предложил молодой человек. — Подскажите мне сами, как я должен действовать. Мне эта земля позарез нужна, вы же знаете. Как вспомню, сколько пота мы на ней пролили, так мне начинает казаться, будто она отчасти вроде бы уже и наша.

— Только не надо выжимать из меня слезу. Я организую тебе ссуду в моем банке. А сейчас допивай свой шоколад, — добродушно-ворчливым тоном ответил нотариус Беллерио.

— Банки берут высокий процент, — заметил Спартак, опустошая чашку.

— Ты же не из тех, кто хочет, чтобы и жена была хмельна, и бочка полна вина. Нужен тебе льготный кредит, добивайся его сам.

Было ясно как божий день, что старый чудак твердо намерен продать землю, но не абы кому, а достойному. Он бы скорее умер, но не допустил бы, чтобы его земля попала в руки фашистов или их прихвостней. Наконец они вплотную перешли к разговору о цене. Оба стремились не прогадать, каждый лил воду на свою мельницу.

— Вы же богаты. — Спартак старался использовать чувство привязанности, которое питал к нему старик. — Плюс-минус десять тысяч лир для вас погоды не сделают.

— Я вижу, ты заблуждаешься на мой счет. Думаешь, я в богатстве родился, и все, что у меня есть, унаследовано. Позволь тебе заметить, что не все так просто. Я всю жизнь трудился, точно так же, как и ты, и твоя семья. Но вот теперь, когда мне стукнуло семьдесят и ни детей, ни родственников у меня нет, я хочу забрать весь свой капитал и истратить его в свое удовольствие. Так что минус десять тысяч для меня тоже имеют значение. Даю тебе скидку в две тысячи, и не будем больше об этом говорить.

— Пять, господин нотариус. При скидке в пять тысяч вы все равно внакладе не останетесь, — заверил его молодой человек.

— Ну уж нет, так дешево ты от меня не отделаешься. Даю четыре тысячи скидки, а сверху накину вот это, — с этими словами он вытащил из жилетного кармана свои серебряные часы. — Это «Вашерон-Константен». Они твои. Наконец-то перестанешь морочить людям голову своим пустым карманом.

Спартак покраснел, как ребенок.

— Я же тебя знаю как облупленного, — продолжал старик. — Тебе же смерть как хочется заиметь собственные часы. Я купил себе прекрасный швейцарский хронометр. А посему забирай эту «луковицу», и будем считать, что мы в расчете.

Договор был скреплен рукопожатием. Нотариус пересел за письменный стол, чтобы составить купчую, а потом взялся за телефон. Он позвонил в банк и от своего имени поручился за платежеспособность Спартака Рангони в отношении ссуды, которую тот хотел получить. Оформление переуступки прав на собственность заняло всю вторую половину дня. Выйдя на улицу, Спартак направился к вокзалу. Ему казалось, что он летит по воздуху. На ходу он поминутно хватался за жилетный карман, чтобы удостовериться, что часы на месте.

Когда Спартак сел в поезд до Луго, солнце было уже на закате. Он прижимал к груди акт о приобретении земли и пухлую пачку банковских векселей. Какой незабываемый день! В этом огромном мире у него наконец-то появился свой кусок земли, его собственной земли, и никто никогда ее у него не отнимет. Он был молод, здоров, силен, как бык, у него был диплом агронома, за годы учебы он накопил знания, которые теперь можно было применить на практике, чтобы удвоить, а то и утроить урожай на своей земле.

Вагон, в котором он ехал, был практически пуст, и Спартак, прижавшись лбом к оконному стеклу, следил за убегающей назад чередой полей, поросших люцерной и многоцветным райграсом. Он смотрел на проносящиеся мимо побеленные известью хлева, куда уже загнали скотину на ночь, на крестьянские дома, окрашенные в розовые тона последними лучами заходящего солнца, и чувствовал себя самым счастливым на свете. «Что куплено, то нажито», — с гордостью повторял он про себя, глядя на цветущую плодородную долину, расстилавшуюся за окном, как на женщину, давно желанную и наконец-то сказавшую ему «да». Поезд мчался вперед, и в перестуке колес Спартаку чудился ликующий припев: «Твоя, твоя, твоя, твоя, твоя».

Конечно, нотариусу Беллерио хорошо рассуждать. Король, Муссолини, фашисты, социалисты, политическая борьба и злоупотребление властью — вся эта чепуха лично его оставляла совершенно равнодушным. Как бы ни обернулось дело на политической арене, кушать людям все равно надо каждый день, стало быть, тот, у кого есть земля, внакладе не останется.

Он сошел с поезда в Луго, отвязал велосипед, оставленный у стального колышка, сел на него и отправился домой.

— Земля наша! — Спартак с победным криком ворвался в кухню, уже освещенную керосиновой лампой. — Я купил сегодня землю у нотариуса Беллерио. Он все распродает и уезжает в Америку, — торопливо объяснил он, захлебываясь от возбуждения и веером раскладывая по столу бумаги, свидетельствующие о собственности на землю.

Его мать помешивала похлебку в котелке над огнем. Услыхав слова сына, она в страхе перекрестилась и, подняв глаза к небу, воскликнула:

— Боже милостивый! Что ты такое говоришь? Что случилось?

Отец и сестра были заняты плетением корзин. Они уставились на Спартака в растерянности, не в силах ухватить смысл только что сказанных им слов. Спартак иногда делился с родными своими планами относительно покупки земли, и эти планы никак нельзя было назвать воздушными замками, поскольку их скромный счет в банке рос и округлялся каждый месяц. А теперь к обычным доходам добавилось еще и жалованье, которое Спартак получал в качестве помощника управляющего в графском именье. Он не тратил ни чентезимо и все откладывал. Однако до покупки земли им было еще очень далеко.

— Ты, часом, не бесовщину ли какую затеял? — подозрительно спросила мать, прекрасно, впрочем, знавшая о порядочности и благоразумии своего сына.

— Все по закону, поверьте мне. Нотариус торопился продать, и я был бы круглым дураком, если бы упустил такой случай. Я даже поторговался и немного сбавил цену, а Беллерио мне помог получить ссуду в банке в Болонье. Я все точно рассчитал. Выплатим долг за год, не больше, — обещал Спартак.

— Но ведь это векселя! — воскликнул его отец, в ужасе тыча пальцем в разлетевшиеся по столу бумаги.

Миранда, двенадцатилетняя сестренка Спартака, радостно улыбнулась. Она обожала брата и считала его способным на великие дела.

— У кого долги, у того и честь, — возразила мать, одобрительно кивнув Спартаку. — Раз моему сыну дают деньги в долг, значит, ему доверяют.

— Прошу вас только об одном: никому ни слова. Никто не должен знать, что теперь мы хозяева земли, — предупредил молодой человек.

В этот вечер Спартак пошел на танцы. Ему хотелось повеселиться, дать выход накопившейся радости.

В Луго был кабачок, прилепившийся под старинной городской стеной, где по вечерам играл оркестрик и молодежь отплясывала до рассвета.

Спартак, когда был еще мальчишкой, часто взбирался на городские стены, густо поросшие каперсами, собирал плоды и сбывал их в местные ресторанчики. Владельцы охотно их покупали, уверяя, что местные каперсы по вкусу намного превосходят привозные с юга. Взобравшись на стену, он с высоты наблюдал, как молодежь танцует во дворе кабачка, как по углам целуются парочки, как завязываются романы, и спрашивал себя, сможет ли сам, когда вырастет, позволить себе провести здесь вечерок.

И вот его час настал. В кабачке Спартак познакомился с Альбертой. Она отплясывала на площадке с лихостью настоящей танцовщицы. Их познакомил Эмилио Гельфи, владелец автотранспортной конторы, друг Спартака, пригласивший его за свой стол.

У Альберты было маленькое, покрытое веснушками личико сердечком, живые, веселые глаза, короткие, завитые по моде волосы, низкий, с хрипотцой голос. Спартак знал, что ей двадцать пять лет и что она работает учительницей в городской начальной школе в Луго. С ней были две подружки, тоже учительницы. Каждая была с кавалером.

— Как это ты сегодня решился покутить? — спросил Эмилио, удивленный появлением Спартака в ресторанчике.

— Чего на свете не бывает! Раз в жизни и курица петухом споет, — уклончиво, как всегда, ответил тот.

Остальные рассмеялись, даже не подозревая об истинной причине его веселости.

— Он у нас такой: за что ни возьмется, все удается, — заметил Эмилио.

— Это ты о чем? — насторожился Спартак.

— Ну, ты же знаешь, мир тесен, а языки у всех длинные. Болтают люди. Обычно злословят, но вот о тебе, к примеру, графский управляющий говорит одно только хорошее, — пояснил приятель.

Альберта не сводила оценивающего взгляда с крепкого светловолосого парня. На такого можно опереться, думала она.

— Серджо Капорали переоценивает мои скромные заслуги, — покачал головой Спартак, с облегчением переводя дух.

Он знал, что своим процветанием усадьба графа Сфорцы в значительной степени обязана именно рачительному попечению Серджо Капорали. Управляющий был не чужд прогрессивных нововведений и полностью разделял идеи Спартака.

— Потанцуем? — вмешалась Альберта. Ей не терпелось поскорей оказаться в его объятиях.

Они протанцевали вместе весь вечер, потом она попросила его проводить ее домой.

— Я не могу. Эмилио обидится, ведь ты пришла с ним, — возразил Спартак.

— Тогда давай встретимся завтра, — предложила Альберта.

Она была из тех современных девушек, которые не обращают внимания на условности. Спартаку нравилось, что она такая компанейская, но он не собирался ссориться из-за нее со старым другом.

Они уже завершали последний круг вальса, когда Спартак почувствовал, как кто-то сзади хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел весело подмигивающего Эмилио.

После окончания танца, проводив Альберту к столу, Спартак вопросительно поглядел на друга. Наклонившись к нему, Эмилио прошептал:

— Слушай, на мой счет можешь не беспокоиться. Считай, что путь свободен. У меня с этой учителкой больше ничего нет.

— Спасибо, что предупредил, — подмигнул в ответ Спартак.

— Только не зарывайся. Она вовсе не такая бесстыдница, какой хочет казаться.

Когда Спартак проводил ее домой, была уже поздняя ночь. Альберта жила с семьей в новостройке на пересечении улиц Эмилия и Равеньяна. Ее отец был армейским капитаном в отставке, а мать — преподавательницей музыки. Она давала уроки игры на фортепьяно детям богатых и добавляла к пенсии мужа свои скромные заработки. Все это и многое другое Альберта успела поведать Спартаку, пока он вез ее домой на раме своего велосипеда.

— Странные у тебя духи, — заметил он, лишь бы что-нибудь сказать.

— Туалетная вода «Лаванда Колдинава», — с гордостью проговорила она.

— Тебе непременно нужно возвращаться домой прямо сейчас? Может, отыщем местечко, где мы могли бы побыть вместе? — спросил Спартак.

Альберта прекрасно поняла, что он имеет в виду.

— Всему свое время, — ответила она. — Может, еще когда-нибудь увидимся.

Он не стал настаивать. У подъезда дома Альберта позволила себя поцеловать.

Спартак вдохнул ее духи, показавшиеся ему слишком терпкими и пряными, и невольно вспомнил о Маддалене. От нее пахло вереском и шиповником.

— Ну, так и быть, я позволю тебе подняться в мою комнату, только, чур, не шуметь. Родители в это время уже спят.

Все вышло гораздо лучше, чем предсказывал Эмилио Гельфи. И все же Спартак не мог выбросить из головы строптивую девчонку из Котиньолы. Воспоминание о ней преследовало его, как наваждение, отравляя удовольствие от общения с другими женщинами.

Глава 7

Спартак проводил целые дни в седле велосипеда. Он объезжал графские земли вдоль и поперек, наблюдал за хозяйством. Несмотря на занятость, он ухитрялся поддерживать в образцовом порядке свою собственную маленькую ферму, ожидая к осени отличного урожая, и организовал торговлю корзинами далеко на север Тосканы, постоянно курсируя на велосипеде и на поезде от склонов Апеннин к побережью, продавая, покупая, заключая контракты, скрепленные рукопожатием, которое для него было надежнее подписи, узнавая каждый день что-то новое и даже находя иногда время для любовных утех.

В кругу земледельцев за ним закрепилась репутация новатора, опережающего свое время и потому несколько чудаковатого, но при этом исключительно честного и порядочного.

По вечерам, вернувшись с работы, он, прежде чем войта в дом, ставил велосипед в сарай-пристройку и приводил его в порядок, внимательно следя за тем, чтобы педали, цепь, втулки, оси были хорошо смазаны, покрышки целы, а рама сверкала чистотой. Потом хлопал ладонью по седлу со словами: «Спокойной ночи, Джорджия». Спартак окрестил машину этим женским именем, сам не зная почему. С самого детства у него была привычка давать имена не только животным, но и предметам.

В кухне его ждал ужин, который мать держала теплым на очаге. Торопливо поужинав, он тотчас же усаживался на скамье под навесом рядом с отцом и сестрой и принимался за плетение корзин.

Когда наступало время сна, Спартак падал в постель без сил, вымотанный до предела и довольный сознанием того, что день, как он говорил, «прожит на все сто». Так он называл те дни, когда удавалось хорошо заработать.

Его будил крик петуха. Спартак просыпался на рассвете с радостным чувством человека, предвкушающего полный событий день. В кухне уже хлопотала мать. Она снимала с огня кувшин горячего молока и переливала в глубокую тарелку, перемешивая его с настоем цикория, заменявшим кофе. А на столе Спартака поджидала горка обожаемых им с детства дымящихся лепешек.

— Никто не умеет так печь лепешки, как вы, мама, — говорил он, желая ей польстить.

Мать, уже занятая приготовлением завтрака для мужа и Миранды, младшей дочери, готовых вот-вот спуститься вниз, отвечала лишь довольным ворчанием. Ей были бесконечно дороги краткие минуты наедине с сыном, ее любимцем.

— Говорят, сюда к нам собираются провести электричество, — объявила она на следующее утро.

— Я тоже об этом слыхал. Наконец-то у нас будет свет, — обрадованно кивнул Спартак.

— Провести свет в дом будет стоить денег, — возразила мать.

— Ничего, заплатим. Теперь это наш дом, стало быть, тратить будем на себя, — рассудил он.

На основании расчетов, сделанных недавно Спартаком совместно с матерью, получилось, что они уже совсем скоро будут располагать суммой, достаточной для возврата банковской ссуды.

— Сперва заплатим долги, а уж потом будем тратить на что-то еще, — заупрямилась мать. — Не ровен час, соседи заподозрят неладное, если мы прямо сейчас проведем в дом электричество.

— Электричество теперь есть повсюду. Граф Ардуино провел его даже в конюшни и в курятник. А о деньгах, мама, не беспокойтесь.

— Вот иногда гляжу я на тебя, и мне даже страшно делается. Тебя сам черт не остановит. Чего ты добиваешься? — спросила она.

— Ничего такого особенного я не добиваюсь. Просто делаю свое дело, как я его понимаю. Мне нравится работать. Мне нравится учиться. Как только смогу, поступлю в университет.

— Боже милостивый! Что это тебе в голову взбрело? Мало тебе твоего диплома?

— Хочу получить высшее образование по агрономии. Стать доктором[13].

— В университете учатся дети господ, — стояла на своем мать.

— Вот именно. А я разве не сын одной важной госпожи? — лукаво прищурился Спартак. — Для меня, матушка, знатнее вас никого нет.

Она наградила его ласковым подзатыльником и вновь занялась завтраком.

Выйдя во двор, Спартак сунул под куртку на грудь газетный лист, чтобы защитить себя от пробирающей до костей утренней стужи. Затем вывел из сарая велосипед, сел на него и отправился в путь, быстро крутя педали, чтобы согреться.

Не проехав и километра, он заметил телегу, которая медленно двигалась по дороге ему навстречу. Спартак замедлил ход и поднял руку в знак приветствия. Повозка тоже пошла тише, крестьянин, правивший ею, окликнул Спартака по имени.

— Прах меня побери! — воскликнул Спартак. — Да это же Тоньино!

Повозка остановилась, и Антонио Мизерокки спрыгнул на землю.

— А я как раз собирался тебя искать, — сказал он Спартаку.

— Что случилось?

— С отцом поссорился. Пришлось собрать все свои пожитки и убираться восвояси. Ты же говорил, что у тебя есть для меня работа. Вот мы с женой и приехали сюда, — объяснил Тоньино.

— С Маддаленой? Она тоже здесь? — невольно вырвалось у Спартака.

Он смутился, понимая, что выдал себя, и огляделся по сторонам, надеясь и в то же время опасаясь увидеть ее вновь. Но Маддалены нигде не было видно.

Тоньино с озабоченным видом почесал лоб.

— Разве ты знаком с моей Леной? — удивленно спросил он.

— Ты зовешь ее Леной? Вроде бы ты говорил, что она Маддалена. Сам же мне о ней рассказывал, ты что, забыл? — Спартак призвал на помощь все свое хладнокровие, чтобы его вранье больше походило на правду.

— Что-то не припоминаю. Но раз ты сам так говоришь, значит, так оно и есть, — не вполне уверенно ответил Тоньино. — Да, ее зовут Леной. Она спит в повозке. — Он еще раз переспросил, чтобы удостовериться: — Так ты с ней знаком или нет?

Спартак увидел, что его друг в явном замешательстве.

— Как это нет? Да я со всем белым светом знаком, — отшутился он, силясь улыбнуться.

— Вечно у тебя одни шутки на уме, — в свою очередь усмехнулся Антонио, отбрасывая в сторону все свои сомнения. — Ну, так что же? Можешь ты мне помочь или нет?

— Поехали со мной, — решительным жестом пригласил его Спартак. — Я отвезу тебя в усадьбу графа.

Глава 8

Лена была разбужена приглушенным разговором. Она увидела яркое небо, ощутила на щеках теплые лучи утреннего солнца и различила склонившиеся над ней женские лица.

— А жена-то какая красавица! Просто куколка, — сказала одна крестьянка.

— Глянь-ка, у нее очки. Прямо в них и спит, — засмеялась какая-то девочка.

Несколько мгновений Лена мучительно освобождалась от сна, стараясь сообразить, снится ей все это или нет. Она припомнила бегство из дома Мизерокки прошлой ночью, покачивание и скрип телеги, ссору с мужем из-за ее нежелания ехать в Луго. А где они сейчас?

Лена села и почувствовала, как мучительно ноет спина от долгого лежания на голых досках.

— А где Тоньино? — спросила она у незнакомых крестьянок, обступивших телегу.

— Ваш муж пошел на работу, — ответила самая старшая из женщин.

Лена вылезла из повозки, стараясь на ходу расправить смятое платье и заплести растрепавшуюся длинную косу.

— А как же я? — проговорила она растерянно. — Что мне делать? Я даже не знаю, где я.

Они находились во дворе большой крестьянской усадьбы, со всех сторон окруженном крытой двухэтажной галереей. Слева виднелись низенькие строения, видимо, свинарник и курятник, а в глубине — большой хлев, из которого доносились успокаивающе знакомые запахи сена и навоза, смешанные с теплым духом парного молока. Двое рабочих ставили в кузов громадные, наглухо закрытые оцинкованные бидоны с молоком. Мальчишка-конюх выпряг лошадь из оглобель и отвел ее к поилке. Куры и индюшки рылись в пыльной земле. Несколько детей играли и возились, скатываясь с вершины стога, как с ледяной горки.

— Пойдемте, я покажу ваш дом, — сказала одна из девочек, взяв ее за руку. — Помощник управляющего сказал, что вы и ваш муж будете жить здесь.

Лена покорно последовала за ней под крытую галерею, выложенную черепицей в форме рыбьей чешуи. Одна из женщин шла за ними с багажом, который Лена сняла с повозки.

— Меня зовут Антавлева, — продолжала девочка, гордясь взятой на себя ролью хозяйки дома. Ее светленькие жидкие волосы, туго заплетенные в два крысиных хвостика, были перевязаны розовыми шелковыми бантиками.

— Ан-та-влева? На диалекте это означает: «Я тебя не ждала». Почему тебя так назвали? — удивилась Лена.

— Потому что я родилась последней, а всего у нас в семье девять детей. Мама и вправду меня не хотела. Зато теперь она говорит, что я вышла даже лучше, чем все остальные, и что она меня любит больше всех, — весело щебетала девочка.

— А меня зовут Леной, — сказала Лена, пока малышка распахивала немного покривившуюся створку двери, покрашенной в серый цвет.

— Вы ее не слушайте, — вмешалась шедшая сзади крестьянка. — У нее язык как помело, да вот в башку не намело.

Лена осмотрелась вокруг. Она стояла в пустой комнате с голыми голубоватыми стенами и почерневшими от дыма потолочными балками. С центральной балки свисала какая-то странная и смешная стеклянная плошка, прикрученная куском проволоки.

— Это электрический свет, — сказала Антавлева. — Он идет вот по этим проводам, — объяснила она, указывая на тоненькие переплетенные проволочки, взбиравшиеся вверх по стене и крепившиеся к белым фарфоровым катушечкам. — Смотрите, сейчас я вам покажу, как он работает, — добавила девочка, поворачивая выключатель, прикрепленный к косяку двери.

В самом центре удивительной плошки, не испускавшей ни дыма, ни запаха керосина, вспыхнул свет.

— Я уже видела электрический свет, — торопливо проговорила Лена, чтобы не ударить в грязь лицом, — просто не знала, что у крестьян он тоже бывает.

В центре комнаты стоял квадратный стол темного дерева. Женщина, сопровождавшая их, положила на него узел со скарбом Лены.

— Меня зовут Сантиной, — представилась она. — Я тут родилась, на графском подворье. Живу по соседству, моя дверь рядом с вашей. Приходите ко мне в полдень, пообедаем вместе, вот тогда и поговорим. — Потом, словно спохватившись, женщина добавила: — Помощник управляющего очень просил позаботиться о вас.

Когда женщина ушла, маленькая Антавлева продолжила свои объяснения:

— Сантина — это жена Санте, заведующего молочной фермой. — Девочка ехидно засмеялась. — Сама бы она ни за что ни о ком не побеспокоилась, если бы помощник управляющего не велел.

— А кто он, этот помощник управляющего?

— Разве вы его не знаете? Это синьор Спартак. Знаете, что он говорит? Что в Америке есть машины, которые доят коров. Быть того не может, но раз он так говорит, значит, так и есть, — зачастила малышка.

— Погоди-ка минутку. — Лена придвинула плетеный стул и села, обхватив лицо руками. Ей нужно было собраться с мыслями.

Значит, помощником управляющего был Спартак Рангони, судя по всему, личность весьма уважаемая на графском подворье. Возможно, он ее видел, пока она спала на возу. Интересно, заметил ли он ее очки? Рассказал ли мужу о том, что между ними было? Здравый смысл подсказывал ей, что Спартак об этом, конечно же, умолчал. И все же он попросил соседку позаботиться о ней.

— Вам плохо? — спросила девочка, садясь за стол напротив нее.

— Я немножко растерялась. Даже не знаю, когда вернется мой муж. И у меня тут ничего нет, чтобы сготовить обед. Ни кастрюль, ни тарелок, хоть шаром покати. — Лена покачала головой.

— Ваши вещи скоро прибудут. Помощник управляющего так сказал.

— Опять помощник управляющего! Куда ни повернись, всюду помощник управляющего! Он кто, господь всемогущий? — с досадой поморщилась Лена.

— У нас на землю пыль не ляжет, пока синьор Спартак не скажет, — с шутливой важностью провозгласила девочка, хотя ей было немного досадно, потому что Лена вроде бы совсем ее не слушала, а ей хотелось еще много чего рассказать. — Вот тут вода, видите?

Возле большого камина, потухшего и ничем не украшенного, помещалась раковина с насосом. Антавлева нажала на длинную фигурную ручку, изогнутую змейкой, и из трубы забила струя прозрачной воды.

— Вода в доме! — ахнула Лена. Ей вспомнился рассказ Спартака о господских домах, где вода бежала по трубам и сверх того еще имелся большой белый горшок, чтобы справлять нужду. — Неужели и уборная есть?

— Боже сохрани! Только этого нам не хватало, — затараторила Антавлева. — Уборная у нас во дворе. Помощник управляющего говорит, что скоро построит две новые, по обеим сторонам от ворот. Эти новые — они называются «турецкими», — так вот, там есть цепочка такая, и стоит за нее потянуть, как вода спускается и все смывает. Это он так говорит, — добавила она с сомнением.

— Но ты в это не веришь, — поддразнила ее Лена.

— Иногда верю, а иногда и нет. По-всякому бывает.

— И от чего же это зависит?

— Не от чего, а от кого. От синьора Серджо Капорали. Он тут управляющий. И еще он мой папа. Он служит у графа Ардуино Сфорцы, а граф тут хозяин. Вы его когда-нибудь видели?

— Несколько раз. У него вилла рядом с моей деревней. Но он давно уже не был в Котиньоле.

— Ой, сколько мы всего можем друг другу рассказать! — в восторге взвизгнула девочка. — Но сначала вам нужно посмотреть комнату наверху. Лестница вон там, видите? Не надо выходить наружу, чтобы подняться в спальню. Очень удобно, особенно зимой, а то можно простудиться или поскользнуться, если ступени обледенеют. Это образцовое хозяйство, — уточнила она с гордостью.

— А ты, как я погляжу, образцовая малышка, — улыбнулась Лена.

От дружеской болтовни с девочкой у нее стало чуточку легче на сердце.

— У меня был плеврит, — с важным видом объяснила Антавлева. — Меня лечили в больнице в Болонье и сказали, что я не должна утомляться, а не то будет ре-ци-див, а это опасно, потому что может перейти в чахотку. У нас тут, если кто из крестьян заболеет чахоткой, его отправляют в горный санаторий на Апеннины. Такие больше не работают, а бывает, что и не возвращаются. Я не хочу заболеть чахоткой. Прошлым летом меня отправили на море. Вы видели море?

— Только мельком. Однажды я поехала в Равенну, чтобы купить очки.

Девочка понимающе кивнула, а потом продолжила свою речь, перейдя на шепот:

— А вы знаете, говорят, у Сантины шашни с синьором Спартаком!

— Антавлева! Как тебе не стыдно повторять грязные сплетни! — воскликнула Лена, глядя на нее с упреком.

— Ничего вам больше не скажу, — обиделась девочка и, надувшись, направилась к дверям.

— Антавлева! — В голосе Лены слышался отчаянный призыв, чуть ли не мольба о помощи. Ей было страшно остаться одной в этом чужом и пустом доме, наедине со своими невеселыми мыслями.

Девочка была уже на пороге. Услышав оклик, она обернулась.

— Приходи меня навестить, — попросила Лена.

Антавлева улыбнулась в ответ.

— Я завтра приду. Мой папа говорит, что помощник управляющего большой охотник до молодых и красивых женщин. Говорит, что он ни одной не пропускает и что они сами к нему липнут.

Лена осталась одна посреди кухни. «Эта маленькая чертовка многое знает», — подумала она. Растерянная, выбитая из колеи, Лена сама себе показалась одинокой и никчемной. Она с тоской вспомнила о своей покинутой деревне, о родном доме, о семье. Верно, они обращались с ней сурово, если не сказать жестоко, но все же это был ее мир — понятный и предсказуемый.

Снова и снова она возвращалась мыслями к своей матери, которая чуть ли не силой вырвала у нее обещание выйти замуж за Антонио. Только теперь Лена начала понимать, что навязанный ей супруг был далеко не худшим из возможных претендентов. Что же касается ее самой, наверное, прав дон Паландрана, священник из Котиньолы: она совершила тяжкий грех, заставляя мужа воздерживаться от исполнения супружеских обязанностей. Но, может быть, теперь и впрямь начнется для нее новая жизнь? Еще несколько часов назад, во время переезда в Луго, она боялась, вновь увидев Спартака, упасть к нему в объятия. После только что услышанного Лена поняла, что ничего подобного не случится.

И не только из-за того, что она о нем узнала. Отныне она будет счастливо почивать в супружеской постели вместе со своим Тоньино.

Глава 9

Спартак не посмел даже заглянуть в повозку, где спала Маддалена, хотя нестерпимое желание ее увидеть жгло его изнутри. Она принадлежала его другу, и он не имел никакого права разрушать их союз.

Маддалена Бальдини стала для него чем-то вроде хронической болезни, мучившей его, не переставая, с самой первой встречи. Потом острый период миновал, но окончательное выздоровление так и не наступило. Всякий раз, сближаясь с женщиной, Спартак вспоминал о ней.

Ему частенько встречались девушки, готовые на все, и он пользовался этим иногда, но это были романы без любви.

Проводив Антонио Мизерокки на подворье графской усадьбы, Спартак был озабочен только одним: как бы поскорее скрыться, пока Маддалена не проснулась. Он не смог бы взглянуть ей в глаза и потому ограничился тем, что поручил ее заботам Сантины и маленькой Антавлевы, которая на правах выздоравливающей не ходила в школу. Она была славной девчушкой: как раз подходящая компания для Лены.

Что до Тоньино, то его Спартак принял с распростертыми объятиями, как подарок свыше. Работы в усадьбе становилось все больше, к тому же назрела потребность расширить собственное дело.

Ему уже стало тесно на ферме у графа Ардуино Сфорцы ди Монтефорте. Появились новые возможности. Спартака привлекала торговля химическими удобрениями и ядохимикатами: они пользовались огромным спросом на рынке и сулили большую выгоду. Ну а теперь можно будет перепоручить Тоньино выращивание овощей, он самый подходящий для этого человек. Сам же Спартак благодаря помощи друга высвободит больше времени для занятия торговлей. Он пока не мог себе позволить отказаться от должности помощника управляющего, но твердо знал, что рано или поздно такой момент настанет.

Для себя он решил, что никогда больше носа не покажет на подворье. По крайней мере днем, когда есть риск неожиданно столкнуться с Маддаленой.

Теперь необходимо было представить друга управляющему Серджо Капорали и поручиться за него. Управляющий был у себя в конторе и занимался изучением образцов семенного зерна, которые Спартак привез из Болоньи.

Образцы, расфасованные по маленьким бумажным пакетикам, были разложены на столе. Управляющий высыпал зерно горкой на ладонь и рассматривал, сравнивая друг с другом разные сорта.

— Подите-ка сюда, — позвал он Спартака, остановившегося на пороге.

Антонио тоже вошел за ним следом. Они сняли шапки и повесили их на вешалку возле двери.

Тоньино робко и испуганно огляделся вокруг. Он даже представить себе не мог, что кабинет управляющего окажется обставленным с такой роскошью: письменный стол, телефон, электрическая лампа под абажуром, ящики с картотекой, полки, уставленные папками с документами. На стене, среди цветных гравюр с изображением графских земледельческих угодий и фотографий племенных быков-призеров, висел портрет короля Виктора-Иммануила III, а под ним — резное деревянное распятие.

Серджо, казалось, не обратил внимания на присутствие постороннего.

— Вот, изучаю образцы, — сказал он, протягивая раскрытую ладонь Спартаку. — Вот это зерно кажется мне лучшим. Что вы на это скажете?

— Это суперэлита. Но оно уже чуток запарено, видите? — объяснил Спартак, указывая на легкий налет на семенах. — Вот это зерно идет первым сортом и по качеству мне кажется лучшим, хотя оно и мельче. Да и просят за него меньше, чем за суперэлиту.

— Возможно, вы и правы. Закажем первосортное. Остальные я уже просмотрел, по-моему, не стоит тратить на них время, — решил управляющий. — А это кто такой? — спросил Серджо, заметив наконец незнакомого крестьянина, застывшего на пороге.

— Это мой друг из Котиньолы. У него там земля, но он поссорился с родителями и перебрался с женой сюда. Я разместил их в комнатах рядом с Санте. Если, конечно, вы согласитесь его нанять. Я лично за него ручаюсь, — объяснил Спартак.

— Ну, раз вы лично за него ручаетесь, я, конечно, возражать не стану, — согласился Серджо, с сомнением вглядываясь в изуродованное раной лицо с блестящим, уставленным в одну точку стеклянным глазом. — А насчет оплаты он уже знает?

— Знает. И работать он умеет. Я поручу ему выращивание овощей. Овощи — его стихия.

— Ну что ж, добро пожаловать, — управляющий решительно протянул руку Тоньино. — Как вас зовут?

— Антонио Мизерокки. Попросту Тоньино, — робко ответил тот.

— Война? — спросил Серджо, указывая на его лицо.

— Верно, — кивнул Тоньино.

Зазвонил телефон, и управляющий поднял трубку в ту самую минуту, когда друзья собрались прощаться.

Услышав, кто говорит, Серджо начал отвечать почтительным тоном, кратко, почти односложно, кланяясь невидимому собеседнику. Одновременно он сделал знак Спартаку задержаться.

— Граф вернулся, — объявил управляющий, повесив трубку. — Он направляется на виллу в Котиньолу, но сначала остановится здесь, в усадьбе. Он пообедает с нами. Нужно немедленно предупредить мою жену.

Жилье управляющего и контора располагались в одном переоборудованном на современный лад старом доме, отстоявшем на полкилометра от хозяйственных построек. В прошлом веке здесь жили хозяева. Когда граф Сфорца унаследовал имение и другие земли по соседству, его жена сочла это жилье неподходящим, предпочитая ему виллу в Котиньоле.

— Вы пообедаете у меня, — сказал управляющий, — Таким образом граф сможет с вами познакомиться. — Он вдруг помрачнел, представив себе, сколько упреков придется выслушать ему от жены, когда она узнает о неожиданном визите сиятельных гостей, для которых придется приготовить роскошный обед и обеспечить достойный прием. — Окажите мне любезность, Спартак. Пошлите за Сантиной, пусть придет помочь на кухне.

— Тоньино об этом позаботится, если не возражаете, — ответил Спартак, обернувшись в дверях. Он твердо решил для себя, что никогда больше не переступит порога хозяйской усадьбы. — Мне надо заехать к ветеринару. Прибыла вакцина для скота.

— Спасибо, Спартак, — поблагодарил Тоньино, когда они остались одни. — Спасибо за все. Ты даже нашел предлог, чтобы послать меня проведать мою Лену, посмотреть, как она там.

Спартак ничего не ответил. Он оседлал свой велосипед и направился в город.

Вернулся он уже к полудню. Перед домом управляющего стояла черная «Изотта-Фраскини» с панелями орехового дерева, из столовой, сквозь распахнутые окна, доносился оживленный разговор. Прислонив велосипед к дощатому забору, Спартак заметил шофера в ливрее. Тот сидел на каменной скамье перед изображением Мадонны в гроте, выложенном из обломков скальных пород. Рядом с ним сидела маленькая Антавлева. Оба уплетали хлеб с шоколадом. Заметив Спартака, девочка побежала ему навстречу.

— Господин граф прибыл! — закричала она.

— Знаю. Я потому и приехал, — ответил Спартак, ласково потрепав ее по щеке.

— И с ним госпожа графиня. И не та, что была прежде, не старая. Совсем-совсем молоденькая и такая красавица! — захлебываясь, доложила Антавлева. — Но она не добрая. Даже поздороваться со мной не захотела, — уточнила девочка, понижая голос, чтобы шофер не услышал. — Лена гораздо лучше ее, а по мне, так и красивее тоже, хотя и носит очки, — добавила она.

В эту минуту за спиной у них раздался голос:

— Так вы и есть знаменитый помощник управляющего!

Спартак обернулся и снял шляпу. Перед ним стояла молодая женщина в серых фланелевых брюках и твидовом жакете, под которым виднелась белая блузка, фасоном напоминавшая мужскую рубашку. Да, она и в самом деле была необыкновенно хороша собой: безупречно правильные черты лица, громадные голубые глаза, светлые волосы, стянутые мягким узлом на затылке. На полных и сочных, как вишни, губах играла самоуверенная улыбка. На мгновение Спартак лишился дара речи.

— К вашим услугам, — вымолвил он наконец, кланяясь и прижимая шляпу к груди.

— Граф рассказывает о вас чудеса. Конечно, со слов управляющего. Не знаю, стоит ли всему этому верить или нет, — с улыбкой произнесла она, подходя поближе.

Спартак заметил брошь, сверкавшую на отвороте ее твидового жакета: белая роза с лепестками из мелких жемчужин на изумрудно-зеленом стебле с такими же листиками.

Графиня перехватила его взгляд.

— Вам нравится моя брошка, господин помощник управляющего? — кокетливо спросила она.

Как он мог растолковать этой дамочке, что ее брошка напоминает ему белую дамасскую розу, которую он подарил Лене, встретив ее на берегу Сенио?

— По правде говоря, не знаю, — проговорил он торопливо. — Я в дамских безделушках не разбираюсь.

— А жаль, — томно протянула графиня. — Вы проявили бы отличный вкус, если бы сказали, что она вам понравилась. Эта брошка — маленький шедевр Тиффани. Граф подарил мне ее во время нашего свадебного путешествия в Нью-Йорк.

Женщина говорила таким тоном, словно помощник управляющего, равно как и брошка, и ее муж да и весь белый свет составляли часть некой шутки, понятной только ей одной.

— Должен вас разочаровать, но здесь у нас в деревне имя Тиффани звучит как марка какого-нибудь трактора, — возразил Спартак, наградив ее насмешливой улыбкой.

— О, вижу, вы меня не разочаруете. Как раз наоборот, — игриво намекнула она. — Сейчас нас ждут к обеду, но потом я бы хотела, чтобы вы мне показали конюшни. Граф намерен задержаться в деревне. Что касается меня, придется мне коротать дни за верховыми прогулками. Вы ездите верхом, господин помощник управляющего?

Спартак сделал вид, что поддерживает ее игру.

— Когда выпадает случай, стараюсь не ударить в грязь лицом, — ответил он.

— Именно в этом мне бы и хотелось убедиться, — кивнула графиня.

Повернувшись на каблуках, она прошла вперед к дому. Спартак последовал за ней. Антавлева, не упустившая ни слова из их разговора, догнала его и дернула за полу куртки.

— Все, как я говорила, — прошептала девочка.

Спартак улыбнулся и подмигнул ей в ответ.

Глава 10

Дверь была распахнута настежь, и Тоньино остановился на пороге, боясь войти. Все произошло без ведома Лены, и теперь он опасался ее гнева.

Лена мыла пол, завязав волосы косынкой, закатав рукава блузки и подоткнув юбку за пояс. Время от времени окуная щетку из стеблей сорго в стоявшее рядом ведро с водой, она с угрюмым остервенением шаркала ею взад-вперед по плиткам обожженной глины, словно намереваясь стереть их в порошок.

— Если вы пришли пообедать, то знайте, что в доме нет ни кусочка сала, ни горсти муки, ни хлеба, ни соли, ни зелени. Зато у нас есть электрический свет. Не знаю, можно ли его подать на стол, — такими словами встретила она мужа, не отрываясь от своего занятия.

Тоньино сделал было шаг по направлению к ней, но Лена в бешенстве его остановила:

— Вы что, не видите, что пол мокрый? Я его мою, а вы, стало быть, таскаете мне сюда грязь на своих башмаках!

Присев на высоком каменном пороге, Тоньино снял башмаки и носки, а потом прошел босиком в кухню и поставил на стол глиняный горшок, полный горячего, вкусно пахнущего супа.

— Вот, это нам послала Сантина. Ей пришлось пойти в дом управляющего. Приехал граф Сфорца, и жена управляющего попросила ее помочь. Но у нас все есть, чтобы пообедать, видишь? — И Тоньино принялся вынимать из свернутой узлом скатерти ложки, стаканы, бутылку вина и каравай теплого ароматного хлеба.

Лена выпрямилась, продолжая судорожно сжимать щетку, и смерила мужа испепеляющим взглядом.

— Ешьте сами. Я уже сыта по горло унижением и обидой. Вы привезли меня сюда как нищенку, чтоб я ела чужой хлеб. Где мои вещи? Где моя посуда? Мои книги, моя постель, моя одежда — где все это? Я здесь никого не знаю. Все на меня пялятся, как на диковинного зверя. Я от стыда света божьего не вижу, мне бы сквозь землю провалиться! — И от отчаяния она зашлась безудержным плачем.

Тоньино подошел ближе, вынул у нее из рук щетку, вытащил из кармана носовой платок и, обняв, вытер ей слезы. Его сердце было переполнено нежностью к этой упрямой и гордой девчонке.

— Сегодня же вечером у тебя все будет. Я написал записку отцу и матери, чтобы они знали, где мы теперь живем. Они и твоих родных предупредят. Я отправил повозку с графским посыльным, он привезет все наши вещи. Здесь живут добрые люди, Лена. У меня есть работа и хорошее жалованье. Ты не пожалеешь, что поехала со мной, обещаю тебе. — Все это он проговорил единым духом, да так ласково, что злость Лены сразу куда-то испарилась.

Она высвободилась из его объятий и вытерла мокрые руки фартуком. Они сели к столу, и Лена поглядела ему прямо в глаза:

— Значит, мы правильно сделали, что уехали из Котиньолы?

— Не хочу, чтобы кто-то вмешивался в нашу жизнь, — ответил Тоньино. — Я поступил так, как подсказывал мне мой внутренний голос, а он меня никогда не подводил. Думаю, нам тут будет хорошо, по крайней мере на первых порах. А там посмотрим.

Лена положила ладонь поверх узловатой, натруженной руки мужа.

— Мне так много надо вам сказать, но у меня голова кругом идет, даже не знаю, с чего начать.

— Речь пойдет о нас двоих или только о тебе? — спросил он.

Рука Лены была теплой, и в груди у Тоньино что-то сладко таяло от ее прикосновения.

— Мне кажется, вы мне не столько муж, сколько добрый друг, лучший из всех, о ком я только могла мечтать. Мы вместе прочли много книг, о многом переговорили. Я ни с кем никогда не была так откровенна, как с вами, даже с матерью. Но между нами так и остался нерешенным самый важный вопрос: то, что касается наших супружеских отношений, — проговорила Лена, с трудом подбирая нужные слова.

— И что же?

— Я бы хотела знать: у вас было много женщин? Но если мой вопрос вам кажется слишком дерзким, можете не отвечать.

Тоньино покраснел до ушей и откашлялся, прежде чем заговорить.

— В первый раз это случилось в Тренто, в восемнадцатом году. Мне тогда еще не было и двадцати. В одном из тех домов, куда ходили все солдаты, — принялся он рассказывать, понизив голос. — Надо было становиться в очередь и платить за комнату с женщиной. Неважно, хороша она или нет. О любви и речь не идет. Но так уж получилось, что эта первая девушка мне понравилась. Я до сих пор ее вспоминаю. Она была добрая, ласковая. Когда я вернулся, чтобы ее отыскать, оказалось, что она уже куда-то уехала. В этом доме девушки часто менялись. Потом меня ранили, и я чуть ли не год промотался по госпиталям. Когда смотрел на себя в зеркало, мне становилось страшно. Я даже плакал, понимая, что ни одна женщина больше не захочет иметь дела со мной. Но когда я попал в госпиталь в Болонье, мне встретилась одна милая медсестра. Она массировала мне щеку, — вот здесь, где осколок гранаты раздробил мне кость, — специальной мазью, снимающей боль. Когда мне сделали стеклянный глаз, она меня научила, как его вставлять, как вынимать и промывать. Однажды ночью она забралась ко мне в постель. Я никак этого не ожидал. В окно палаты светила луна. Я принял ее как подарок свыше. Но кто-то нас увидел, пока мы были вместе, и разболтал. Медсестру уволили. Я хотел ее найти, но не знал, как это сделать. В конце концов меня выписали, и я вернулся в Котиньолу. Местные девушки, едва завидев меня, отводили глаза. Я очень страдал. Раз в месяц ездил в Форли. Там тоже есть такие дома, где можно заплатить, а уж дальше женщины не разбирают, красавец ты или урод. А потом я женился на тебе. Больше ничего не было, — так закончил Тоньино свой рассказ.

— И вы уходили спать на чердак. — Лена огорченно покачала головой. — А я уже привыкла к вашему лицу, — добавила она и нежно провела рукой по его щеке.

— Вот только я сам к нему еще не привык, — горько пожаловался Тоньино.

— Идемте, Тоньино, давайте поднимемся наверх. Там просторная комната. Мебели, правда, нет, но я вымыла пол, и мне одолжили матрац.

Она взяла его за руку и встала из-за стола. Он покорно последовал за Леной.

При помощи того немногого, что они привезли с собой, Лене удалось придать обжитой вид пустой комнате, всю обстановку которой составляла одна лишь старая кровать. Она развесила их чистую одежду на гвоздях, вбитых в стену. В одном углу стоял эмалированный таз, полный воды, а с оконного крюка свисали два хлопчатобумажных полотенца с красной вышивкой и длинной бахромой. Постель была застелена бельем из ее приданого.

— Здесь нет чердака. Хотите остаться со мной здесь, в этой комнате? — мягко спросила Лена.

— А ты правда этого хочешь? — Один лишь шаг отделял Тоньино от долгожданного и столь желанного счастья, но он все еще медлил, сам не зная почему.

Лена села на край кровати, опустив глаза и задумчиво разглядывая носки своих деревянных башмаков.

— Не знаю, — ответила она наконец, — но я хочу стать вам настоящей женой. — И Лена решительно принялась расстегивать блузку.

Тоньино увидел, что она надела гранатовое ожерелье, то самое, что он ей подарил. Впервые в жизни он так близко видел ее хрупкие плечи и нежную белую кожу. Под хлопчатобумажной сорочкой, украшенной узкой полоской кружева, угадывалась маленькая девичья грудь. Ни о чем больше не думая, Тоньино торопливо разделся и забрался под простыни, не отрывая взгляда от девушки, пока она освобождалась от многочисленных нижних юбок. Тоньино подумал, что она похожа на одну из тех изящных и хрупких фарфоровых статуэток, что выставлены в витрине посудного магазина в Форли. Он осторожно протянул руку и, обняв ее, прижал к себе.

Словно угадав его мысли, Лена сказала:

— Я сильная, Тоньино. Я ваша жена. Я не сломаюсь, когда вы возьмете меня.

Тоньино поцеловал ее в губы.

Потом он снял с нее белье и принялся осторожно и робко ласкать.

Лена почувствовала, как дрожат его руки, и растрогалась до слез. Острая нежность к этому великодушному мужчине пронзила ее.

Все произошло не так, как ей представлялось, когда она мечтала о любви со Спартаком. Не было ни звездного дождя, ни радуги, но она ощутила, как сердце мужа бьется в унисон с ее собственным.

Когда все кончилось, Тоньино поднялся с постели, смочил водой полотенце, отжал его и бережно протер им тело Лены, а потом снова лег с ней рядом и сжал ладонями ее лицо, покрывая его частыми благодарными поцелуями.

— Спасибо, — прошептал он.

Она глубоко вздохнула. Теперь Тоньино наконец-то стал ее мужем, и ей больше не в чем было себя упрекнуть.

— Я хочу, чтобы у нас была фотография, — сказала она вдруг.

— Чего ты хочешь? — удивился он.

— Все супруги ходят фотографироваться, — объяснила Лена, вспомнив моментальные снимки, выставленные в окне лавки аптекаря в Равенне. — Она сидит в красивом кресле. Он стоит рядом с ней, немного сзади. И все это на фоне какого-нибудь озера и мраморной балюстрады. Оба такие важные, он всегда немного хмурый, и усы красиво закручены, совсем как у тебя. Я хочу, чтобы у нас тоже была такая фотография. Мы ее поставим в кухне на буфет.

— Лена, зачем ты так много говоришь? — спросил Тоньино.

— Чтобы не заплакать, — ответила она, но не сумела сдержать рыдание.

Глава 11

Одетте Ашкенази исполнилось двадцать шесть лет. Она родилась на трансатлантическом лайнере посреди океана на пути из Неаполя в Буэнос-Айрес на месяц раньше предполагаемого срока. Поэтому родители выбрали для нее старинное кельтское имя, означавшее «любимица вод». Ее отец работал гинекологом в Риме, мать была родом из Женевы.

С самого детства Одетта была своенравным и непослушным ребенком. С годами она стала очень красивой и неуправляемой. Два брата, старше ее по возрасту, всегда вели себя прилично и степенно, а вот поведение Одетты было совершенно непредсказуемым. В пятнадцать лет ее исключили за распущенность из римского, а затем и из флорентийского колледжа. Еще через год она бежала в Париж с безработным художником, которого тут же и бросила, отдав предпочтение богемной компании, обитавшей на Монмартре. Быстро переняв у своих новых друзей их идеи и стиль жизни, Одетта собрала целую коллекцию кратких и бурных романов, в том числе и с такими известными и прославленными людьми, как Пикассо и Хемингуэй. Она подружилась с Гертрудой Стайн[14] и стала членом интимного кружка Колетт[15]. Ее красота и живость были неотразимы. А кончилось все тем, что Одетта заболела сифилисом, так и не узнав, от кого заразилась. Ей пришлось вернуться в Рим и пройти болезненный, изнурительный курс лечения. Она выздоровела только благодаря тому, что ее организм, здоровый и крепкий от природы, хорошо поддавался лечению. Оправившись, Одетта поклялась родителям, братьям, себе самой, что изменит свою жизнь, но ее добрые намерения очень скоро развеялись в прах.

Граф Ардуино Сфорца ди Монтефорте познакомился с ней во время конных состязаний. Пожилой аристократ — в то время ему было уже под шестьдесят — недавно овдовел. Брак графа, омраченный тяжелой болезнью жены, никак нельзя было назвать счастливым, и все же ее смерть глубоко его опечалила. Ни времени, ни тем более сил, чтобы начать жизнь заново, у него уже почти не оставалось.

Одетта буквально ослепила графа Ардуино. Она была блестяще образованна, остроумна, полна веселья и жизни. К тому же ее совершенно не интересовали его деньги. Он предложил ей выйти за него замуж. Одетта с полной откровенностью рассказала графу все о себе, а потом спросила:

— Ты не передумал? Все еще хочешь, чтобы я стала твоей женой?

— Ну, дорогая, если бы я тебе поведал, что творили в свое время мои родители, деды и прадеды, тебе стало бы дурно, и все твои приключения в сравнении с этим показались бы просто детскими забавами, — с горечью ответил граф.

Его отец почти полностью промотал огромное состояние, которое графу Ардуино с великим трудом удалось восстановить, одновременно сохранив репутацию и доброе имя семьи. Долгие годы ему пришлось упорно работать, преодолевать множество трудностей и препятствий. Олицетворяя собой полное отрицание ханжеской морали и жестких канонов буржуазной благопристойности, наложивших неумолимую печать на его жизнь, Одетта противопоставляла им свое пленительное плутовство и легкомысленное отношение к деньгам как к средству достижения удовольствий. Теряя украшения и предметы туалета во время мимолетных свиданий со своими многочисленными любовниками, она неизменно возвращалась к мужу, чтобы поведать ему о своих похождениях и предложить себя в дар, как самую редкостную драгоценность.

Граф женился на ней с радостью, избавив тем самым ее семью от тяжкого бремени.

— Отныне это ваш крест, граф Сфорца, — откровенно предупредил его отец Одетты. — Не думаю, что моя дочь заметно облегчит вам жизнь.

— Отныне, — в тон ему ответил граф Ардуино, — я желаю только развлекаться, а Одетта в этом смысле надежнее любых банковских гарантий, дорогой профессор.

— Она никогда не родит вам детей, — напомнил профессор Ашкенази.

— У меня уже есть двое от первого брака. Мне этого достаточно, — заверил его граф.

Одетта напоминала реку в половодье, все сметающую на своем пути. За год она заставила графа Ардуино объехать весь мир, попеременно погружаясь вместе с ним то в водоворот шумных празднеств, то в молчание великих пустынь. Ее обуревала жажда жизни. Проснувшись поутру и увидев ее в постели рядом с собой, он говорил: «Благодарю тебя, господи, за ниспосланный мне новый день рядом с ней». По вечерам, ложась спать и зная, что она где-то проводит время с другим, он оставлял у нее на подушке цветок и записку: «Спасибо, что вернулась».

Возвратившись в Рим после долгого свадебного путешествия, граф отметил, что за время его отсутствия его служащие не сидели сложа руки: они кропотливо работали и получили отличные результаты. Там, где за ней хорошо ухаживали, земля приносила щедрые плоды.

И в Англии, и в Америке графу Ардуино не раз приходилось слышать восторженные отзывы о Муссолини. Сам граф был всегда далек от политики, но почему-то фашистский режим вызывал у него стойкую антипатию.

Поэтому, получив приглашение на прием во Дворец Венеции[16], он дал знать в ответ, что не сможет присутствовать, так как покидает Рим, после чего действительно уехал в Романью, чтобы своими глазами увидеть нововведения, произведенные в его имении молодым помощником управляющего, которого нанял Серджо Капорали. Одетта целыми днями пропадала у Марты Аббы[17] и Пиранделло[18], готовившихся вместе с Массимо Бонтемпелли[19] к открытию нового театрального сезона. Ее огорчила необходимость отъезда, но она не стала протестовать.

По пути в Котиньолу, где находилась его вилла, граф Ардуино решил остановиться на завтрак в Луго у Серджо Капорали. Так Одетта познакомилась со Спартаком. На нее сразу же произвели впечатление его ум и чувство юмора, не говоря уже о внешности. Пикантность приключению придавало то, что никогда раньше у нее не было романа с крестьянином.

В тот же вечер она написала в письме своей подруге Марте:

«На этой голой, но живописной равнине, залитой солнцем, я обнаружила очень и очень лакомый кусочек. Это молодой помощник графского управляющего. Дай срок, я тебе все расскажу».

На следующее утро в Котиньоле, сидя с мужем за завтраком, Одетта объявила:

— Я возьму твою машину. Хочу съездить в Луго.

— Что тебя там заинтересовало? — вяло полюбопытствовал он.

— Думаю, я останусь там на весь день. Увидимся за ужином, — уклончиво ответила она.

Рассеянно чмокнув мужа в щеку, Одетта отправилась в Луго. Она была уверена, что Спартак Рангони ее не разочарует.

Глава 12

Спартак был во дворе дома со своей матерью. Опустив руки по локоть в эмалированный таз, она перемешивала корм для кур.

— Ты что это сегодня кружишь вокруг меня, как муха? Разве тебе не пора на работу? — подозрительно нахмурилась она.

Мужчины давно уже отправились в поле. Собаки дремали под навесом, а куры вертелись вокруг хозяйки в ожидании кормежки, косясь на нее то одним, то другим глазом.

Опустив на землю велосипед, Спартак молча рассматривал изборожденное морщинами лицо матери. Все еще свежие губы, приоткрываясь в улыбке, обнажали крепкие зубы, целые, несмотря на пять беременностей. Двоих ее сыновей еще в раннем детстве унесла эпидемия испанки, третий умер от дифтерита. Женщинам, пытавшимся ее утешить, мать Спартака говорила:

— У меня было пятеро детей, как пять пальцев на руке. Теперь у меня осталось только два пальца. Нелегко жить увечной.

Она всем сердцем привязалась к двум оставшимся в живых детям и ради них была готова на любые жертвы. Маленькая Миранда проявила необыкновенные способности к шитью. Заметив это, мать решила при первой же возможности освободить дочку от работы в поле и сделать ее вышивальщицей. По достоинству оценив удивительную восприимчивость Спартака к знаниям, она стала всячески поощрять его продолжать учебу. Когда он был еще ребенком, мать ему твердила:

— Где крестьянин скажет слово, у господина найдется два. Поэтому в споре с нами они всегда берут верх. А вот что будет, если у крестьянина найдется слово поверх господского?

— Не знаю, мама, — говорил Спартак, — скажите мне сами.

— Учись. Ты сам найдешь ответ, — упорно повторяла мать.

Она неустанно заботилась о пятнадцатилетней Миранде, перенесшей детский паралич, годами тратила все деньги, вырученные продажей яиц, на лечение ножки, деформированной болезнью. Самоотверженный уход принес хорошие результаты: девочка слегка прихрамывала, но ортопедический башмак делал дефект незаметным. И все же в глубине души мать отдавала предпочтение Спартаку, он оставался ее любимцем. Она связывала с сыном надежды на лучшее будущее для себя и для семьи. Как орел, ее мальчик стремительно взмыл в небо, к далеким горизонтам. Мать не знала, насколько долог будет его полет, но жизнь семьи благодаря ему уже менялась на глазах.

— Ну, раз ты сам не знаешь, зачем тут торчишь, лучше уходи. Тебя работа ждет и меня тоже, — решительно прогнала она сына.

Но Спартака не так-то легко было сбить с толку, когда им овладевала какая-то новая идея.

— Сколько лет я наблюдаю, как вы готовите смесь для кур. Хотелось бы точно знать, как вы это делаете? — сказал он наконец.

— Вот те на! Уж кому-кому, а тебе не должно быть до этого никакого дела. Это женская работа. Мужчины, с тех пор, как мир стоит, никогда не совали нос в эти дела, — сурово отрезала она.

— Женская работа, говорите? Может, вы и правы, — пробурчал Спартак и, покачав головой, поднял с земли велосипед.

Но не успел он, вскочив в седло, пару раз крутануть педали, как мать позвала его назад:

— Не знаю, с чего это ты вдруг так заинтересовался кормом для кур, но раз уж ты спрашиваешь, я объясню. Все просто, видишь? — Она протянула ему таз с пестрой комковатой смесью. — Надо нарвать травы и нашинковать. Потом добавляешь маис. Желательно положить толченую яичную скорлупу. Куриные или говяжьи кости тоже годятся, только их надо раздробить и измельчить. Тут есть еще яблочные зернышки и кухонные отходы. Прошлой ночью шел дождь, и сегодня утром я собрала немного дождевых червей. Все это замешивается теплой водой. Так кормят кур-несушек. Каплунов откармливают иначе. А что до индюков, разве ты не видел, как они идут цепочкой вслед за плугом? А знаешь почему? Они едят червей, тех, что находят в бороздах вспаханной земли. Так они жиреют, а их мясо становится мягким и нежным.

Мать поставила таз на землю и собрала вокруг себя кур, призывая их извечным пронзительным кличем:

— Цып, цып, цып! Сюда, сюда, красавицы мои!

Спартак внимательно выслушал объяснения матери.

— Ну, теперь, когда ты узнал мои секреты, ты доволен?

— Спасибо вам большое, вы мне преподали отличный урок. Понимаете, мама, всему тому, что вы делаете по традиции, имеется строго научное объяснение. Если бы все эти составные части производились промышленным способом, можно было бы выращивать много-много кур, — пояснил он. — В десятки и сотни раз больше, чем у нас есть.

— Значит, случись куриный мор, подохнет не дюжина кур, а целая сотня или тысяча. Хорошенькое дельце! — живо возразила старая крестьянка.

— Теперь есть лекарства, можно не допустить падежа кур.

— Могу я узнать, что ты задумал?

— Если хотите, я вам все подробно растолкую.

— В другой раз, Спартак, ты что, не видишь, у меня дел по горло? И у тебя тоже, если не ошибаюсь, — напомнила мать.

Спартак выехал со двора и направился к графским владениям. От студеного осеннего воздуха у него слезились глаза, а щеки горели румянцем. По обеим сторонам грунтовой дороги лежала опавшая листва, ярко сверкавшая под солнцем от обильной росы. Деревья стояли уже голые, на высоких ветвях вырисовывались на фоне синего неба опустевшие гнезда дроздов и соек. Мышь-полевка прошмыгнула через дорогу и скрылась в канаве.

Он повернул на дорожку, ведущую к сложенному из камня сараю, построенному на границе между двумя земельными наделами. Первый из них был засажен капустой, которой предстояло поспеть к зиме. Спартак взглянул на длинные правильные ряды коричневатых ростков, словно прочерченные по линейке, так что все бескрайнее поле напоминало гигантскую шахматную доску.

Оглядывая поле, Спартак вдруг заметил крестьянина, копавшего землю лопатой, и издали узнал его. Это был Тоньино Мизерокки. Спартак остановил велосипед, спрыгнул на землю и подошел поближе, осторожно ступая, чтобы не повредить грядки.

Завидев приближение Спартака, Тоньино призывно помахал ему рукой.

— Что случилось? — спросил Спартак, подойдя к нему.

— Дикобразы, будь они неладны, — ответил Тоньино, указывая на три длинных черно-белых иглы, валявшихся на меже.

Спартак увидел несколько выдернутых с корнем изжеванных ростков.

— Надо что-то предпринять, а то они здесь все уничтожат, — заметил он.

— Наверное, у них нора где-то поблизости, — предположил его друг. — Надо бы отравы подбросить.

— В сарае есть крысиный яд, — подсказал Спартак.

— Я хотел войти, но он заперт на замок, — возразил Тоньино, взглядом выражая другу свое удивление.

Двери сарая обычно просто подпирали колышком. Никто в деревне никогда бы не осмелился зайти в чужой сарай без спроса.

— В этих местах встречаются бродяги, — объяснил Спартак. — Они забираются в сарай переночевать, разводят там огонь, чтобы согреться. В прошлом году тут, по соседству, случился пожар, сарай сгорел вместе со всем содержимым.

Он вытащил из кармана ключ и отпер дверь. Целая туча потревоженных летучих мышей взметнулась над его головой с отчаянным писком. Тоньино с восхищением отметил, в каком образцовом порядке содержится в сарае разнообразный сельскохозяйственный инвентарь. Пол сверкал чистотой, нигде не было ни следа мышей или других грызунов.

— Настоящий дворец! — с восхищением воскликнул Тоньино.

— Просто хорошо оборудованный склад, — скромно отмел похвалу Спартак, протягивая ему ключ. — Распоряжайся, теперь все это твое. Постарайся выкурить отсюда этих вредителей.

— Можешь на меня положиться. Я тебе по гроб жизни обязан, — тихо признался Тоньино.

Спартаку очень хотелось спросить, как поживает Маддалена, но он сдержался.

— Увидимся на днях, — сказал он вслух.

— Я хочу тебя познакомить со своей женой, — удержал его Тоньино, с подчеркнутой гордостью произнося последнее слово.

Спартак сделал вид, что торопится. Он вытащил часы и проверил время.

— Уже восемь. В девять мне надо успеть на поезд, я еду в Форли. Увидимся, — вновь попрощался он, оседлал велосипед и уехал, стараясь как можно быстрее крутить педали.

Перед отправлением на вокзал ему нужно было еще успеть переговорить с управляющим.

Он неотступно думал о Маддалене, вспоминал ее огромные фиалковые глаза, ее стройную, хрупкую фигурку, ее горделивую замкнутость. Потом вообразил ее в постели с Тоньино и тотчас же устыдился собственных мыслей. Спартак вытащил из-под фуфайки подложенный на грудь для тепла лист газеты. Ему необходимо было ощутить всем телом свежий утренний холодок.

Внезапно у него за спиной послышался гудок автомобиля. Спартак съехал к обочине, чтобы дать дорогу машине. Клаксон продолжал гудеть, не умолкая, пока черная с ореховыми панелями «Изотта-Фраскини» не обогнала его, после чего резко затормозила и развернулась поперек дороги, подняв целое облако пыли.

Спартаку пришлось остановиться на полном ходу, чтобы не врезаться в дверцу машины, которую прекрасная супруга графа Ардуино как раз начала открывать.

— Добрый день, господин помощник управляющего. — Она вышла из лимузина и приветствовала его ослепительной улыбкой.

Не на шутку испугавшись возможного столкновения, Спартак чуть не задохнулся от злости. Он готов был обрушить ей на голову все ругательства, которые знал.

— Графиня желает, чтобы я разбился насмерть? — еле сдерживаясь, осведомился он.

— А вы всегда так быстро ездите? — в свою очередь, спросила графиня. Она явно намеревалась пофлиртовать с ним. Одетта стояла, скрестив руки на груди, где поблескивала уже знакомая ему брошка в форме розы, и с загадочной усмешкой смотрела на него.

— Только когда это необходимо, — ответил он, вновь садясь на велосипед.

— А вы не могли бы сделать для меня исключение, господин помощник управляющего? — Ее ангельский голосок не вязался с вызывающей внешностью.

Графиня Сфорца, безусловно, была самой красивой женщиной, какую ему когда-либо приходилось видеть, хотя губы у нее были, пожалуй, слишком алыми, ногти — слишком длинными, а духи — чересчур пряными.

— Чем я могу быть полезен госпоже графине? — Спартак старался казаться любезным.

— Мы же намеревались вместе совершить верховую прогулку. Разве вы забыли? — сказала она, грациозным жестом взяв его под руку.

— Не в обиду будь сказано, я всего лишь слуга госпожи графини и в этом качестве намерен пребывать по возможности дольше. Поэтому считаю своим долгом как можно лучше исполнять возложенные на меня обязанности.

— Несмотря на свое крестьянское происхождение, вы, как я погляжу, умеете грамотно выражать свои мысли, — с довольным видом заметила Одетта. — Это дает мне основание полагать, что такой человек, как вы, в состоянии по достоинству оценить приглашение благородной дамы. — Она явно не собиралась отступать.

— Слишком много чести для меня, синьора. С вашего позволения, мне необходимо попасть в Форли, на ярмарку племенного скота. Как видите, ничего общего с романтической верховой прогулкой.

Еще вчера, при первой встрече, Спартак понял, что графиня непременно попытается втравить его в беду. Он сам мечтал стать богатым синьором, но инстинктивно не доверял господам, прекрасно зная, что они, как говорили его односельчане, «сладко поют, да больно бьют».

— Племенной скот моего мужа не пострадает, если вы забудете о нем хоть на денек, — возразила Одетта, крепко уцепившись за его локоть.

Спартак огляделся по сторонам в надежде обнаружить что-нибудь или кого-нибудь, кто вытащил бы его из этой передряги. «С каким лицом, — спрашивал себя Спартак, — предстану я перед управляющим и сообщу, что отправляюсь на прогулку верхом с графиней, вместо того чтобы работать?» В глазах крестьян такого рода поведение считалось крайне предосудительным. В то же время мысль о романе с Одеттой льстила Спартаку, хотя, на его вкус, графиня вела себя что-то уж больно резво.

Он одарил ее самой наглой из своих улыбок.

— Почему бы вам не присоединиться ко мне в Форли? Вы могли бы найти там немало интересного для себя, — произнося эти слова, Спартак сразу почувствовал, что выбрал неверный путь.

— Ну, так поехали вместе! — живо предложила она, ловя мяч на лету. — Садитесь в машину.

— Исключено. Здесь все друг друга знают и любят сплетничать, — отказался он.

— Я подожду вас на площади, — улыбнулась Одетта, забираясь в машину.

Войдя в контору управляющего, Спартак застал его, как всегда, за письменным столом.

— Вас искала графиня Сфорца, — такими словами встретил его Серджо. Вид у него был слегка озабоченный.

— Я ее встретил по дороге. Потому и опоздал. Она хотела, чтобы я поехал с ней кататься верхом, — честно признался Спартак.

— Дорогой мой мальчик, вам с женщинами чертовски везет, но в данном случае не позавидуешь. Только подумайте, как это может воспринять граф Ардуино, если узнает.

Спартак ничего не сказал в ответ.

— Я еду на ярмарку в Форли, — объявил он. — Вернусь к полудню.

— Стало быть, никаких верховых прогулок. Вот и хорошо, — кивнул управляющий, облегченно вздыхая. — Должен вам сообщить, что минуту назад мне звонил граф. Он говорит, что тоже хочет поехать в Форли. Я отвезу его в своей машине. Предлагаю встретиться на рынке в полдень. Пообедаем вместе в ресторане «У ангела».

— Что плохо началось, то уж точно добром не кончится, — пробормотал Спартак, выходя из конторы.

Управляющий так и не понял, что он имел в виду. Сам Спартак уже ломал голову над тем, как выбраться из этой заварухи. Он-то думал, что Форли станет для него лазейкой, а оказалось, что там его ждет западня.

Глава 13

Ярмарка племенного скота в Форли представляла собой целый мир — шумный, яркий, пестрый. Капиталы стремительно перемещались из кармана в карман; при заключении сделок крестьяне, следуя освященному веками обычаю, плевали себе на ладонь, прежде чем пожать протянутую руку, и оглушительно хлопали друг друга по спине.

Покупатели, продавцы и посредники группами переходили от загона к загону, обмениваясь новостями и мнениями о выставленных на продажу животных. Многие были в бумазейных или вельветовых штанах и мешковатых свитерах грубой домашней шерсти, в сапогах или высоких башмаках, в наброшенных на плечи теплых куртках, в заломленных набекрень шапках. Почти у всех оттопыривались карманы от только что заработанных или приготовленных для покупки денег.

Вокруг ярмарочной площади, где скопилось множество людей, телег, тележек, повозок и двуколок, можно было заметить даже несколько автомобилей. Для местных кабачков и ресторанчиков это был поистине золотой денек. Впрочем, дни работы ярмарки считались удачными и для магазинов. Мужчины покупали подарки для своих жен, матерей и невест: пестрый платок на голову, пару шелковых чулок, черепаховый гребень, флакон духов, отрез материи.

У многих из них были счета в банке, которым могли бы позавидовать живущие в городах дипломированные специалисты, но крестьяне предпочитали жить скромно, не афишируя своего богатства.

Среди этих людей Спартак Рангони пользовался солидной репутацией, хотя делал закупки не для себя, а для хозяина. Его ценили за обширные познания и уважали за честность и порядочность.

Он сошел с поезда и направился к ярмарочной площади, на ходу обмениваясь приветствиями и шутками со встречавшимися по пути знакомыми. Выйдя на площадь, Спартак сразу же заметил Одетту. Она с улыбкой шла ему навстречу, не обращая ни малейшего внимания на любопытные взгляды окружающих.

— Мы не одни. Скоро к нам присоединится хорошая компания, — предупредил Спартак, как только она подошла поближе.

— Лучше этой? — усмехнулась Одетта, оглядывая окружавшую их толпу. — Мне еще ни разу в жизни не доводилось чувствовать себя «гвоздем программы» и оказаться в центре всеобщего внимания. Это новое и волнующее ощущение. Должна признать, что жизнь в деревне начинает мне нравиться.

— Граф и управляющий будут здесь к полудню. Мы собираемся вместе пообедать в ресторане. Вам и это ощущение кажется волнующим?

На мгновение Одетта растерялась, но тут же разразилась беспечным смехом.

— Ах, бедняжка, — протянула она, явно имея в виду мужа, — он же не знал, что я тоже приеду в Форли. Он-то думает, что я в Луго. Знаете, мой муж всеми силами старается не вмешиваться в мою жизнь. Но, как бы там ни было, по-моему, это просто фантастическая возможность устроить ему сюрприз. Мы отобедаем все вместе, — решила Одетта.

Она взяла Спартака под руку и повела ко входу в ярмарочный павильон, возле которого толпилась кучка цыган. Молодой цыган играл на гармонике, его жена плясала, ритмично позванивая бубном, две малолетние дочери просили милостыню.

Одетта вытащила из кармана несколько монет и протянула одной из девочек, стараясь не касаться перепачканной детской ручонки. Цыганка, бившая в бубен, улыбнулась и сказала:

— Спасибо, прекрасная синьора. Хотите, я вам погадаю по руке?

— Почему бы и нет? Только, чур, плохого не говорить. Если предскажете мне счастье, дам вам пять лир, — согласилась Одетта, протягивая ей руку.

Несколько секунд цыганка молча смотрела на раскрытую ладонь Одетты, потом нахмурилась и объявила:

— Я ничего не вижу, прекрасная синьора. Благослови вас господь! — Она отвернулась и отошла обратно к мужу.

— Она не захотела взять мои деньги! — воскликнула пораженная Одетта, в замешательстве поворачиваясь к Спартаку. — Какая глупая! Она же могла что-нибудь сочинить и заработать пять лир. Цыганки всегда так делают! Разве нет, господин помощник управляющего?

Мысли Спартака в эту минуту были заняты совсем другим: он думал о том, сколько толков и пересудов породит их встреча, и был совсем не рад своей красивой спутнице. Заполнившие ярмарочную площадь люди, включая коммерсантов, старательно обходили его стороной, перебрасываясь многозначительными взглядами. А ведь он приехал сюда по делу.

Спартак решительно высвободил руку из-под руки своей спутницы и повернулся к ней лицом.

— Графиня, вы слишком умны, чтобы не понимать, в какое неловкое положение вы меня ставите.

— Но ведь вы сами меня сюда пригласили, — возразила она.

— Прошу у вас прощения. Мне было неудобно, я не знал, как выйти из щекотливой ситуации, и сболтнул первое, что в голову взбрело.

Одетта почувствовала себя уязвленной. До сих пор ни один мужчина ни разу не говорил ей «нет». Никто, за исключением этого простолюдина, державшегося так свободно и раскованно.

— Я должна считать себя оскорбленной? — спросила она нарочито игривым тоном.

— Как вам будет угодно, — ответил он сухо.

Ему смертельно надоело с ней пикироваться, к тому же деловые связи с людьми, приехавшими на ярмарку, были для него куда важнее общения с этой бесцеремонной аристократкой. Он поклонился, сняв шляпу, и тотчас же удалился, смешавшись с толпой.

Одетта побледнела. К гневу от испытанного унижения примешивался страх. Неужели она начала терять свою привлекательность? Спартаку удалось посеять зерно сомнения в ее хорошенькой головке.

Она выбралась из толпы, села в машину и, рванув с места, направилась в Луго. Ей хотелось поскорее попасть в дом управляющего и поговорить с его дочкой, маленькой светловолосой девочкой со странным именем, похоже, знавшей все обо всех, включая Спартака Рангони.

Глава 14

— Моя Антавлева ушла на ферму, — сказала жена Серджо Капорали, потрясенная неожиданным визитом молодой графини. — Если хотите, я пошлю кого-нибудь за ней.

— В этом нет нужды. Я сама могу туда добраться, я же на машине. Мне все равно хотелось посетить ферму. Ваша дочь будет мне отличным гидом.

— Вы меня смущаете, госпожа графиня. Но умоляю вас, не стойте на пороге. Войдите, вы же у себя дома! И простите меня за мой вид, — извинилась хозяйка, указывая на закатанные рукава своего платья и обсыпанный мукой фартук. — Я как раз раскатывала тесто для вареников. Могу я предложить вам кофе? Или вы предпочитаете рюмочку вермута с бисквитами?

— Не стоит так беспокоиться из-за меня, — заверила ее Одетта. — Я просто хочу поближе узнать эти места и людей, которые тут живут.

— Ну, если так, то, уверяю вас, в здешних местах вы никого не найдете, кроме невежественных крестьян вроде меня. Мы люди простые и мало что можем предложить такой прекрасной госпоже, как вы.

Одетта по достоинству оценила проницательность этой женщины.

— Это еще как сказать, — улыбнулась она и забралась обратно в машину.

Въехав на автомобиле прямо на приусадебный двор, она вызвала там всеобщий переполох. Куры, хлопая крыльями, с паническим кудахтаньем разбежались и попрятались кто куда, красавец петух с громадным малиновым гребнем одним духом взлетел на поленницу, сложенную возле сеновала. Дети перестали играть, женщины стали с опаской высовываться из дверей своих кухонь.

Здравый смысл подсказал Одетте, что не следует ослеплять обитателей подворья своим богатством, поэтому она еще в машине, по дороге на ферму, сняла с себя украшения и сунула их в карман брюк.

Среди женщин, которых любопытство заставило бросить работу и выйти на порог, она особо отметила Лену, привлекавшую внимание своей молодостью и красотой. Графиня пошла ей навстречу, и тут из-за юбки молодой женщины высунулся любопытный носик и показались смышленые глазки дочери управляющего.

— Добрый день. Я Одетта Сфорца, — представилась графиня.

— Лена Мизерокки, к вашим услугам, — поклонилась молодая крестьянка, пораженная элегантностью и красотой гостьи, но неодобрительно заметив про себя, что графиня накрашена, как комедиантка. О том, кто такая Одетта, она уже знала от маленькой Антавлевы, которая в эту минуту пряталась у нее за спиной, затаив дыхание и ухватившись за ее подол.

— Я ищу дочку управляющего, — сказала графиня. — Вы ее не видели тут поблизости?

Лена усмехнулась:

— Видеть-то я ее не вижу, зато слышу, как она сопит носом. Она здесь, рядом, но она как мышка: трусит и прячется.

Оскорбленная в лучших чувствах, Антавлева тотчас же вышла из своего укрытия.

— Привет. А я как раз тебя искала, — обратилась к ней Одетта.

— Поздоровайся с госпожой графиней, — напомнила Лена.

Вместо ответа Антавлева прошмыгнула мимо нее и скрылась в глубине кухни.

— Могу я войти? — вежливо осведомилась Одетта, отмечая про себя, что Лена, с ее огромными лучистыми глазами, тонкими чертами лица, стройной и грациозной фигурой, смотрелась бы лучше в светской гостиной, чем на крестьянском подворье.

— Мой бедный дом недостоин того, чтобы принимать в нем знатную синьору, — решительно возразила Лена.

Одетта поморщилась от досады. До чего же эти крестьяне погрязли в своем невежестве! Она почему-то считала, что стоит ей появиться, как все двери гостеприимно распахнутся ей навстречу, а оказалось, что все тем или иным способом стараются ей показать, какая пропасть их разделяет.

— Видимо, графу следует улучшить условия жизни своих арендаторов, — криво усмехнулась графиня.

Остальные женщины тем временем молча наблюдали за ними издали, сбившись в кучку и не без зависти отмечая про себя, что почему-то именно Лене, жившей тут без году неделю, выпала честь познакомиться с молодой госпожой. Детей же, конечно, больше всего заинтересовал автомобиль, они окружили его с громкими криками удивления и восхищения.

— Иметь крышу над головой — это уже милость божья, и мы благодарим за нее денно и нощно, — проговорила Лена себе в оправдание, чувствуя, что нельзя дольше отказывать графине в гостеприимстве.

Она посторонилась и позволила Одетте войти в дом. Антавлева, представ перед гостьей, отвесила ей неуклюжий реверанс.

Одетта вытащила из кармана жакета пакетик, свернутый из золотой фольги.

— Это леденцы для тебя, — сказала она, улыбаясь девочке.

— Возьми и поблагодари, — шепнула Лена, видя, что малютка, обычно такая живая и общительная, совсем оробела при виде знатной дамы.

В конце концов любовь к сладостям взяла верх над застенчивостью.

— Ты не составишь мне компанию? — предложила Одетта. — Я бы хотела осмотреть хозяйство, познакомиться с людьми. Управляющий мне сказал, что тут есть конюшни со скаковыми лошадьми, — добавила она, как бы спохватившись.

Произнося все это, графиня с любопытством оглядывалась по сторонам. На нее произвела впечатление чистота и опрятность деревенской кухни, все еще хранившей слабый аромат луковой похлебки.

Девочка взглянула на Лену, словно прося разрешения уйти. Лед уже был сломан, и маленькая Антавлева охотно готовилась сопровождать гостью, предвкушая, как будет потом хвастаться перед другими детьми выпавшей на ее долю привилегией.

Лена стояла посреди кухни, испытывая неловкость. Догадавшись, что она в замешательстве, Одетта поторопилась прийти ей на помощь:

— Надеюсь, вы не будете возражать, если мы вас оставим?

— Я всегда рада Антавлеве, с ней время бежит веселей, ведь я целыми днями сижу тут одна, — ответила Лена.

— У вас нет детей?

— Я только недавно вышла замуж, — призналась она, покраснев.

— Идемте, графиня. Я вам покажу конюшню. Там интереснее, чем в хлеву или в свинарнике, — торопила девочка.

Оставшись одна, Лена с облегчением перевела дух. Неожиданный визит обворожительной аристократки заронил в ее сердце глубокую тревогу. Лена уже знала от Антавлевы, что Спартак отобедал вместе с графиней в доме управляющего, и теперь, представляя себе, какой жалкой она выглядит по сравнению с этой красавицей, почувствовала себя глубоко уязвленной. Но Лена почти тотчас же устыдилась своих мыслей, а потом, вспомнив о Тоньино, о его верной и преданной любви к ней, немного приободрилась.

В конюшне девочка показала гостье кобылу и норовистого жеребца, выезженных под седло. Серая в яблоках кобыла поразила Одетту своей ухоженностью: любовно, волосок к волоску, расчесанная грива, лоснящаяся на боках шелковистая шерсть.

— Ее зовут Маддаленой. Помощник управляющего купил ее прошлым летом, — объяснила Антавлева. — Иногда он называет ее Леной.

— Разве не так зовут твою подругу? — насторожилась Одетта.

— Интересное совпадение, правда? Тем более что Лена новенькая у нас на ферме, — уточнила девочка.

— По-моему, она очень красива, — наугад сказала Одетта.

— Вот повезет ее детям, если они у нее будут. Потому что ее муж — настоящий урод. Просто ужас, до чего страшный! Жуткий-жуткий-жуткий! Его изувечило на войне. Это мой папа так говорит. Но, по-моему, он и до войны был урод.

Одетта со снисходительной улыбкой слушала рассуждения девочки. А она продолжала экскурсию.

— Вот этих лошадей запрягают в телегу, а вон тех двух берегут, они для кареты. Теперь они вообще-то не очень нужны, ведь мой папа ездит на автомобиле, — с гордостью давала пояснения Антавлева.

Графиня делала вид, что слушает с большим интересом, а сама в это время думала о помощнике управляющего и о выхоленной серой в яблоках кобыле, носившей то же имя, что и красивая крестьянка.

— Что за человек, помощник управляющего? — спросила она напрямик.

— Он хитрее самого черта, это точно. Закончил аграрные курсы в Равенне. Мой папа говорит, что с такими знаниями он слишком хорош для здешних мест. В один прекрасный день синьор Спартак нас покинет и займется более важными делами. А пока что папа за него держится и очень им дорожит, потому что синьор Спартак ему очень полезен, — взахлеб тараторила девочка.

Девочка была очень довольна, что именно она привлекла внимание молодой графини, и, выкладывая новости, успевала одну за другой отправлять в рот подаренные Одеттой конфетки.

— Кажется, здесь злословят обо мне, — глядя на них с улыбкой, на пороге конюшни появился Спартак.

— Сплетня издревле считается одним из приятнейших и самых изощренных видов искусства, — язвительно усмехнулась в ответ Одетта.

— Чем я могу быть вам полезен, графиня? — Спартак явно старался заслужить ее расположение после размолвки на рыночной площади.

— Помогите мне оседлать Маддалену. Или мне называть ее Леной?

— Предупреждаю, что это капризная, норовистая лошадь. Она никого к себе не подпускает, кроме меня, — отрезал он тоном, не допускавшим возражений.

Антавлева выслушала этот обмен репликами, не упуская ни слова, и поняла, что ей лучше исчезнуть. Ей не терпелось отправиться обратно к Лене и все ей рассказать. В кармане фартучка у нее еще оставалось несколько конфеток, и она решила по дружбе угостить ими Лену.

Спартак надел седло на спокойную лошадку для графини, оставив себе серую в яблоках кобылу. Они выехали из двора конюшни и свернули на фунтовую дорожку, огибавшую плотину.

Свежий ветер, задувавший с моря, подгонял далекие, ярко подсвеченные солнцем лиловатые тучки.

Одетте вдруг вспомнился эпизод, произошедший несколько лет назад в Нормандии. Она каталась верхом в обществе некоего молодого писателя из породы непризнанных гениев, в которого была в то время безумно влюблена. Ей страшно нравились его заумные рассказы. Все шло отлично, собеседники были поглощены разговором, Одетта упивалась свойственным ее спутнику красноречием истинного интеллектуала. По свинцовому небу бежали темно-серые тучи. Вдруг налетел шквал, и на них обрушился ливень. Они нашли убежище в заброшенной церквушке. Непризнанный гений внезапно побледнел и задрожал, уставившись на нее лихорадочно горящими глазами. Одетта, намеревавшаяся укрыться в его объятиях, была поражена этой странной переменой.

— Что с тобой? — воскликнула она, в страхе пятясь к маленькому алтарю в поисках защиты.

— Что, испугалась? — зловеще спросил он, подходя ближе и не сводя с нее полыхающего безумием взгляда.

Внезапно, не говоря больше ни слова, он набросился на нее и стал избивать. Сперва ей не было больно, все скорее походило на шутку, но потом он обрушился на нее со всей силой, нанося удары кулаками по груди, по животу, по плечам, по лицу.

Одетта пыталась бежать, но ей не удалось вырваться. Продолжая яростно избивать ее, мужчина разорвал на ней одежду и силой овладел ею.

Когда все было кончено, Одетта, раздавленная болью и унижением, сумела подняться и уйти. Она бежала полуголая под проливным дождем, а вслед ей неслись раскаты безумного хохота.

Этот эпизод глубоко врезался в ее память, неумолимо воскресая во всех своих жестоких подробностях при каждом приближении грозы. Всякий раз она начинала дрожать от страха. Сейчас рядом с ней ехал Спартак, и Одетта, бросив взгляд на предгрозовое небо, в ужасе прошептала:

— Давайте вернемся.

Стал накрапывать дождь.

— Неужели непогода может остановить такую прекрасную наездницу, как вы? — язвительно заметил молодой человек.

«Какого черта, — думал он с недоумением и досадой, — она же в доску расшибалась, лишь бы вытащить меня на эту прогулку!»

Молния прорезала облака, и, когда раздался гром, графиня разрыдалась, склонившись к самой гриве лошади.

Спартак понял, что его спутнице и в самом деле плохо, и перехватил поводья ее лошади, чтобы заставить ее идти шагом.

— Вам нельзя возвращаться домой в таком состоянии, об этом и речи быть не может. Следуйте за мной и ничего не бойтесь.

Он пустился галопом, следя за тем, чтобы она ехала рядом, не отставая. Спартаку пришло в голову, что можно было бы укрыться в стоявшем неподалеку пустом сарае. Минут десять они скакали молча, пока наконец не добрались до места.

Оба бросились под навес, где хоть как-то можно было укрыть от дождя лошадей, и спешились. Спартак отвел Одетту внутрь, натаскал соломы и устроил для нее мягкое и сухое ложе.

Графиня перестала плакать, но по-прежнему смотрела на него испуганными глазами. Спартак, растроганный и немного сбитый с толку таким непредвиденным проявлением слабости, нежно обнял ее.

— Ты вымокла насквозь, — прошептал он ей на ухо. — А сердце стучит прямо как бешеное.

Через несколько мгновений Одетта высвободилась из его объятий и взглянула прямо в смеющиеся и ясные глаза молодого человека.

— Спасибо, мне уже лучше, — сказала она, вновь обретая уверенность в себе.

— Я хочу тебя. — Он снова, с настойчивой нежностью обнял ее.

Одетта ничего не ответила, но не оказала сопротивления, когда Спартак стал покрывать ее лицо поцелуями, всем телом отдаваясь томительно долгим ласкам. Их сближение было тихим и нежным, без диких порывов, без пылкости, без бурной страсти.

Гроза миновала, и теперь солнце золотило их обнаженные тела.

— Пожалуй, нам пора одеваться и возвращаться домой, — предложил Спартак, обнимая ее.

— Побудем здесь еще немного, — еле слышным шепотом попросила Одетта.

— Нам надо привести себя в порядок и вернуться домой, — упрямо повторил Спартак, отстраняя ее от себя. — И будем делать вид, что между нами ничего не произошло.

— Чтобы вернуться к прерванному разговору, когда нам этого захочется? — Одетта опять была полна кокетства.

— Это невозможно, графиня, — ответил он, помрачнев. — Ваше место — рядом с графом и его друзьями, а я постараюсь не забывать о своем положении. У нас обоих есть многое, чем стоит дорожить. Мы просто укрылись в старом сарае от грозы.

Они оделись и вышли из сарая. Спартак закрыл за собой дверь.

Ни он, ни она не заметили брошки Одетты в форме розы, оставленной и забытой на ложе из соломы.

ВСЕГО ЛИШЬ РОЗА…

Глава 1

Чувство глубокой печали охватывало старую даму всякий раз, когда она переступала порог парадной столовой. Глядя на длинный прямоугольный стол, на два серванта в стиле 40-х годов, симметрично расставленных у противоположных стен, на вытянувшиеся ряды пустых стульев, она особенно болезненно и остро ощущала свое одиночество. Лене было памятно то время, когда в этой комнате кипела жизнь, когда там собирались дети, муж, друзья. Ей хотелось хоть на минуту вернуть прошлое, вновь услышать родные голоса.

Она могла бы перенести свои трапезы в малую гостиную или даже в спальню, но вместо этого налагала на себя ежедневную епитимью, обедая и ужиная в парадном зале, не в силах расстаться с отчаянной, противоречащей разуму теплящейся надеждой на чудесное воскрешение прошлого. Вновь и вновь она возвращалась мыслями к рождественским праздникам, когда вместе с детьми устанавливала на комоде ясли, символ рождения Христа, вспоминала, как они обмывали университетский диплом Спартака, как праздновали помолвку Миранды с Джулиано Серандреи.

Лена с мучительной тоской цеплялась за далекое прошлое, окончившееся для нее со смертью мужа. Недавнее прошлое она вспоминала с куда меньшей охотой. Многое ушло из памяти, позабылось. Транснациональные корпорации и связанные с ними ненасытные банды уголовников уничтожили тех, кого она любила, а теперь стремились прибрать к рукам все имущество семьи Рангони. В недалеком прошлом просто не было ничего такого, о чем стоило бы вспомнить.

Она села во главе стола в полном одиночестве. Белая льняная скатерть, посуда тонкого фарфора, серебряные приборы с черненым узором, хрустальный кувшин с водой и белая дамасская роза в вазочке: такова была сервировка для горсти риса и пары листиков салата. Ее диетолог разрешал ей съесть за ужином кусочек домашнего торта, но она чаще всего отказывалась от этой привилегии, так как почти утратила вкус к хорошей кухне.

Лена включила телевизор, чтобы послушать новости. Центральная тема выпуска не менялась в течение нескольких недель: это был репортаж из зала суда, где слушалось громкое дело ее сына Джованни и ее зятя Бруно, замешанных в политическом скандале, связанном с многомиллиардным оборотом компании «Рангони Кимика».

В объективах телекамер появился Джованни, переступавший порог дворца правосудия в сопровождении своих адвокатов.

— Доктор Рангони, сегодня суд будет задавать вам вопросы относительно доли прибылей, отчисляемой в черные кассы политических деятелей. Как вы намерены защищаться? — спросил один из телерепортеров.

Старая дама внимательно вгляделась в лицо сына. Оно показалось ей спокойным, и точно так же прозвучал его голос, когда он отвечал журналисту:

— Мне некого и нечего защищать. Даже себя самого. Финансовые корпорации хотят раздела нашего пирога. Если у них получится, пусть забирают.

— Значит, вы не будете защищаться? Но вы намерены рассказать, что произошло после смерти вашего шурина Джулиано Серандреи? — не отставал репортер.

— Я бы охотно это сделал, если бы знал. Есть такие вещи, которых ни я, ни вы, ни судьи никогда не узнают.

— Значит, все-таки есть секреты, не выдерживающие света дня? — продолжал журналист.

— Есть злодейства, не поддающиеся описанию. Но их совершили не мы, — бросил Джованни напоследок.

Маддалена выключила телевизор.

— Молодец, мой мальчик, — с гордостью прошептала она сама себе.

Служанка, подавая на стол десерт, доложила, что из Форли прибыл монсеньор Сальвати.

— Вечно он тут как тут, стоит мне сесть за стол, — проворчала Маддалена. — Не хочу его видеть. Отошлите его, — приказала она.

С тех пор как их предприятия начали терпеть крах, престарелый священник самозвано объявил себя духовником семьи Рангони. Многие считали его святым, приписывая ему благочестивые деяния и подвиги во имя любви к ближнему. Старой даме претила такая показная святость. Священником, которого она всегда почитала и любила, был старый дон Паландрана. Он ел ту же пищу, что и бедные люди, иногда голодал вместе с ними; недолго думая, раздавал подзатыльники крикливым мальчишкам, нарушавшим его покой; возвышал голос и обрушивался с гневными нападками на лицемеров, помогал страждущим и, ничуть не смущаясь, провозглашал: «Тому, кто придумал страдания, я бы голову отрезал и преподнес бы ему на блюде».

Пожилая синьора все еще помнила, с каким негодованием обрушился на нее старый прелат, когда она призналась ему на исповеди, что не живет с мужем.

— Ступай в ризницу и подожди меня. Сейчас я не дам тебе отпущения грехов, — приказал он.

Она покорно отправилась дожидаться окончания мессы в прохладном, пахнущем ладаном и древесиной полумраке ризницы, среди церковных облачений и фигур святых с обращенным к небу взором.

Священник бурей ворвался в помещение и принялся осыпать ее проклятиями.

— Ты не святая девственница! Ты просто полоумная девка, и у тебя еще хватает наглости выгонять этого несчастного на чердак. Брак, да будет тебе известно, есть священное таинство, и если ты его не уважаешь, то совершаешь смертный грех. Так вот чему тебя учат книжки, что дает тебе кузнец? — Он размахивал руками и мерил комнату длинными шагами, черная сутана так и ходила волнами вокруг его тощей фигуры. — До тех пор, пока не начнешь выполнять свои супружеские обязанности, не смей и носа показывать на исповеди, потому что отпущения грехов я тебе не дам. А теперь — вон отсюда! Долой с глаз моих!

Он выгнал ее, пылая гневом.

Лена пошла к дверям с виновато склоненной головой, но, когда она была уже на пороге, дон Филиппо схватил ее за руку и проговорил участливым тоном:

— Я понимаю, Тоньино не может пробудить в женщине великую страсть. Но его душа прекрасна, уверяю тебя. Вместо того чтобы забивать себе голову всяким книжным вздором, попробуй прочесть, что написано в твоем сердце. И тогда ты поймешь, что вышла замуж за прекрасного человека. А теперь ступай с миром, и да простит тебя господь, как я тебя прощаю.

На длинном жизненном пути ей встречалось немало священников. Монсеньор, просивший сейчас о встрече с ней, принадлежал, по ее мнению, к наихудшей категории. Он вел жизнь аскета только для того, чтобы всем тыкать в лицо своей святостью, рекламировать ее в газетах и на телевидении, как выставляет свои прелести напоказ какая-нибудь кинодива.

— Отошлите его, — повторила она служанке.

— Я уж чуть было не отослала его, синьора. Сказала, что вы устали и не сможете его принять. Но он так настаивал, что у меня духу не хватило, — с тяжелым вздохом призналась горничная.

— Ладно уж, пригласи его сюда и принеси две чашки кофе. Хотя нет, погоди. Поставь-ка на стол вазочку с шоколадными конфетами. Наш дорогой праведник есть их, конечно, не станет, но, поскольку он сладкоежка, ему больно будет на них смотреть, — с тонким злорадством приказала старая дама, и на ее дрожащих губах показалась коварная усмешка.

— Дорогая синьора, — начал священник напыщенным тоном, усаживаясь рядом с ней, — я обращаюсь к вам как к старейшине большой семьи, преследуемой несчастьями, чтобы поговорить о деле весьма серьезном и деликатном.

— Обойдемся без предисловий, монсеньор, — нетерпеливо перебила его Маддалена, взяв конфетку и предупредительно пододвигая вазочку священнику. — Угощайтесь, прошу вас. Осмелюсь заметить, они настолько хороши, что их можно было бы счесть одним из доказательств бытия божья, — добавила она, искушая его.

Священник бросил жадный взгляд на сладости, проглотил слюну и взмахом руки отказался.

— Речь идет об одном из ваших внуков, — объявил монсеньор Сальвати.

Маддалена первым делом подумала о молодом Спартаке.

— Речь идет о Пьетро Бедески.

Старая дама с облегчением перевела дух. Речь шла о беспутном сыне одной из внучек ее сестры Эрминии, умершей тридцать лет назад. С тех пор как семья Рангони разбогатела, все эти родственники не переставали осаждать ее просьбами о помощи. Спартак, а вслед за ним и Джулиано неизменно старались найти им высокооплачиваемую работу, считая это неизбежной расплатой за собственное богатство. Если бы все зависело от Лены, она бы пальцем не шевельнула ради членов своего семейства. Не то чтобы ее обуревала жажда мести, просто она до сих пор ощущала на себе их недоброжелательство. Мысль о том, что именно она, считавшаяся в семье деревенской дурочкой, взлетела так высоко, до сих пор вызывала у них неудержимую злобу. Протягивая одну руку за помощью, другой они по-прежнему готовы были ее избивать. Прошли годы, но отношение к ней со стороны родственников не изменилось. Когда же они узнали о поразившем Маддалену тяжком нервном недуге, кто-то из них не преминул заметить: «Она всегда была с червоточиной».

— Чего же он хочет, этот Пьетро Бедески? — спросила старая дама.

— Из-за него попала в беду одна из моих прихожанок. Честно говоря, она славная девушка. Она впала в грех, но намерена искупить свою вину.

— Выйдя замуж за Пьетро? Я правильно понимаю? — насмешливо предположила Лена.

— Видите ли, с тех пор, как ваши предприятия в Форли перешли в другие руки, молодой человек потерял работу. Бедные дети попали в трудное положение, и Пьетро смиренно просит вашей помощи.

— Другими словами, ему нужны деньги. Ну, разумеется, чего же еще. Только вот что я вам скажу: все наши предприятия, монсеньор, а не только те, что в Форли, перешли, как вы выражаетесь, в другие руки. Вернее, другие прибрали их к рукам.

— Это очень жестокие слова, позвольте вам заметить, — насупился священник.

— Это всего лишь правда, монсеньор. Поэтому передайте моему внучатому племяннику, что все запасы семьи Рангони исчерпаны до дна. Нет больше ни денег, ни прибыльной работы. Ни для кого. А главное, передайте моим родичам, чтобы они больше не подсылали ко мне послов с прошениями, — раздраженно проговорила старая дама, глядя на него непреклонным взглядом.

Этот Пьетро Бедески всегда был бездельником и, пользуясь родством, понемногу приворовывал. Священник понял, что сделал неверный шаг.

— Я лишь хотел помочь двум несчастным детям, попавшим в беду, — сказал он извиняющимся тоном.

— И попрошу вас больше не вмешиваться в дела моей семьи! — неумолимо добавила Лена.

Монсеньор Сальвати ушел, кипя от негодования и призывая громы небесные на голову старой грешницы.

— Неужто жизнь меня мало била? — с горечью пробормотала старая дама, когда осталась одна, словно услыхав мысли священника.

Маддалена чувствовала себя обессилевшей, ей хотелось лечь в постель. Она позвала сиделку, чтобы та проводила ее в спальню.

Маддалена уснула, едва донеся голову до подушки. Сон ее был кратким и беспокойным. Она проснулась в ту самую минуту, когда сиделка склонилась над постелью, чтобы ее разбудить.

— Приехал из Милана синьор Кортезини. Он говорит, что вы его ждете, — объявила медсестра.

— Ну, конечно! А ну-ка быстро помоги мне встать. Ты проводила его в гостиную? Подай мне карминовое платье да сходи на кухню, пускай ему предложат перекусить, пока я одеваюсь.

От сильного волнения ее охватила дрожь.

Сиделка поняла, что речь идет об очень важной встрече. Вместе с обычной голубой пилюлей от болезни Паркинсона она дала хозяйке успокоительное.

— Не надо нервничать, синьора. Сейчас лекарства подействуют. Вы, главное, не волнуйтесь, я помогу вам одеться, — приговаривала она, стараясь успокоить старую даму.

— Ты должна меня и причесать тоже. И еще я хочу попудриться.

— Хорошо, хорошо, только, ради бога, не надо так волноваться.

Появившись в гостиной, Маддалена Рангони выглядела спокойной и элегантной. Только едва заметное дрожание головы выдавало ее внутреннее напряжение.

— Дорогой мой друг, мне очень жаль, что я заставила вас ждать, — начала она.

— Ни о чем не жалейте, дорогая синьора. Радость от встречи с вами искупает любое ожидание, — галантно ответил ювелир, коснувшись губами руки Лены.

Они знали друг друга не менее тридцати лет. Маддалена поддерживала добрые отношения еще с отцом Роберто Кортезини. Ее никак нельзя было назвать страстной любительницей драгоценностей, напротив, украшения мало ее интересовали, но ей нравилось при случае делать дорогие подарки, и ювелирная фирма Кортезини всегда была на высоте ее ожиданий.

— Итак, кто начнет, вы или я? — спросила Маддалена, усаживаясь в любимое кресло и приглашая ювелира занять место напротив. Кошка, до этой минуты прятавшаяся под диваном, вылезла и, вспрыгнув на колени хозяйке, свернулась клубочком.

— Я всегда уступаю дорогу дамам, — усмехнулся ювелир. — Но сначала позвольте мне вручить вам вот это, — с этими словами он протянул ей небольшой футляр, который вынул из кармана.

— Это мне? — растерянно переспросила она.

— Это вам, — подтвердил он.

У нее в руках оказалась шкатулочка светлого дерева с тонкими розоватыми прожилками. Откинув крошечный золотой крючочек, Лена открыла ее. На кремовой бархатной подушечке покоилась ее роза, шедевр работы Тиффани, который кто-то перехватил у нее на аукционе.

— Не может быть! — ахнула Лена. — Неужели это вы были моим конкурентом?

На глазах у нее выступили слезы, она принялась тихонько гладить вновь обретенный талисман кончиками задрожавших пальцев.

— Я получил недвусмысленные указания. Мне было поручено выкупить эту брошь за любую цену и передать вам, — объяснил Кортезини.

— То есть вы хотите сказать, что кто-то потратил все эти миллионы, чтобы вернуть мне мою розу? — Она была поражена и растерянна.

— Именно так, синьора, — подтвердил ювелир.

— А к подарку не прилагалось письма или записки? — взволнованно спросила она.

— Командор[20] Антонио Мизерокки ничего такого мне не передавал, — ответил Кортезини, открывая имя дарителя.

— Тоньино! — воскликнула старая дама, продолжая поглаживать драгоценность, и по ее щекам тихо заструились слезы. — Ну, конечно, только он один мог проявить такую щедрость и деликатность. Милый, добрый старый дурак, — прошептала она. — В который раз он сумел застать меня врасплох.

— Командор Мизерокки позвонил мне и сказал, что это украшение очень вам дорого. Он поручил мне приобрести его для вас.

— Решил еще разок побаловать меня на старости лет, — растроганно вздохнула Маддалена. — Как он поживает, мой дорогой Тоньино?

— Иногда прогуливается по улице Монтенаполеоне в сопровождении слуги, потому что ноги отказываются ему служить. Но спина у него все еще прямая и голова по-прежнему ясная.

— Я хочу немедленно его поблагодарить, — решила старая дама.

Ювелир улыбнулся, поднялся и молча вышел из комнаты, пока Лена набирала номер.

Глава 2

Семья собралась в гостиной, на втором этаже виллы в Котиньоле. Лица у всех были напряженные, а взгляды растерянные. Здесь была и Миранда, старшая дочь, вдова Джулиано Серандреи, сын Джованни с женой Бьянкой и младшая дочь Маргерита с мужем Бруно Гуаральди. Был, наконец, и внук Лены Спартак, листавший журнал со скучающим видом. Сама Лена уютно устроилась в своем любимом кресле, укрыв ноги пледом. Кошка, как всегда, лежала, свернувшись калачиком, у нее на коленях.

Старая дама неторопливо обвела всех взглядом. Миранда, несмотря на безупречный грим, тщательно уложенные волосы и элегантное платье цвета фуксии, выглядела старше своих шестидесяти лет. Джованни сидел возле старинного трюмо с видом побитой собаки, словно желая спрятаться с головой в глубоком кресле. Его жена Бьянка демонстративно не захотела сесть и стояла у окна, повернувшись ко всем спиной, как будто больше всего на свете ее интересовало то, что сейчас происходило на центральной площади Котиньолы. В пятьдесят лет она все еще была хороша собой и выглядела от силы на сорок. В семье ее иронически, но не без зависти называли адвокатессой, причем не только из-за профессии, но и за то, что она отважно взялась за управление компанией, доверенной ей свекром, и блестяще справлялась с этим делом до тех самых пор, пока предприятие не втянулось в махинации международных финансовых корпораций. Тогда Бьянка решительно отказалась участвовать в интригах, в которых погрязли все остальные члены семьи. Она хорошо знала законы и придерживалась строгих нравственных принципов.

— То, что вы делаете, — объявила она родственникам, объясняя свой отказ, — противоречит закону и профессиональной этике. Все это непременно обернется против вас. Я в этом не участвую.

Она покинула директорский пост и с тех пор вела только частную практику. И все же в этот день Бьянка тоже пришла на семейный совет, стараясь не подавать виду, насколько беспокоит ее стремительно ухудшавшееся положение дел.

После Джованни настала очередь Бруно давать показания в суде. Из всех членов семьи он был, безусловно, самым непрактичным. С тех самых пор, как Бруно по страстной любви женился на Маргерите, он жил, не зная забот, под крылышком семейства Рангони и особенно крепко сдружился с Джованни, хотя и был на несколько лет младше.

Злые языки утверждали, что в его браке с Маргеритой любовь сочеталась с практическим интересом, но это было не так. По профессии Бруно был врачом-психоаналитиком, преуспевал в своем деле и имел процветающую практику в Равенне. С Маргеритой он познакомился около тридцати лет назад, когда она, в то время еще совсем молодая женщина, обратилась к нему за помощью, как к специалисту, потерпев жестокую неудачу в первом браке. Они полюбили друг друга и решили пожениться. В тяжелое для семьи время после смерти тестя Бруно уступил настойчивым уговорам жены и, оставив свою любимую работу, занялся семейным бизнесом, однако результаты оказались плачевными. И вот теперь бедному Бруно, как и его шурину Джованни, надлежало предстать перед «инквизицией».

Маргерита, младшая из детей Рангони, была женщиной удивительно красивой, но слабой и бесхарактерной. Неуверенность в себе делала ее мнительной и не давала жить спокойно.

Что касалось Спартака, сына Миранды и Джулиано Серандреи, единственного представителя мужского пола в младшем поколении семьи Рангони, то он окончил юридический факультет и получил степень бакалавра в Колумбийском университете. После смерти отца Спартак предпочел отойти от семейных дел и устроился на работу в адвокатской конторе в Равенне.

Спартак-младший был убежден, что не обладает талантами и способностями отца и деда. К тому же он понимал, что самостоятельно вряд ли сумеет разобраться в сложных хитросплетениях долгов и претензий, накопленных семьей за последние годы.

На семейном совете отсутствовали только две дочери Бьянки и Джованни. Они учились в Кембридже, штат Массачусетс, на факультете биологии. Бьянка никогда не уделяла им особого внимания. Она не была создана для материнства, зато ей идеально подходила роль деловой женщины.

Наблюдая за присутствующими, попросившими о встрече в ее доме, старая дама подумала, что именно ей, как хозяйке, надлежит прервать воцарившееся молчание.

— Ну, кто начнет? — спросила она.

Взгляды всех присутствующих обратились к Бьянке. Стало ясно, что именно ей поручено высказать их общее мнение. На лице Лены показалась легкая ироническая улыбка. Она уже составила себе мнение о причинах, заставивших всех собраться, и теперь ей было интересно посмотреть, как же они приступят к выполнению своего плана.

— Я начну, — сказала ее невестка, подходя к мужу и покровительственно положив руку ему на плечо. — Как вы знаете, приближается срок сдачи в архив дела о нашем банкротстве. Вчера мы созвали общее собрание и приняли решение пустить в оборот проценты с капитала «Рангони Кимика». Мы намерены добиться того, чтобы акции новой финансовой компании были подтверждены кредитными банками, которые, став их собственниками, смогли бы свободно, без всяких ограничений, заниматься продажей имущества. Вы следите за моей мыслью?

— До некоторой степени. Но мне почему-то кажется, что мы не для этого здесь собрались, — решительно отрезала Лена.

— Как раз об этом я и собиралась сказать. По мнению Спартака, нам не следует требовать возмещения имущественного ущерба от банков, уполномоченных улаживать наши дела. Мы с Джованни придерживаемся того же мнения, а вот Маргерита и Бруно с этим не согласны. Они утверждают, что у нас и без того уже хватает врагов, что процедура отказа от возмещения ущерба повлечет за собой новые расходы и помешает снятию секвестра[21] с имущества. Наш частный счет в швейцарском банке выжат до дна. Нам нужны деньги.

— Это я поняла. Увы, тут я ничем не могу вам помочь. Но мне хотелось бы внести деловое предложение. Вместо того чтобы говорить о миллиардах, возмещении ущерба, снятии секвестра и прочей бесовщине, давайте лучше поговорим о работе.

— О какой работе? Не понимаю! — встревожилась Маргерита.

— Ну, разумеется, — с ледяной усмешкой повернулась к ней мать, — где уж тебе понять. Разве тебе хоть раз в жизни довелось заработать собственным трудом деньги? Ты пользовалась нашим частным самолетом, чтобы слетать в Париж и сделать прическу у Кариты. Ты порхала с одной вечеринки на другую и закатывала истерики, если о тебе забывали упомянуть на страницах светской хроники. Ты не давала покоя мужу и силой втянула его в дела семьи. Из-за тебя он изменил своей профессии и бросил работу, в которой добился блестящих успехов. А все почему? Да потому, что всех доходов от его медицинской практики не хватало, чтобы оплатить хотя бы твои летние путешествия. Что касается тебя, Миранда, ты с легкостью просаживала миллиарды на наряды, драгоценности, картины, круизы вокруг света. А ты хоть раз спросила себя, откуда берется весь этот денежный фонтан? Все было оплачено чужим трудом, но тебя это, конечно, не интересовало. Ну а ты, Джованни? Что ты делал в тех редких случаях, когда появлялся на работе? Пользовался телефоном, чтобы договориться с друзьями об очередной охоте или организовать поездку в Калифорнию в компании веселых девиц? И вот теперь вы, именно вы являетесь ко мне как ни в чем не бывало, чтобы просить денег. Позавчера у меня был этот мерзкий сплетник, наш приходский священник, как бишь его? Ах, да: монсеньор Сальвати. Он тоже имел наглость просить у меня денег для наших родственников, для Бальдини. Я выставила его за дверь. Я никому не даю денег, и хорошо бы вам это усвоить. Так что если вам нужны деньги, засучите рукава и принимайтесь за работу.

Впервые в жизни она говорила со своими детьми столь сурово. Они смотрели на нее, онемев от изумления. Только Спартак, когда бабушка замолчала, одобрительно улыбнулся ей.

— Я не для того сюда пришла, чтобы терпеть унижение, — взорвалась Миранда, задыхаясь от бешенства.

— Если здесь и есть кто-то, кто постоянно терпит унижение — причем как раз от тебя, — то это именно я. Ты меня считаешь слабоумной, окружаешь меня шпионами, которые тебе доносят о каждом моем шаге. Ты даже отняла у меня машину, — в тон ей ответила Лена. Ее начала колотить дрожь. — Пойди принеси мне стакан воды, — велела она внуку, пытаясь достать таблетку успокоительного из золотой коробочки, но та выскользнула у нее из рук. Разноцветные пилюльки разлетелись по ковру. Бьянка наклонилась, чтобы их собрать.

— Я же вам говорила, что мама начнет волноваться, — произнесла она с упреком, обращаясь к присутствующим.

— Можно подумать, что я не волнуюсь, — живо отреагировала Миранда. — Состояние отца пущено по ветру. А вот у нее есть земельные владения в Южной Америке и в Австралии, и нам всем это прекрасно известно. Кроме того, у нее десять сухогрузов, перевозящих зерно по всему миру! — вскричала она вне себя.

— Прекрати! — остановил ее Джованни. — Со своим имуществом мама вольна делать что захочет.

— Но мы оказались в таком положении, что она могла бы нам помочь, — вмешалась Маргерита.

— А вам не кажется, что у мамы есть веские причины полагать, что ее состояние тоже пойдет по ветру, если попадет к нам в руки? — заметил Бруно, до этой минуты предпочитавший не вмешиваться в спор.

Лена утомленно прикрыла глаза, перестав прислушиваться к разговору.

— Вы отдаете себе отчет в том, что ваша мать поступает правильно, отказывая вам? — продолжал настаивать Бруно. — Что касается меня, я годами живу в сумасшедшем доме. Мне не хватает моих занятий, научных конгрессов, моих пациентов. Почему бы не воспользоваться добрым советом и не возобновить работу? Конечно, нелегко начинать сначала, когда тебе за пятьдесят. Но я уверен, что моей язве перемена занятий пойдет на пользу.

— Кажется, язву заработаю я! Я не привыкла нищенствовать. Поведение мамы представляется мне абсурдным, нелепым, непоследовательным и даже вероломным, — заявила Маргерита.

— Я чувствую себя глубоко и незаслуженно обиженной. Я же не просила, чтобы меня родили в богатой семье, — поддержала сестру Миранда. — По-моему, мама просто сошла с ума.

— Может, попробуешь объявить ее недееспособной и взять под опеку? — язвительно осведомился Джованни. — Не смей говорить таким тоном о нашей матери. И немедленно попроси у нее прощения!

— Пожалуйста, уйдите, оставьте меня одну, — проговорила Лена сдавленным голосом. — Я не могу вас больше видеть. Да, кстати, предложение Спартака не судиться с банками в обмен на передышку, которую они нам обещали, представляется мне правильным, — устало заключила она.

— А как же деньги, мама? — жалобно протянула Маргерита.

— Вам придется дождаться моей смерти. Не беспокойтесь, ждать осталось недолго. Прошу вас, уходите. Все, кроме тебя, — добавила она, поворачиваясь к внуку. — Мне надо с тобой поговорить.

Глава 3

Было около часа ночи, ресторан закрывался. Официанты уже ушли, и Пьеро, директор заведения, заносил в дневник заметки о наиболее важных событиях прошедшего дня. Стены помещения были отделаны темным деревом, свет приглушен, диваны и стулья обиты кожей, столы застелены крахмальными скатертями. В ранней юности Пьеро работал в Англии и по возвращении в родную страну решил воссоздать в историческом центре Милана, на пересечении улиц Сант-Андреа и Спига, изысканную и строгую атмосферу, свойственную традиционным английским клубам. Вот уже тридцать лет его ресторан был местом встреч деловых людей, знатных дам, разных знаменитостей.

Пьеро заполнял свой дневник, примостившись на высоком табурете у стойки бара. Очки сползли на кончик носа, рядом стоял стаканчик виски. Зазвонил телефон. Кто бы это мог быть в такой час? Его охватило легкое беспокойство. «Хоть бы ничего плохого не случилось», — подумал он, поднимая трубку.

— Дорогой Пьеро, — произнес голос, который директор узнал тотчас же, — я был уверен, что застану вас еще на работе. Сам я сплю мало, так что не удивляйтесь ночному звонку.

— Командор Мизерокки! Как поживаете? Давненько я вас не видел! — с радостью и облегчением воскликнул директор ресторана.

— Я не стал бы вас беспокоить в столь поздний час, но речь идет о совершенно исключительном случае, — объяснил собеседник дрожащим старческим голосом.

В первые послевоенные годы Антонио Мизерокки первым в Италии стал производить быстрозамороженные продукты. За несколько лет он сумел сколотить состояние, и с тех пор оно все увеличивалось, поскольку его предприятия приносили колоссальные прибыли. Будучи человеком замкнутым и нелюдимым, он вел уединенный образ жизни. Может быть, этому способствовало и изуродованное раной лицо.

— Слушаю вас, командор, — сказал Пьеро, привыкший к эксцентричности сильных мира сего.

— Хочу сделать заказ, — ответил старик.

— На сколько персон? — В голосе Пьеро зазвучал профессиональный интерес.

— Только на двоих.

— Я отведу вам самый укромный столик. Днем или вечером?

— Днем, к полудню, но я хочу снять весь «Сант-Андреа». В среду на будущей неделе. Завтра, если вы не против, я пришлю вам своего дизайнера для осмотра помещения. Хочу, чтобы он превратил ваш ресторан в теплицу, полную цветов. Уберите все столики, кроме центрального. Что касается меню, я готов довериться вашему вкусу, но прошу выбрать что-нибудь легкое и обязательно копченого фазана, которого вам доставляют из Шотландии. Он мне очень нравится. — Голос Антонио Мизерокки окреп.

— Правильно ли я вас понял, командор? Вы хотите снять весь ресторан для двух человек? — Впервые в жизни ему поступил столь экстравагантный заказ.

— Вы поняли меня совершенно правильно. Если можно, распустите на это время всех ваших официантов. Мне бы хотелось, чтобы вы сами, дорогой друг, подали нам угощение. Это все, — заключил престарелый командор.

— Согласен, — ответил Пьеро. — Все будет сделано по вашему вкусу.

— Спасибо. — И Антонио Мизерокки повесил трубку.

Присланный командором дизайнер появился в ресторане на следующий день в сопровождении двух помощниц. Это был не кто иной, как сам Забелли Контини, профессионал международного класса, бравшийся только за самые престижные проекты. Они работали все утро: производили замеры, изучали подсветку, набрасывали эскизы.

Во вторник, накануне назначенной даты, сразу же после закрытия, перед рестораном остановился грузовик, полный цветов. Одновременно прибыли шестеро садовников и сам Забелли с группой декораторов. Они проработали всю ночь напролет. На следующее утро, переступив порог своего заведения, сам Пьеро узнал его с трудом. Деревянный пол был устлан мягким ковром живого мха. Шпалеры белых роз полностью скрыли обивку стен. Вход в обеденный зал тоже был превращен в арку ползучих роз, а его потолок цветом напоминал безоблачное небо. Голубой была и тонкая камчатная скатерть, покрывавшая единственный столик, на котором кто-то уже расставил белые фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы и старинные серебряные приборы.

Синьора Маддалена переступила порог ресторана «Сант-Андреа» вскоре после полудня. Пьеро встретил ее у входа, восхищаясь ее стройной фигурой, живыми глазами и все еще красивым лицом.

— Кажется, меня здесь кто-то ждет, — начала Лена, с изумлением оглядываясь вокруг.

— Командор Мизерокки недавно прибыл, — сказал Пьеро, предложив ей руку.

И Лена прошла внутрь, ступая по упругому мху и вдыхая опьяняющий аромат роз.

— Я вижу, ты под старость совсем выжил из ума, — приветствовала она Тоньино, уже сидевшего за столом, накрытым для них двоих.

Лена была растрогана до глубины души, но не хотела подавать виду.

— А ты все та же сварливая ворчунья, что и раньше, — ничуть не смутившись, ответил старик. — Извини, что не встаю. Мои ноги привели меня сюда и на этом считают свою работу законченной, — добавил он с улыбкой.

Пьеро отодвинул стул и помог Лене сесть напротив Тоньино. Никогда, за все сорок лет работы, он не испытывал такого удовлетворения от своей работы. Все происходящее глубоко тронуло его, и Пьеро был рад, что мог способствовать этому свиданию. Во встрече этих бесподобных стариков, несмотря на некоторую помпезность обстановки, не было ничего нарочитого или искусственного.

Пока синьора усаживалась, директор ресторана обратил внимание на брошь, приколотую к отвороту ее платья. Это было изумительное украшение в форме розы, и он не сомневался, что видит его уже не в первый раз.

— Сколько тебе лет, Тоньино? — шутливо спросила Маддалена.

— На десять больше, чем тебе, и ты это прекрасно знаешь, — ответил он с раздражением.

— Просто дряхлый старик, — задумчиво проговорила она, ласково пожимая ему руку.

— Ты благополучно добралась сюда? — поинтересовался Тоньино.

— Твой шофер — настоящий кудесник. Я спокойно проспала от Котиньолы до самого Милана. Немного восстановила силы после бессонной ночи. Знаешь, я так волновалась из-за нашей встречи, — призналась старая дама.

— Кому ты это говоришь! Я так счастлив тебя видеть! Хотя теперь мне не удается как следует разглядеть твое лицо. Я живу в мире теней, — грустно заметил командор Мизерокки.

— Вот и слава богу. Так даже лучше. По крайней мере, ты не замечаешь, насколько я постарела, — попыталась отшутиться Лена.

— Для меня ты все та же девочка, что и прежде, — прошептал Тоньино.

Пьеро, стоявший поодаль, вдруг припомнил, где он уже видел раньше жемчужную розу, приколотую к платью старой дамы.

Это случилось несколько лет назад. Джулиано Серандреи во время деловой встречи у него в ресторане выложил ее на стол вместе со связкой ключей. Он никак не мог найти зажигалку и вынул все из карманов пиджака. Директор подивился красоте украшения и тогда же спросил себя, зачем Серандреи носит его в кармане. Они даже пошутили по этому поводу.

— Какая красивая роза, — заметил Пьеро. — Вы ее взяли у цветочника, что торгует здесь у входа, доктор?

— Верно. Такие цветы дарят только завсегдатаям, — ответил ему тогда Джулиано, убирая украшение обратно в карман.

— Что ты пьешь? — спросил Тоньино.

— Воду, дорогой мой. По возможности, марочную, хорошего урожая, — усмехнулась Лена.

— Выходит, мы едем на одном и том же горючем, — с довольным видом заметил он.

Пока Пьеро наполнял фужеры, Лена огляделась вокруг.

— Какое чудо, Тоньино! Вот так, по-моему, должен выглядеть рай, если он вообще существует. Даже Спартак никогда ничего подобного для меня не делал, — призналась она, понизив голос.

— Именно это я и хотел тебе преподнести в тот день, когда мы поженились, — пояснил Тоньино. — Но, увы, на нашу долю выпали только нужда и лишения. Когда я разбогател, ты уже не была моей женой, а Спартак стал куда могущественнее меня. Жаль, что я не смог дать тебе того, чего ты заслуживаешь. Эта мысль не дает мне покоя.

— Ты вернул мне мою розу. Как ты узнал, что она мне так нужна?

— Ты же всегда любила все то, что тебе дарил Спартак. В том числе и эту розу. А ведь это я ее нашел тогда в стогу соломы. — Тоньино решил раскрыть давний секрет.

— В стогу соломы? Что ты такое говоришь? — Лена была поражена.

— Правду, которую утаил от тебя тогда. Эта брошка принадлежала графине Сфорца. В то время вся округа знала, что графиня и Спартак поехали кататься верхом и укрылись в сарае во время грозы. Там была сложена скирда соломы. Вот на этой самой соломе я через несколько дней обнаружил брошку и передал ему.

— Так вот как она к нему попала! — Лена весело рассмеялась и тут же подумала, что, доведись ей узнать эту новость шестьдесят лет назад, она пришла бы в бешенство, а кое-кому очень и очень не поздоровилось бы.

— Спартак пытался вернуть ее законной владелице, но прекрасная графиня отказалась взять обратно и оставила ему на память. Ну и тогда он подарил ее тебе.

— Я все еще была твоей женой, когда он мне ее дал. Ты все знал, но ничего мне не сказал.

— Это могло бы что-то изменить?

— Честно говоря, думаю, нет, — ответила Лена после минутного молчания.

— Вот видишь, — грустно усмехнулся Тоньино. — Ну а я продолжал тебя по-прежнему любить и очень страдал, когда ты меня бросила. Однако то, что в молодости представляется драмой, в старости начинает казаться просто историей, вроде бы и не с тобой приключившейся.

— А я иногда вспоминаю, какой была в молодости. Смотрю на себя сегодняшними глазами и вижу другого человека, почти незнакомого. Даже не знаю, что за мысли бродили в голове у той девчонки. Во мне ничего не осталось от той Лены, что когда-то вышла за тебя замуж. И я иногда говорю себе, что не будь я такой идиоткой, то разделила бы свою жизнь с тобой, — задумчиво проговорила Лена.

— Судьба выбирает свои пути, уму человеческому непостижимые. Я вовсе не уверен, что только мы сами решаем, каким должно быть наше будущее, — сказал Тоньино, словно размышляя вслух.

— Может, ты и прав. Но уверяю тебя, Спартака я выбрала сама. Я всей душой рвалась к нему, — призналась она.

— Ты в этом уверена?

— Так же, как и в том, что тебя я тоже любила, Тоньино. Клянусь тебе.

— Этого ты мне никогда раньше не говорила.

— Зато теперь я тебе даже больше скажу. Я не раз была готова оставить Спартака, чтобы вернуться к тебе. Ты что, не веришь мне, старый дуралей? — Она наклонилась к нему и провела рукой по его лицу.

— Почему же ты этого не сделала?

Лена не ответила. Вместо этого она сказала:

— Я тебя и вправду любила, бедный мой Тоньино. Знаешь что? Мне хотелось бы пройтись с тобой по бульвару заходящего солнца, рука об руку, как будто нам снова двадцать лет. И еще одно хочу тебе сказать: теперь, когда моя брошь вернулась ко мне, она больше не кажется мне такой уж важной. Единственное, что действительно важно, так это ты.

Тоньино бережно поднес к губам протянутую ему руку. Из его здорового глаза выкатилась слеза и поползла вниз по щеке.

— Стоило прождать всю жизнь, чтобы наконец услышать это, моя маленькая Лена, — прошептал он.

Пьеро наблюдал за ними, укрывшись в своем уголке. Он, разумеется, не слышал слов, которыми они обменялись, но понял, что является свидетелем развязки самого волнующего и трогательного любовного романа. Потом директор ресторана потихоньку выскользнул за дверь кухни, чтобы оставить их наедине. Двум удивительным старикам было что сказать друг другу.

«Сегодня вечером, — подумал он, — у меня вряд ли найдутся достойные слова, чтобы описать в дневнике эту необыкновенную встречу. Наверное, придется просто нарисовать розу».

ЖИЛИ-БЫЛИ…

Глава 1

Поля побелели от инея. Комья земли со скрипом крошились и рассыпались под тяжестью телеги, в которой Антонио Мизерокки ехал к дому управляющего. Сгущались ранние вечерние сумерки. Завернувшись в утепленный черный плащ и надвинув на лоб шляпу, Тоньино натянул еще и рукавицы, сшитые из кроличьих шкурок. Его дыхание и пар, валивший из ноздрей кобылы, застывали белыми облачками в ледяном воздухе.

Пронизывающий до костей ветер задувал с севера. Джинетта, тягловая кобыла, ускорила шаг, почуяв близость стойла, и Тоньино пришлось хлестнуть ее, чтобы заставить отклониться от привычного маршрута и вместо этого направиться к дому Серджо Капорали.

Со Спартаком он повстречался на рассвете. Помощник управляющего мчался как ветер, оседлав мотоцикл, которым с недавних пор заменил свой старый велосипед. Завидев друга, Спартак замедлил ход и крикнул:

— Жду тебя в конторе сегодня вечером. Есть разговор.

Прошло уже больше двух лет с тех пор, как Тоньино перебрался вместе с Леной на жительство в поместье графа Сфорцы. Это были нелегкие годы, омраченные губительными для урожая весенними заморозками, ураганом, обрушившимся на поля в тот самый момент, когда хлеб только и ждал жатвы, летними дождями, не позволявшими вызреть винограду. И все же, когда пришел черед подводить итоги, результаты оказались не такими плачевными, как ожидалось. Знания Спартака, объединенные с опытом Тоньино, предотвратили худшее.

Тоньино трудился в поле с рассвета до заката. Управляющий увеличил ему зарплату, поэтому Лена смогла возобновить занятия в школе. Его молодая жена окончила начальные классы с отличными оценками и теперь посещала в Луго вечернюю среднюю школу для трудящихся. Тоньино гордился ее успехами и, когда Лена падала духом из-за того, что другие женщины на подворье косились на нее, неизменно возражал:

— Пускай болтают. Тебя всегда считали непохожей на других, и тебе было все равно. Что же ты теперь принимаешь это так близко к сердцу?

— Потому что теперь я замужняя женщина, и мое поведение бросает тень на тебя, ведь ты мой муж, — отвечала она.

Крестьянки были беспощадны в своих суждениях, и такая женщина, как Лена, не вписывающаяся в привычные схемы, вызывала у них праведное негодование.

— Ей нужен муж, который поставил бы ее на место, а не этот бедолага, пляшущий под ее дудку, — говорили о ней соседки.

Не обращая никакого внимания на сплетни, Тоньино шел своей дорогой и не собирался с нее сворачивать. Он был счастлив тем, что женат на такой красивой и умной девушке, как Лена. Однако в этот день он получил глубоко его опечалившее письмо от отца.

Они не виделись со дня ссоры в родном доме в Котиньоле. Время от времени Тоньино посылал матери небольшой подарок с ласковой запиской. Она, в свою очередь, передавала какой-нибудь гостинец и ответное письмецо с благодарностью. Однако в то утро из Котиньолы пришло письмо, нацарапанное скверным почерком на вырванном из тетради листке:

«Дорогой сын, с тех пор, как ты нас оставил, дела пошли из рук вон плохо. Земля наша больше не родит так, как прежде. Мы с матерью остались одни-одинешеньки на старости лет. Смотрим друг на друга, а сказать-то и нечего. Почему бы тебе не вернуться домой со своей женой? Отвечай поскорее. Твой отец

Мизерокки Помпео».

Эти слова звучали у него в голове часами, сердце ныло, словно в нем открылась кровавая рана. Отец протягивал ему руку, и Тоньино понимал, что должен взять ее и крепко сжать, чтобы старик не чувствовал себя таким одиноким. В письме, которое явно далось отцу нелегко, сквозило отчаянное одиночество брошенных родителей. Это был крик о помощи, и Тоньино не мог сделать вид, будто не слышит его. Видимо, настал момент оставить усадьбу графа Сфорцы и вернуться домой, чтобы вновь начать трудиться на своей земле. Такое решение должно было понравиться Лене: она так и не сумела прижиться в Луго. Тоньино никак не мог понять причины ее недовольства. Всякий раз, когда он пытался добиться от нее объяснения, она ощетинивалась, как еж, отделываясь одним и тем же замечанием:

— Что толку быть слугой на чужой земле, когда можно стать хозяином на своей?

Поначалу гордость мешала ему уступить и вернуться. Потом его полностью поглотило изучение новых технологий, применявшихся Спартаком. Теперь, когда отец сам попросил его вернуться, Тоньино не сомневался, что с помощью приобретенных знаний сумеет повысить урожай на своей земле. И все же что-то удерживало его. Весь день он только и делал, что спрашивал самого себя, что же заставляет его колебаться, но лишь сейчас, приближаясь к дому управляющего, наконец, к собственному изумлению, понял, что крестьянская работа, единственная, которую он умел делать, ему совершенно не нравится. Ему припомнились разговоры со Спартаком, когда они несколько лет назад торговали своим товаром за соседними прилавками на рынке в Луго. Тоньино вдруг осознал, что единственным привлекательным для него делом была торговля. Он предпочел бы продавать, а не выращивать.

Тоньино сокрушенно покачал головой. Все это — не более чем мечты, безумные бредни. Приближалось Рождество, и он решил, что не только вернется в Котиньолу к своим старикам, но даже обдумает возможность остаться с ними навсегда. Остановив лошадь возле конторы управляющего, он слез с телеги и постучал в дверь.

Ему открыл Спартак. Красивое лицо друга сияло радостной улыбкой.

— Заходи, — пригласил он. — На, держи, это тебе, — и Спартак протянул ему научный журнал, напечатанный на незнакомом Тоньино языке.

Они были в конторе одни.

— Что это такое? — растерянно спросил Тоньино, снимая плащ.

Большая, сложенная из обожженного кирпича печь распространяла по комнате приятное тепло.

Спартак уселся за письменный стол в кресло управляющего и указал другу на стул напротив себя, а затем продолжал:

— Сейчас объясню. Помнишь, ты мне говорил, что должен существовать способ сохранения сельскохозяйственных продуктов?

— Я как раз думал об этом по дороге сюда. Знаешь, много лет назад, когда я лежал в госпитале, мне попалась одна заметка в воскресном приложении к «Вечернему курьеру». Там говорилось, что какой-то тип не то в Дании, не то в Норвегии изобрел машину, замораживающую рыбу за несколько минут. И в таком виде она может храниться много месяцев. Тогда я спросил себя: почему бы не попробовать сохранять таким же способом овощи или фрукты? Всякий раз, как начинаю об этом думать, мне кажется, что быстрая заморозка — это великая идея. Если, конечно, ее можно осуществить, — объяснил Тоньино.

— Можно. Пару недель назад я был в Болонье и зашел в университетскую библиотеку, искал материалы к экзамену. Мне попался на глаза этот американский журнал. Я начал его листать и нашел кое-что очень любопытное. Языка я тоже не знаю, но кое-какие научные термины успел выучить и решил заказать перевод этой статьи. Вот тебе оригинальный текст и перевод. Прочти и скажи мне: разве это фантастика? — Глаза Спартака горели восторгом.

Тоньино углубился в чтение.

— Как видишь, тут говорится о быстром замораживании, это несколько отличается от обычного охлаждения, — заметил Спартак, прерывая его. Ясно было, что он уже хорошо знаком с текстом. — По-моему, это великое открытие. Мне не терпелось тебе все это рассказать, потому что помню наши разговоры, помню, как ты интересовался этим вопросом.

Тоньино перелистал статью: в ней было множество таблиц, диаграмм и других совершенно непонятных данных. Приводились формулы, более сложные и причудливые, чем египетские иероглифы.

— Мне никогда в жизни этого не одолеть, — удрученно покачав головой, сказал он.

— Это все ерунда. Некоторые вещи можно изучить прямо по ходу дела. Возьми перевод и спокойно, на досуге, прочти его дома. Твоя мечта осуществима. Ты хотел знать, можно ли сохранять пищевые продукты в течение долгого времени. Ну вот, теперь ты это знаешь. Американцы уже поставили заморозку на промышленную основу. Почему бы и тебе этим не заняться? Надо ехать в Америку, Тоньино, и устроиться на работу в этой морозильной промышленности, — убежденно заявил Спартак.

— Ты что, с ума сошел? С какой стати мне эмигрировать? У меня есть своя земля, есть семья, — заспорил Тоньино, думая прежде всего о Лене и лишь потом вспомнив о душераздирающем письме, полученном от отца. — Почему бы тебе самому не съездить в Америку?

— Обязательно съезжу. У меня есть друг в Нью-Йорке, нотариус Беллерио из Болоньи. Пару раз в год он мне пишет и приглашает к себе. Только сначала мне надо закончить курс в университете, а для этого потребуется несколько лет, ведь я не могу все свое время посвящать учебе, мне надо работать. Но очень скоро я оставлю графскую ферму. — Эту новость он выпалил как из пушки.

— Ты хочешь бросить свою должность помощника управляющего? — изумился Тоньино. — Ну, тогда ты и вправду сошел с ума.

— Вовсе нет. Я получил концессию от одной крупной компании. С будущего месяца начинаю продавать удобрения. Должность помощника управляющего меня давно уже стесняет. Надо идти дальше. И не говори, что ты меня не понимаешь, потому что ты такой же, как я.

Тоньино кивнул и сунул в карман куртки листки, врученные ему Спартаком.

— Я об этом подумаю, — сказал он. — Возможно, мне тоже придется решиться на отчаянный поступок.

Глава 2

Лена поджаривала куски поленты[22], которые им с Тоньино предстояло есть на ужин, поливая их парным молоком, и одновременно повторяла вслух домашнее задание по географии. Маленькая Антавлева внимательно слушала. Они учились в одном и том же классе, но только девочка ходила в школу каждое утро, а Лена посещала так называемый «воскресный курс для трудящихся», то есть занятия у нее были в субботу вечером и в воскресенье утром.

— А ну-ка перечисли мне все города Пьемонта, — скомандовала Антавлева, преисполненная сознанием собственной важности. — И давай в алфавитном порядке.

— Города Пьемонта: Алессандрия, Асти, Верчелли, Кунео, Новара, Турин, — четко отбарабанила Лена.

— Молодец! — похвалила малышка, проверявшая ответы по учебнику. — А теперь перечисли притоки По.

— Притоки реки По: Дора-Балтеа и Дора-Рипариа…

Мирное тиканье ходиков, висевших над буфетом, звучало в такт их приглушенным голосам. В полумраке кухни огонь очага отбрасывал на стену их гигантские тени. Через прорези в двери в помещение проникали холодные сквознячки северного ветра и, смешиваясь с теплом камина, освежали воздух.

— Нет, ты и вправду молодец, Лена, — одобрительно заметила девочка. — Я думаю, на экзамене ты получишь десять с плюсом[23].

— Будем надеяться. Ужасно не хочется провалиться. Мой Тоньино так гордится мной, когда я получаю хорошие отметки. Для меня это единственный способ отплатить ему за все, чем он для меня пожертвовал.

— Лена, а ты что будешь делать, когда вырастешь? — спросила Антавлева.

— Я уже выросла! Мне восемнадцать лет, а скоро исполнится девятнадцать, — засмеялась Лена.

— Мама говорит, что, если у женщины нет детей, ее нельзя считать взрослой. У тебя нет детей, значит, ты еще маленькая.

— У меня тоже будут дети, и, я надеюсь, не такие болтливые, как ты.

— Когда же они появятся?

— Это уж как бог даст. Пока что он мне их не послал.

— Моя мама говорит: «Лена — странная женщина. Больше похожа на дочку лорда, а не крестьянина». А ты знаешь, кто такой лорд?

— Кто такой лорд? — рассеянно переспросила молодая женщина, перебирая в уме названия всех известных ей животных.

— Это очень богатый дворянин, который живет в английском замке.

— Правда? Ты его знаешь? — с любопытством прищурилась Лена.

— Да нет же! Ну как ты не понимаешь? Мой папа говорит, что, если бы граф Ардуино жил в Англии, он был бы лордом. Теперь понятно?

— Значит, по мнению твоей матери, я похожа на дочку графа Ардуино?

— Просто она хочет сказать, что ты не похожа на всех остальных крестьянок. Но ведь в Романье вообще живут странные люди. Это всем известно. Возьмем, к примеру, помощника управляющего. Он тоже особенный, не такой, как все. Ты его не знаешь, он почему-то больше никогда не заходит к нам на подворье. Представляешь, он учится в университете, в Болонье. Хочет получить докторскую степень.

Лена, как и всегда, когда речь заходила о Спартаке, промолчала. Украдкой бросив взгляд на парадную фотографию, красовавшуюся на центральной полке буфета и изображавшую ее с мужем, она попыталась мысленно заменить лицо Тоньино лицом Спартака. Одно время этот трюк ей здорово удавался, но вот уже несколько месяцев назад что-то разладилось, и у нее больше ничего не получалось.

«Тем лучше, — сказала она себе с чувством облегчения, — наконец-то я свободна». И все же всякий раз, стоило ей порадоваться этой свободе, находился кто-то, упоминавший о Спартаке, и он вновь овладевал ее мыслями, когда ей этого совсем не хотелось.

— Уже поздно. Тебе пора домой, — сказала она девочке, складывая тем временем куски поджаренной поленты в две глубокие миски.

Антавлева сняла с вешалки у дверей свою вязанную из красной шерсти пелеринку и накинула ее на плечи. Лена обмотала шею девочки шерстяным шарфом и натянула ей на голову шапочку, закрывавшую лоб и уши.

— Если встретишь злого волка, иди прямо своей дорогой, — посоветовала Лена, как всегда, с материнской заботой в голосе.

— А если встречу прекрасного принца? — шутливо спросила Антавлева.

Глаза Лены подернулись сумраком глубокой печали.

— Принцы бывают только в сказках, — грустно вздохнула она.

— А если бы мне взаправду повстречался принц? — заупрямилась девочка, задержавшись на пороге.

— Он должен дождаться, пока ты вырастешь, прежде чем увезти тебя на своем белом коне.

— А ты когда-нибудь видела прекрасного принца?

Лена вновь подумала о Спартаке, но потом ответила с твердым убеждением:

— Я встретила Тоньино. Он мой принц.

— Да ты его и вправду любишь! — воскликнула Антавлева и, повернувшись на пороге, бегом отправилась домой.

Лена закрыла за ней дверь, подошла к камину и села на скамью у огня.

Она думала о муже. Да, она любила его. Ей часто приходило в голову, что второго человека такой доброты нет и быть не может на всем белом свете. По велению судьбы прекрасный принц явился к ней в образе Антонио Мизерокки. Даже его лицо, когда-то наводившее на нее ужас, больше не казалось ей таким уродливым. Ей хотелось бы подарить ему детей, однако, как она сказала своей юной подружке, бог ей их еще не послал. Но почему?

Лена не осмеливалась заговорить об этом с мужем, да и сам он никогда ни о чем таком не упоминал. Но она начинала опасаться, что в их отношениях что-то неладно. Он лишь изредка прикасался к ней, только когда его переполняло желание, но даже в этих редких случаях ни на минуту не терял головы, следя за каждым своим жестом и словом. Он нежно ласкал ее, покрывая легкими поцелуями, словно боясь ей досадить, а потом робко обнимал.

Вспоминая, каким бережным и чутким был Тоньино, когда занимался любовью, молодая женщина улыбнулась, и в эту минуту он вошел в кухню, принеся с собой облако холодного воздуха. Торопливо закрыв дверь, Тоньино освободился от тяжелого плаща, прошел к огню и сел на скамью рядом с ней.

— Чему ты улыбаешься, Лена? — спросил он, протягивая руки к огню, чтобы согреться.

— Я думала о нас двоих, — ответила Лена. — Мне хотелось бы родить от тебя ребеночка, — добавила она тут же.

— Ты уверена? Ты действительно этого хочешь? — в замешательстве переспросил Тоньино.

Лена кивнула, не сводя глаз с весело пляшущих в камине язычков пламени.

— По-моему, ты еще слишком молода, чтобы выдержать беременность. Вынашивать ребенка — это тяжкий труд, а вырастить его потом еще труднее. На тебе и так лежит вся работа по дому, ты ходишь в школу, тебе нужно время, чтобы учиться. Если у тебя будет ребенок, придется отказаться от многих вещей, которые тебе нравятся, — мягко говорил Тоньино, ласково поглаживая ей руку.

— Ты меня знаешь с рождения. Я всегда была сильной, на мне воду возить можно. Я работала в поле, чистила конюшню, доила коров. А сейчас я порой сама себе кажусь лишней, не знаю, куда приткнуться. Я хочу ребенка. И не одного, а много-много.

Тоньино блаженно улыбался, слушая слова Лены. Он был на седьмом небе от счастья.

— Если все это и вправду так, давай займемся делом, не откладывая, — сказал он, пылко обняв ее. — Давай поднимемся наверх, — шептал он ей на ухо, крепко сжимая ее руку.

Глава 3

Они выехали со двора на телеге ранним утром в день Рождества. Тоньино написал родителям, чтобы предупредить, что проведет с ними праздники. Они везли в подарок корзину апельсинов и мандаринов, леденцы, глиняный кувшин топленого сала со шкварками, сахарную голову и панпепато[24], пару новых подтяжек для Помпео и шаль для Джентилины. Собираясь навестить и свою собственную семью, Лена купила для них кило генуэзского шоколада. Везя родственникам такие подарки, они могли вернуться в Котиньолу с высоко поднятой головой.

Тоньино надел под плащ красивую шерстяную куртку, подаренную ему управляющим. На Лене было первое в ее жизни пальто из мягкого сукна, а на ногах красовались почти новенькие модные сапожки на каблучке. Их ей подарила жена управляющего.

Лена и Тоньино подолгу беседовали по вечерам перед поездкой, сидя у камина. Говорил главным образом он, рассуждая о преклонном возрасте своих родителей, о семейном наделе, для обработки которого требовались крепкие мужские руки, о сделанном ему Серджо Капорали предложении занять место помощника управляющего. Он тщательно взвешивал все «за» и «против».

С тех пор как стало известно о намерении Спартака оставить работу в усадьбе, Лена уже не проявляла такого страстного желания вернуться в Котиньолу, но, хорошо понимая, какой трудный выбор приходится делать мужу, сказала ему:

— Я не так мудра, чтобы давать тебе советы. Но одно я знаю точно: со своего клочка земли ты получишь ровно столько, чтобы не дать нам помереть с голоду. В Луго у тебя постоянная зарплата, ты будешь помощником управляющего, а со временем — кто знает? — сможешь занять и место самого Серджо.

— Мне никогда не стать управляющим. У Серджо двое взрослых сыновей, сейчас они изучают в университете сельскохозяйственные науки. Один из них займет место отца.

— Ну что ж, хозяйство графа Сфорцы ведь не единственное в округе. Когда человек хорошо работает, молва о нем расходится далеко. Какой-нибудь другой хозяин мог бы сделать тебе предложение, — возразила Лена.

Тоньино пребывал в растерянности и все никак не мог на что-нибудь решиться.

Только сейчас, во время поездки в Котиньолу, убаюканный легким покачиванием телеги, он набрался смелости, чтобы признаться жене в том, о чем до сих пор помалкивал.

— Лена, у меня есть один план, о котором я тебе никогда не говорил.

— Плохой или хороший?

— Сам не знаю, хотя давно уже об этом думаю. Речь идет об одном удивительном открытии. Оно позволяет месяцами сохранять продукты совсем свежими. Это называется быстрой заморозкой. Ее уже опробовали на практике.

— Объясни толком, — попросила она.

— Это долгая история. Все началось в 1855 году в Норвегии. Они там стали замораживать рыбу. Сейчас в Америке замораживают и мясо, и фрукты, и овощи. Их так и называют: «быстрозамороженные продукты». Это современная, очень интересная технология. Возьмем, к примеру, шпинат. Его выращивают, собирают, продают на рынке. Все, что остается, мы едим сами, а то, что не можем сразу съесть, приходится выбрасывать, потому что он начинает гнить. А вот в Америке все наоборот. Они подвергают шпинат быстрой заморозке, фасуют в небольшие пакетики и запечатывают, а потом продают в магазинах. И много месяцев спустя этот шпинат появляется на столе, такой же свежий, словно его только что сорвали с грядки.

— И вся эта кутерьма из-за каких-то остатков шпината? — ошеломленно спросила Лена.

— Ты ничего не поняла. Это новейшая технология, настоящее чудо!

— Ну а тебе-то что за дело до всего этого?

— Да, в общем-то, никакого. Но мне бы хотелось овладеть этой технологией, ввезти ее сюда из Америки. На этом можно было бы заработать много денег.

— Тоньино, такие штучки годятся только для американцев. Здесь, в Романье, все это не сработает. У нас каждая хозяйка хочет пойти на рынок, выбрать, что получше, принести домой, почистить, вымыть, приготовить по-своему. Вся Италия состоит из таких людей, как мы. Ты вспомни, у нас в доме и ледника-то нет. Что же прикажешь делать с замороженными продуктами, если многие семьи не могут себе позволить покупать свежие? — принялась она разубеждать мужа.

— Времена меняются.

— К худшему. Мы привязаны к земле. Она нас никогда не обманет.

— Ладно, Лена, это ведь просто мечта.

— Но ты в нее веришь, разве не так?

— Так. Мне бы хотелось поехать в Америку вместе с тобой и с детьми, если они у нас будут.

— В Америку? — Лена не верила своим ушам. — Да что это тебе в голову взбрело?

— Ладно, успокойся, мы туда не поедем. Но ведь многие уехали, и некоторые там преуспели.

— А другие умерли с голоду. Ну, хватит, Тоньино, на сегодня ты наговорил уже достаточно, я больше не хочу слушать твои сказки, — засмеялась Лена.

Тоньино был по-прежнему серьезен и задумчив.

— Да у нас и денег нет, чтобы пуститься в такой дальний путь. — Лена попробовала зайти с другой стороны в попытке его разубедить.

— Мы могли бы их откладывать. Для этого потребуется несколько лет. Но однажды… Кто знает? Мало ли чего в жизни не бывает. Если ты будешь со мной, я готов отправиться хоть на край света.

— Ну, пока что нам надо добраться всего лишь до Котиньолы, — отрезала она, поняв, что с нынешнего дня ей придется как-то мириться с навязчивой идеей, овладевшей мужем.

— Сегодня же переговорю с отцом. Я все обдумал и считаю, что нам не следует покидать графскую усадьбу. Лучше уж попытаться уговорить стариков переехать в Луго, в наш дом, — объявил Тоньино.

— Ты что, хочешь убедить его продать землю?

— Я думал о том, кому бы отдать ее в аренду. Один из твоих братьев, к примеру, мог бы этим заинтересоваться. Что скажешь?

— Я согласна, — ответила Лена, сильно покривив душой.

Мысль о сдаче земли Мизерокки в аренду одному из ее братьев вызывала у нее сильнейший внутренний протест: Лена ни минуты не сомневалась, что любой из них будет всячески отлынивать от уплаты. Еще меньше ее привлекала перспектива поселиться вместе со свекром и свекровью в маленьком домике в Луго, где едва хватило бы места для них с Тоньино да для пары детей, если таковые появятся.

Но на дворе было Рождество, и ей не хотелось, по крайней мере в праздничный день, перечить мужу.

Глава 4

Скорбная весть настигла Тоньино и Лену в нескольких километрах от Котиньолы. Лена узнала своего брата Аттиллио, яростно крутившего педали велосипеда им навстречу.

— Что случилось? — спросила она с беспокойством, забыв даже поздороваться.

— Твой отец, — ответил Аттиллио, обращаясь к Тоньино.

Тот почувствовал, как ледяная рука сжала ему сердце, уронил вожжи и побледнел.

— Мой отец? — ошеломленно повторил он.

— Вчера он лег спать, и все было в порядке. А сегодня утром так и не проснулся, — принялся объяснять брат Лены. — Я поехал вас предупредить.

Тоньино слез с телеги.

— Дай мне свой велосипед, так я скорее доберусь до дому.

Несколько километров, отделявших ее от Котиньолы, Лена проехала в обществе брата, севшего править телегой вместо Тоньино, и по дороге узнала от него подробности печального происшествия.

Когда она вошла во двор дома Мизерокки, ее там уже поджидала вся ее семья: отец, сестра, братья, их жены и дети. Они окружили ее и принялись выражать соболезнования, а Лена принимала их, хотя в глубине души была больше встревожена состоянием Тоньино, чем опечалена смертью свекра.

— Подумать только, ведь мы готовились к такому прекрасному празднику! — восклицала Эрминия, обнимая ее с пылом, которого Лена в ней не подозревала.

Да, она постарела, ее воинственная и злобная старшая сестра. Волосы поседели, не хватало нескольких зубов. Лена из вежливости обняла ее в ответ, искоса наблюдая за отцом, державшимся в стороне. Он тоже постарел и больше ничем не напоминал того буйного и свирепого грубияна, каким запомнился ей.

— Какая ты нарядная! — заметила между тем Эрминия, жадно меряя ее взглядом с головы до ног. — Прямо настоящая горожанка!

Язык у Эрминии немного заплетался, от нее несло винным перегаром. Лену это не удивило. Многие крестьянки, ожесточившиеся из-за нелегкой жизни, в конце концов начинали искать утешения в бутылке.

Потом она обратила внимание на Луиджию, младшую дочь Эрминии. У нее был огромный живот, который не могла скрыть длинная, до полу, мантилья.

— Я не знала, что ты вышла замуж, — сказала Лена, подходя к племяннице.

— Ошибаешься! — вскричала Эрминия, даже не пытаясь сдержаться. — Вернее, это отец наш небесный ошибся. Вместо того чтобы послать детей тебе, раз уж у тебя муж есть, вот, полюбуйся, сделал подарочек этой дурище!

— Мне очень жаль, — прошептала Лена на ухо племяннице, обнимая ее. — Он женится на тебе?

— Он сбежал во Францию, — с кривой усмешкой ответила Луиджия.

Она явно примирилась с судьбой и не беспокоилась из-за своего состояния. Она была не первая и не последняя жительница деревни, которой приходилось рожать без мужа. В округе было немало женщин, имевших по нескольку детей от разных мужчин, и никто не устраивал особого шума по этому поводу.

Один из племянников Лены выпряг лошадь из оглобель и отвел ее в стойло. Лена почувствовала на себе взгляд отца и подошла к нему. Он казался усталым и подавленным.

— Отлично выглядишь, — заметил Пьетро, впрочем, даже не пытаясь ее обнять.

— А вы как поживаете? — спросила Лена.

— Лучше, чем Помпео. Подумать только, ведь он был моложе меня. — Пьетро говорил севшим от страха голосом, сокрушенно качая головой.

Все так и остались стоять во дворе, на ледяном ветру, неловко поглядывая друг на друга.

— Почему бы вам не войти в кухню? — предложила Лена, проходя вперед. — Я пойду поднимусь к мужу.

Ее племянники тем временем разгрузили телегу и теперь готовы были отнести поклажу в дом.

Она поднялась по деревянным ступеням и робко переступила порог спальни родителей мужа. Тело Помпео Мизерокки, облаченное в выходной костюм, покоилось на кровати. На ночном столике горела восковая свеча. Зеркало над комодом было затянуто белой кисеей. Тоньино стоял выпрямившись в ногах постели, его мать сидела рядом с телом мужа, завернувшись в черную шаль.

Лена подошла к мужу и взяла его за руку.

— Он даже не успел порадоваться нашей встрече, — с болью произнес Тоньино, думая об отце.

В комнате стоял пронизывающий холод. Лена поежилась. Отпустив руку мужа, она подошла к свекрови, наклонилась и поцеловала ее.

— Пойдемте вниз, мама. Здесь так холодно, — прошептала она.

— Я не могу оставить его одного, — ответила Джентилина. — Дорогой мой Помпео, вчера вечером он так радовался, зная, что сегодня вы приедете нас навестить. Когда я потушила лампу, он мне сказал: «Джентилина, завтра приедут наши дети. Это будет прекрасное Рождество». Это были его последние слова. Его последняя мысль была о вас. После обеда он мне помог лепить вареники, а к вечеру до того устал, что как лег в постель, так сразу и уснул. Я еще долго не могла заснуть, но так и не заметила, как он перестал дышать. Думаю, он и сам этого не заметил.

Лена грустно кивнула, а затем подошла к мужу и протянула ему свой платок, чтобы он вытер слезы. В этой комнате она чувствовала себя лишней. Наверное, Тоньино нужно было побыть наедине с матерью, чтобы вместе поплакать и разделить друг с другом горе, затронувшее только их двоих.

В дверях комнаты появилась Эрминия с одной из своих внучек. Обе несли тарелки с горячим бульоном.

Лена выскользнула из спальни и спустилась в кухню, где ее родственники уже начали открывать подарки, привезенные из Луго. Раздосадованная бесцеремонностью, с которой они хозяйничали в чужом доме, как в своем собственном, она обвела всех суровым взглядом.

— Спасибо, что помогли моей свекрови. Но сейчас, мне кажется, вам лучше уйти. Я потом приду вас навестить. Попозже, — сказала Лена, отсылая их прочь.

Вернулась Эрминия, неся в руках по-прежнему полные тарелки бульона. Джентилина и Тоньино отказались от еды. Дети жадно смотрели на привезенный Леной шоколад. Кое-кто уже успел набить себе карманы леденцами и мандаринами.

— Забирайте все, что хотите, — добавила Лена. — Нам праздновать нечего.

— И сало тоже? — спросила Луиджия.

У нее слюнки потекли при виде горшка, заполненного застывшим свиным салом, в котором виднелись дочерна прожаренные шкварки.

— А ты не боишься, что ребенок у тебя родится со шкварками под носом? — ядовито заметила Лена.

Бессовестная жадность родственников выводила ее из себя.

Они торопливо ушли, нагруженные пакетами. Только Пьетро Бальдини так и остался сидеть у очага, да Эрминия продолжала что-то помешивать в котле, подвешенном над огнем.

— Я готовила ягненка, — проговорила она, словно размышляя вслух. — Но, похоже, придется и его забрать домой.

— Вот и забирай, — ответила Лена и, сняв котелок с цепочки, протянула его сестре.

— Значит, увидимся сегодня вечером на оплакивании, — добавила Эрминия, прихватывая горячий котел тряпкой. — А вы, папа, идете со мной?

Пьетро, не отвечая, продолжал с понурым и мрачным видом сидеть у очага. Облегченно переведя дух, Лена закрыла дверь за сестрой и уселась на лавке напротив отца.

— Вы хотите со мной поговорить? — спросила она.

— И да, и нет, — пробурчал Пьетро.

— Что вас так беспокоит?

— Меня беспокоит, что я выдал тебя замуж против твоей воли, — признался он, неожиданно закипая гневом.

— А не поздновато ли для сожалений? Вам так не кажется? Но если это послужит вам утешением, я вам скажу, что счастлива с Тоньино, — спокойным голосом заверила его Лена.

— Но был же у тебя на уме другой, — возразил отец.

— Это в прошлом.

— Я свалял дурака, — продолжал Пьетро, все больше распаляясь досадой, — вот и прогадал. Этот парень из Луго, оказывается, и вправду не промах. Все вокруг только и говорят что о Спартаке Рангони.

— Мой муж — человек умный и степенный. Он никогда не напивается и уважает меня. Он меня очень любит. — Лена грудью встала на защиту Тоньино.

— Я слыхал, ты больше не работаешь в поле и ходишь в школу. Это правда?

— Чем вы, собственно, недовольны, папа? Можете считать учебу одной из моих причуд. Да, мне нравится учиться. Я всю душу вкладываю в занятия, как когда-то в выращивание роз. Вы думали, я тупая, а в школе говорят, что у меня есть способности, и неплохие. Но вам все равно беспокоиться не о чем: когда у меня будут дети, времени на занятия не останется. Я с радостью стану матерью. Как видите, у вашей полоумной дочки в конце концов дела обстоят не так уж плохо.

— Ну, если дела обстоят так, как ты говоришь, я рад за тебя.

— А как дела у вас, в доме Бальдини? — спросила Лена скорее из вежливости, чем с искренним участием.

Ей хватило краткой встречи с семьей, чтобы убедиться, что ее с ними больше ничто не связывает. Права была покойная Эльвира, когда настаивала, что Лене нужно как можно скорее покинуть это жадное и буйное племя.

— Погано, — ответил Пьетро. — Муж Эрминии насовсем перебрался к Марилу, живет с ней в доме над мельницей. На Эрминию и дочерей ему наплевать. А твоя сестра все больше злобится и сильно пьет. Все время пьяная. Моя внучка Луиджия принесла в подоле, а мужа у нее нет. Ее сестры, к счастью, повыходили замуж, их мужья — рабочие в Равенне, да и сами они работают на табачной фабрике. Рот красят и сигареты курят. Говорят, в городе так принято. Жена Аттиллио больна чахоткой, ее послали в санаторий, в Сондало. Неизвестно, вылечат или нет. А дети без матери плохо растут. У твоего дяди Эудженио грыжа, стало быть, кой-какую работу он больше делать не может. И потом… потом… Да ладно, хватит плакаться. Пока жива была твоя мать, упокой господь ее душу, дела шли гораздо лучше, — безутешно закончил он.

— Папа, почему бы вам не остаться здесь с нами? Хоть на сегодня. Тоньино будет рад. И я тоже, — предложила Лена. — На оплакивание придут многие друзья Помпео, они ведь и ваши друзья тоже. Поболтаете с ними, вот и развлечетесь немного.

— Я вернусь к себе. Даже болтать больше ни с кем не тянет. Увидимся завтра на похоронах. — Пьетро тяжело поднялся со скамьи.

— Как хотите, папа, — улыбнулась Лена, провожая его к дверям. — Хоть вы-то отпразднуйте это Рождество по-человечески.

— А все же, если бы я отдал тебя в жены этому Рангони… — проворчал Пьетро, выходя за порог.

Ни он, ни Лена не заметили, что Тоньино стоит у них за спиной и слышит последние слова тестя.

Глава 5

— Что это говорил твой отец по поводу Рангони? — зловеще спросил Тоньино.

Он был смертельно-бледен.

Впервые с тех пор, как вышла замуж, Лена ощутила страх.

— Что он сказал, ты сам слышал, — ответила она лихорадочно пытаясь взять себя в руки.

Лена знала, предчувствовала, что рано или поздно эта история выплывет наружу, и теперь проклинала себя за то, что ей в свое время не хватило смелости открыто поговорить обо всем с мужем. А сейчас придется причинить ему боль как раз в тот момент, когда он переживает потерю отца. Рождество началось плохо, что и говорить, а уж закончиться ему суждено было совсем скверно.

Тоньино прошел к очагу и сел на лавку. Он промерз до костей, и Лена заметила, как он поморщился от боли, протянув руки к огню, чтобы согреться.

Она сняла пальто, повесила его на вешалку и накинула на плечи шаль свекрови.

— Не нравится мне то, что я услышал, — бесцветным голосом произнес Тоньино.

— Я приготовлю что-нибудь поесть, — предложила Лена, обвязавшись фартуком. — А потом схожу наверх, попробую уговорить маму спуститься. Она заболеет, если останется там надолго, на этом холоде. — Она говорила отрывисто, в безнадежной попытке заставить его позабыть слова отца.

— У тебя, оказывается, есть скрытая рана, и она все еще кровоточит, — упрямо продолжал Тоньино. — Теперь я понимаю, почему ты так не хотела ехать в Луго. Я еще не забыл, как ты тогда сиганула с телеги и умоляла отвезти тебя обратно домой. Я тебя просил назвать одну-единственную причину, которая оправдала бы твое нежелание следовать за мной, но ты мне так и не дала вразумительного ответа. Вот теперь я понимаю, в чем дело.

Наступило тяжелое молчание. Лена села на скамью напротив него, уставившись на язычки огня, пляшущие на потрескивающих и сыплющих искрами поленьях. Тоньино не сводил с нее здорового глаза, словно пытаясь проникнуть ей прямо в душу.

— Я всегда была тебе верна, — сказала она наконец в надежде утихомирить гнев мужа.

— И шлюха бывает вернее девственницы, — бросил он язвительно, словно вызывая ее на скандал.

— Оскорбительно и глупо, — ответила Лена, рывком поднимаясь на ноги и срывая с плеч шаль.

Тоньино тоже вскочил, едва не опрокинув скамейку, схватил ее за локоть и силой развернул лицом к себе.

— Не смей говорить, что я глуп! Конечно, я был глуп. Ты обвела меня вокруг пальца, заставила поверить в свое вранье. Но сейчас я хочу слышать правду. Ты думала о Спартаке, когда выходила за меня?

— Да! Да! Да! Правды захотел? Вот тебе правда, кушай на здоровье. Перед тем как за тебя выйти, я мечтала о Спартаке Рангони. Я мечтала о нем долгое время и после свадьбы. — Лена с ожесточением выкрикивала в лицо мужу страшные слова.

— Повтори, — грозно потребовал Тоньино, больно сжимая ей руку выше локтя, словно пытаясь ее сломать. — Повтори, что ты сказала.

— Я сказала, что Спартак заполнял мои мысли до, во время и после нашей свадьбы. Теперь тебе все ясно? — прокричала Лена во всю мочь своих легких.

Обо всем на свете позабыв от ярости, Тоньино с силой ударил ее по лицу, и Лена упала. Очки слетели у нее с носа и с хрустом раскололись на полу. Линзы, открывшие ей новый мир, разлетелись на тысячи осколков.

Оглушенная, она с трудом поднялась на ноги. Изуродованное раной лицо мужа превратилось в застывшую маску боли.

Тоньино съежился, закрыв лицо руками, и начал всхлипывать.

— Прости меня, Лена. Я потерял голову, — шептал он.

Лена припомнила все затрещины, подзатыльники и оплеухи, которые ей пришлось снести в детстве. Ее отец, сестра, братья били ее жестоко и безжалостно. Этого она никогда больше не допустит. Никто и никогда больше не посмеет ударить ее или оскорбить. Даже муж.

Он подошел к ней и робко протянул руку, чтобы ее приласкать.

— Не прикасайся ко мне! — отстранилась Лена.

— Умоляю тебя, Лена, прости меня, — принялся просить Тоньино.

— Я тебе сказала, не тронь меня! — крикнула она, наклонившись и пытаясь нащупать на полу обломки своих очков. — Чего тебе от меня надо? Ты же обо мне ничегошеньки не знаешь! — бросила Лена ему в лицо. — Ты даже представить себе не можешь, чего только мне в жизни пришлось натерпеться! Сколько жестокости, издевательств… Всегда находился кто-то, кому доставляло удовольствие меня бить, просто чтобы сделать мне больно. Без всякой причины. Ты же знал, что я тебя не люблю, когда женился на мне. И не говори, что не знал! А теперь ты же меня оскорбляешь. Чего ты от меня ждешь, если сам себя ни капельки не уважаешь, если сам унизился настолько, что женился на женщине, которая не хотела за тебя выходить?

Она поднялась, держа в руке подобранные с полу осколки линз. Тоньино вжался в угол рядом с буфетом, плача и закрывая лицо рукавом. Он оплакивал смерть отца и предательство жены, свое уродство и свою безнадежную любовь.

— Плачь, плачь, оплакивай свою низость! Ты меня купил, как вещь. Стыдись, — попрекнула его Лена.

— Я тебя любил, — ответил он, давясь рыданиями. — Я был так влюблен, что пошел бы на что угодно, лишь бы тебя заполучить. Ты говоришь, что я о тебе ничего не знаю. Ладно, допустим. Но ты-то знаешь, каково мне было ночевать на чердаке? Я считал часы и молился, чтобы поскорее наступило утро и я мог бы снова тебя увидеть. Я радовался каждой встрече. Я хотел тебя всем существом и не смел коснуться пальцем. Я говорил себе, что недостоин обладать таким чудом, как ты. Когда я возвращался домой по вечерам, после целого дня работы в поле, и ты шла по двору мне навстречу, я благодарил небо за то, что ты не сбежала от меня. Я все думал, что ты можешь бросить меня и уйти, эта мысль приводила меня в ужас. Я говорил себе: «Тоньино, ты несчастный урод, ты невежда. Разве тебя может полюбить эта маленькая Мадонна?» Я вознес тебя на алтарь. Если бы ты сама не попросила, я бы ни за что не осмелился лечь с тобой в постель. Но, богом клянусь, я не знал, что ты любишь другого. Да к тому же еще моего друга.

— А если бы знал, что бы ты сделал? — с горечью спросила Лена.

Он не ответил, и она продолжала:

— Я ухожу, Тоньино. Я намерена оставить тебя. Не для того, чтобы бежать со Спартаком, потому что твой лучший друг давно уже меня не волнует. Просто я хочу быть от тебя подальше. — Лена сунула в карман разбитые очки и схватила с вешалки пальто.

Тоньино подошел к ней и сказал едва слышно:

— Прошу тебя, Лена, прости меня. Я просто совсем сдурел от ревности. Не покидай меня. Если ты меня еще хоть чуточку любишь, останься со мной.

Лена почувствовала глубокую жалость к мужу. Да, он был уродлив, и он ударил ее, но ведь он так сильно ее любил. Если бы она ушла, его сердце было бы разбито, а имя покрыто позором. Она подумала о несчастье, поразившем Тоньино и Джентилину, об их горе.

— Я тебя не оставляю, — прошептала Лена, покорившись судьбе.

— Сможешь забыть все те гадости, что я тебе наговорил? — робко спросил он.

Они обнялись и заплакали вместе. И все же что-то в их отношениях в этот страшный рождественский день надломилось и разладилось навсегда.

Глава 6

Оставив за спиной Пьяцца-Гранде, Спартак углубился в переулок Санта-Чечилия. Его башмаки выбивали дробь на мостовой, гулким эхом перекатываясь от фасада к фасаду тянувшихся по обеим сторонам переулка старинных особняков. Вокруг не было ни души.

Темно-синее пальто добротной английской шерсти, теплый шарф и шляпа с широкими полями все-таки не могли в должной мере защитить его от пронизывающего холода. В руке он нес пакет со сладостями, только что купленными в кондитерской под портиками.

Он подошел к подъезду обветшалого особняка XVII века, заселенного лавочниками и ремесленниками, открыл дверь и стал подниматься по широкой каменной лестнице, ведущей на второй этаж, а потом свернул на более узкую и крутую лесенку с коваными железными перилами и дошел до четвертого этажа. Остановился он перед одной из дверей в глубине тесного, погруженного в полутьму коридора. На железной эмалированной табличке красовалась надпись: «Гельфи Эмилио».

Спартак отыскал под половичком ключ, вставил его в замочную скважину и повернул, стараясь как можно меньше шуметь. Оставив дверь чуть приоткрытой, он пересек крошечную прихожую и вошел в кухню.

Поставив пакет с пирожными на стол, Спартак освободился от пальто и шляпы, но оставил на шее шарф. В кухне стоял немыслимый холод, небольшая круглая чугунная печка, выкрашенная серебрянкой, была погашена. Спартак заполнил ее дровами и бумагой, разжег огонь, закрыл заслонку и увидел сквозь щели, как поднялось пламя. После этого он наполнил водой кофейник, поставил его на печку и огляделся по сторонам. В квартире, несмотря на то, что в ней обитал холостяк, был относительный порядок. Спартак распахнул дверь, ведущую в спальню, чтобы в нее проникало тепло от печки, вошел и, как обычно, застелил постель свежими, вынутыми из комода простынями.

Каждую субботу Эмилио Гельфи отправлялся из Луго вечерним поездом в Римини к своей любовнице. Она была замужем за железнодорожником, который работал на линии Рим — Вена. Муж уезжал из дома в пятницу вечером, а возвращался в понедельник. Эмилио оставлял ключи под половиком для Спартака, чтобы тот мог располагать его скромным холостяцким жилищем для воскресных встреч с Альбертой, учительницей начальных классов, с которой познакомился больше двух лет назад в ресторанчике под городской стеной.

Их роман продолжался с переменным успехом с тех самых пор. Все в городе об этом знали, но не осмеливались злословить.

Спартак уже разглаживал последние складочки на постели, когда появилась Альберта. Она тихонько закрыла за собой входную дверь и вошла в комнату.

— Привет! — весело поздоровалась Альберта.

Спартак с улыбкой чмокнул ее в щеку.

— Я поставил воду на огонь. Сейчас мы выпьем кофе с пирожными, это поможет тебе согреться.

Альберта пользовалась духами, которые ему не нравились. Едва заслышав их запах, он невольно вспоминал чистый природный аромат вереска и роз, исходивший от маленькой строптивой дикарки, которую ему никак не удавалось забыть.

— Отличная мысль, — сказала Альберта и, вернувшись в кухню, придвинула стул к печке. — У меня ноги заледенели, — объявила она, зябко поеживаясь.

Спартак опустился возле нее на колени, снял коричневые прюнелевые башмачки и принялся растирать одну ступню.

— Сейчас я тебя согрею, — заверил он, водя руками вверх-вниз по ее ноге и как бы невзначай расстегивая резинки на поясе.

Альберта взвизгнула от удовольствия. Она еще не успела снять ни пальто, ни шерстяную шапочку, под которой скрывалась шелковистая масса медно-рыжих кудряшек.

— А ну-ка прочь руки! Сперва я хочу знать, как ты провел эту неделю.

— В университете профессор Лампедуза прочел замечательную лекцию. Пришло письмо от доктора Корбани. Он меня очень хвалит. Моя сестра Миранда сильно болела: температура за сорок и бред. Но сейчас она уже поправляется, — шутливо отрапортовал Спартак.

— Мой отец тоже болен. У него ужасный кашель. Говорят, есть угроза бронхопневмонии. Этот холод нас просто убивает, — озабоченно заметила она.

Февраль выдался особенно суровый, неделями подряд температура опускалась по ночам до десяти градусов ниже нуля.

Запасы дров у крестьян подходили к концу, все, до последней щепки, шло на отапливание домов. По деревням умерло много стариков и детей. Болезни, голод и холод усиливали растущее среди людей недовольство. Вину за все беды, как всегда, валили на «жулье в правительстве». Фашистская пропаганда пыталась как-то заглушить этот ропот, прибегая к привычной демагогии.

Не примыкая ни к фашистам, ни к молчаливой оппозиции, Спартак категорически отказывался говорить о политике и думал только о работе.

Несмотря на холода, он от восхода до заката носился по всей округе на своем мотоцикле, объезжая рынки и фермы, чтобы заключить как можно больше контрактов на поставку удобрений и ядохимикатов, которыми торговал как представитель крупной фирмы.

Спартаку случалось частенько нарушать пределы отведенной ему территории и уводить заказчиков из-под носа у других агентов. Возмущенные, они заваливали жалобами его руководство.

Доктор Корбани, стоявший во главе отдела сбыта, отвечал на жалобы прочувствованными письмами с извинениями, одновременно премируя Спартака за высокие достижения: показатели других агентов не шли ни в какое сравнение с его оборотом.

Спартак обладал талантом, выдумкой, предприимчивостью в сочетании с удивительной физической выносливостью. После долгого рабочего дня он проводил вечера за книгами, не позволяя себе никаких развлечений, кроме воскресных встреч с Альбертой в доме Эмилио.

Встречи с учительницей начальных классов из Луго были для него не более чем приятной передышкой, помогавшей снять напряжение после тяжелой рабочей недели. Однако в последнее время Альберта все чаще высказывала свое недовольство. Она была влюблена в него, и ей хотелось настоящей, официальной помолвки, от которой Спартак всеми силами уклонялся. Вот и в это морозное февральское воскресенье, чувствуя себя удовлетворенной и нежась в теплой постели в объятиях Спартака, Альберта нежно прошептала ему на ухо:

— Папа и мама очень хотели бы с тобой познакомиться.

— К чему все эти церемонии? Разве нам плохо вместе? Зачем осложнять себе жизнь?

— Сложности существуют только в твоем воображении. Ты мог бы встретиться с ними и сказать, что мы помолвлены, вот и все. Они бы не стали возражать, поверь мне. Мама, как тебе известно, вообще витает в облаках. Только и знает, что играет ноктюрны Шопена да бегает из дома в дом, разучивая с богатенькими сопляками, которым наплевать на музыку, «Маленького горца» и «На озере Комо». Она не помнит, когда пора обедать, а когда — ужинать. Иногда мне кажется, что она даже не помнит, есть ли у нее дочь. А вот папа меня очень любит. Он настоящий военный, ценит во всем порядок и дисциплину. Ему больно, что я встречаюсь с человеком, который глаз не кажет в дом. Открыто он меня никогда не упрекает, но дает понять, что недоволен. Мне всякий раз бывает неловко, когда разговор заходит о тебе, — пожаловалась она.

— Вот в точности, как мне сейчас, — ответил он с раздражением в голосе.

— Послушай, Спартак, я же знаю, ты не святой. Есть немало женщин, готовых закрутить с тобой роман. Меня это не радует, но и плакать по этому поводу я тоже не собираюсь. Я тебя принимаю таким, какой ты есть. Но само собой разумеется, что в конце концов мы поженимся, — заявила Альберта.

Вместо ответа Спартак выскользнул из постели и, как был, голым, прошел на кухню, чтобы взять припасенный для нее подарок.

— Это тебе, — сказал он, бросая ей сверток.

Альберта прочла надпись на перевязанном розовой шелковой ленточкой пакете.

— Ты это купил у «Каццолы» в Болонье? Попробую угадать, что там. А-а, знаю. Батистовые платочки с ручной вышивкой, чтобы осушить мои слезы в тот день, когда ты простишься со мной навсегда, — невесело пошутила она.

— Вот и не угадала, — ответил Спартак, одеваясь.

Она развернула пакетик и в восторге воскликнула:

— Шелковые чулки! Господи, какое чудо! Все мои подружки помрут от зависти. Ты ездил в Болонью и среди тысячи важных дел нашел время подумать обо мне. А знаешь, ты ведь и в самом деле неплохой парень! Всякий раз, когда я начинаю сомневаться в твоей любви, ты мне доказываешь, как глубоко я ошибаюсь. — Альберта старалась бодриться, но болезненный спазм сжал ей горло.

Спартак сел на край постели и тихим голосом, не смея взглянуть ей в лицо, произнес:

— Я на тебе не женюсь, Альберта.

— Знаю, — безнадежно кивнула она. — Я всегда это знала. Ни разу, ни единого разу ты мне не сказал: «Я люблю тебя». А другая, кто она? — в упор спросила Альберта.

Она встала с постели и тоже начала одеваться.

— Та, которой нет, — ответил Спартак, думая о Маддалене.

На протяжении двух с лишним лет он всеми силами старался ее избегать, но так и не смог изгнать из своего сердца образ девушки из Котиньолы, болтавшей босыми ногами в воде Сенио и любившей розы.

— Я не заслуживаю обмана, — обиженно запротестовала Альберта, наклонившись, чтобы поднять с полу чулки.

— Я говорю тебе правду. — Он обнял ее за плечи и отвел в кухню, где от маленькой печки исходило приятное тепло.

Спартак наполнил две чашки остатками кофе, и они сели за стол. Оба стали размешивать сахар ложечками, и фарфоровые чашки зазвенели. Каждый был погружен в собственные мысли. В ушах Альберты звучал предостерегающий голос закадычной подруги Элены, ее ровесницы, у которой уже было двое детей: «Если не сумеешь кого-нибудь подцепить, пока тебе не стукнуло тридцать, то уж никогда не выйдешь замуж».

Альберту и так уже считали старой девой, да притом с плохой репутацией и без будущего. Она была из тех молодых одиноких женщин, про которых говорят: «Все их хотят, но никто не берет». О нескольких компрометирующих ее связях с мужчинами было известно всем. Даже директриса начальной школы, пятидесятилетняя вековуха, гордившаяся своим положением «непорочной весталки», смотрела на Альберту свысока и не упускала случая унизить ее.

— Я должна найти себе мужа. Теперь уже неважно, кто это будет, лишь бы женился, — сказала Альберта, поднося чашку к губам. — За тебя я бы вышла по любви. За другого пойду просто, чтобы выжить, — горько призналась она.

— Послушай, Альберта, мы же друзья. Я всегда останусь тебе другом. Ты славная и добрая. Если бы я надумал жениться, то выбрал бы только тебя. Но я влюблен в другую женщину. В ту, которой нет. — Он нежно погладил ее по лицу.

— Не говори глупостей, Спартак. Тебе это не пристало, — отмахнулась она. — Я даже не знаю, о чем ты говоришь, да, по-моему, ты и сам этого не знаешь, — Альберта надела пальто и теперь надевала шапочку. — Слушай, тут есть один тип, может, ты его тоже знаешь, у него на проспекте отличный обувной магазин. Вдовец. Приударяет за мной вот уже несколько месяцев. Правда, у него жирная кожа и сальные волосы, но мне кажется, если бы я приучила его мыться, он был бы совсем даже ничего. Очень приличный господин. Что скажешь?

— Ты больше не хочешь меня видеть. Так?

— Молодец. Десять с плюсом, — кивнула она, направляясь к дверям.

— Ты очень на меня разозлилась? — спросил Спартак, подходя к Альберте и ласково обнимая ее.

— Я злюсь только на себя за свою глупость. Спасибо за шелковые чулки. Не забудь оставить ключ под половиком и поблагодари Эмилио за гостеприимство, — попрощалась она, закрывая за собой дверь.

Спартак был настолько ошеломлен, что не успел даже рта раскрыть. Он ожидал, что Альберта закатит ему сцену, но вместо этого она его нокаутировала одним ударом, чисто, ловко, элегантно.

Ему захотелось догнать ее и попросить прощения. Может быть, Альберта действительно именно та, что ему нужна.

Спартак вихрем слетел по ступеням и догнал ее у парадного.

— Я женюсь на тебе, Альберта, если ты этого хочешь. Хоть сейчас, — сказал он, задыхаясь от бега.

— Убирайся к черту, Спартак! — решительно ответила она и ушла.

Спартак прислонился к дверям парадного. Здравомыслие Альберты спасло его от роковой ошибки. Не было в мире женщины, с которой он мог бы разделить свое существование. Ни одной, кроме Маддалены. Но Маддалена была потеряна для него навсегда.

Глава 7

Беременность протекала очень тяжело. Ее часто рвало, Лена страшно исхудала и совершенно лишилась сил. Она лишь изредка и с большим трудом поднималась с постели, питалась хлебными крошками, залитыми яйцом, да яблоками. Антонио поставил для нее кушетку в кухне у очага, где теперь днем и ночью горел огонь. Женщины с подворья приходили ее навестить, приносили гостинцы и предлагали чудодейственные средства исцеления, не приносившие, однако, никаких результатов.

Лена терпеливо выслушивала их болтовню, но сама тем временем чутко подмечала все отмеченные древними крестьянскими поверьями дурные приметы, сопровождавшие ее беременность: скрип дверных петель, пламя камина, отклоняющееся в сторону входной двери, темные следы, оставляемые на пальце обручальным кольцом. Все они упорно предвещали несчастье.

Как-то раз Джентилина, переехавшая к ним жить, готовя завтрак для Лены, разбила яйцо и обнаружила в нем два желтка. Торопливо перекрестившись и пробормотав краткую молитву, она бросила яйцо в огонь, а потом приказала невестке:

— А ну-ка, живо, надень рубашку наизнанку!

— Зачем? — испуганно спросила Лена.

— Злые духи хотят тебе навредить, — объяснила свекровь.

Лена повиновалась, не споря. В ее душе ничему не осталось места, кроме тревог и страхов.

Однажды ночью ей приснилась мать. Лицо у нее было заострившееся и бледное, как на смертном ложе. Эльвира смотрела на Лену, не говоря ни слова, но в ее широко распахнутых глазах читалась отчаянная немая мольба о помощи. Лена и рада была бы помочь, но какая-то злая сила пригвоздила ее к месту, не давая шевельнуться. Она закричала от ужаса и проснулась, сердце бешено колотилось, все тело покрылось холодным потом. Дрожащими руками она отвернула пламя керосиновой лампы. За окном во дворе выла собака. По рассказам стариков, умевших толковать знамения и приметы, Лена знала, что собака чует преследующих семью злых духов.

С трудом поднявшись с кушетки, она прочла «Богородицу», а потом, еле волоча ноги, поднялась по лестнице в спальню. Ей хотелось укрыться в надежных объятиях мужа.

— Тоньино, мне страшно, — такими словами Лена разбудила мужа, ложась рядом с ним в постель.

— Чего ты боишься? — спросил он, обнимая ее и прижимая к себе.

— Всего. Шума, голосов, теней, каждого дуновения ветра, — объяснила Лена.

— Ты же могла позвать меня, я бы спустился в кухню. Тут, в спальне, слишком холодно для тебя, бедный мой воробушек, — прошептал Тоньино. — Все женщины становятся немного странными, когда ждут ребенка. А потом, когда роды позади, все страхи проходят. Не волнуйся. — Он изо всех сил пытался успокоить жену.

— Знаю, знаю, тошнота и рвота — это неизбежное зло в первые месяцы. Но со мной творится что-то нехорошее. Я знаю, чувствую, это что-то серьезное, — в тревоге призналась Лена.

— Завтра же утром отвезу тебя к доктору, — пообещал Тоньино.

— Зря только деньги потратишь. Доктор в таких случаях ничем помочь не может.

— Тогда что же, по-твоему, я должен делать?

— Ничего. Ты уже сделал для меня все, что мог. Вот ты говоришь со мной, и мне уже становится легче, — сказала Лена, зевая и потягиваясь, как котенок.

Она мгновенно уснула в его крепких объятиях. С тех самых пор, как он ее ударил, еще не зная, что Лена беременна, Тоньино был не в силах избавиться от чувства вины. Он окружал жену усиленной заботой, пытаясь освободиться от мучивших его угрызений совести. После прихода Лены сам Тоньино так и не смог заснуть и, лежа в постели, принялся размышлять о тяжелой и однообразной крестьянской жизни.

Тоньино подумал о еще не родившемся ребенке. Он не умрет от лишений, ведь его отец хорошо зарабатывает, владеет землей, завещанной ему отцом, с которой рассчитывает получить доход, когда Аттиллио, брат Лены, наконец-то соберется уплатить за аренду. К тому же он все еще не отказался от плана обрести лучшее будущее по ту сторону океана.

На рассвете Тоньино перенес Лену в кухню, держа ее на руках, как ребенка. Джентилина уже была на ногах и варила манную кашу на парном молоке.

— Лене нужно хорошенько питаться, — сказала она сыну, пока он бережно укладывал жену на кушетку у очага.

Кто-то постучал в дверь.

— Кто бы это мог быть в такой час? — спросила разбуженная шумом Лена.

На пороге стояла Сантина, молодая жена заведующего молочной фермой. За ее спиной вырисовывалась темная приземистая тень старухи.

— Я позвала Донату, знакарку. Она знает, как помочь вашей жене, — объяснила она Тоньино, открывшему дверь.

Доната была самой старой женщиной в городе. Говорили, что ей сто лет. Она жила одна в полуразрушенном доме прямо за городской стеной. Простодушно переиначивая смысл слова, крестьяне называли ее знакаркой, потому что она чертила знаки на телах больных, и от этого они иногда выздоравливали. Ей доверялись и бедные, у которых не было денег, чтобы заплатить врачу, и богатые, когда заболевали неизлечимыми болезнями. Доната не требовала платы за услуги и жила подаянием. Ее слава, переросшая в легенду, достигла даже Равенны.

Кое-кто утверждал, будто ее видели вылетающей на помеле из трубы над крышей собственного дома и танцующей в хороводе ведьм в безлунную ночь в лесу белых акаций на берегу Сантерно, той самой реки, из которой ее выловили грудным младенцем, спеленутым и уложенным в камышовую корзину. Нашла ее мать приходского священника из церкви Святого Франциска. Священник рассудил, что эта девочка дарована им богом, и при крещении дал ей имя Доната Дадио[25]. Живя в доме священника и его престарелой матери, в окружении сутан и крахмальных юбок, она изучила латынь и зазубрила древние заклинания, изгоняющие бесов из одержимых дьяволом. Листая старинные книги, найденные в доме священника, Доната научилась различать благотворное и злокачественное воздействие растений на человеческий организм. Еще девочкой она начала уходить в поля и собирать лекарственные травы, из которых готовила настои, отвары и припарки для лечения хворей, мучивших священника и его мать. Доната почти не росла вверх, зато раздавалась вширь, как откармливаемый к Рождеству гусь. Священник оставил ей в наследство свой старый дом. Поселившись в нем хозяйкой, Доната начала лечить горожан.

Итак, Доната Дадио вошла в кухню Мизерокки и приблизилась к постели Лены. Она попросила стул, плюхнулась на него всем своим весом, закрыла глаза. Можно было подумать, что она уснула.

Тоньино, Джентилина и Сантина молча стояли в сторонке. Лена надела новые очки, подаренные ей мужем, и взглянула на знакарку широко раскрытыми глазами.

Прошло несколько минут, никто не смел сказать ни слова. Потом старуха взяла руку Лены в свои и начала говорить.

— У тебя семь жизней, как у кошки. Ни кислое молоко твоей сестры не смогло тебя убить, ни испанская лихорадка, ослабившая твое зрение. Не убьет тебя и этот ребенок, которого ты носишь в утробе против собственной воли. Ты извергаешь пищу, потому что хочешь извергнуть его. Он это знает. Ему не суждено родиться.

Оскорбленная, возмущенная и напуганная одновременно, Лена вырвала руку из жирных пальцев знакарки.

— Да вы с ума сошли! — закричала она. — Я хочу своего ребенка.

Доната задумчиво поглядела на нее.

— Это не твоя вина. Мы не всегда сознаем, чего хотим на самом деле.

Она склонилась над Леной. Из-за неимоверной толщины дыхание вырывалось у нее из груди со свистом. Протянув свою пухлую маленькую ручку, знакарка принялась пядь за пядью измерять тело Лены ото лба к лодыжкам. Потом заставила ее раскинуть руки и измерила расстояние от запястья до запястья, как бы начертив крест на теле молодой женщины. После этого нарисовала еще один крест указательным пальцем на животе Лены.

— Чем раньше, тем лучше, — пробормотала знакарка.

— Что? — в тревоге спросила Лена.

Доната поднялась, ничего не ответив.

— Попробуй поесть. Тебя больше не будет тошнить, — объявила она, направляясь к двери.

Джентилина последовала за ней и протянула ей монету, от которой знакарка отказалась:

— Я не могу принять плату, ведь я ничем не смогла ей помочь.

После ее ухода Лена съела целую тарелку манной каши и попросила добавки. Она чувствовала себя прекрасно, словно заново родилась, и ее не стошнило.

— Эта знакарка просто сумасшедшая, — сказала Лена, повернувшись к Тоньино, — но сейчас мне действительно стало лучше. Вот увидишь, наш ребенок будет здоров как бык.

Слова Донаты глубоко запали ему в сердце, однако Тоньино нашел в себе мужество улыбнуться:

— Ну, раз так, я отправляюсь на работу. А ты смотри, береги себя.

— Сегодня вечером я сама приготовлю ужин, и это будет нечто особенное, — пообещала Лена, сбрасывая с себя одеяло и энергично поднимаясь с постели.

Джентилина примостилась сбоку от очага и принялась молиться, перебирая четки.

Тоньино уехал на телеге, нагруженной старой, изношенной упряжью. Он вез ее к шорнику в починку.

Пришла Антавлева с туго набитым учебниками и тетрадями портфелем. Школы были закрыты по случаю сильных холодов, но учителя задали школьникам много работы на дом. Девочка каждый день приходила к Лене, и они вместе готовили уроки, чтобы дело шло веселее.

— Лена, ты выздоровела! — воскликнула Антавлева, застав подругу на ногах, полностью одетой и занятой мытьем посуды.

— Вроде бы да. Меня излечила старуха Доната. Она, конечно, чокнутая, но ее руки действительно умеют творить чудеса, — пояснила Лена.

— Она настоящая колдунья! Моя мама тоже так говорит, — согласилась девочка.

— Пойди согрейся у огня и посиди там смирно рядом с Джентилиной, пока я тут приберусь. А потом вместе позанимаемся, — решила Лена.

Она прекрасно себя чувствовала, ей хотелось двигаться, энергия переполняла ее.

— Я читаю замечательную книжку. Называется «Мелодия и любовь». Графиня Одетта подарила мне ее на Рождество. Как закончу, дам тебе почитать, — пообещала Антавлева.

Лена ее не слушала. Она была счастлива и, подметая пол в кухне, принялась напевать.

Она пела о «прелестной соседке, юной и бледной, в доме напротив, на шестом этаже». Ни у кого в округе не было радио, не говоря уж о граммофоне, и все же до местных женщин даже на самых отдаленных хуторах каким-то чудом, будто по волшебному беспроволочному телеграфу, доходили все модные песенки, помогавшие им скоротать долгие трудовые дни.

Внезапно звонкий голосок Лены оборвался. Острая боль словно раскаленной иглой пронзила ей низ живота.

Она со стоном согнулась пополам.

— Мне больно, — прошептала Лена, обхватив живот руками.

Джентилина и Антавлева бросились к ней.

— Что с тобой? — спросила свекровь. Не дождавшись ответа, она повернулась к девочке и приказала: — Беги быстро, позови своего отца. Надо немедленно везти Лену в больницу.

Антавлева накинула пальто и бегом кинулась исполнять поручение.

Пробежав по двору, она помчалась по дороге к дому и вихрем влетела в контору отца. Он сидел у себя за столом, поглощенный разговором со Спартаком.

— Лене плохо, — запыхавшись, объявила Антавлева. — Джентилина говорит, надо срочно везти ее в больницу.

Спартак побледнел. Рывком вскочив со стула, он обрушил на девочку град вопросов:

— Ей очень плохо? Что с ней? Где ее муж?

— Тоньино нет дома, — ответила растерявшаяся Антавлева.

— Если вы одолжите мне вашу машину, я сам отвезу ее в больницу, — предложил Спартак, поворачиваясь к управляющему.

Глава 8

Лена лежала в постели, свернувшись клубком, а Джентилина ходила кругами вокруг стола, читая молитвы и призывая небо на помощь своей несчастной невестке, когда Спартак, распахнув дверь, бросился к ее изголовью.

В его памяти сохранился образ неприступной юной дикарки, бегущей по полям с легкостью лани. Сейчас он видел перед собой бледную, испуганную женщину, трепещущую, как подбитая птица.

— Где твой муж? — спросил Спартак.

— Он поехал к седельнику Куанделли, — еле слышно прошелестела в ответ Лена. — Что ты здесь делаешь? — в свою очередь спросила она, удивленная его появлением.

— Я приехал за тобой. — Он склонился над ней, намереваясь поднять ее с постели.

Джентилина кое-как укутала невестку. Спартак вынес ее во двор и бережно уложил на заднем сиденье «Фиата», одолженного ему управляющим.

— Садитесь рядом со мной, — велел он Джентилине.

Старой крестьянке этот светловолосый молодой человек был знаком, они несколько раз встречались в Котиньоле, она помнила, что он друг ее сына. Поэтому она без колебаний села в машину рядом с ним, крепко-накрепко ухватившись обеими руками за сиденье. Никогда прежде не виденный самодвижущийся экипаж наводил на нее смертный страх, а ведь она и без того была напугана состоянием Лены. Как и всегда, в эту трудную для себя минуту Джентилина стала искать утешения в молитве.

Спартак внимательно смотрел на дорогу перед собой, старательно объезжая рытвины и одновременно размышляя о том, что вопреки его собственной воле судьба устроила так, чтобы они с Леной снова встретились. В самом деле, в это утро ему необходимо было попасть в Болонью, он переменил свои планы лишь в самый последний момент, потому что хотел обсудить с управляющим один проект, представлявшийся ему чрезвычайно важным. В ту самую минуту, когда Антавлева ворвалась в кабинет отца, он излагал Серджо Капорали план создания компании по переработке конопли.

— Как ты, Маддалена? — спросил Спартак, уже подъезжая к больнице.

— Не знаю. Мне так страшно, — тихонько ответила она.

— Не волнуйся. Доктора тебе помогут. — Ему хотелось хоть как-то ее успокоить.

— Я боюсь за ребенка, — пояснила Лена.

Спартак остановил машину у входа в отделение «Скорой помощи».

— Вот мы и приехали, Маддалена, — сказал он, наклоняясь над ней. — Не двигайся.

Он взял ее на руки и осторожно поднял.

Джентилина шла за ними следом. Появилась медсестра с каталкой.

— Положите ее сюда, — велела она Спартаку. — Это и есть женщина из усадьбы графа Сфорцы?

— Да, это она, — подтвердил молодой человек.

— Управляющий предупредил нас по телефону о вашем прибытии, — объяснила медсестра.

Спартак бережно уложил Лену на носилки. Воздух в больничном коридоре с громадными светлыми окнами и мощными батареями парового отопления был насыщен запахом эфира и дезинфекции.

— Акушерку уже вызвали, сейчас она осмотрит больную. Вы можете уйти, — обратилась сестра к Джентилине и к Спартаку.

— Нам нужен доктор, а не акушерка, — накинулся на нее Спартак.

— Успокойтесь, — возразила медсестра. — Вы муж?

Спартак покачал головой.

— Так чего же вы еще хотите? Покиньте помещение и уведите отсюда эту женщину, — приказала она, кивнув на Джентилину.

— Послушайте, — остановил ее Спартак, ничуть не смутившись. — Этой девочке очень плохо. Акушерку мы могли бы найти и поближе к дому. Я требую врача, и немедленно. — Он говорил спокойно, но с непоколебимой твердостью.

Медсестра с недовольным видом удалилась, не сказав в ответ ни слова. Скандалы в больнице были ни к чему, так что пришлось позвать врача.

Джентилина подошла поближе к невестке и с материнской нежностью стала гладить ее волосы. Лена приготовилась к смерти. Слишком много дурных примет сопровождало ее беременность. И если смерть придет к ней в виде такого вот тихого и сладкого угасания сил, клонящего ко сну безволия и расслабления, что ж, значит, она не так уж страшна. Лена закрыла глаза и попрощалась с жизнью, подарившей ей напоследок объятия человека, которого она так и не смогла забыть.

— Она уснула, — сказала Джентилина, повернувшись к Спартаку. — Надо бы, пожалуй, снять с нее очки, — она осторожно освободила невестку от очков и сунула их себе в карман пальто.

— Та-а-ак, а ну-ка посмотрим, кто это тут капризничает? — Спартак тотчас же узнал этот незабываемый сварливый голос. Он мог принадлежать только одному человеку: старому профессору Витали, много лет лечившему его сестру Миранду.

— Вы меня помните, профессор? — спросил молодой человек.

— Как же я мог забыть молодого Рангони? А это кто? Твоя жена? — спросил врач, подходя к Лене и беря ее за руку, чтобы пощупать пульс.

Семидесятилетний профессор Витали считался великим специалистом по внутренним заболеваниям. В Луго поговаривали, что в их маленькую заштатную больницу его сослали исключительно за невыносимый характер. О нем ходило множество анекдотов. Утверждали даже, что за время работы в больнице Святой Урсулы в Болонье у него выработалась милая привычка прогонять некомпетентных врачей и ленивых медсестер пинками под зад.

— Нет, это жена моего друга. А это ее свекровь, — объяснил Спартак.

— Пульс слабый, — изрек профессор.

— У нее кровотечение. Она беременна на третьем месяце, — осмелилась вмешаться Джентилина.

— Скорее всего это выкидыш. Сейчас я ее отправлю в смотровую и сам обследую, — заверил их профессор, сделав знак медсестре.

— А что с ней будут делать? — в тревоге спросил Спартак.

— Выскабливание. Единственное, что можно сделать в подобных случаях, — объяснил врач.

— Это опасно? — испугался Спартак.

— Я сам буду ассистировать гинекологу и сделаю все возможное, чтобы операция закончилась благополучно, — обещал профессор Витали. — Не беспокойтесь, я дам вам знать уже через полчаса, как обстоят дела, — добавил он на прощание.

Джентилина осталась ждать в приемном покое, а Спартак решил уехать, пообещав ей вернуться вместе с Тоньино.

Он встретил друга по дороге: тот на телеге ехал к дому.

— Твоей жене стало плохо, — крикнул Спартак, выйдя из машины и бегом догнав повозку.

— А ты откуда знаешь? — спросил Тоньино, встревожившись и заподозрив неладное. Он натянул поводья и заставил лошадь остановиться.

— Я отвез ее в больницу. С ней твоя мать. Давай слезай с телеги, я отвезу тебя на машине.

Тоньино побледнел.

— Расскажи мне все, — попросил он, садясь в машину.

— Я почти ничего не знаю. Дочка Серджо прибежала в контору и подняла тревогу. Управляющий дал мне свой «Фиат», и мы вместе с твоей матерью отвезли Лену в пункт «Скорой помощи». Я настоял, чтобы позвали доктора, и ее осмотрел профессор Витали, главврач. Кажется, речь идет о выкидыше, — кратко объяснил Спартак.

— Доната была права, — грустно вздохнул Тоньино.

— Да как ты мог? Твоя жена уже была больна, а ты, вместо того чтоб позвать доктора, пригласил эту колдунью? — возмутился Спартак.

Антонио открыл было рот, чтобы объяснить, что сам он знакарку не приглашал, но ему не хотелось оправдываться перед Спартаком, а главное, теперь он был, как никогда, убежден в том, что старая Доната все угадала верно. Лена не хотела иметь от него ребенка. Быть может, она больше не хотела иметь ничего общего с ним самим, хотя до сих пор — этого Тоньино не мог не признать — добросовестно и честно исполняла обязанности верной жены и будущей матери.

— Лена выздоровеет, — произнес он вслух.

— Будем надеяться, — пробормотал в ответ Спартак.

— А мне многое известно, — продолжал Антонио. — В том числе и то, о чем ты умолчал. В отношении Лены.

— Значит, старая история все-таки выплыла на свет, — заметил Спартак. Он замолк, ожидая ответа, но его не последовало. — Я же не какой-нибудь ветрогон. У меня есть принципы, — продолжал он. — Я всегда уважал Маддалену, даже когда не знал, что вы с ней помолвлены и должны пожениться. А потом ты привез ее в Луго. Ты же не станешь отрицать, что я, с тех пор, как вы там поселились, перестал бывать на подворье и ни разу не принял ни одного из твоих многочисленных приглашений заглянуть к вам на огонек.

— Все верно. Ты верный друг, а она верная жена, — грустно подтвердил Тоньино в тот самый момент, когда Спартак останавливал «Фиат» у входа в больницу.

Джентилина выбежала к ним навстречу.

— Ее отвезли в операционную, — сказала она сыну, пока он вылезал из машины.

Спартак развернулся и сразу же уехал.

Глава 9

Лена с трудом очнулась от тяжкого сна, вызванного хлороформом.

У ее постели сидел врач и мерил ей давление, а за его спиной стояла монахиня в белой рясе сестры милосердия.

— Хрупкий росток, но от крепкого корня, — сказал доктор. — Она выкарабкается из этой передряги. Пузырь со льдом на голову, чтобы снять жар. Каждые два часа посылайте медсестру смачивать ей губы.

Лена открыла глаза. Ей показалось, что кровать накреняется, и ее тут же вырвало прямо на подушку.

— Отлично, отлично, — заметил доктор. — Она освобождается от отравления хлороформом.

Чьи-то заботливые руки приподняли ее, умыли и сменили подушку.

Лена вновь уснула. Ей приснилось, что она погружена в гигантский котел с булькающей и пенящейся жидкостью. Она отчаянно боролась, чтобы выплыть, но густой бульон обволакивал и с силой засасывал ее. Она звала на помощь, но ее голос пропадал словно в глухом слое ваты. Потом кто-то провел по ее губам чем-то освежающим и влажным. Но этих капель не хватило, чтобы освежить пересохшее горло.

И опять она провалилась в сон. Ее разбудило прикосновение огрубевшей и прохладной руки ко лбу. Лена открыла глаза и увидела Тоньино.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Очень болит голова и живот, — пожаловалась она.

— Худшее позади, — попытался он утешить ее.

Лена кивнула. Ей не хотелось разговаривать, но близость мужа была ей приятна.

— Пить хочется, — прошептала она.

— До завтрашнего дня тебе нельзя пить, это предписание доктора. Сейчас я смочу тебе губы, — и он прижал к ним смоченный в воде бинт. — Тебе сделали выскабливание. Ты это знаешь? — спросил Тоньино.

Лена не хотела ничего знать. В эту минуту ей хотелось лишь одного: избавиться от страданий и от жажды. Одеяла давили на нее, как каменные плиты. Спина разламывалась на куски, сильно болели ноги. Она вновь погрузилась в сон почти сразу же после ухода Тоньино.

Он вернулся на следующий день в час посещений.

Лена встретила его улыбкой. Она чувствовала себя лучше и объявила:

— Сегодня мне разрешили выпить лимонаду с сахаром. С ложечки.

Солнечный свет проникал в палату через большое арочное окно, несмотря на задернутые шторы.

Тоньино уселся на стул у ее изголовья.

— Где мои очки? — спросила Лена.

— А ты действительно выздоравливаешь, — улыбнулся Тоньино. — Вот они. — Он вынул ее очки из ящика тумбочки и протянул было ей, но тут же передумал и сам надел их ей на нос.

Оглядевшись вокруг, Лена увидела, что находится в громадном помещении со сводчатым потолком и двумя рядами кроватей с высокими железными спинками, покрытыми белой эмалью. На торцовой стене висело большое распятие. В палате находились родственники, пришедшие навестить больных. Их темная одежда выделялась на фоне яркой белизны залитой солнцем палаты.

— Я принес тебе кое-что почитать, — сказал Тоньино.

Лена взглянула на него с недоверием:

— Значит, мне придется надолго остаться в больнице?

— Только пока жар не спадет. Ну а пока моя мать, маленькая Антавлева и все соседки шлют тебе привет, — попытался он развеселить жену.

— Вы все так добры ко мне. А я так и не сумела родить тебе сына, — с горечью покачала головой Лена.

— Что поделаешь, это судьба. Ты ни в чем не виновата. — Тоньино ласково пожал ей руку.

— Мне так стыдно, — прошептала она, и ее глаза наполнились слезами.

— Мы опять попробуем. В следующий раз все получится, вот увидишь. — Тоньино изо всех сил старался, чтобы его голос звучал бодро. — Скоро придет весна. Я уже видел в полях подснежники.

Вошедшая в эту минуту монахиня громко хлопнула в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание:

— Просим посетителей покинуть палату. Время посещений истекло, — властно объявила она.

Тоньино наклонился, поцеловал на прощание Лену в лоб и ушел.

Во время вечернего обхода ее вновь осмотрел профессор Витали.

— А вот и наша больная. Как у нас дела? — участливо спросил он, прощупывая ее пульс.

— Спасибо, мне лучше. Но вот читать не могу, глаза болят, — пожаловалась Лена.

— Вы только поглядите! Крестьянка читает романы, — удивленно заметил профессор, садясь на край кровати и опять проверяя пульс.

Потом он потребовал, чтобы Лена показала ему язык, и наконец приподнял ей веки, чтобы осмотреть глаза.

— Ну что ж, я вижу, дела идут неплохо, — вынес вердикт профессор. Повернувшись к сестре, он добавил: — Дайте ей крепкого бульона и печеное яблоко с сахаром. Побольше сахару. Этой девочке надо лучше питаться.

— Когда я смогу вернуться домой? — оживилась Лена.

— Ишь, какая шустрая! Хирург сделал тебе операцию, ну а мы должны удостовериться, что осложнений не будет.

— Почему мне не удалось сохранить ребенка? — немного помедлив, спросила Лена.

— Трудно сказать. Женская натура представляет собой сплошную загадку. Но могу тебя заверить, что в будущем ты сможешь иметь сколько угодно детей. Не беспокойся и думай только о выздоровлении. Да, кстати, к тебе посетитель. Вообще-то час посещений давно истек, но уж на этот раз так и быть… — добавил он, загадочно улыбнувшись, прежде чем уйти.

Лена увидела возникшую на пороге мощную фигуру Спартака. Он оглядывался кругом, никого не узнавая, и монахиня, выходившая из палаты вместе с главврачом, указала ему постель Лены.

Робким, нерешительным шагом Спартак подошел к ней. В руке он держал большой букет белых роз.

Глава 10

— Уходи, Спартак, — сказала она тусклым голосом, откидываясь на подушку.

— Как ты бледна, Маддалена, — прошептал он в ответ. — Мне было недостаточно уверений профессора Витали. Я хотел тебя увидеть.

— Из-за тебя у меня будут неприятности с мужем, — слабо запротестовала Лена.

— То, что я к тебе чувствую, никого не касается. В том числе и твоего мужа, — решительно возразил Спартак.

— Ты уже однажды испортил мне жизнь, и я не позволю тебе сделать это опять, — возмутилась она.

— Послушай меня, Маддалена.

— Нет, это ты меня послушай! Вспомни, как было дело. Мой отец отказал тебе в сватовстве, и ты тут же бежал от него, как заяц. Я еще не была замужем, а ты уже начал читать мне проповеди. Ты меня сам к стенке припер моим моральным долгом. Помнишь? «Раз ты дала слово, надо его сдержать, даже ценой жизни». Ну что ж, я поклялась перед богом в присутствии священника. Тебе стоило протянуть руку, чтобы меня взять. Ты этого не сделал. А теперь уже слишком поздно.

— Почему ты не хочешь меня выслушать? — произнес он умоляюще. — Я был молод. Думал, что смогу тебя забыть, но оказалось, что это не так. Годы идут, а я люблю тебя все больше и больше. Ты — словно наваждение, преследующее меня всюду, — признался Спартак.

Лена ощутила болезненный укол в груди.

— Давай уедем вместе, Маддалена, — предложил Спартак.

— Я не могу строить свое счастье на страданиях других, — сказала она грустно.

— Послушай меня, любимая. Все эти годы я как мог избегал встреч с тобой, даже случайных. Бывал порой в двух шагах от подворья и бежал как от чумы. Я чувствовал себя виноватым за любовь к тебе. С тех пор как я снова тебя увидел и привез в больницу, я больше не знаю покоя.

Вопреки себе Лена вынуждена была признать, что она тоже в глубине души сохранила любовь к Спартаку. Но пути назад для нее уже не существовало.

— Уходи, Спартак, — прошептала она. — Завтра моему мужу станет известно, что ты приходил сюда. Погляди, все на нас смотрят. Кто-нибудь да скажет ему. Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы Тоньино стал притчей во языцех? Чтобы начали злословить обо мне? Ты этого хочешь? — с горечью повторяла Лена.

— Хочу, чтобы ты мне сказала одну-единственную вещь: что ты меня не любишь. Если ты мне поклянешься, что не любишь меня, я тотчас же исчезну навсегда.

— Я вижу, ты не меняешься и, наверное, никогда не изменишься, — вспыхнула она. — Пойми, я не обязана ни в чем тебе клясться! Ясно?

— А я вижу, что ты меня любишь так же, как я тебя. Но я понимаю и то, что мне придется уйти, и обещаю, что больше не буду искать встречи с тобой. И все же даю тебе слово: если нам суждено будет встретиться снова не по нашей воле, я буду считать это знаком судьбы, желающей нас соединить. В тот день я увезу тебя с собой навсегда. — Он поднялся со стула и отвернулся, собираясь уходить.

Лена протянула руку, словно стараясь его удержать.

— Спартак! — позвала она вслух, не обращая внимания на множество свидетелей, уставившихся на них во все глаза.

Он повернулся и взглянул на нее.

— Я люблю тебя, — с глазами, полными слез, прошептала Лена.

Монахиня вошла в палату и подошла к ним.

— Эти цветы для Мадонны, — обратилась к ней Лена, указывая на букет роз, лежащий на постели.

— Этот синьор очень щедр. Богоматерь благосклонно примет его дар. Но он не должен злоупотреблять добротой главврача. Нашей больной необходим покой, чтобы выздороветь, — сказала монахиня, строго глядя на Спартака.

— Прежде всего ей необходимо обрести смысл жизни, — с грустью ответил Спартак. — Помолитесь за нее и за меня тоже, сестра, — добавил он. — Это нам тоже пригодится.

Лена отвернулась и спрятала лицо в подушку, чтобы не видеть, как он уходит.

Монахине хватило одного взгляда, чтобы понять, что худенькую женщину и этого славного молодого человека связывает друг с другом сильное чувство. Она прониклась к ним сочувствием, ведь они были так несчастны.

— Я помолюсь Мадонне и за него, и за тебя, — обещала она Лене, коснувшись пальцами ее заплаканной щеки.

Тоньино зашел навестить жену на следующее утро.

— Спартак был здесь, — призналась Лена.

Однажды она уже утаила от него правду и не хотела лгать ему еще раз. Ее муж не заслужил обмана. К тому же было бы гораздо хуже, если бы он узнал о случившемся от других.

— Я ему говорил, чтобы держался от тебя подальше, — угрюмо буркнул Тоньино, стискивая зубы, чтобы сдержать гнев.

— Успокойся, он больше не придет, — пообещала Лена.

Ему хотелось бы знать, что они сказали друг другу, хотелось заглянуть в душу жене и понять, любит ли она Спартака по-прежнему. Если так, а он был почти уверен, что так и есть, Тоньино больше ничего не сможет сделать, чтобы ее удержать. Но и узнать всю правду ему было страшно. Пока существовала хоть тень сомнения, он собирался всеми доступными средствами защищать свой семейный очаг.

— Ты слышал, что я тебе сказала? — упрямо переспросила Лена.

— Да, конечно. Завтра тебя выпишут, и ты сможешь вернуться домой. Тебе повезло, Лена. Доктор говорит, что ты быстро идешь на поправку. Холода прошли. Солнце уже заметно пригревает, оно поможет тебе выздороветь, — выговорил он на одном дыхании, чтобы не отвечать на ее вопрос. — Завтра я заеду за тобой. Дома тебя ждет затопленный очаг и праздничный обед.

Казалось, им больше нечего было сказать друг другу. Тоньино ушел, не дожидаясь окончания часа визитов. Лена смотрела ему вслед с чувством бесконечной жалости к мужу и к себе самой. Чтобы навестить ее в больнице, ему приходилось проделывать семь километров в один конец и столько же обратно. Тоньино был отличным ходоком и обычно не ощущал усталости, однако в этот день привычный путь показался ему слишком долгим. Он чувствовал себя совершенно обессиленным, потому что прочел во взгляде Лены боль расставания.

Тоньино знал, что без нее жизнь его лишится всякого смысла. Он вновь и вновь спрашивал себя, могло бы что-нибудь измениться, если бы он не был так дурен собой. Не будь этого проклятого осколка, который изуродовал его лицо, возможно, он показался бы ей более привлекательным, хотя, конечно, не таким красавцем, как Спартак, но и не чудищем, наводящим страх. Однако Тоньино ничего не мог поделать, чтобы изменить свое лицо.

Механически переставляя ноги, он в полном отчаянии брел по полям, уже покрытым всходами пшеницы и первыми весенними цветами. Тоньино остановился посреди бескрайнего поля, упал на колени и безутешно зарыдал.

Глава 11

— Я хочу работать, Тоньино, — сказала Лена, погасив свет на ночном столике.

— Но у тебя и так много дел, — возразил Тоньино, имея в виду не только занятия в школе, где его жена училась на «отлично», но и композиции из засушенных цветов, которые она продавала на рынке. Лена умела со вкусом и выдумкой составлять букеты и гирлянды из цветов и лесных ягод в сочетании с пестрыми ленточками. Они очень нравились городским дамам, покупавшим украшения для своих домов.

— С тех пор как твоя мать взяла на себя все заботы по дому, у меня много свободного времени. Прошлой зимой ты мне говорил, что мечтаешь уехать в Америку. Помнишь?

— Мне казалось, ты не согласна, — удивился Тоньино.

— Я тут кое-что прикинула. Если к тому, что нам приносят поля в Котиньоле, прибавить мои маленькие сбережения, мы можем хоть сейчас открыть счет в банке. Ты теперь помощник управляющего и зарабатываешь куда больше, чем нам требуется на жизнь. И если бы я тоже могла найти какую-нибудь работу, за пару лет мы бы скопили приличную сумму и могли бы пуститься в путь, — объяснила Лена.

Она была решительно настроена покинуть Луго. Ей казалось, что, если бы океан пролег между нею и Спартаком, это помогло бы ей освободиться от мучительно преследующего ее желания.

— Посмотрим, — ответил Тоньино.

Теперь он знал, почему Лена так страстно мечтает уехать, и был ей благодарен за преданность и нежную заботу. С тех пор как она выписалась из больницы, у них больше не было близости, хотя предписанные хирургом сорок дней воздержания давным-давно истекли. Тоньино не решался прикасаться к ней.

Он все чаще спрашивал себя, как еще долго Лена будет дарить ему радость, позволяя считать ее своей женой. Эта мысль ранила его как острый нож.

— Давай спать, — сказал он, склоняясь над ней и целуя ее в щеку.

Лена заснула. Услышав ее легкое размеренное дыхание, Тоньино прошептал:

— Храни тебя господь, всегда и всюду…

Он проснулся на рассвете и спустился в кухню. Лена и его мать хлопотали у очага, вполголоса перебрасываясь между собой короткими фразами. В кухне приятно пахло готовящимся завтраком, смолой от весело потрескивающих в очаге поленьев и подвешенными к потолочной балке засушенными цветами. Тоньино взглянул на двух женщин, составлявших его семью, весь круг его сердечных привязанностей, и горько вздохнул об отце, которому так и не успел сказать, как сильно он его любил. Нет, с матерью он не повторит той же ошибки. Он подошел к ней и поцеловал ее в волосы.

Джентилина обернулась и улыбнулась ему, протягивая полную кружку горячего молока. Тоньино присел к столу, там, где Лена оставила стянутую широкой резинкой стопку учебников. Было воскресенье, все утро ей предстояло заниматься в школе.

— Давай я тебя подвезу на телеге, — предложил Тоньино.

— В этом нет нужды, — возразила Лена. — Я охотно пройдусь пешком.

— Мне все равно надо на станцию, забрать груз, прибывший вчера вечером из Рима. Это рояль графини, — объяснил он.

— Рояль! — в изумлении воскликнула Лена. — Я их видела только в кино. Они такие огромные. — Ее любопытство было взбудоражено интересной новостью.

— Все верно, придут двое рабочих мне помочь.

— А можно мне с тобой? — спросила Лена.

— Конечно. А потом я провожу тебя в школу, — согласился Тоньино.

Они вместе отправились на станцию, но Лене так и не удалось увидеть громадный концертный рояль: он был со всех сторон защищен деревянной обшивкой. Громадный ящик, выгруженный из товарного вагона, казалось, занял всю платформу маленького вокзала.

— Ну, ладно, тогда я пойду в школу, а то еще опоздаю, — разочарованно протянула Лена, пока трое мужчин, к которым присоединился еще и вокзальный носильщик, суетились вокруг гигантского ящика.

— Осторожнее, прошу вас, — раздался женский голос у них за спиной.

Одетта Сфорца лично прибыла на станцию, чтобы проследить, не повредят ли при транспортировке ее драгоценный «Бехштейн».

Лена попятилась, надеясь проскользнуть к выходу незамеченной.

— Тебя зовут Леной, верно? — остановила ее графиня Сфорца.

— К вашим услугам, — поклонившись, ответила молодая женщина, немного удивленная тем, что графиня все еще ее помнит.

— У тебя одно из тех лиц, которые не забываются, — пояснила Одетта с обаятельной улыбкой, словно угадав ее мысли.

Лена отметила про себя элегантность и ослепительную красоту графини. Ей припомнились ходившие одно время слухи о любовной связи между супругой графа Сфорцы и Спартаком Рангони, и она ощутила в сердце болезненный укол ревности, с грустью признавая, что не может состязаться с такой соперницей.

— С вашего позволения, мне нужно идти, госпожа графиня, — сказала Лена, пытаясь отступить достойно.

— В школу идешь? — спросила Одетта, указывая на книги, которые Лена держала под мышкой.

— Да, синьора, — подтвердила Лена.

Ей было не по себе под пристальным оценивающим взглядом графини.

— Ну, так я тебя провожу, — решила Одетта.

Прежде чем уйти, она предупредила рабочих:

— Позаботьтесь, чтобы мой рояль прибыл в Котиньолу в целости и сохранности.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как граф и графиня Сфорца окончательно покинули столицу, променяв ее на небольшую деревушку в Романье. Отсюда они иногда совершали более или менее длительные путешествия, однако граф Ардуино категорически отказывался возвращаться в Рим, утверждая, что тамошний воздух вреден для его здоровья. В действительности он просто хотел держаться подальше от Муссолини и его фашистов. Инакомыслящие подвергались жестоким преследованиям, поэтому граф Ардуино, не желая смешиваться с массами, восторженно носившими на руках своего дуче, почел за благо уехать подальше из столицы, якобы для поправки пошатнувшегося здоровья. И теперь, поскольку особняк в Риме был окончательно закрыт и прислуга распущена, Одетта решила перевезти в Котиньолу свой любимый рояль.

— Что ты изучаешь? — спросила она у Лены, беря ее под руку.

Одетта не забыла, что Спартак дал своей любимой лошади имя этой хорошенькой крестьяночки. Романтическая история разожгла ее любопытство: в первые месяцы жизни в деревне ей очень не хватало злословия римских салонов, однако впоследствии она стала находить сельские сплетни еще более занимательными и пикантными, хотя их героями выступали не сиятельные особы, а простолюдины.

— Мне надо сдавать экзамен за третий класс гимназии, — потупившись, ответила Лена.

— Ты просто необыкновенная женщина, — восхищенно заметила Одетта.

— Кто? Я? Не смею спорить с госпожой графиней, но поверьте, синьора, во мне ничего необыкновенного нет, — возразила Лена.

— Но ты ведь не станешь отрицать, что крестьянки, как правило, не изучают латынь, — пояснила графиня.

— Ох, это как раз мое слабое место, — со вздохом призналась Лена. — Мне с таким трудом даются неправильные глаголы… Не говоря уж о переводах с итальянского на латынь.

Они подошли к зданию школы, куда уже стекались со всех сторон группки учащихся. Многие из них здоровались с Леной.

— А ты не хотела бы поработать у меня? — вдруг спросила Одетта.

— Работа мне бы очень пригодилась, но мы живем в Луго. От Котиньолы это довольно далеко. — Лена изо всех сил старалась не выдать голосом своего волнения.

— Ты могла бы возвращаться в Луго каждое воскресенье. Мне нужна камеристка.

— А что такое «камеристка»? — в замешательстве спросила Лена.

— Личная горничная. Служанка, уделяющая все свое внимание только мне и никому другому. Это простая работа и совсем не обременительная, — пообещала Одетта.

— А как же моя школа?

— Ладно, будешь возвращаться в Луго на субботу и воскресенье. На неделе у тебя будет свободное время, чтобы готовить уроки. Я даже могла бы помочь тебе с неправильными глаголами. Что скажешь?

Судьба в эту минуту уже стучала в ее дверь. Лена решила, что примет предложение. Но необходимо было соблюсти приличия.

— Прежде чем дать ответ, я должна поговорить со своим мужем. Благодарю вас, госпожа графиня. — Она попрощалась и вошла в здание школы.

Глава 12

— Значит, ты хочешь стать прислугой, — презрительно хмыкнул Тоньино.

— Я же не говорю, что хочу стать воровкой! — обиделась Лена.

Они сидели за столом и ели суп из сушеных каштанов, последних из тех, что остались от прошедшей зимы. Джентилина, как всегда, предпочла съесть свой обед, сидя ближе к огню.

— Не нравится мне, что хозяйка будет тобой командовать, — буркнул Тоньино.

— А ты? Разве нельзя то же самое сказать и о тебе?

— У меня одна хозяйка: земля. Я служу земле, Лена. Это древнее благородное ремесло. Ты же готова служить особе, чье поведение, прости меня господи, весьма предосудительно. Это избалованная, капризная женщина. Знаю, знаю, что ты собираешься мне сказать: она будет тебе хорошо платить. Все верно, но платить она будет за удовольствие видеть тебя униженной. Она предлагает деньги, чтобы купить твое достоинство. Неужели ты этого не понимаешь?

— Я понимаю одно: ты не хочешь, чтобы я оставляла тебя одного на целую неделю, и под надуманным предлогом пытаешься заставить меня отказаться. Только не надо мне голову морочить. Не проще ли прямо сказать правду?

— Ты давно уже меня оставила, Лена, — тихо сказал Тоньино с безысходным отчаянием в голосе. — Хоть мы и живем под одной крышей и даже спим в одной постели, ты далека от меня.

Лена не ответила.

— Оставь ее, Тоньино, пусть делает как знает, — вмешалась Джентилина. — Женщину, как птицу, не удержишь в клетке.

— Вы правы, мама, — вздохнул Тоньино. — К тому же любая работа, даже самая черная, достойна уважения, если выполнять ее честно. И потом, я знаю, ты хочешь использовать свои заработки, чтобы мы могли перебраться в Америку. Но не забывай: у господ по семь пятниц на неделе. Сегодня зовут, а завтра того и гляди прогонят. Если такое случится, помни: здесь твой дом, а я твой муж, твоя единственная опора в жизни. Все остальное не в счет. Ладно, иди работать к графине. Я буду заезжать за тобой по субботам и провожать в школу, а в воскресенье вечером буду отвозить тебя обратно в Котиньолу. Заодно у меня будет повод повидать твоего брата Аттиллио и узнать, что он собирается дальше делать с моей землей. Я еще не видел ни чентезимо из арендной платы, что он мне должен.

— А что я тебе говорила? Да ему проще руки лишиться, чем раскошелиться хоть на грош, — напомнила Лена. — Спасибо, Тоньино, я была уверена, что ты поймешь, — добавила она чуть погодя.

С утра пораньше Тоньино запряг лошадь в повозку, пока Лена укладывала в холщовую сумку школьные учебники и смену одежды. По всей усадьбе уже распространился слух о том, что она идет служить в графский дом, и все женщины высыпали во двор, чтобы с ней попрощаться.

Они всегда были добры и внимательны к ней, но никогда не принимали ее в свою компанию: слишком уж сильно Лена от них отличалась. Ее сдержанность и скрытность, ее худенькая фигурка вечного подростка, наконец, ее страсть к учебе делали ее ни на кого не похожей. Как в Котиньоле, так и в Луго ее считали чужой, и сейчас вокруг ее отъезда уже рождалось множество слухов и кривотолков.

— В один прекрасный день она уедет с господами в Рим. Ей больше пристало жить в городе, чем в деревне, — говорили одни.

— Этот бедняга Тоньино никогда больше ее не увидит, — шептали другие, сочувственно цокая языками.

Маленькая Антавлева тоже прибежала попрощаться с подругой.

— Я буду скучать по тебе, — прошептала она на ухо Лене, обнимая ее.

— Что ты такое говоришь? Я же не на край света уезжаю. В субботу вернусь, а ты после школы зайдешь меня навестить, — заверила ее Лена.

— Гляди в оба, Лена. Мой папа говорит, что графиня… Ну, в общем, она… немного того…

— Немного чего? — улыбнулась Лена.

— Ну, немножко чудная, — шептала девочка, жарко дыша ей в ухо.

— Ну и что же? — Лене стало смешно.

— Надеюсь, она не будет тебя обижать. Мой папа говорит: чужой хлеб горек, у него семь корок.

— Все будет хорошо, вот увидишь. Не беспокойся обо мне. — Лена с благодарностью поцеловала малышку в щеку.

— А когда вернешься, расскажешь мне все-все-все? — спросила Антавлева.

— Обещаю. А сейчас извини, мне пора ехать, — улыбнулась на прощание Лена, с трудом высвобождая шею из цепких детских ручонок.

Она уложила на повозку свой холщовый мешок, попрощалась с плачущей Джентилиной и напоследок еще раз напомнила, что вверяет Тоньино ее материнской заботе на время своего отсутствия. Наконец Лена села рядом с мужем, и повозка тронулась.

Путешествие показалось ей бесконечно долгим. Тоньино замкнулся в угрюмом молчании.

Только когда перед ними наконец раскрылись ворота старинной виллы графа Сфорцы, Лена смогла облегченно перевести дух.

Пока она с любопытством оглядывалась кругом, им навстречу вышел один из слуг. Лена впервые оказалась в огромном саду, который в детстве много раз видела лишь издали. Она залюбовалась живыми изгородями, подрезанными с геометрической точностью, цветочными клумбами, розовыми и голубыми вьюнками, цепко обвивавшими ствол столетней магнолии. Все это буйство цветов и запахов служило как бы рамой, смягчавшей строгий и неприступный на вид фасад виллы. В центре высокие каменные ступени крыльца вели к парадному входу. У подножия лестницы, как демоны ада, скалили зубы два свирепых черных добермана. С высокой стены, окружавшей сад, за ними с невозмутимостью сфинкса следил кот.

— Это вы — новая горничная графини? — спросил слуга в жилете в желтую и серую полоску.

Он говорил с южным акцентом и напомнил Лене школьного учителя математики, любившего повторять: «История знает трех великих математиков: это Архимед, Пифагор, а о третьем умолчим из скромности». Улыбнувшись воспоминанию, она кивнула в ответ.

— А это мой муж, — сказала Лена, слезая с повозки.

— Вам не следовало въезжать с этой стороны. Для слуг существует черный ход, — сделал замечание встречающий. — Но теперь уж что говорить… Словом, вы, добрый человек, можете отправляться своей дорогой, — и он сопроводил свои слова величественным и плавным жестом, отпуская Тоньино на все четыре стороны.

— Как это «отправляться»? Заходите в дом, Мизерокки! — раздался голос графа Ардуино, и его высокая фигура показалась в приотворенных дверях парадного. — А ты позаботься о лошади, — велел он слуге, почтительно поклонившемуся в ответ.

Тоньино об руку с женой поднялся по ступеням и вошел в просторный вестибюль, обставленный старинной мебелью.

— Входите, входите, — продолжал граф. — Моя жена еще спит, — пояснил он, ведя их за собой в кабинет.

Стены в этой комнате были обшиты темным деревом до самого потолка, обстановка состояла из обитых кожей диванов, письменного стола эпохи Директории[26] и, главным образом, книг, расставленных повсюду и даже наваленных грудой на полу.

Чета Мизерокки неподвижно застыла на пороге, пока граф усаживался за письменный стол.

— Стало быть, это и есть ваша жена, — вновь заговорил граф, обращаясь к Тоньино. — Я рад, что вы позволили ей поработать здесь, у графини. Моя жена чувствует себя такой одинокой вдали от столичного шума. Присаживайтесь, — добавил он, — я прикажу подать вам вермут. — Тут граф протянул руку к стене позади себя и дернул за бант, венчавший длинный витой шелковый шнур. Вдалеке послышался звон, и почти тотчас же на пороге появилась служанка, важная, как римская матрона. В руках она держала поднос, на котором были расставлены рюмочки и бутылка янтарного напитка.

— Господину графу не стоит беспокоиться, — вымолвил наконец Тоньино. Он, как и Лена, не последовал приглашению присесть и остался на ногах.

Пригласить на виллу одного из подчиненных и оказать ему столь радушный прием — это была честь, которой удостаивались очень немногие. Только управляющего приглашали во внутренние покои, да и то лишь для обсуждения служебных дел.

— Присаживайтесь, прошу вас, — настойчиво повторил граф, указывая на кожаный диван, — нам надо обсудить обязанности вашей жены и ее жалованье. Полагаю, вам нелегко было согласиться на расставание с вашей Леной на пять дней в неделю, — начал он, когда супруги все-таки сели. — По крайней мере так мне сказала графиня, очарованная красотой вашей юной женушки. Разумеется, каждую субботу, по утрам, мой шофер будет отвозить ее в Луго и привозить обратно в воскресенье вечером. — Граф говорил о Лене так, будто она была неодушевленным предметом, принадлежавшим Тоньино. — Не тревожьтесь о ней, Мизерокки: работа не тяжелая, и никто не посмеет ее обидеть, все будут относиться к ней с уважением, даю вам слово, — пообещал он, разливая вермут по рюмкам.

— Господин граф очень добр. Благодарю, — почтительно и негромко проговорил Тоньино.

— Не говорите обо мне в третьем лице. Разве вы не знаете последних распоряжений дуче? — насмешливо спросил граф, поднося рюмку к губам.

— Боюсь, что нет, — неуверенно ответил Тоньино.

— Обращение в третьем лице выведено из употребления, друг мой. Теперь итальянцы должны обращаться друг к другу только прямо и непосредственно, как вы, крестьяне, это делаете здесь в деревне. — В голосе старого аристократа послышались презрительные и саркастические нотки: он не считал нужным скрывать свое истинное отношение к пропагандистским вывертам нового режима.

— Я готов исполнить любое ваше приказание, господин граф, — ответил Тоньино, совершенно равнодушный к распоряжениям фашистских идеологов.

Он из вежливости пригубил предложенный вермут. Лена столь же вежливо, но решительно отказалась, объяснив, что от алкоголя у нее кружится голова.

Наконец граф с отеческой улыбкой обратился к самой Лене:

— Жалованье вам будут выплачивать еженедельно, и если в какой-то момент вы решите, что это место вас больше не устраивает, скажите мне прямо. Вы можете покинуть нас когда захотите.

В этот момент легко, как облачко, внеся с собой дух беспечного веселья и молодости, источая аромат духов, в кабинет впорхнула Одетта. Ее лицо все еще выглядело заспанным, вьющиеся светлые волосы были в живописном беспорядке. Без косметики она казалась еще более привлекательной. На ней был длинный атласный пеньюар цвета сливок, перехваченный в талии широким поясом, а на ногах белые кожаные домашние туфельки без задников, но на высоких каблучках.

Лена и Тоньино дружно вскочили при ее появлении.

Подойдя к графу, Одетта склонилась над ним и поцеловала его в губы.

— Всем привет, — начала она певучим голоском. Потом обратилась к Лене: — Значит, ты все-таки явилась. В таком случае я тебя немедленно похищаю. Идем со мной.

Лена посмотрела на мужа. Ей хотелось поцеловать его на прощание, но она не осмелилась.

— Увидимся в субботу, — сказала она вполголоса и побрела со своей холщовой сумкой вслед за хозяйкой по бесконечной анфиладе больших и малых зал. Ей припомнился рассказ Спартака о том, как живут богатые. Оказывается, он не солгал. Впервые в жизни Лена видела прекрасные покои, обставленные старинной мебелью, с мягкими коврами на полу и расписными потолками. Повсюду витал незнакомый ей, едва уловимый, но стойкий аромат.

«Наверное, это запах богатства», — решила Лена.

Глава 13

Лена остановилась на пороге просторной светлой спальни. На паркетном полу лежал ковер нежных пастельных тонов. Белая постель, вся в кружевах и оборках, была затянута белоснежным кисейным пологом, ниспадавшим с высокого балдахина. Белые шторы с двух сторон обрамляли широкое окно, выходившее в сад.

— Ну, что же ты? Входи, — позвала ее Одетта.

— Я боюсь испачкать ковер, — ответила Лена, кивнув на свои деревенские сапожки.

— Ну так разуйся, — деловито приказала графиня.

Лена опустила на пол свой холщовый мешок, сняла сапожки и вытащила из мешка пару сабо на плоской подошве. Она робко переступила порог комнаты. Одетта распахнула еще одну двустворчатую дверь, покрытую белым лаком с золоченой резьбой.

— Это моя гардеробная, — объявила она.

Здесь стояли вдоль стен два громадных платяных шкафа, в глубине висело большое зеркало, а перед ним помещался обитый белым тюлем туалетный столик с овальным зеркалом. На столике теснились многочисленные баночки, пузырьки и флаконы.

— По утрам, встав с постели, я принимаю ванну, — сказала Одетта. — Ты должна будешь ее готовить. Сейчас я тебе покажу.

Она раскрыла еще одну дверь и провела Лену в ванную. Об этом Спартак тоже ей рассказывал, когда они сидели на траве на берегу Сенио. Правда, он не сказал, что из кранов идет даже горячая вода. Ванна, покрытая белой эмалью, показалась Лене огромной.

— Ты что, ванны никогда не видела? — засмеялась Одетта, прочитав изумление на лице Лены.

— Такой большой — никогда.

— Тебе придется научиться пробовать температуру, вот так, локтем, — деловито объяснила Одетта, закатав рукав пеньюара и погрузив руку в ванну. — Потом возьмешь ложку ароматических солей, — она открыла большую стеклянную банку с желтоватыми кристаллами, издававшими сильный запах мимозы, — и положишь их в воду.

— Я поняла, — кивнула Лена.

— Вот и отлично, — улыбнулась Одетта, освобождаясь от пеньюара и ночной сорочки. Они скользнули вдоль обнаженного тела и упали к ее ногам.

Лена наклонилась, чтобы поднять одежду, исподтишка любуясь упругим и гладким телом графини. У Одетты была высокая пышная грудь и округлые бедра, на лобке курчавились густые светлые завитки. Сама Лена ни за что на свете не осмелилась бы раздеться догола в присутствии посторонних. Она никогда этого не делала даже при муже. Ей вспомнился рассказ учительницы литературы о распутных нравах римских матрон, и она подумала, что у богатых странные привычки.

— Возьми губку, — приказала графиня, прервав ход ее размышлений, — окуни ее в воду и разотри мне спину, да посильнее, пока не увидишь, что кожа покраснела. Это очень полезно для кровообращения.

Закатав рукава блузки, Лена выполнила что было велено.

— От тебя хорошо пахнет, — одобрительно заметила Одетта. — Это значит, что ты часто моешься. Отлично. Как правило, от крестьянок разит потом. Одна моя горничная утверждала, что мыться грешно. Как-то раз я чуть ли не силой заставила ее принять ванну, так, можешь себе представить, после этого ее муж целый месяц не желал даже близко к ней подойти. Без запаха пота она, видите ли, перестала его возбуждать. Не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать.

Одетта трещала без умолку, ее болтовня напоминала птичье щебетание.

— Frettes moi le dos, — приказала Одетта.

Лена взглянула на нее в недоумении.

— Это по-французски. Означает: «Потри мне спину». Хочу обучить тебя этому прекрасному языку. Я долго жила во Франции. И иногда бывала там счастлива.

— Я изучаю французский в школе. Грамматика мне хорошо дается, но произношение у меня просто ужасное.

— А я тебе помогу поупражняться. Ты быстро научишься, — засмеялась Одетта, голышом направляясь в гардеробную.

Там она открыла дверцу шкафа.

— Здесь мое белье. Culottes, soutien-gorges, combinaisons, — принялась она перечислять, поочередно показывая Лене невесомые, украшенные кружевными рюшами и расшитые голубым, белым, розовым шелком трусики, лифчики и сорочки. — Тебе нужно будет научиться все это стирать и гладить. Это не так-то просто. Шелк — материя тонкая, испортить ее легче легкого. Ты ведь не носишь шелкового белья, верно?

— Нет, синьора. У меня только две льняные сорочки, они мне достались от матери, — ответила Лена.

— А ну-ка покажи мне свои трусы, — скомандовала графиня, начиная одеваться.

Лена взглянула на нее в замешательстве.

— Ну, давай, чего ты стесняешься, мы же женщины! — торопила ее Одетта.

Лена медленно подняла край юбки и показала свои белые панталоны, перехваченные выше колена голубыми ленточками, под которыми скрывались резинки хлопковых чулок.

Одетта веселилась от души.

— Mon Dieu![27] Такая молодая, а одеваешься, как в прошлом веке. Это же не трусы, а кальсоны! — воскликнула она.

— У нас все так одеваются, — растерянно возразила Лена.

— Лена, проснись! Тебе же еще нет и двадцати. Ты принадлежишь к новому поколению. Тебе не приходит в голову, что другое, белее современное белье возбуждающе подействует на твоего дорогого муженька? — лукаво спросила Одетта.

Лена вспыхнула.

— Ну, теперь можешь спуститься в кухню. Обычно мы с графом завтракаем вместе. Правда, иногда я возвращаюсь поздно и сплю до полудня. В этих случаях я пью кофе здесь, в моем будуаре, — объяснила Одетта.

Она распахнула третью дверь и вышла в небольшую светлую комнату, стены которой были обиты ситцем в цветочек, а обстановку составляли миниатюрные, словно кукольные, диванчики и множество изящных безделушек.

— А где кухня? — спросила Лена.

— Ах да, ты же еще не знаешь расположения комнат в доме. Выйдешь вот в эту дверь, спустишься по служебной лестнице и попадешь прямо в кухню. Представься мадам Рене. Это наша повариха. Она родом из Салона, это небольшой городок в Провансе, во Франции. В кулинарном искусстве она большая мастерица. Учти, у нее очень трудный характер. Попросишь подать le petit dejeuner pour madame[28]. Ну-ка повтори, я хочу услышать твое произношение, — потребовала графиня.

Лена повторила, стараясь получше сосредоточиться.

— Отлично справляешься, — похвалила ее Одетта.

Оглушенная множеством свалившихся на нее новых впечатлений, Лена с трудом нашла кухню, громадное помещение, сверкающее начищенной до блеска медной утварью, украшенное косичками репчатого лука и чеснока, пучками ароматических трав, подвешенных к потолочной балке. И всем этим кулинарным царством распоряжалась мадам Рене.

Более впечатляющей женщины Лене никогда в жизни не приходилось видеть. Ростом она была на два вершка выше Лены, всегда считавшей себя дылдой. Мадам Рене к тому же обладала борцовской фигурой, а на ее пышущей жаром, как огнедышащая печь, физиономии топорщились над губой черные колючие усики. Волосы были скрыты под белым крахмальным чепцом, надвинутым до самых бровей. На ломаном живописном итальянском, пересыпая речь французскими словечками, она объяснила Лене, как подавать первый завтрак: застелить серебряный поднос белой накрахмаленной салфеткой, в центре поставить вазочку голубого стекла с тремя желтыми нарциссами, потому что bleu[29] и jaune[30] были любимыми цветами madame la comtesse[31]. Кофейник, молочник, сахарница, масленка и подставка для яйца были из тонкого до прозрачности фарфора, расписанного вручную. Лена расположила их на подносе, следуя указаниям поварихи, потом поставила на него чашку с блюдцем, тарелочку, поджаренный хлеб, завернутый в льняную салфетку, и розетку с вареньем из черной смородины. Готовый к сервировке поднос показался Лене чудом красоты и верхом бесполезности. «Впрочем, — подумала она, — возможно, секрет красоты кроется именно в ее бесполезности».

Поднимаясь вверх по лестнице, Лена дрожала от страха, боясь разбить какой-нибудь хрупкий предмет утонченной роскоши.

Одетта была уже в полном облачении и даже успела наложить грим. Она надела костюм из голубой шерсти и обулась в розовые туфельки под цвет блузке, поддетой под жакет. Весело смеясь, она говорила по телефону. Указав Лене на столик, куда надо было поставить поднос, графиня энергичным кивком отослала ее вон. Лена повернулась и пошла к дверям. Одетта в этот момент говорила:

— Он знает, как обращаться с женщинами, у него есть подход. Мне до безумия нравятся такие грубоватые типы. Ложится с тобой в постель, словно делает тебе великое одолжение, а на следующий день даже имени твоего не помнит. Нет, нет, я тебя уверяю, в постели он просто бог. У него великолепное тело, ослепнуть можно. Непременно нужно тебя с ним познакомить.

Она с минутку помолчала, выслушивая собеседницу, а затем заговорила вновь:

— Я провела с ним прошлую ночь и до сих пор не могу прийти в себя. Как его зовут? У него такое необычное, бунтарское имя. Его зовут Спартак.

Лена залилась краской. Сердце у нее оборвалось, а глаза наполнились слезами.

Глава 14

Спартак получил приглашение, напечатанное изящным шрифтом на кусочке лощеного белого картона:

«Ардуино и Одетта Сфорца ди Монтефорте имеют честь пригласить Вас на обед в своей резиденции в Котиньоле вечером 15 мая».

Он несколько раз озадаченно перечитал послание и даже сверил адрес на конверте. Да, приглашение было адресовано именно ему. Наконец он показал его матери:

— Что вы на это скажете?

— Скажу, что ты становишься уважаемым человеком. Граф это знает, поэтому и приглашает тебя в гости. В конце концов, вы же компаньоны. Пеньковая фабрика в Равенне — это ваше общее предприятие. Так почему бы ему и не позвать тебя в гости? — рассудительно заметила старая крестьянка, очень гордившаяся успехами сына.

— Я туда не пойду, — решительно отказался молодой человек.

— Они подумают, что ты задираешь нос, — предупредила мать.

— Как раз наоборот, если бы я принял приглашение, все бы решили, что я выставляю себя напоказ, — возразил Спартак. — Не знаю, как вести себя с господами, если только речь не идет о делах. Хоть я и хожу в университет, в душе я по-прежнему крестьянин. Мы живем в двух разных мирах, и это правильно. Так и должно быть. Я не хочу вторгаться на чужую территорию. Вы меня понимаете, мама?

— А водить компанию с графиней — как это назвать? Что ты об этом скажешь? — хитро прищурилась она.

— Мама, ради бога, неужели вы тоже начали собирать сплетни? — с досадой воскликнул сын.

— В том, что люди говорят, всегда есть доля правды, — возразила мать. — Ладно, меня все это не касается. И все же, нет, ты послушай, я дело говорю, мне бы хотелось, чтобы ты обручился с какой-нибудь славной девушкой, — проворчала мать.

— Ну что вы, мама, — возмутился Спартак, — что вы, в самом деле! Далась вам эта помолвка! Не упускаете случая меня попрекнуть.

— А ты хоть раз мне ответил?

— Я не создан для женитьбы. И все, хватит об этом. А что это свет у нас в кухне такой слабый? Почему бы вам не поставить более мощную лампочку? — Он решил уйти от разговора, сменив тему.

Они сидели вдвоем за кухонным столом. Миранда уехала в город, ее отдали в обучение к знаменитой мастерице по вышиванию, создававшей подлинные шедевры рукоделия для самых обеспеченных семей. Старый Рангони был в поле. Семья благодаря Спартаку больше не знала нужды, но все продолжали жить скромно, как жили всегда. Никто в округе не мог бы заподозрить, что у Рангони уже имеется солидный счет в банке и что Спартак ведет переговоры с переселившимся в Америку нотариусом Беллерио о приобретении его дома в Болонье на площади под Двумя Башнями.

— Ты мне зубы-то не заговаривай! Электричество стоит недешево, лампочки в сорок свечей нам за глаза довольно. Я говорю: раз молодой человек вроде тебя не хочет жениться на порядочной девушке, значит, у него амуры с какой-нибудь замужней женщиной, — неумолимо продолжала мать.

— А если и так?

— Если женщина изменяет мужу, значит, она дрянь. Ничего больше сказать не могу. — Слова матери прозвучали как приговор.

— Женщина, о которой я думаю, не изменяет мужу, — ответил Спартак.

— Стало быть, это правда! — воскликнула она, загораясь гневом.

— Что правда?

— Что ты влюблен в замужнюю женщину.

— Да, — признался он, склонив голову.

— А ведь я просто наугад сказала! — изумленно ахнула мать.

— Ну вот, теперь вы знаете наверняка. И ради бога, мама, не делайте из этого трагедию.

— Я знаю, это графиня!

— Ну, раз уж вы хотите знать все, признаюсь вам, что графиня — это всего лишь развлечение. И меня она не волнует.

— Тогда кто это? Я ее знаю?

— Мама, вы себя ведете как ревнивая жена, — улыбнулся Спартак.

— Да, я ревную. А что тут такого? Я родила хорошего, здорового сына. Ты умный, образованный, у тебя есть будущее, я не могу спокойно смотреть, как ты погибаешь из-за какой-то… — Тут голос изменил ей, и она сокрушенно покачала головой.

— Мама, я вовсе не собираюсь погибать. У меня столько дел, что просто времени нет думать о женщинах, о женитьбе, о семье. К тому же семья у меня уже есть: вы, папа и Миранда.

Женщина облегченно перевела дух.

— Молодой человек должен жениться и завести детей. Кругом полно хорошеньких девушек, добродетельных и с хорошим приданым. И если твой отец узнает, что ты бегаешь за какой-то вертихвосткой, неудачно вышедшей замуж…

— Вы, мама, так ничего и не поняли, — безнадежно вздохнул Спартак. — Та, которую я хотел бы взять в жены, никогда не показывается мне на глаза. Она бегает от меня как от огня. Она верна своему мужу. И все же я люблю ее. Я ничего не могу с этим поделать. Не могу ее разлюбить. И никогда не смогу, сколько бы ни старался. Неужели я должен быть проклят за это?

— Тогда я помолюсь господу, чтобы он помог тебе избавиться от наваждения и выбросить ее из головы. И кроме того, я бы тебе советовала принять приглашение графа. В его доме ты встретишься с важными людьми, они могут быть тебе полезны, — заключила мать.

На следующее утро Спартак поехал в Болонью и после занятий в университете отправился на улицу д'Адзельо в самый дорогой магазин мужской одежды. Там он купил костюм из английской шерсти, поплиновую рубашку, шелковый галстук, носки, туфли и шляпу. К этому он добавил белый шелковый шарф и серое пальто.

Он даже решил сразу надеть все это, чтобы обносить новое, непривычное для него платье.

Не так давно Спартак купил автомобиль, подержанную «Ланчию», которую держал в гараже на проспекте Независимости, все еще не решаясь показаться на машине в Луго. Появившись на машине, он немедленно оказался бы в центре всеобщего внимания, в то время как ему хотелось оставаться в тени.

Поэтому он отправился домой, как обычно, на местной электричке со всеми остановками. В Форли, выглянув в окно, Спартак заметил на перроне, среди людей, садившихся в поезд, Антонио Мизерокки. В последний раз он говорил с Тоньино в конце февраля, когда подвозил его в больницу к Маддалене. Ту встречу никак нельзя было назвать дружеской, и теперь Спартак предпочел избежать новой. Он поднялся, быстро пересек вагон и вышел с противоположной стороны, решив, что уедет следующим поездом. Он стыдился самого себя, ему было противно вот так, по-воровски, прятаться, ведь он ни в чем не мог себя упрекнуть, разве что в любви к жене друга, но об этом его друг уже и так был наслышан.

Выйдя из здания вокзала, Спартак, чтобы скоротать время, решил прогуляться вдоль бульвара.

Он услыхал за спиной гудок автомобиля и, обернувшись, узнал сидевшего за рулем Серджо Капорали, управляющего графа Сфорцы. Тот, поравнявшись со Спартаком, остановил машину.

— Куда путь держите? — спросил Серджо, высунув голову из открытого окошка.

— Просто гуляю, жду поезда, — ответил Спартак, подходя к машине.

— Ну, тогда садитесь. Подвезу вас в Луго.

Спартак сел на переднее сиденье рядом с ним.

— На свадьбе гуляли? — с усмешкой осведомился управляющий.

— Я был в Болонье по обычным делам.

— По вашему виду этого не скажешь. Вы прямо как из-под венца.

— Я вам кажусь смешным? — встревожился Спартак.

— Этого я не говорил. Но, дорогой мой Рангони, мы же с вами люди деревенские, наше платье — вязаная куртка, вельветовые штаны и сапоги.

Спартак подумал, что управляющий прав. Ему и в самом деле было не по себе в новой одежде.

— Как идут дела в Равенне? — спросил Серджо, имея в виду пеньковую фабрику.

— Грех жаловаться, но могли бы идти и лучше. Так ведь всегда говорят, верно? — улыбнулся молодой человек.

— Вы не слишком-то откровенны. Но молва впереди вас бежит: все знают, что дела у вас идут отлично, — заметил управляющий. — Однако я на вас в обиде: вот уже сколько времени вы к нам в усадьбу носа не показываете. С чего бы это?

Спартак, разумеется, не мог признаться ему, что избегает встреч с Маддаленой и Тоньино, и поэтому решил соврать.

— Я стараюсь расширить круг своих клиентов. С вами у меня проблем нет. Если хотите сделать заказ, вам стоит всего лишь позвонить, — ответил он.

— Так-то оно так, но я хотел бы с вами встретиться, чтобы поговорить о деле другого рода. Даже сам не знаю, с чего начать разговор, — неуверенно проговорил Серджо.

— В чем дело? — нахмурился Спартак.

— В контору приходила эта… учительница… Ну, словом, ваша знакомая.

— Альберта?

— Вот-вот. Она вас искала.

— Она не сказала, чего ей надо? — Спартак за последнее время совершенно позабыл о ней.

— Нет, не сказала. Мне она показалась очень печальной. Хотела с вами поговорить.

Глава 15

Это было настоящее бальное платье до самого пола, воздушное, невесомое, сшитое из тончайшего газа светло-табачного цвета с рисунком в виде букетов алых маков и золотистых пшеничных колосьев. Юбка состояла из шести отдельных слоев, каждый из них был окрашен по-своему и вносил свой оттенок в общую гамму. Одетта заказала его в Милане, в ателье «Вентура», где имелся специальный манекен, сделанный по ее меркам. Таким образом она могла шить себе гардероб без примерок. Как только посылка была получена, она потребовала, чтобы Лена немедленно помогла ей примерить обновку.

— Ну, как оно сидит? — спросила Одетта, возбужденная, как ребенок.

— Как нарисованное, госпожа графиня, — от всего сердца заверила ее Лена.

Ей в жизни не доводилось видеть более прекрасного наряда.

Одетта вертелась перед зеркалом, любуясь собой.

— А тебе не хотелось бы его примерить? — спросила она, словно искушая Лену.

— Я бы ни за что не посмела, — потупилась та.

— Похвальный ответ. Встречаются и такие горничные, что тайком примеряют господские наряды, и я тебя уверяю, это ужасно неприятно для хозяйки. Хотя я их, бедняжек, пожалуй, могу понять. Быть может, и я на их месте делала бы то же самое. Кто знает! — не слишком искренне вздохнула Одетта.

— Госпоже графине лучше знать. У нее было много разных горничных, — заметила Лена.

— Единственная, кто удовлетворяет всем моим требованиям, это ты, моя дорогая, — польстила ей графиня.

Лена помогла хозяйке расстегнуть сзади длинный ряд крохотных пуговичек. Обтянутые той же материей, из которой было сшито платье, эти пуговки с воздушными петельками тянулись вдоль спины, образуя зубчатый узор.

— Я заказала это платье по особому случаю. Мы с мужем празднуем годовщину нашей свадьбы. Сегодня вечером мы едем в Чезену, в театр «Бончи» на премьеру «Тристана». Из Рима приедут мои подруги Надя Барберини и Аурора Джованелли. Они собираются погостить у нас на вилле. И поскольку они не взяли с собой слуг, тебе придется о них позаботиться. Вот увидишь, они не будут скупиться на чаевые, — поторопилась успокоить ее Одетта.

— Это не имеет никакого значения, мадам. Я и без того получаю прекрасное жалованье, — ответила Лена.

Граф тоже был щедр на чаевые, но всякий раз, принимая от него горсть монет, Лена мучительно краснела, словно протягивала руку за милостыней.

Для Одетты эта молоденькая крестьянка по-прежнему оставалась неразрешимой загадкой. Молчаливая, сдержанная, одаренная поразительной восприимчивостью, она никак не позволяла вызвать себя на откровенный разговор. Одетта так и не сумела понять, какие чувства испытывает к ней ее горничная: симпатию или неприязнь. Лена редко улыбалась, но держалась спокойно и невозмутимо. Она ни разу не дала хозяйке повода для недовольства и была, казалось, глуха к похвалам. Да, Лена что-то скрывала, но что именно? Этого Одетта не знала.

Сейчас она украдкой наблюдала за своей горничной, пока та убирала в шкаф новое платье. Одетта видела ее отражение в зеркале, перед которым сидела, расчесывая щеткой волосы.

— Мы даем званый ужин для моих римских друзей. Граф пригласил двух господ из Милана. Кажется, они стоят во главе какого-то крупного химического предприятия. Что-то в этом роде.

Повесив наряд в шкаф, Лена, все так же молча, принялась подбирать и складывать небрежно разбросанное по комнате белье и платье.

— Среди приглашенных будет и синьор Спартак Рангони. Ты ведь с ним знакома? — спросила Одетта.

Лена, поднявшая в этот момент с ковра блузку, застыла на мгновение, но ничего не ответила.

— Ну, конечно же, как ты можешь его не знать! Он еще недавно был помощником управляющего нашей усадьбой в Луго. Ушел всего пару месяцев назад, — настойчиво продолжала графиня.

— В деревне все друг друга знают, — уклончиво ответила Лена.

— Такой видный блондин непременно должен бросаться в глаза. — Одетта упорно продолжала гнуть свою линию. — И ты хочешь сказать, что никогда не обращала на него внимания?

— Я ничего не хочу сказать. — Лена положила блузку в ящик и закрыла его с глухим стуком.

Она знала об отношениях Спартака с графиней и страдала из-за них, хотя речь шла всего лишь о нескольких случайных встречах. Лена по-прежнему любила своего отвергнутого поклонника и ревновала к Одетте, считая, что никогда не сможет соперничать с такой красавицей.

— Среди всех, с кем мне довелось познакомиться в деревне, ты, Лена, и молодой Спартак Рангони кажетесь мне самыми удивительными и непонятными созданиями. Вы словно предназначены для иной роли, чем та, что вам приходится исполнять. Я бы сказала о вас так: красивые и гордые. Вы как будто созданы друг для друга, — коварно намекнула Одетта.

— Графиня забывает, что я замужем. У нас в деревне супружеская верность все еще в цене, — заметила Лена, понизив голос.

Одетта бросила щетку на туалетный столик и рывком обернулась.

— Лена, a suffit[32], — прошипела она.

— Oui, madame[33], — ответила молодая женщина, понимая, что переступила границу дозволенного.

— Тебе придется извиниться за свою дерзость.

— Прошу прощения у госпожи графини, — покорно извинилась Лена, опуская глаза.

— Это пока все, можешь идти, — сухо отослала ее Одетта.

Слова графини прозвучали как угроза. Лена поняла, что придется расплачиваться за нанесенное оскорбление, но не представляла, когда и каким образом Одетта намерена ее наказать.

Когда она нанималась на работу, граф Ардуино заверил ее, что все будут оказывать ей уважение. И сейчас Лена должна была честно признать, что Одетта обращалась с ней хорошо. Уж скорее это она сама несколькими презрительными словами, брошенными сгоряча, оскорбила графиню. Но как объяснить Одетте, что она ревнует и страдает, что ненавидит себя, потому что продолжает, несмотря ни на что, хранить и лелеять в своем сердце запретное чувство? Встревоженная и испуганная, Лена вышла из будуара и спустилась по служебной лестнице в кухню.

Повариха оказалась единственным человеком в доме, с которым ей удалось найти общий язык. Мадам Рене, в свою очередь, всю прислугу держала на расстоянии вытянутой руки, за исключением Лены. В тот момент, когда Лена появилась на пороге кухни, она готовила фарш из сала с мелко нашинкованным луком и толченым миндалем. Нож так и ходил вверх-вниз по разделочной доске с поражающей глаз скоростью. Лена присела на табурет рядом с поварихой.

— Mon petit lapin[34], — ласково улыбнулась ей мадам Рене. — Сейчас я приготовлю тебе изумительный sabayon[35].

— Вы просто ангел, Рене, — сказала Лена. — Vous etes un ange, — повторила она по-французски.

— А ты делаешь успехи в языке. В отличие от настроения, — заметила француженка.

— Мадам меня отругала, — призналась Лена.

— Может, расскажешь мне la petit histoire[36]? — с материнским участием спросила мадам Рене.

Лена не могла поведать о случившемся, но ей хотелось выяснить, свойственна ли мстительность характеру Одетты, и если да, то до какой степени.

— Вы давно знаете графиню. Она добрая или злая?

— Она делает вид, что веселится, но на самом деле она глубоко несчастна, — ответила повариха. — Судя по тому, какие блюда заказывают мои хозяева, мне всегда удается угадать, в каком настроении они пребывают. Monsieur 1е comte[37] живет, не зная забот. Любит острые блюда с жирными соусами, хотя они вовсе не полезны для его здоровья. Он, возможно, не желает продлить свои дни, но уж то, что ему отпущено, хочет прожить с удовольствием. А вот madame la comtesse[38] требует только сладостей. Ей нужно, чтобы ее любили, чтобы ею восхищались. Ей, бедняжке, недостаточно преданности мужа.

— Это я тоже поняла, — с горечью вздохнула Лена.

— Не обращай внимания на ее попреки. Вот ты переживаешь, а она небось уже все забыла, — успокоила ее повариха, подавая чашку вкусно пахнущего, поднявшегося шапкой крема.

Лена укрылась у себя в комнатке на первом этаже виллы неподалеку от кухни. Подойдя к защищенному узорной решеткой окну, она немного полюбовалась прекрасным садом, а потом села на кровать, вытащила из сумки учебник и попыталась сосредоточиться на занятиях. Была среда, через два дня, с облегчением твердила себе Лена, она вернется в Луго, к Тоньино.

Ее муж оказался прав: нелегко было работать в услужении. Ну, ничего, как только они накопят достаточно денег, чтобы уехать в Америку, она забудет обо всем, что ей пришлось претерпеть.

Звон колокольчика заставил ее вздрогнуть.

На сигнальной панели над дверью загорелся огонек, требовавший ее присутствия в апартаментах Одетты.

Лена поднялась с кровати, оправила на себе платье и торопливо вышла из комнаты.

— Сегодня вечером ты будешь помогать Козимо подавать на стол, — едва завидев ее, объявила графиня.

Вот оно, то самое возмездие, которого ожидала Лена. Если среди гостей будет Спартак, решила она, это унижение окажется куда тяжелее любого наказания.

Лена была в полной растерянности и даже начала подумывать о бегстве. Но куда ей идти? За окном уже сгущались первые вечерние тени, отправиться пешком в Луго в такой час было невозможно. И все же в эту минуту она мечтала лишь об одном: вернуться домой к мужу.

— Ты, как всегда, не удостаиваешь меня ответом. А ведь, казалось бы, я ничего такого особенного не требую. Неужели нельзя попросить о простой услуге, даже если это выходит за рамки твоих обычных обязанностей? — возмутилась Одетта.

Лена улыбнулась, изо всех сил стараясь подавить свои чувства.

— Конечно, можно, — ответила она.

Ее осенила внезапная мысль.

Глава 16

— С вашего разрешения, госпожа графиня, я хотела бы пойти в церковь, — сказала Лена.

Старый приходский священник из Котиньолы был единственным человеком, который мог ей помочь.

— В такой час? — изумилась Одетта.

Лена опустила взгляд, всем существом своим надеясь, что хозяйка не откажет ей в разрешении. За несколько кратких мгновений она успела — все взвесив и оценив — прийти к неутешительным выводам. Если она откажется прислуживать за столом, то обнаружит тем самым свои истинные чувства к Спартаку. Если же покорно согласится — графиня наверняка догадается о существующем между ними взаимном влечении. Очевидно, Одетта хотела убедиться в своих подозрениях, и этот званый ужин предоставлял ей идеальную возможность докопаться до правды.

— Хорошо. Раз уж тебе так нужно — иди. Но помни, ты должна вернуться к шести, чтобы помочь мне надеть платье, — снизошла к ее просьбе Одетта.

— Будет исполнено, мадам, — ответила Лена и, поспешно присев в реверансе, выбежала за дверь.

Она неслась сломя голову и, ворвавшись в церковь, тут же кинулась к дверям ризницы. Дон Филиппо, казалось, еще более высохший за прошедшие годы, как раз выходил из них вместе со служкой. Он спешил с последним причастием к постели умирающего.

— Мне надо с вами поговорить, — запыхавшись, обратилась к нему Лена.

— Опять ты! — нахмурился священник. — Разве ты не живешь в Луго? Обратись к тамошнему священнику.

— Дон Филиппо, прошу вас, мне нужен ваш совет. Прямо сейчас, — принялась умолять Лена.

— Ладно, заходи, — добродушно уступил дон Филиппо. — А ты подожди меня на дворе, — велел он служке. Потом уселся на скамью под окном и указал Лене на стул: — Ну а теперь успокойся и объясни, в чем дело.

— Вот уже три года я стараюсь избегать встречи с одним человеком. Думала, буду в безопасности на вилле графа Ардуино, и вдруг оказалось, что он приглашен на ужин, а мне придется прислуживать за столом, — все это она выпалила на одном дыхании.

— У тебя была с ним внебрачная связь? — грозно нахмурился священник.

— Что вы, никогда. Вы же меня знаете, я на такое не способна. Но я люблю его. Безумно люблю. Я хотела выйти за него замуж, но вместо этого меня вынудили пойти за Тоньино, — грустно пояснила Лена.

— А этот человек влюблен в тебя? — спросил дон Филиппо.

— С того самого дня, как мы познакомились, — ответила она еле слышно.

— Твое сердце никогда не принадлежало твоему мужу. Ты это знаешь, и я тоже знаю. Возможно, и он знает. Видимо, небо предначертало тебе путь, которого мы, пойдя в слепоте своей против воли господа, предпочли не замечать, — сокрушенно признал священник.

— Вы хотите сказать, что я должна была отдаться этому чувству? Броситься в объятия Спартаку? — не веря своим Ушам, воскликнула Лена.

— Значит, вот кого ты любишь? Молодого Рангони, верно? — догадался дон Филиппо.

— Да, — прошептала Лена.

— Я не подбиваю тебя совершить грех. Совсем наоборот, — возразил священник.

— Что же мне делать, дон Филиппо?

— Если ты чувствуешь, что слаба и не в силах справиться со своим влечением, возвращайся к мужу, — посоветовал он.

— И что я ему скажу? Что бежала из боязни встретиться со Спартаком? По-вашему, это справедливо? Я не могу причинить ему такую боль.

Старый священник на минуту умолк, а потом положил руку на хрупкое плечо Лены.

— Возвращайся на виллу и делай свою работу честно, как всегда. Если сегодня вечером тебе придется встретиться взглядом с глазами человека, которого ты любишь, сделай это без стыда и без страха. Бог читает в твоем сердце, он тебя не оставит, — торжественно провозгласил дон Филиппо, поднимаясь со скамьи.

— Я все сделаю, как вы сказали. Простите, что побеспокоила вас.

— В наказание прочтешь по три раза «Отче наш», «Богородицу» и «Славься», — приказал дон Паландрана. — Да пребудет с тобою премудрость господня. Всевышний вразумит тебя, — с этими словами он перекрестил свою верную прихожанку.

Оставшись одна в церкви, Лена принялась молиться сосредоточенно и страстно, как никогда раньше.

Вверив свою судьбу богу, она успокоилась и вернулась на виллу.

— Отлично, ты как раз вовремя, — отметила Одетта, с любопытством разглядывая Лену.

Лена молча поклонилась.

— Ну как, обрела душевный покой? — насмешливо спросила графиня.

— Мадам извинит меня, если я не отвечу? — спросила Лена.

— Ну конечно! Хотя, будь наши отношения чуть более откровенными, мне бы это доставило удовольствие.

— Я всегда была строптивой. Прошу меня простить за мой скверный характер, — ответила Лена, помогая графине надеть вечернее платье.

— Осмотри комнаты гостей, пока мы будем в театре, и убедись, что все в порядке. Главное, не забудь, чтобы всюду были вазы с цветами. Что касается украшения обеденного стола, я полагаюсь на твой вкус.

— Я постараюсь, — пообещала Лена.

Супруги Сфорца и их гости вернулись на виллу очень поздно. Лена увидела их прибытие из окна кладовой. По мере того как живописная группа приближались к ступеням высокого каменного крыльца, она различила среди других Одетту, графа и с изумлением узнала в толпе разряженных по-вечернему господ и дам молодого человека в вельветовых штанах и в сапогах.

— Спартак! — прошептала Лена.

Только он мог появиться на званом ужине в подобном наряде.

Лена встала у дверей обеденного зала. Она уже знала, в чем будут состоять ее обязанности. Козимо объяснил ей, как прислуживать за столом: забирать тарелки слева, подавать справа.

Вторая горничная должна была приносить подносы из кухни, а Козимо — принимать их у нее при входе в парадную столовую.

Лена вошла, когда гости уже покончили с консоме[39]. Она сразу же увидела Спартака, он сидел между Одеттой и графиней Джованелли. Между ними шел оживленный разговор. Никто, казалось, не обращал внимания на необычный костюм синьора Рангони. Напротив, женщины бросали на него возбужденные и заинтересованные взгляды, мужчины говорили с ним как с равным.

— Ну что ж, решено. Наша фирма предлагает вам концессию на всю нашу продукцию, — говорил один из гостей, приехавших из Милана. — Вы, синьор Рангони, будете руководить сетью агентов. Мы считаем, что лучше всего было бы открыть представительство в Болонье. Но это на ваше усмотрение.

— Что касается представительства, то я уже располагаю прекрасным помещением в центре Болоньи, которым мы могли бы воспользоваться, разумеется, поделив расходы, — отозвался Спартак.

— Синьор Рангони, каково ваше отношение к режиму? — спросила одна из дам.

— Я не могу не отметить некоторые положительные моменты, — объяснил Спартак, стараясь не сболтнуть лишнего, — но этим, пожалуй, и ограничусь. Поскольку…

Тут он увидел Лену и лишился дара речи. Сотрапезники ничего не поняли и после паузы возобновили прерванный Спартаком разговор. Только Одетта, не спускавшая глаз с них обоих, перехватила взгляд, которым обменялись молодые люди. Ей стало ясно, что Спартака связывает с Леной настоящее, глубокое чувство. Одетту охватил приступ ревности и жгучей досады. Несмотря на свою красоту и богатство, она так и не сумела завоевать сердце этого человека, отдавшего предпочтение строптивой и дерзкой крестьянской девчонке. Одетта почувствовала себя униженной и уязвленной. Тем временем Лена как ни в чем не бывало продолжала обходить сидящих за столом, меняя тарелки, как научил ее Козимо.

Когда она подошла поближе, Одетта сделала ей знак наклониться и прошипела:

— Будь повнимательней. Ты похожа на слона в посудной лавке.

Лена не ожидала подобного выпада, к тому же нервы у нее и без того были натянуты до предела. Она вздрогнула и задела тарелкой, которую в эту минуту держала в руке, высокий бокал графини. Красное вино залило салфетку и великолепный наряд Одетты. Та взвилась, словно подброшенная пружиной, и ледяным тоном проговорила, глядя прямо в глаза Лене:

— Идиотка! На стол подать и то не умеешь!

Гости умолкли, все взоры обратились на них.

Спартак поднялся со своего места, подошел к Лене и ободряюще улыбнулся ей. Он вынул у нее из пальцев злосчастную тарелку, наделавшую столько бед, и поставил ее на стол. Затем взял Лену под руку и сказал отчетливо и громко, стараясь, чтобы все слышали:

— Не ждите извинений, синьора Мизерокки.

Одетта вспыхнула и живо возразила:

— Вы ошибаетесь, синьор Рангони. Я плохо поступила, Лена. Ты сможешь меня простить? — Ее голос был чистым и звонким.

Лена не ответила и под руку со Спартаком пошла прочь из обеденной залы, а затем и с виллы.

Одетта снова села и, приняв удрученный вид, воскликнула:

— Ну и натворила я дел! Но кто бы мог подумать, что моя горничная — любовница синьора Рангони?

Глава 17

— Я тебя больше никогда не оставлю, — сказал ей Спартак, выходя за ворота виллы.

Деловым переговорам, проходившим за ужином и столь внезапно прерванным, вероятно, не суждено было иметь продолжения после столь драматического ухода со сцены их главного участника, но ему и в голову не приходило сожалеть об этом. Сейчас для него существовала только Маддалена и их любовь.

Спартак приехал в Котиньолу из Луго на мотоцикле и оставил его у ворот, приковав к одному из прутьев железной ограды цепью с висячим замком. Теперь он обнаружил только обрывок перекушенной цепи: пока он был на вилле, его драгоценный мотоцикл успели угнать.

— Ах, сучьи дети! — выругался Спартак. — Как же я теперь отвезу тебя домой?

— Домой? Эта куда же? — в безысходном отчаянии спросила Лена.

Дом ее семьи был менее чем в километре от виллы, там же, по соседству, стоял дом ее мужа, но теперь в нем жил ее брат Аттиллио. Был, конечно, и дом в Луго, на подворье графской усадьбы. Но ни в одном из этих домов их не пустили бы на порог. Поэтому Лена повторила:

— Куда же нам идти?

— Ко мне домой, — ответил Спартак.

Лена отрицательно покачала головой и двинулась вперед по дороге, ведущей в деревню. Спартак догнал ее и схватил за руку:

— Ты куда собралась?

— К дону Паландране, — ответила она решительно. — Это единственное место, где я буду в безопасности.

Спартак согласился. Обняв Лену за плечи и крепко прижимая к себе, он повел ее к дому священника. По дороге его стал разбирать смех.

— Что тут такого смешного? — удивилась Лена.

— Не так я представлял свою первую ночь с тобой. Посреди улицы, ночью, без крыши над головой, будто мы — парочка бродяг, — весело пояснил он.

— Вот именно. Кто же мы, по-твоему, если не пара бездомных бродяг?

— Мы с тобой — мужчина и женщина, наконец-то нашедшие друг друга. Больше мы никогда не расстанемся, любимая моя Маддалена. Я же тебе обещал, помнишь?

— Ты все такой же мечтатель. Мы попрощаемся, как только дон Паландрана отопрет мне двери своего дома.

— А вот это мы еще посмотрим, — сказал Спартак с веселым вызовом.

Священник, разбуженный настойчивым звоном колокольчика, выглянул в окно второго этажа.

— Это я, дон Филиппо, — окликнула его Лена.

— Кто «я»? — сердито спросил дон Паландрана, различавший только две неясные фигуры.

— Это я, Лена.

Окно с шумом захлопнулось, а через некоторое время двери дома отворились, и на пороге показалась тощая фигура священника с керосиновой лампой в руке. Растрепанный со сна, в грубой белой хлопчатобумажной ночной рубахе до пят и в стоптанных шлепанцах, дон Паландрана походил на неряшливое привидение.

Он сурово взглянул на молодых людей.

— А это Спартак, — сказала Лена.

— Стало быть, это и есть плоды твоих покаянных молитв? — грозно спросил дон Паландрана.

— Все не так, как вы думаете, — вмешался Спартак. — Маддалену несправедливо оскорбила и унизила графиня. Я увел ее с виллы. Но нам негде провести ночь, потому что у меня украли мотоцикл.

Тем временем за спиной у священника показалась прибежавшая на шум старая служанка.

— В чем дело? Что происходит? — спросила она, протирая глаза спросонья.

— Иди спать, — велел ей дон Филиппо.

— Это Лена Бальдини, — воскликнула служанка, узнав молодую женщину. — А он? Кто он такой? — продолжала она, сгорая от любопытства.

— Я тебе сказал, иди спать, старая грымза! Марш в постель! — рассердился дон Паландрана. Потом, тяжело вздохнув, он распахнул двери перед молодыми людьми: — Заходите в дом!

Дон Филиппо вновь сокрушенно вздохнул и уселся в шаткое скрипучее кресло.

— Я хочу привести Маддалену в свой дом, — начал Спартак.

— Думаю, ее муж вряд ли на это согласится. Да и я не соглашусь, поскольку именно я сочетал ее узами брака с Тоньино.

— Я хочу жениться на ней.

— Это будет нелегко. У нее уже есть муж.

— Церковь дает разрешение на аннулирование брака. Я уже узнавал, — не сдавался Спартак.

— Да, верно. Impotentia coeundi, impotentia generandi[40]… Отсутствие согласия[41]… Существует множество предлогов, позволяющих ускользнуть от исполнения воли божьей… Но господь наш говорит: «Не желай жены ближнего твоего». Как же нам с этим быть? Вы двое совершаете смертный грех, и я никогда не буду вашим пособником, — гневно изрек дон Филиппо.

— Мы ничего плохого не сделали, — жалобно вступилась Лена.

Старому священнику стало жалко несчастных влюбленных. Они рисковали навлечь на себя не только кары небесные, но и куда более конкретные и прозаические неприятности, такие, например, как гнев Тоньино, осуждение со стороны родных и всей крестьянской общины. Перед ними захлопнулись бы все двери.

Дон Паландрана прекрасно знал, что, давая согласие на вступление в брак с Тоньино, Лена действовала не вполне добровольно, следовательно, существовали законные возможности расторгнуть их злосчастный союз. Он сам когда-то способствовал закулисным переговорам между покойной Эльвирой Бальдини и Джентилиной Мизерокки, пребывая в убеждении, что делает доброе дело: помогает устроить судьбу девушки, пусть немного странноватой, но все же славной, и хорошего парня, которого господь наградил золотым сердцем и уродливым лицом. И только теперь старый священник понял, что лучше бы ему тогда было не участвовать в заключении этого брака. Если Лена и Спартак совершат грех прелюбодеяния, вина отчасти падет и на него.

Взглянув в глаза молодого человека, дон Паландрана сказал:

— Я одолжу тебе свой велосипед. На нем ты сможешь вернуться домой.

Потом он повернулся к Лене:

— А что до тебя, эту ночь поспишь наверху со старой ведьмой. А завтра посмотрим. Говорят, утро вечера мудренее, и я надеюсь, что так.

— Я завтра зайду за тобой, любовь моя, — обещал Спартак. — Клянусь тебе, на этот раз никто не сможет нас разлучить.

— Не оскверняй уст своих и ушей наших богохульными клятвами, — грозно прикрикнул на него дон Паландрана. — А сейчас отправляйся спать. В один прекрасный день и ты поймешь, что такое смирение. И горе тебе, если посмеешь обидеть эту бедную девочку.

Спартак всю ночь крутил педали велосипеда. На рассвете он уже поджидал Тоньино, зная, что тот отправится со двора прямо в поле. Завидев его издали, Спартак прислонил велосипед к стволу дерева и пошел навстречу Тоньино, размахивая руками, чтобы тот остановил телегу.

Тоньино натянул поводья, и лошадь замедлила шаг.

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Спартак, загораживая дорогу.

— Полезай сюда, — пригласил Антонио. — Я спешу.

Спартак разбежался и ловко вскочил на телегу, удержавшись на ногах.

Утро было свежим и прохладным. По лазурному небу бежали, словно догоняя друг друга, мелкие облачка. В чистом воздухе разносилось пение жаворонка.

— В чем дело? — прервал молчание Антонио.

Спартак посмотрел ему прямо в лицо.

— Маддалена будет жить со мной.

Тоньино остановил лошадь, привязал вожжи к передку телеги и спрыгнул на землю. Спартак последовал за ним.

— Я не уверен, что правильно тебя понял. — Тоньино полагал, что Лена все еще в Котиньоле, на вилле графа Ардуино.

— Мне очень жаль, Тоньино. Мы вновь увиделись вчера вечером. На этот раз я ее не отпущу. Есть вещи, не зависящие от нашей воли, — пояснил Спартак.

— Да, конечно, — согласился Антонио. — Что мы можем изменить, если судьба решит иначе?

— Ты верно говоришь, — кивнул Спартак. Ему казалось, что худшее уже позади. — Сможешь ты когда-нибудь меня простить?

— Нет. Я никогда не смогу тебя простить, — ответил Тоньино, подходя к нему вплотную.

Его кулак, тяжкий, как молот, обрушился на лицо Спартака. Носовая перегородка сломалась со зловещим треском, хлынула кровь. Тоньино продолжал наносить удар за ударом по окровавленному лицу, по груди, по животу. Человек, разрушивший его семью и всю его жизнь, замертво упал на землю.

Граф Ардуино стал случайным свидетелем драматической сцены. Проезжая на машине из Котиньолы, он увидел, как Тоньино зверски избивает молодого Рангони. Граф остановил машину и бегом бросился на помощь едва дышавшему Спартаку. Он не задавал вопросов, ограничившись единственным замечанием:

— Вы его чуть не убили. Вы это понимаете?

Тоньино не ответил.

— Помогите мне уложить его в машину, — приказал граф. — Если я доставлю его в больницу в таком состоянии, у вас будут неприятности.

Спартак слабо застонал, когда двое мужчин подняли его с земли и уложили на заднем сиденье автомобиля.

— Я отвезу его в свой дом, — решил граф Ардуино.

— Мне очень жаль, — прошептал Тоньино на прощание.

Глава 18

Приходский священник из Котиньолы провел ночь в беспокойном полусне, моля господа ниспослать ему просветление. Он хотел спасти замужество Лены, не губя собственную душу, потому что, если брак с Тоньино был ошибкой, союз со Спартаком мог обернуться полной катастрофой.

Ранним утром он отслужил мессу, призывая знамение воли божьей, и оно действительно явилось, хотя и в легкомысленном образе графини Сфорца.

— Я пришла за Леной, — сказала она с пленительной улыбкой.

Священник взглянул на нее с изрядной долей сомнения. Ему не хотелось вверять судьбу Лены в руки этой дамочки. Беспутная жизнь Одетты не была тайной даже для него. Но в то же время дон Филиппо должен был признать, что графиня щедра и милосердна, а ее кошелек всегда открыт для помощи беднейшим из прихожан. «В любом случае, — решил он, — лучше уж доверить Лену графине, чем Спартаку».

— Слава тебе, господи Иисусе, — вздохнул он с облегчением.

— Во веки веков, — эхом подхватила Одетта.

— Я ее сейчас позову, — сказал священник, выходя из ризницы.

Лена вскоре появилась, но дону Паландране пришлось подталкивать ее чуть не силой.

— Пойдем со мной.

Лена не тронулась с места.

— У меня нет ни малейшего желания возвращаться к вам, мадам, — сказала она.

Одетте не хотелось спорить в присутствии святого отца, поэтому она наклонилась к уху своей бывшей горничной и прошептала:

— Даже если я тебе скажу, что он на вилле и ждет тебя?

Лена тоже провела бессонную ночь. Она выплакала все глаза под безмятежный и мощный, как паровозная труба, храп старой служанки. Понимая, что ее любовь к Спартаку нарушает все законы божеские и человеческие, Лена мучилась сознанием своей вины, но в то же время не могла дождаться минуты, когда он вернется и заберет ее с собой.

— Я ждала его здесь, — тихонько возразила она на слова графини.

Одетта ловко воспользовалась минутным замешательством, чтобы попрощаться со священником и увести растерянную Лену из церкви.

— Он не смог прийти, — объяснила она. — С ним случилось небольшое недоразумение. Садись в машину, пока вся деревня не сбежалась на нас поглазеть.

Лена заметила, с каким любопытством смотрят на нее только что вышедшие из церкви женщины, и решила, что лучше последовать за графиней.

«Небольшое недоразумение» напугало ее до полусмерти. Спартак, казалось, готов был отдать богу душу. Он лежал в комнате для гостей на втором этаже виллы. Приглашенный графом врач накладывал ему на грудь фиксирующую повязку, чтобы вправить пару сломанных ребер. Лицо Спартака, обезображенное побоями, распухшее, с заплывшими глазами, стало неузнаваемым.

— Наконец-то ты пришла, — прохрипел он. — Все в порядке, не волнуйся, сядь тут, побудь со мной.

По дороге Одетта успела поведать ей всю историю, и теперь, взглянув на заклеенный пластырем нос, на громадные кровоподтеки под глазами, Лена сказала только одно:

— Тоньино сильно тебя избил.

В глубине души ей даже льстила бурная реакция мужа. Хуже было бы, если бы он покорно смирился с их решением.

— Как он, доктор? — спросила Лена у врача, закончившего перевязку.

— Несколько дней полежит в постели и будет как новенький.

Лена с любовью ухаживала за Спартаком, пока он выздоравливал, готовила для него освежающие напитки и поила через соломинку, следуя указаниям врача, меняла примочки со льдом, повязки и пластыри, промывала ссадины перекисью водорода.

Порой Спартак забывался сном, и тогда Лена позволяла себе прилечь на маленькой кушетке в ногах его кровати, предаваясь собственным мыслям. Она покинула надежную крышу, домашний очаг, мужа, любившего ее верно и преданно. Больше у нее ничего не осталось, кроме обещаний Спартака. В настоящем у нее была только страсть, которую первый же порыв ветра мог задуть навсегда, и человек, давно желанный, но не такой надежный, чтобы обеспечить столь необходимую ей уверенность в завтрашнем дне. Их совместная жизнь еще не началась, а Лена уже опасалась, что он бросит ее ради какого-нибудь нового приключения. Она боялась людского осуждения и уже воображала, какими презрительными взглядами встретят ее односельчане, как только она, неверная жена, со своим любовником покинет виллу.

Щедрое гостеприимство супругов Сфорца было ей в тягость. Лена уже не была камеристкой Одетты, но не могла считаться и полноправной гостьей на вилле. Поэтому она по сто раз оглядывалась при каждом шаге, покидала комнату лишь в случае крайней необходимости, да и то спускалась только в кухню к мадам Рене, питавшей к ней искреннюю привязанность.

— Ты должна быть счастлива, mon petit lapin[42], — говорила ей повариха. — Наконец-то ты сможешь соединиться с человеком, которого всегда любила. Ты храбрая девочка.

— Храбрость и здравый смысл не всегда идут рука об руку. Я разрываюсь между прошлым, которое мне больше не принадлежит, и будущим, которого не могу предвидеть, — отвечала Лена.

— Не изводи себя, дорогая, радуйся жизни. Не надо все время сидеть как на угольях. Научись спокойствию и терпению. А главное, не смотри на окружающий мир так, будто он несет тебе одни лишь несчастья.

Иногда Лена засыпала, сраженная усталостью и чрезмерным нервным напряжением, но стоило Спартаку шевельнуться, как она тут же просыпалась. Он быстро поправлялся, и у него уже начал прорезаться аппетит.

Как-то вечером Одетта постучала в дверь их комнаты. Не услышав ответа, она повернула ручку двери и вошла на цыпочках.

Спартак спал, и Лена задремала, сидя у его постели.

— Пойдем со мной, — сказала Одетта, осторожно разбудив ее.

Лена вскочила на ноги. На столике у кровати небольшой ночник, занавешенный шелковым платком, лил розоватый свет. Одетта сделала ей знак следовать за собой.

— Пойдем вниз, в гостиную, — позвала она, проходя вперед.

На вилле царила полная тишина. Громадные настенные часы в прихожей пробили одиннадцать.

— Я велела подать шоколад, — начала Одетта. На низком столике между двумя диванами стоял поднос с кувшином и двумя большими белыми фарфоровыми чашками. — Садись. Нам надо поговорить, — продолжала она, взяв кувшин за ручку, выточенную из черного дерева, и разливая по чашкам густую и ароматную жидкость. — Сахару достаточно?

— Прекрасный шоколад, мадам, — ответила Лена, отпив глоток.

— Ради бога, перестань величать меня «мадам». Ты мне больше не горничная. Я бы очень хотела, чтобы мы стали подругами, — предложила Одетта. — Видишь ли, Лена, мы с тобой принадлежим к двум разным типам женщин. Я использую свое тело как инструмент для соблазна и все делаю для того, чтобы казаться пленительной и желанной. А ты привлекаешь мужчин своей неприступностью, независимым характером, непредсказуемой и замкнутой натурой, своей красотой, которой ты даже не сознаешь. Мне нравится, когда мужчины влюбляются в меня, но со Спартаком у меня ничего не вышло. Я с самого начала знала, что он влюблен в другую. Просто мне хотелось узнать в кого, и я своего добилась. Мы с тобой никогда не будем соперницами, понимаешь?

Лена слушала, не перебивая.

— Пройдут годы, и настанет день, когда я потеряю всю свою привлекательность и перестану нравиться мужчинам. А ты и в старости будешь кружить им головы, — с горечью продолжала Одетта. — Если любишь Спартака, послушайся доброго совета — принимай его таким, какой он есть. Он всегда будет возвращаться к тебе, как и я никогда не покину своего мужа.

Лене хотелось задать Одетте множество вопросов, но она была так потрясена переменой, произошедшей с этой женщиной, казалось бы, неспособной на подобные чувства и поступки, что спросила только об одном:

— Почему вы все это для нас делаете?

— Вы мне оба нравитесь, я уважаю ваши чувства. Кроме того, Спартак незаурядный человек, он очень одарен и многого в жизни добьется. Они недавно с графом открыли совместное предприятие.

— Я этого не знала. Вы хотите сказать, что граф Ардуино и Спартак компаньоны?

— Совершенно верно. Рангони подал идею, а мой муж вложил капитал. Вместе они создали «Канапифичио Романьоло», фабрику по производству пеньки. Теперь ты понимаешь, почему мы можем быть подругами? Думаю, не за горами тот день, когда ты станешь куда богаче меня.

— Я за богатством не гонюсь, — решительно отмела такие предположения Лена.

— Деньги никогда никому не помешают, уж мне-то ты можешь поверить. Я сама не придаю большого значения богатству, но оно обеспечивает комфорт, а к этому легко привыкаешь. Но, как бы там ни было, тебе придется какое-то время пожить у нас на вилле, пока Спартак не найдет удобного дома для вас обоих.

— Я просто не знаю, что сказать. У меня мысли путаются, — призналась Лена, растроганная таким великодушием.

Одетта прикрыла рукой зевок.

— Пожалуй, мне пора в кроватку. И тебе советую последовать моему примеру.

Лене в эту ночь приснились ласточки, свившие гнездо под крышей уютного домика, увитого розами.

Глава 19

Однажды ночью разразилась сильная гроза. Деревья раскачивались под ураганными порывами ветра, угрожающе поскрипывали ставни. Лене всегда бывало страшно в грозу, поэтому она потихоньку, чтобы не разбудить Спартака, забралась к нему в постель.

— Значит, ты наконец решилась, — неожиданно для нее сказал Спартак.

— Я думала, ты спишь, — сильно смутившись, начала оправдываться Лена.

— Нет, не сплю. Но я умело притворяюсь, — усмехнулся он и, вытянув руку, привлек ее к себе.

— Ты ловкий обманщик, — ответила Лена. — Как ты себя чувствуешь?

— Как лев в клетке. Каждое движение причиняет мне боль. Но я так хочу любить тебя!

— Тогда не двигайся. И ничего не говори. Я сама все сделаю. Как знаю и как умею, — прошептала она, принимаясь осторожно ласкать его.

И Лена действительно все сделала сама. В эту тревожную ночь, когда за окнами бушевала гроза, она придумала свою собственную любовь, и та распустилась великолепным цветком, как расцветают в праздничном вечернем небе огни фейерверка. Именно такой Лена и воображала себе в шестнадцать лет свою первую ночь любви со Спартаком — полную нежности, трепета и необыкновенного чувства единения.

А потом она свернулась клубочком, убаюканная теплом его тела, и они уснули вместе.

Лене приснился муж. Его единственный глаз смотрел на нее кротко, ни в чем не упрекая, и ее охватило раскаяние. Тоньино, как заноза, сидел у нее в сердце. Если Спартак был тем идеалом, который она всегда искала, то Антонио был человеком, за которого она вышла замуж. Следуя древней традиции, вошедшей в плоть и кровь, ставшей своего рода атавизмом, Лена, несмотря ни на что, продолжала считать узы брака нерасторжимыми, хотя жизнь представила и ей и ее мужу даже слишком много наглядных доказательств того, что их союз доживает последние дни.

Будь у нее возможность провести опрос среди крестьянских супружеских пар, она обнаружила бы то, о чем инстинктивно догадывалась: тех, чей брак основан на любви, можно было пересчитать по пальцам. Жены не покидали своих мужей по множеству причин — среди которых можно было бы назвать и желание создать семейный очаг, и боязнь предрассудков, и стремление выжить, — ничего общего не имевших с единением сердец.

Мечтая освободиться от побоев, жестокости, притеснений, от пропахшего вином мужского дыхания, от опостылевших домогательств, от бесчисленных, изматывающих до потери сил беременностей, многие женщины страстно молили небо о вдовстве. Но и они находили в себе силы и желание иногда напевать, плясать на гумне в праздничный вечер, ссориться и скандалить по пустякам с другими женщинами, а главное — безжалостно разоблачать и преследовать любую из соседок, осмелившуюся выйти за рамки традиционного уклада жизни. Таков был мир, окружавший Лену, и она всегда его отвергала. До той самой минуты, когда пошла на крайнее решение: оставить мужа и пуститься вдогонку за мечтой. Спартак догадался, что творится у нее на душе, и его объятия стали еще нежнее.

— Мы можем быть счастливы только вместе, — сказал он Лене. — Тоньино будет страдать, но в конце концов смирится со своей долей. Время — великий лекарь, оно умеет залечивать самые глубокие раны.

— Раз ты так говоришь, пусть так и будет.

— Как только смогу встать с постели, увезу тебя отсюда. Мы поедем в Болонью, — объявил Спартак.

— Так далеко?

— Зато там тебя никто не знает. Никто не станет сплетничать о твоем прошлом, да и нравы в городе не такие строгие, как в деревне.

— То есть никто не станет мазать мои ворота дегтем? Ты ведь это имеешь в виду?

— Я бы не хотел, чтобы люди думали о тебе плохо, любовь моя.

— Ах, люди! Меня не волнует, что подумают обо мне посторонние люди.

— И напрасно. Мнение посторонних людей будет оказывать большое влияние на нашу жизнь. Тебе очень скоро предстоит в этом убедиться.

Лена пристально взглянула на него.

— Куда подевался тот светловолосый юноша, что бросил розу мне на колени? — спросила она.

— А куда подевалась та девчонка, юная и испуганная, что убежала босиком, едва завидев меня, словно спасаясь от людоеда?

— Мы изменились, Спартак.

— Мы повзрослели, Маддалена.

— Должна предупредить, что я по-прежнему люблю тебя, но, как прежде, не во всем согласна с тобой, — серьезно сказала Лена.

— Значит, нам предстоит отстаивать свое мнение, потому что я из тех, кто, раз задумав что-то, идет до конца.

— Я это заметила и должна тебя предупредить: по работе все решения будешь принимать ты. А вот дома все будет по-другому.

— Слушаюсь, хозяйка, — усмехнулся Спартак. — А ну-ка помоги мне подняться, — добавил он тут же. — Я устал валяться в постели. Обопрусь на тебя и посмотрим, сумею ли я подняться на ноги.

Он страшно исхудал и ослабел за эти дни. На лице все еще были заметны следы побоев, перебинтованная грудь болела. И все же Лене Спартак казался самым прекрасным мужчиной на свете. Она накинула ему на голое тело шелковую простыню, снятую с постели, и помогла сделать несколько шагов. Потом вдруг весело прыснула.

— Ты мне напоминаешь кого-то из тех древних римлян, которых я видела в кино, — пояснила она.

Спартак обхватил ее одной рукой, привлек к себе и поцеловал долгим страстным поцелуем.

— Ты страсть всей моей жизни, Маддалена. Я люблю тебя. Я за тебя душу отдам, — прошептал он ей на ухо.

Лена вдруг отстранилась и бросила на него грозный взгляд.

— Хочу тебя еще кое о чем предупредить. Если вздумаешь путаться с другими женщинами, постарайся, чтобы я ничего не знала, а не то я так тебя отделаю, что самому Тоньино мало не покажется.

Спартак ни на минуту не усомнился в твердости ее намерений и понял, что с этой минуты борьба предстоит ему не только в коммерческих делах: вся его жизнь превращалась в непрерывную схватку.

Глава 20

Через несколько дней Лена и Спартак покинули виллу в Котиньоле. Шофер графа должен был отвезти их в Болонью, но Спартак решил сперва заехать в Луго попрощаться с матерью. Лена осталась ждать его в машине.

Он нашел свою мать во дворе, она кормила цыплят.

— Из-за тебя я чуть с ума не сошла, — едва завидев Спартака, накинулась на него мать. — Исчезаешь на неделю, а теперь являешься весь в синяках! Спасибо, граф Ардуино позвонил нам и просил не волноваться за тебя.

— Произошел несчастный случай, мама. Ничего страшного.

— Что за случай? — спросила она в тревоге.

— Пойдемте в дом. Я вам все объясню, — перебил ее Спартак.

Он сел за кухонный стол, а мать принялась суетиться вокруг: поставила перед ним свежеиспеченный хлеб, тарелку с сыром, бутылку вина и стакан. Как и все матери на свете, она считала, что лучше и проще всего проявить свою любовь и заботу, хорошенько накормив ненаглядного сыночка.

— Давай-ка поешь пока, — сказала она. — Ты посмотри, на кого похож! Краше в гроб кладут.

— Я подрался со старым другом. Потому и не возвращался домой. Не хотел вас пугать, — торопливо объяснил Спартак.

— Слава тебе господи, что хоть с другом, а не с врагом, — проворчала мать.

— Мама, почему бы вам не присесть на минутку?

— Так из-за чего же ты подрался? — спросила она, усаживаясь напротив него.

— Я отнял у него жену, и он на меня разозлился.

— Так и знала! Я же говорила, что рано или поздно ты попадешь в беду, — сурово заметила мать, озабоченно качая головой.

— Жена моего друга — это та самая женщина, о которой я вам говорил, мама, — объявил Спартак. — Мы будем жить вместе.

— Не могу поверить, — в растерянности прошептала мать. — Как ты мог?

— Я никогда вас не обманывал. Понимаю, что это вас огорчает, но не торопитесь меня осуждать, сперва познакомьтесь с Маддаленой. Она здесь, за воротами, ждет в машине, — сказал он умоляюще.

Мать посмотрела на него уничтожающим взглядом:

— Был у меня сын, я им гордилась. А теперь мне стыдно за тебя. Неужто в тебе ни капли страха божьего не осталось? Ты посягнул на жену ближнего!

— Не говорите так. Вы ее не знаете.

— И никогда не узнаю, — отрезала пожилая крестьянка. — Эта женщина погубила моего сына и мою семью.

— В один прекрасный день я женюсь на ней, и она станет матерью моих детей, — твердо заявил Спартак.

Мать вскочила из-за стола.

— Видеть тебя больше не хочу! Убирайся! — гневно воскликнула она.

Он направился к двери, но на пороге остановился и взглянул на мать.

— Если бы я оставил Маддалену, чтобы доставить вам удовольствие, я бы потом проклинал вас до конца своих дней. Маддалена удивительная женщина и во многом на вас похожа. Когда-нибудь вы все поймете и простите нас, — сказал Спартак.

Потом он поднялся в свою спальню, уложил в чемодан книги, одежду и вновь спустился вниз.

— Куда же ты поедешь? — дрожащим от слез голосом спросила мать.

— В Болонью.

— В дом нотариуса?

— Теперь вы будете знать, где меня найти, — улыбнулся он.

Не выдержав, она открыла ему объятья, и Спартак бросился ей на шею.

— Пусть папа и Миранда пока ничего не знают, — предложила мать. — Хотя бы на первое время. Я скажу, что тебе пришлось переехать в Болонью ради работы. А когда будешь проезжать мимо, зайдешь нас навестить. — Ее глаза опять наполнились слезами.

Потом мать выдвинула ящик комода, вытащила оттуда конверт и протянула ему:

— Это пришло тебе на днях.

Спартак прочел адрес отправителя: Альберта Бенини. Он рассеянно сунул письмо в карман брюк и отправился обратно к Лене. Она взглянула на него с беспокойством.

— Она не захотела меня видеть?

— Когда-нибудь она тебя узнает и переменит свое мнение, — заверил ее Спартак.

Всю дорогу до Болоньи они просидели в автомобиле молча, держась за руки и думая каждый о своем.

Шофер остановил машину у парадных дверей особнячка под Двумя Башнями. Он помог Лене выйти, пока Спартак отпирал дверь. Потом шофер разгрузил багаж и попрощался с молодыми людьми, приняв щедрые чаевые.

Спартак показал Лене конторские помещения на первом этаже:

— Вот здесь был кабинет нотариуса, вот в этой гостиной я пил шоколад, приготовленный Джачинтой, его экономкой. Это она уговорила его уехать в Америку. Когда-нибудь мы с тобой сядем на пароход и поедем навестить его в Нью-Йорке. Из Болоньи мне будет удобнее разъезжать по городам Севера. Кроме того, я смогу чаще посещать лекции в университете, налаживать связи с продавцами на Зерновой бирже. Днем нам почти не придется видеться, но каждый вечер я буду возвращаться к тебе. А сейчас пойдем наверх. Ты должна увидеть наш дом.

Каменная лестница с перилами кованого железа была освещена большим фонарем из цветного стекла.

Кухня показалась Лене просторной и светлой. Здесь стояли покрытые белым лаком шкафы, мраморная раковина с горячей и холодной водой, газовая плита и огромный холодильник «Бош».

Лена выглянула на балкон, выходивший в сырой и тесный, залитый бетоном дворик, единственным украшением которого служил цветущий куст глицинии.

— А где спальня? — робко спросила она Спартака.

— Тут их четыре. И плюс к тому еще две ванные и гардеробная. Идем со мной. — Спартак взял ее за руку.

Он весь лучился весельем и энтузиазмом.

Обстановка в спальнях была неприветливой. Кровати с высокими резными изголовьями темного дерева, скатанные и укрытые чехлами матрасы, громадные пустые шкафы наводили тоску. Обивка стен выцвела, на ней все еще был и видны следы, оставшиеся после снятых картин.

Лена растерянно огляделась вокруг.

— А теперь пойдем, любовь моя, — сказал Спартак, обнимая ее. — В Болонье много прекрасных магазинов. Мы купим все, что нам нужно. А поставщики начнут знакомиться с синьорой Рангони.

Лена опустилась на край кровати и взглянула на него в отчаянии.

— У меня нет ни гроша.

Спартак присел рядом с ней, вынул бумажник темной кожи и вложил ей в руку.

— Открой и посмотри.

Бумажник был набит широченными, как простыни, столировыми банкнотами.

Лена смутилась:

— Я не знала, что у тебя столько денег…

Спартак сунул руку в карман куртки и вытащил брошку.

— Держи, Маддалена. Это мой первый подарок тебе.

Лена с восхищением уставилась на прекрасную розу из жемчужин и сверкающих, как звезды, зеленых камней.

— Дамасская роза! — воскликнула она с восторгом. — Какое чудо! Где ты ее взял? — И, не дожидаясь ответа, попросила: — Приколи мне ее вот сюда, на отворот блузки.

— Она принесет тебе удачу, — торопливо проговорил Спартак, чтобы избежать неловких объяснений.

— Удача — это как раз то, что нам понадобится. — Лена улыбнулась, но в ее голосе прозвучала нотка грусти.

И все же она была страстно влюблена, и ей все еще не верилось, что она наконец-то сможет соединить свою жизнь с человеком, о котором столько мечтала.

ТОТ, КТО ВЛАДЕЕТ СОТНЯМИ МИЛЛИАРДОВ…

— Тот, кто владеет сотнями миллиардов, — сказал Антонио Мизерокки, — должен готовить себя к крупным неприятностям.

— Вроде тех, что произошли с моим отцом, — подхватил Спартак Серандреи.

— Верно, — согласился Антонио. — Джулиано нажил себе немало врагов. Он всегда шел напролом прямо к цели, не считаясь с мнением окружающих.

— Вы хорошо его знали?

Старик кивнул. В комнате раздался бой красивых настенных часов XVIII века.

— Пора принимать лекарства, — с досадой вздохнул Тоньино. — Я превратился в настоящего поглотителя ядов.

Он встал с кресла, направился к дверям характерным для него скованным шагом и скрылся в соседней комнате.

Спартак огляделся по сторонам. Кресла и диваны в большом кабинете были обиты черной замшей, а пол затянут белым ковром. Вся обстановка состояла из очень немногих предметов, покрытых белым лаком. Апартаменты командора Мизерокки располагались в надстроенном этаже на крыше небоскреба в центре Милана, одна из стен состояла сплошь из стекла, через нее можно было полюбоваться великолепным видом на старые кварталы города.

Поджидая возвращения Антонио, молодой человек поднялся на ноги, чтобы получше разглядеть две фотографии в рамках, стоявшие на письменном столе. На первой были изображены крестьянин, крестьянка и солдат. Мужчина держал в руке фибровый чемоданчик. На женщине был крестьянский наряд начала века. Стоявший в центре солдат обнимал их за плечи. Все трое с робостью смотрели в объектив.

— Помпео, Джентилина и Тоньино до того, как ему изуродовало лицо осколком гранаты, — вслух произнес Спартак.

На втором фото цвета сепии он узнал празднично разодетых Тоньино и Лену. Опытный фотограф подретушировал лицо Антонио, чтобы шрамы не были заметны. Лена была прекрасна.

— Вот все, кого я любил, — неожиданно раздался у него за плечами голос вернувшегося в кабинет старика.

— Великолепные фотографии, — отозвался Спартак.

— Даже я выгляжу почти приемлемо, — усмехнулся Тоньино.

— Моя бабушка просто ослепительна.

— Твоя бабушка была сказочно хороша, — с тоской в голосе прошептал Антонио, усаживаясь в кресло.

— Вы думаете, дедушка ревновал ее к вам? — в упор спросил Спартак.

— Спартак Рангони был человеком своеобразным, — пожал плечами Тоньино. — Его можно было либо любить, либо ненавидеть. У него было множество недостатков. Деспотичный, властный, он терпеть не мог, когда ему перечили, особенно в тех случаях, когда сам бывал не прав. Но если ошибался кто-то другой, твой дед всегда находил кучу доводов в его оправдание.

— Спорить с ним было накладно, — заметил молодой человек.

— Твой отец был на него похож. Они очень уважали друг друга, как раз потому, что между ними было много общего.

— О дедушке у меня сохранились детские воспоминания. Они с отцом были как два бойцовых петуха, всегда готовых подраться.

— В Романье всегда жили странные люди. В гневе Рангони и Серандреи были способны на все, — пояснил Антонио Мизерокки.

— А бабушка? Какая она была? — спросил Спартак.

— Твоя бабушка? Она была генералом в юбке. Всеми командовала, и никто не смел ее ослушаться. Уж если ей что-то западало в голову, переубедить или остановить ее было невозможно. Сварлива до ужаса, уверяю тебя. И все же она была доброй, честной и справедливой. Бог наделил ее острым умом и исключительной восприимчивостью к знаниям. И кроме того, она была сказочно хороша собой. Ни один мужчина не мог устоять перед ее чарами, — растроганно вспоминал старик.

— Вы были влюблены в нее, верно?

— Я и сейчас ее люблю, — тихо признался Антонио. — Мы недавно снова встретились, ты же знаешь. Нам столько нужно было сказать друг другу! Но времени не хватило. Не знаю, суждено ли мне еще раз ее увидеть. Никогда я не верил в загробную жизнь, а вот в последнее время все чаще ловлю себя на мысли о каком-то потустороннем мире, где мы с Леной пойдем рука об руку.

— На этот счет вам придется разобраться с дедушкой, — лукаво улыбнулся Спартак.

— Да уж придется. Мы начали разговор с него. Ты носишь его имя и сильно на него смахиваешь. Твоя бабушка считает тебя его преемником. Возможно, она права. Ей хочется, чтобы я, по мере возможности, помог тебе возродить былое величие семьи.

— Не думаю, что это в моих силах, — покачал головой Спартак. — Бабушка возлагает на меня слишком большие надежды.

— Раз Лена считает, что ты того стоишь, я ей верю, — изрек старик.

— Хотел бы я надеяться, что вы оба правы, — вздохнул Спартак без особой уверенности в голосе.

— Послушай меня внимательно, сынок. Мне уже за девяносто, и я не могу терять время попусту, не так много его у меня осталось. Спина болит так, что я света божьего не вижу, но все же я хоть двигаться могу. Все еще выхожу из дому каждый день и те несколько шагов, что надо сделать отсюда до банковской конторы, прохожу своими ногами. Лена хочет, чтобы я помог тебе. Я вложу в это все свои силы. Тебе придется сделать то же самое. Для меня это бег наперегонки со смертью. Для тебя это будущее.

— С чего же мы начнем? — спросил Спартак.

— Я досконально изучил ситуацию, — сказал Антонио. — Твоя семья накопила долгов на девятьсот миллиардов. Балансовая стоимость ваших компаний на сегодняшний день — меньше половины этой суммы. Стало быть, для ровного счета надо раздобыть еще столько же.

— Совершенно верно. К тому же надо платить проценты по нашим долгам. У нас было семейное собрание, и бабушка прямо заявила, что не даст нам ни гроша. Хотя наедине со мной дала понять нечто совершенно противоположное, — признался Спартак.

— Знаю. Она хочет распродать свои компании, и я нашел покупателей. Она выручит триста миллиардов, — пояснил старик.

— Неужели и вправду кто-то готов выложить такую сумму? — Молодой Серандреи был поражен.

— Я тебе потом все подробно объясню.

— Есть еще одна важная вещь. Акции, которые два года назад мой отец приобрел примерно по пять тысяч лир, сегодня стоят меньше тысячи. Это жульническая оценка, — заговорил Спартак, постепенно воодушевляясь. — На самом деле — это я точно знаю — они должны идти из расчета примерно в три тысячи лир за акцию. Если бы можно было провести их переоценку, мы бы выкупили у банков весь пакет и вывели из игры финансовые группы, которые держат нас за горло.

— Ты видел табуляграммы, которые мне послала Лена? — спросил Антонио.

— Видел, проверял, выучил наизусть, — живо отозвался молодой человек.

— Ну, раз так, значит, ты знаешь, что банки, контролирующие вашу компанию, потеряли на сегодняшний день значительную сумму. Стало быть, они готовы к переговорам.

— Да, но с кем? Они никогда не пойдут на переговоры ни с одним из Рангони, — уверенно заявил Спартак.

— Знаю, они вас здорово невзлюбили, — с улыбкой кивнул старик. — Но ведь ты-то носишь фамилию Серандреи. Ты сын Джулиано, не забывай об этом.

— Я слишком молод, мне никто не окажет доверия, к тому же в финансовых кругах мое имя абсолютно никому ничего не говорит, — возразил молодой человек.

— Зато мое говорит. Меня хорошо знают и уважают. Из нас с тобой выйдет отличная парочка! Между нами семьдесят лет разницы. Почти целый век, хоть это ты понимаешь?

— И вы действительно считаете, что на такой тандем можно делать ставку? — криво усмехнулся Спартак. Он был полон сомнений.

— Ладно уж, открою тебе один секрет. Через итальянский Сельхозбанк, президентом которого я являюсь, можно контролировать котировки акций в агропромышленном секторе рынка ценных бумаг. Вот мой план: сыграть на повышение и таким образом вынудить рынок произвести повторную оценку ваших активов. Капиталы Лены вольются в мой банк. Банки-кредиторы уступят нам двадцать процентов ваших акций, мы их приплюсуем к тем тридцати восьми процентам, что у вас имеются на сегодняшний день, и у тебя на руках окажется контрольный пакет, а это позволит опять выбросить на рынок акции «Рангони Кимика», но — в соответствии с действующими котировками — уже по новой цене. Банки вам еще спасибо скажут, что вы их не разорили, ну а финансовые компании останутся с носом. Как видишь, стоит лишь слегка передвинуть сотню-другую миллиардов, чтобы переломить ход, казалось бы, безнадежной партии. — Старик лукаво улыбался, весьма довольный собой.

— А потом? — спросил молодой человек.

— А потом будешь действовать самостоятельно. И советую тебе не высовываться из-за кулис. Так всегда поступал твой дед.

— Он знал все ходы наперед и, как настоящий коммерсант, умел рисковать по-крупному. Он нередко бросал вызов судьбе и ставил на карту все, но ведь ему ни перед кем не нужно было держать отчет.

— Вижу, придется тебя поучить кое-каким маленьким хитростям. Но сейчас тебе лучше уйти, на сегодня я уже исчерпал все свои силы, — проворчал старик.

Спартак взглянул на него с недоумением. Им еще предстояло обсудить множество проблем, из которых самой главной была нехватка наличности. Семья никогда не дала бы ему полномочий на ведение семейных дел, не получив взамен соответствующей компенсации. Антонио Мизерокки мог сколько угодно рассуждать о купле-продаже акций, но в конце концов все сводилось к одному: надо было прийти к соглашению с матерью, дядей и тетей. Неужели же Мизерокки этого не понимает?

— Знаю, знаю, что ты хочешь мне сказать, — с досадой пробурчал Тоньино. — Нелегко иметь дело с семейством Рангони, особенно когда его члены объединяются перед лицом общей опасности. Что ж, тем лучше. Для тебя это отличная возможность проверить, чего ты на самом деле стоишь. Если сумеешь их обломать, все остальное пойдет как по маслу. Ей-богу, интересно будет посмотреть, как ты из этого выпутаешься.

— Они никогда не окажут доверия мне, сыну Джулиано. Ведь они считают, что он один виноват в постигшей семью катастрофе.

— Зато бабушка на твоей стороне, а у нее много чего есть в запасе. Уж тебе-то следовало бы об этом знать. — И старик заговорщически подмигнул молодому человеку.

— У меня ничего нет, кроме смутных догадок, — заметил Спартак.

— Займись делом, сынок. Помни, Лена видит только тебя во главе нового семейного концерна. Позволь дать тебе один совет: возьми на вооружение старинный метод кнута и пряника. Не сомневаюсь, у тебя все получится. Пусть они выдадут тебе доверенность на ведение дел, вот тогда и возвращайся сюда ко мне. И мы вместе, ты и я. провернем самую громкую финансовую операцию за последние полвека.

Спартак покинул кабинет Тоньино, раздираемый множеством сомнений. Прежде всего необходимо было созвать новый семейный совет. Ему предстояло преодолеть недоверие членов семьи и получить «добро», чтобы начать действовать. И если существует на свете способ добиться их согласия, он должен его найти.

Отец всегда говорил ему: чтобы что-то получить, надо что-то предложить взамен.

Он шел по центральным улицам Милана в глубокой задумчивости, ничего не замечая вокруг. Надо было найти предлог, чтобы завоевать доверие родичей, а он не знал, в каком направлении двигаться.

В ту самую минуту, когда Спартак почти бегом пересекал улицу, торопясь успеть, пока не загорелся красный свет, ему на ум вдруг пришло имя: Стефано Бенини.

С давних пор этот таинственный персонаж каким-то непонятным образом был связан с семьей Рангони, хотя говорили о нем крайне редко. Кем он был на самом деле, этот Стефано Бенини, которому дедушка отписал комплекс пенькопрядильных заводов в Равенне? Спартак припоминал, что его отец всегда очень высоко отзывался об этом загадочном человеке. Когда дела пошли скверно, Джулиано почему-то не захотел обращаться к нему за помощью. Как-то раз отец сказал: «Не трогайте Стефано, пусть он занимается своим делом».

Но почему? Спартак-младший однажды в детстве видел его в кабинете деда. Мужчина приятной наружности, располагающий к себе, с пышной медно-рыжей шевелюрой, по возрасту примерно одних лет с его матерью.

Спартаку припомнилось и кое-что другое: в тот же день, вернувшись домой, он спросил, кто такой Стефано Бенини, и бабушка грозным взглядом заставила его замолчать. Но почему?

И почему именно сейчас ему пришло на ум имя Стефано Бенини?

Он был уверен, что с этим человеком связано нечто такое, что его семья предпочитала держать в тайне. И теперь первым делом Спартаку надо было переговорить об этом с Леной.

ЖИЛИ-БЫЛИ…

Глава 1

Лена начала понемногу привыкать к новому дому в Болонье. Ей нравился красивый старинный город, и все же она часто с тоской вспоминала о своей деревне, о залитых солнцем полях, но больше всего — о Тоньино.

Сидя у открытого секретера в спальне, она захлопнула книгу, которую читала, и взяла на руки Мичу, трехмесячную киску, спавшую у ее ног. Этого котенка, клубок пушистой мягкой шерстки, радостно прыгавший вокруг нее и попадавшийся под ноги в самые неожиданные минуты, подарила Лене жена булочника. Когда Лена ложилась спать, Мича вспрыгивала на постель и, мурлыча, всовывала свою хитрую мордочку между ухом и плечом хозяйки, а потом сворачивалась клубочком на подушке и засыпала. Спартак рано уходил на работу и поздно возвращался, а Мича составляла компанию Лене, не давая ей скучать.

Уходя, он оставлял ей на кухонном комоде деньги на расходы. Эти деньги обжигали Лене руки, усиливая у нее ощущение неловкости и тревоги.

Лену терзало чувство вины. Ей приходилось выступать в несвойственной ей роли невенчанной жены и через силу, сгорая от стыда, принимать от Спартака эти деньги. Однако больше всего она переживала за Тоньино, понимая, что причинила ему непереносимую боль.

Почему все так запутанно и сложно, спрашивала она себя, машинально поглаживая кошку. Изувеченное лицо Антонио Мизерокки преследовало ее как кошмар. Лена хотела бы повидать его еще хоть раз. Воспоминание о торопливом бегстве из Котиньолы жгло ее, как огнем. Она бежала словно вор, не сказав ему ни слова, не оставив даже записки.

Внезапно Лена решительно спустила кошечку с колен, взяла лист бумаги и перо и принялась писать:

«Дорогой Антонио, я тебя любила и по-прежнему очень люблю. Ты был самым добрым, внимательным, заботливым мужем. Ты заслуживаешь лучшей жены, чем я. Мне бы хотелось тебя повидать, чтобы попросить прощения и сказать «прощай». И еще мне бы очень хотелось сохранить нашу фотографию среди самых дорогих воспоминаний.

Твоя Лена».

Перечитав эти краткие, второпях набросанные строчки, Лена добавила к ним свой адрес в Болонье. Потом ее охватили сомнения. Спартаку это письмо вряд ли придется по душе.

Ей не хотелось заставлять его ревновать и вообще что-либо делать тайно. Поэтому Лена скатала листок шариком, бросила его в корзинку для бумаг и принялась наводить порядок в комнате. Она распахнула окно и стала чистить оставленную на стуле одежду Спартака.

Выбивая пыль из пары брюк, Лена заметила вылетевший из кармана конверт. Он закружился в воздухе, как осенний лист, и упал во дворик.

Она стремительно бросилась вниз по лестнице. Следом за ней по ступеням промчалась Мича. Во дворе Лена наклонилась и подняла конверт. Это оказалось письмо, адресованное Спартаку, отправленное из Луго. На заднем клапане конверта изящным и округлым почерком было выведено имя отправителя: Альберта Бенини.

— Вот уж такого я не ожидала, — прошептала Лена, поднимая котенка на руки. — А ты что об этом думаешь? — спросила она у Мичи. — Это будет ужасно, если мы его прочтем?

Ей тут же припомнился один из уроков, преподанных Одеттой Сфорца: «Корреспонденция священна. Мой муж никогда бы не посмел прочесть письмо, адресованное мне».

Поднявшись по лестнице, Лена вернулась в спальню, вновь присела к раскрытому секретеру и положила конверт перед собой.

Она спрашивала себя, кто такая эта Альберта Бенини, и ей припомнилась сплетня, давным-давно услышанная от маленькой Антавлевы. Как-то раз дочка управляющего сказала ей:

— У помощника управляющего есть зазноба.

— Меня это не касается, — перебила ее Лена.

— Вообще-то меня тоже. Я просто так сказала. И потом, я ее знаю, — принялась оправдываться девочка.

— Антавлева, перестань совать нос в чужие дела, — рассердилась Лена.

— Да все это знают! Она учительница, в школе у меня преподает. Зовут ее Альбертой. Очень симпатичная. Представляешь, на переменке вместо того, чтобы поболтать с другими учителями, она с нами играет.

Лена отбросила сомнения, распечатала конверт и прочла содержавшееся в нем послание:

«Спартак, любовь моя, мне совершенно необходимо с тобой увидеться. С нашего последнего свидания я не имею о тебе никаких известий. В усадьбе графа Сфорцы мне говорят, что ты у них больше не работаешь. Дома я боюсь тебя искать, не знаю, что сказать твоей матери. Прошу тебя, отзовись. Я жду.

Твоя Альберта».

Сохраняя ледяное спокойствие, Лена аккуратно сложила письмо и сунула его обратно в конверт. Она так и осталась сидеть, уставившись в пустоту и чувствуя, как в душе у нее закипает неистовая ярость, готовая с минуты на минуту вырваться наружу. В конце концов она сжала кулак и изо всех сил стукнула по откинутой крышке секретера.

Испуганная Мича соскочила с ее колен, одним прыжком достигла кровати и спряталась под ней. Лена выудила из мусорной корзинки свое письмо, адресованное Антонио, энергично расправила его ребром ладони и вложила в конверт, а потом надписала на нем адрес Тоньино и бегом бросилась на почту.

Спартак не заслуживал, чтобы с ним церемонились.

Вернувшись домой, Лена принялась листать только что купленную газету в поисках страницы объявлений. Она твердо решила найти работу. В доме графа Ардуино ее многому научили, и теперь Лена вполне могла рассчитывать на должность кастелянши. Она отметила несколько адресов, уже предвкушая радость вновь обретенной независимости, которую должны были ей доставить самостоятельно заработанные деньги. Больше она не станет брать деньги на хозяйство у Спартака и не будет чувствовать себя содержанкой.

Он вернулся домой к ужину, оставил в прихожей портфель, шляпу и куртку, после чего бегом поднялся по лестнице, на ходу окликая ее:

— Где ты, любовь моя?

Лена поджидала его на пороге кухни. Ни на приветствие, ни на поцелуй Спартака она не ответила.

— Ты от меня что-то скрываешь? — спросил он, слегка встревоженный таким приемом.

— А может, это ты что-то от меня скрываешь? — ответила она.

Спартак втянул ноздрями воздух и шутливо заметил:

— Не слышу запаха «минестроне»[43]. Моя любовь не приготовила ужин. Угадал?

— Забирай свою куртку и сумку, — решительно приказала Лена.

— Почему? — Он был поражен.

— Потому что сегодня вечером ты не будешь есть в этом доме, а сегодня ночью не будешь спать в нашей постели, — неумолимо продолжала она.

— Если это шутка, — возмутился Спартак, — то совершенно не смешная. Я у себя в доме, ты моя жена, я требую объяснений.

— Вот тебе объяснение, — ответила Лена, вложив ему в руку письмо Альберты Бенини.

Спартак понял, что крыть нечем.

— Где ты его нашла? — спросил он, стараясь выиграть время.

— Никаких вопросов. А главное — никаких оправданий! Ничего не хочу слышать. Хватит с меня того, что я прочла, — все больше свирепея, продолжала Лена.

Спартак все же предпринял отчаянную попытку:

— Я ни в чем не виноват, Лена, поверь мне.

— Ты должен уладить это дело. А иначе можешь не возвращаться домой.

— Ты ведьма! — в сердцах закричал он, спускаясь по лестнице и прекрасно зная, что она услышит.

Наказание показалось ему незаслуженным. Его мысли были настолько далеки от Альберты, что он совершенно позабыл об этом письме, переданном ему матерью, когда он с Леной уезжал в Болонью.

В прихожей Спартак открыл дверь, ведущую в контору, и приготовился скоротать ночь в кресле, да еще на пустой желудок. Но сначала он позвонил в Луго.

Глава 2

— Ой, Спартак, наконец-то! — воскликнула Альберта, сняв трубку. — Ты случайно меня застал. Я почти все время провожу в больнице у папы. Он очень болен.

— Мне очень жаль. Что я могу для тебя сделать? — спросил Спартак.

Он сразу же насторожился, уловив, что просьба Альберты о помощи имеет какое-то отношение к болезни ее отца.

— Для меня ничего. А вот для папы ты можешь сделать очень многое. Он так мечтал, чтобы мы с тобой поженились. Прошу тебя, давай разыграем для него небольшую сценку, чтобы он мог умереть спокойно. Просто скажи ему, что мы собираемся пожениться, вот и все. Ему этого будет довольно. Ты окажешь мне эту маленькую услугу? — проговорила она умоляюще.

Спартаку стало не по себе при одной только мысли о том, что придется обманывать умирающего.

— Альберта, мы же давным-давно расстались. К чему нам ломать эту комедию? — спросил он в надежде, что сумеет убедить девушку отказаться от задуманного.

Вместо ответа в трубке послышался только тяжелый вздох.

— Ну, хорошо. Я приеду в Луго. Буду в больнице завтра утром и сделаю все, что ты хочешь, — с великой неохотой проговорил Спартак.

Настойчивые просьбы его бывшей подружки из Луго ничего хорошего не предвещали.

На следующий день в больнице Спартак убедился, что престарелый отец Альберты действительно готов предстать перед создателем. Судорожно ловя ртом последние глотки воздуха, отставной капитан поблагодарил Спартака за то, что, женившись на его дочери, он обеспечит достойное семейное будущее внуку, которого самому старику, увы, уже не суждено будет увидеть.

— Ты ждешь ребенка? — спросил Спартак, как только они вышли из палаты.

— От тебя, — уточнила Альберта.

Он почувствовал, что попал в ловушку. Припомнил, когда они виделись в последний раз: в феврале, холодным воскресным вечером в квартире Эмилио Гельфи. Сроки сходились.

Спартак молча смотрел на хорошенькую рыжеволосую девушку. Она была ему совсем чужой. Да, она была хороша, но совершенно ему не нравилась. И его всегда раздражали эти ее приторные духи.

— Почему ты мне сразу не сказала, что беременна?

— Раньше, позже, какая разница? Зато теперь ты все знаешь.

— Чего ты от меня ждешь?

— Что бы ты ни решил, я на все согласна, — подавленно ответила Альберта. — Я заранее уволилась из школы, чтобы меня не исключили на педагогическом совете. Пока еще ничего не заметно, но уже через месяц мое состояние будет всем бросаться в глаза.

Спартак на многое был готов ради Альберты, но только не на женитьбу. Несмотря на роман, продолжавшийся три года, теперь он не испытывал к ней никаких чувств. И хотя он был отцом ребенка, которого она носила, Спартак не находил у себя в душе привязанности к нему.

— Я подвезу тебя до дому, — сказал он, приглашая ее сесть в свою «Ланчию».

— А помнишь, как в тот последний раз ты сказал, что женишься на мне, а я послала тебя к черту? — спросила Альберта, усаживаясь рядом с ним.

— Разумеется, — ответил Спартак, от всей души надеясь, что на этом вечер воспоминаний и закончится.

— Если бы я тогда не сваляла дурака, не попала бы сейчас в такую беду, — с ожесточением проговорила Альберта.

Она растеряла весь блеск эмансипированной молодой женщины, свободно выбирающей свою судьбу, когда-то озарявший ее. Хорошенькое личико сердечком, прежде всегда светившееся веселым лукавством, заострилось и стало напоминать мордочку голодного зверька.

Спартак прекрасно понимал, в какое тяжелое положение попала по его вине Альберта. Его охватило чувство раскаяния.

В крестьянских семьях внебрачные беременности, разумеется, не поощрялись, но и особых драм не вызывали. А вот в небольшом городке, в тесном кругу мелкой и средней буржуазии, где все друг друга знали и руководствовались скорее соображениями ханжеской морали, нежели подлинной нравственности, матери-одиночке грозил суд скорый и беспощадный. Скандальное поведение бедной учительницы, веселой, живой и темпераментной, должно было навлечь на нее клеймо позора. Перед ней закрылись бы все двери, а ребенку, рожденному вне брака, суждено было испытать все тяготы жизни изгоя.

— Но разве ты не собиралась женить на себе торговца обувью? — напомнил ей Спартак. — Ты же мне рассказывала о вдовце, который на тебя заглядывался!

Альберта повернула голову и посмотрела на него.

— А для себя ты полностью исключаешь возможность устроить нашу совместную жизнь? — осторожно спросила она. — Просто ты и я?

Спартак резко крутанул руль, чтобы объехать лежавший на дороге камень.

— Я уже не свободен, — заявил он. — Да, пожалуй, и раньше не был. Поверь, Альберта, мне жаль. И не стоит играть словами, это ничего не изменит в наших отношениях. Я никогда на тебе не женюсь. Я и три года назад не был в тебя влюблен, а теперь и подавно. Но я помогу тебе. Даю слово. — В его голосе слышалась искренняя решимость.

Он остановил машину возле ее дома.

— Не сомневаюсь, — криво усмехнулась Альберта, проводя пальцем по приборному щитку, элегантно отделанному ореховым деревом. — Ты теперь такая важная персона, что уж наверняка найдешь способ оказать мне поддержку.

— Не принимай все это за чистую монету, — возразил Спартак. — На самом деле я богат лишь долгами. Но дело не в этом. Позволь мне несколько дней подумать. Я очень скоро дам о себе знать, — пообещал он.

Попрощавшись с Альбертой, Спартак поехал дальше в глубоком раздумье. Оказалось, что ошибки, совершенные в далеком и, казалось бы, давно забытом прошлом, могут внезапно всплыть на поверхность и утянуть с собой на дно того, кто их совершил.

Отношения с Альбертой всегда представлялись ему ничего не значащим эпизодом. Он привык смотреть на свой роман с разбитной учительницей начальных классов всего лишь как на приятное времяпрепровождение после тяжелых часов работы и учебы. Но теперь шутки кончились: то, что было легкой любовной игрой, превратилось в серьезную проблему, и ее во что бы то ни стало нужно было решить как можно скорее, хотя бы ради ни в чем не повинного младенца, которого Альберта носила под сердцем. Однако больше всего Спартак опасался реакции Маддалены. Хорошо зная крутой нрав любимой женщины, он боялся ее потерять.

Остановившись на загородном шоссе у придорожного трактира, Спартак вошел в бар и позвонил в Котиньолу.

— Говорит Рангони, — представился он дворецкому Козимо, ответившему на звонок. — Я хотел бы поговорить с графиней Сфорца.

Глава 3

Пока Спартак ставил машину на усыпанной гравием аллее посреди сада, на верхней площадке высокого каменного крыльца появилась Одетта.

На ней была мужского покроя пижама в белую и розовую полоску, подчеркивающая ее женственность.

Она уже год не подстригала волосы, и сейчас длинные, светлые, локонами вьющиеся пряди обрамляли нежный овал ее лица. В ярком свете утреннего солнца под тонким шелком угадывались длинные стройные ноги и волнующая округлость груди. Пижама в те времена считалась нарядом весьма смелым для женщины, и Спартак готов был подтвердить, что целомудренных мыслей она не вызывает.

— Синьор Рангони, я полагала, что вы в Равенне с моим мужем. Перед уходом граф сказал мне, что у вас назначена встреча на прядильной фабрике, — начала Одетта, положив руки на парапет высокой лестницы.

— Я проезжал мимо. Потому и остановился, — ответил он, глядя на нее снизу и не двигаясь с места.

— И что же вас побудило? — продолжала она кокетливо. — Внезапный каприз? Воспоминание? Тоска по прошлому?

— И то, и другое, и третье. Как вам такой ответ? — в тон ей спросил Спартак.

— Я предпочла бы третью версию. Вы же нас, женщин, знаете, синьор Рангони. Нам приятно думать, что удалось оставить след даже в самом закаленном сердце, — проговорила Одетта с намеком.

— Не стоит обманываться видимостью, графиня. На поверку окажется, что закаленные сердца не тверже масла. Чуть-чуть тепла, и они тают. — Он поддержал принятый ею тон разговора.

— Вы мне советуете попробовать? — усмехнулась Одетта. — Но прошу вас, синьор Рангони, поднимайтесь, зайдите в дом. Я как раз завтракала. Почему бы вам не составить мне компанию?

Спартак поднялся по ступеням. Она следила за ним с многозначительной улыбкой, скрестив руки на груди.

— Друг мой, у вас подавленный вид. Осмелюсь ли я сделать предположение?..

— Боюсь, что ошибетесь, — перебил он.

— Но я же ничего еще не сказала!

— Маддалена тут ни при чем.

— О, мой боже! Значит, у нас действительно большие неприятности, — прошептала Одетта, с заговорщическим видом глядя ему прямо в глаза.

Грациозно повернувшись, она прошла на выходившую в сад веранду, украшенную роскошными декоративными растениями. Спартак последовал за ней. На овальном столе был накрыт первый завтрак. У него слегка закружилась голова от запаха крепкого горячего кофе и поджаренного хлеба, к которому примешивался еще и восхитительный аромат свежеиспеченных рогаликов. Одетта жестом пригласила его занять место напротив себя.

— Так что с тобой случилось? — продолжала она шепотом, переходя от шутливого тона к доверительному. Ее руки вытянулись и обвились вокруг его шеи. Спартак наклонился вперед и коснулся губами ее губ. — Вот так-то лучше, — одобрительно кивнула Одетта. — А теперь выпей кофе. И советую попробовать варенье из черной смородины. Мадам Рене сама его варила. Она будет очень польщена, если мы опустошим вазочку.

Они поели в молчании, хотя Одетта сгорала от любопытства. Ей не терпелось узнать, что заставило ее старого друга нанести этот неожиданный визит на виллу.

— Я попал в беду, — начал он наконец, раскурив сигарету.

— Пиковая дама или червонная? — быстро вставила она, не отрывая от него глаз.

— Это карта из старой колоды, давно уже позабытой, — нетерпеливо ответил Спартак.

— Старые карты полагается сжигать. Разве ты этого не знал? — Одетта попыталась обратить все в шутку, хотя и видела озабоченность Спартака.

Он без утайки рассказал ей историю Альберты Бенини. Одетта внимательно выслушала.

— А ты твердо уверен, что именно ты отец ребенка? — Ей вовсе не хотелось пробуждать ненужные сомнения в его душе, но разговор следовало начинать с установления точных фактов.

— Думаю, да. Но это не так уж и важно. Я чувствую себя в ответе за то, что с ней случилось, вот и все, — решительно произнес Спартак.

— И чего же ты ждешь от меня? Помощи? Совета? Теперь у тебя есть Лена, почему бы с ней все это не обсудить?

— Если ты такое предлагаешь, значит, плохо ее знаешь. Она вполне способна заявить, что теперь я обязан жениться на учительнице. От Маддалены только того и жди. Она различает лишь черное и белое. Переходных тонов в ее палитре просто не существует. Понимаешь, что я имею в виду?

— Прекрасно понимаю. У меня самой до сих пор уши горят от ее молчаливого осуждения, — заметила Одетта, хотя в действительности, сколько ни старалась, никогда по-настоящему не ощущала угрызений совести. — Да, верно, тебе предстоит не только решить проблему со свалившимся на голову незаконным ребенком, но и объясниться с малюткой Леной. Я тебе не завидую, друг мой. — Ее слова прозвучали как приговор.

— Ты можешь мне что-нибудь посоветовать? — спросил он, ища сочувствия в ее глазах.

— Аборт? — неуверенно предложила Одетта.

Спартак, казалось, задумался на несколько бесконечно долгих секунд. Безобразное, полное скрытой угрозы насилия слово «аборт» черной тучей повисло в воздухе.

— Исключено, — сказал он наконец. — Никогда я не стану соучастником в таком мерзком деле.

— Согласна. Никаких абортов. Но, если я правильно поняла, оформить брак, чтобы, как говорится, «прикрыть грех», ты тоже не согласен. А ты хоть представляешь себе, что за жизнь ожидает эту несчастную учительницу?

— Я обратился к тебе за помощью, как к другу, именно потому, что все себе отлично представляю. Нам всем жилось бы лучше, если бы люди были более терпимы. Но, увы, об этом можно только мечтать. Альберте придется несладко. И, откровенно говоря, мне ее очень жаль, — объяснил Спартак.

— Надо как можно скорее увезти бедняжку подальше из Луго. У меня никогда не было детей, хотя порой и возникало желание ими обзавестись. Беременные женщины трогают меня до глубины души. Я дам приют Альберте в этом доме и буду ее защищать от любопытных глаз. Не сомневаюсь, что граф не станет возражать, — решила Одетта в порыве вдохновения.

— На первое время это было бы просто спасением. А потом я найду для нее дом в Равенне и сделаю все, чтобы она могла вести достойную жизнь, — сказал Спартак. И, помолчав, спросил: — Зачем ты все это делаешь, Одетта?

— Ради тебя, разумеется. Друзья для меня священны, я всегда им помогаю, если это в моих силах. Кроме того, я ужасная эгоистка и твердо верю, что, если вдруг потребуется, мне тоже кто-нибудь придет на помощь.

— Ты необыкновенная женщина. Я по гроб жизни буду тебе обязан, — совершенно искренне сказал Спартак.

— Да брось, в конце концов, что я такого сделала? Все, что я тебе дала, ты уже вернул с лихвой, — засмеялась Одетта. Потом, став серьезной, она пояснила: — С тех пор, как вы с Леной уехали, я тут просто пропадаю от скуки. Ты единственный соблазнительный мужчина в здешних краях. Когда на виллу никто из друзей не приезжает погостить, я не знаю, чем себя занять. Вкус к путешествиям у меня пропал. Наверное, я старею. Полагаю, что эта твоя подружка, которую ты обрюхатил, станет для меня приятным развлечением. Не исключено, что я даже сумею найти ей мужа. У меня здорово получаются такого рода вещи. Я тебе рассказывала, как мне удалось устроить свадьбу сиделки моего отца с моим преподавателем музыки? Мне тогда только-только исполнилось десять, но я заметила, как они обмениваются робкими взглядами, встречаясь у нас в доме. В один прекрасный день я не выдержала и спросила: «Чего вы ждете? Почему не поцелуетесь?» И представляешь себе, она залилась краской, а он ее поцеловал. Через несколько недель сыграли свадьбу, и я была подружкой невесты. Их брак оказался счастливым.

— Одетта, зачем ты мне все это говоришь? — тихо спросил Спартак.

Он чувствовал, что графиня пытается скрыть свое влечение к нему, и в ту же минуту ощутил ответное желание. Она с беспечной улыбкой поднялась из-за стола, подошла к нему, наклонилась и поцеловала. Но когда рука Спартака скользнула за ворот пижамной блузы, Одетта ловко выскользнула из его объятий.

— Граф будет недоволен, если ты заставишь его ждать, — предупредила она.

В Равенну, где его ждали напряженные переговоры с клиентами, заказавшими большую партию пеньки, Спартак летел как на крыльях.

Встреча с Одеттой сняла камень с его души. Ему еще не вполне удалось заглушить в себе угрызения совести, хотя он вроде бы сделал все возможное, чтобы устроить Альберту. Но мысль о том, что вскоре учительница окажется под надежным крылышком графини, вселяла в него уверенность.

Теперь Спартак пытался придумать, как подступиться к объяснению с Маддаленой. Сказать ей правду или утаить? Еще не доехав до города, он решил: никаких признаний, по крайней мере пока, на первое время.

Глава 4

Лена заперла за собой на ключ входную дверь и торопливым шагом направилась в центр по крытой галерее. Встреча в агентстве по найму прислуги, располагавшемся в переулке Викари, в самом центре города, была назначена на десять утра, и ей не хотелось опаздывать. Она прибыла как раз вовремя и открыла дверь с первым ударом часов, донесшимся с колокольни на Пьяцца-Маджоре.

Ей пришлось подняться на второй этаж по узкой лестнице, зажатой между грязных стен с облупившейся краской, испещренных непристойными надписями. Те, что были направлены против режима, ежедневно тщательнейшим образом замазывались: хозяин дома предпочитал не иметь неприятностей с полицией.

Лена нажала кнопку звонка. На двойных дверях висела табличка с надписью: «Кавалер Амор Арфини. Агентство по найму прислуги».

Кавалер Амор Арфини оказался дамой, объемами превосходившей даже мадам Рене, повариху Одетты. Только эта дама была пергидролевой блондинкой ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, с толстыми, вывернутыми, как у негритянки, губами, накрашенными алой, местами размазанной помадой. Голубые глаза выцвели, набрякшие веки свидетельствовали о том, что их хозяйка не привыкла отказывать себе в удовольствиях. Вокруг нее витал явственный запах нюхательного табака, а на кончике носа виднелись следы порошка, цветом напоминавшего корицу.

Дама, она же кавалер, сидела за придвинутым к стене столом в просторной приемной. Со сводчатого потолка свисала лампочка, освещавшая помещение тусклым светом. По всему периметру квадратной комнаты на шатких разнокалиберных стульях сидели женщины со скорбными лицами. Среди них выделялись два довольно женственных на вид молодых человека.

— Меня зовут Маддалена Бальдини. Я пришла по объявлению. Могу работать кастеляншей, — представилась Лена.

Женщина взглянула на нее, как полицейский на возможного подозреваемого, и пришла к выводу, что эта девушка не похожа на других и скорее смахивает на синьору, а не на прислугу. Слишком уж стройная и гибкая была у нее фигура, слишком умный взгляд. Ее скромное платье казалось элегантным. И наконец, эта брошка, приколотая к отвороту платья! Настоящая драгоценность.

— Документ, — потребовала кавалерственная дама, протягивая вперед руку с толстенькими, как сосиски, пальчиками.

Лена подала ей удостоверение личности. Дама вытащила карточку из ящика, стоявшего перед ней на столе, и внесла в соответствующие графы анкетные данные вновь прибывшей. Потом вернула документ и снова протянула вперед руку.

— Рекомендации.

— У меня их нет, но если нужно, я их добуду, — ответила Лена, вспомнив об Одетте.

— Последнее место работы, — механически, как автомат, продолжала великанша, глядя на нее с подозрением.

— Первое, оно же и последнее, — отбарабанила Лена, уловив принцип проведения допроса и четко произнося каждое слово. — Графиня Одетта Сфорца ди Монтефорте. Котиньола.

— Садись вон там, с остальными, — приказала дама-кавалер.

Только молодые люди понимающе улыбнулись ей. Женщины косились на нее с любопытством и недоверием. Каждая новая претендентка была для них конкуренткой, а значит, врагом. Лена с недоумением и ужасом почувствовала, что сама смотрит так же на тех, что пришли после нее. В этой приемной шел беспрерывный обмен взглядами, говорившими больше, чем слова.

Вдоволь наглядевшись на впалые щеки, на изношенные до дыр подошвы башмаков, на распухшие от долгой ходьбы ноги, на штопаную-перештопаную одежду, Лена поняла, что речь идет об отчаянной борьбе за существование. Она инстинктивно схватилась рукой за отворот платья, чтобы прикрыть свою розу. В убогой обстановке приемной агентства по найму прислуги ее неуместный блеск мог доставить хозяйке только лишние неприятности.

Кроме того, ей казалось, что, сжимая рукой брошку, она приводит в действие благотворную силу талисмана. Как и другим, ей нужна была работа. Только в отличие от других, искавших средств пропитания, Лена жаждала обрести нечто другое: независимость.

Наконец гренадерша Амор Арфини бросила взгляд на наручные часы и объявила:

— Вскоре начнут прибывать дамы. Они устроятся в гостиной, а вы будете входить по моему вызову.

Пергидролевая великанша вытащила из кармана жакета металлическую коробочку, решительно открыла ее и взяла большим и указательным пальцами левой руки щепотку табаку. Она ловко высыпала коричневатый порошочек горкой на мякоть большого пальца и втянула его сперва правой, а затем и левой ноздрей, а затем, захлопнув табакерку, сделала глубокий вдох и наконец звучно чихнула в громадный носовой платок неопределенного цвета, после чего на ее лице проступила улыбка блаженства. В ту же самую минуту входные двери растворились и вошла первая нанимательница, женщина лет сорока пяти в голубом костюме в белый горошек и шляпке-клош с крохотной тульей и широкими, опущенными на глаза полями.

Кавалерственная дама Амор Арфини с удивительным для своего телосложения проворством поднялась из-за стола и двинулась навстречу посетительнице со слащавой улыбкой на устах. Она проводила клиентку в гостиную и усадила ее в кресло.

Затем хозяйка агентства сделала знак одному из двух женственных молодых людей. Тот, на кого пал выбор, поднялся и грациозными мелкими шажками, покачивая на ходу бедрами, направился в соседнюю комнату.

Через несколько минут он вновь возник на пороге. На смазливом личике читалась скорбь, походка потеряла грациозность. Молодой человек кивком попрощался со всеми, а товарищу, в свою очередь отправившемуся в гостиную на собеседование, громко шепнул:

— Предупреждаю, она невыносима.

Претендентки на место горничной услыхали и обменялись насмешливыми улыбками. Кавалерша Амор пригвоздила их к месту взглядом василиска.

Лена никогда не смеялась над гомосексуалистами. Одна такая пара жила и в Котиньоле. Это были несчастные люди. Они мечтали об огнях рампы, а вместо этого им приходилось заниматься крестьянским трудом. Вели они себя тихо, работали усердно, целый день проводили в поле, а по вечерам, когда все остальные мужчины отправлялись в кабачок, сидели по домам, перечитывая биографии знаменитых актрис и модных певичек. В дни карнавала им выпадало редкое счастье покрасоваться на людях в платьях своих матерей и сестер. Конечно, они так явно не выставляли напоказ свое отличие от нормальных мужчин, как эти двое молодых людей, и крестьяне уважали их за это, понимая, что они не виноваты, если бог создал их такими, заключив душу женщины в тело мужчины.

Лене не понравилось нарочитое кривляние двух официантов, но она отнесла их поведение на счет странностей и причуд городских жителей.

Второй официант выпорхнул из гостиной с улыбкой триумфатора на губах.

— Меня наняли, — с гордостью объявил он кавалеру Амор Арфини.

Дама в голубом костюме покинула гостиную. Понизив голос, она обменялась несколькими словами с владелицей агентства, дружески поблагодарила ее, передала деньги и, попрощавшись, ушла.

Очередь Лены настала с приходом очень немолодой и строго одетой дамы, лицо которой было полускрыто вуалеткой, усеянной множеством черных бархатных мушек. Дама встретила ее в гостиной, почти целиком занятой огромным облезлым диваном и грандиозной вазой с искусственными фруктами, грозившей проломить шаткий тонконогий столик.

Дама села, выпрямив спину и выпятив грудь, а Лена так и осталась стоять.

Нанимательница неторопливо осмотрела ее от прически до носков туфель через лорнет, который поддерживала чуть выше кончика носа.

— Почему ты носишь очки? — спросила она наконец тусклым, невыразительным голосом.

— Я близорукая, — ответила Лена.

— И без рекомендаций, — напомнила дама, откинув вуалетку и демонстрируя лицо, испещренное следами оспы.

— Я объяснила кавалеру Арфини, что мне могут их выслать, — возразила Лена.

— В данный момент они меня не интересуют. Чем занимается твой муж?

Лена на минутку замешкалась, но тут же подумала, что вряд ли стоит излагать незнакомой женщине историю своей жизни.

— Он поденный рабочий, синьора, — этим она решила и ограничиться.

— Синьорина, — с нажимом поправила ее дама. — Ну а ты чем занимаешься?

— Я умею стирать и гладить тонкое белье. Прилично шью и штопаю. Неплохо стряпаю и в случае необходимости могу прислуживать за столом. Не брезгую никакой работой. Я готова делать уборку и мыть полы. Я сильная. Если надо, могу передвинуть платяной шкаф без посторонней помощи, — все это Лена проговорила с величайшей серьезностью.

— Я вижу, главное, что ты умеешь, так это подать товар лицом, — развеселившись, воскликнула престарелая синьорина. — Ловлю тебя на слове. Ты сейчас же проводишь меня домой, а там посмотрим, — добавила она, вставая и со щелчком складывая лорнет.

— С позволения синьорины, я хотела бы знать, какое мне положат жалованье и будут ли платить поденно или понедельно, — решительно возразила Лена.

— Я возьму тебя с двухнедельным испытательным сроком. Если буду довольна, найму тебя на постоянную работу, тогда и договоримся о жалованье. Ты будешь заниматься бельем моего брата и моим. Мой брат — приват-доцент университета. Что касается меня, то я посвятила свою жизнь исправлению заблудших юных душ, — с важностью в голосе пояснила старая дева.

Лена прониклась сочувствием к бедным юным грешницам, вынужденным иметь дело со столь строгой воспитательницей, и решила, что лучше сразу сообщить работодательнице о своем собственном положении.

— Надеюсь, вы не станете заниматься моим исправлением, синьорина. Должна вас сразу предупредить, что оставила мужа и живу с человеком, с которым, как вы понимаете, не могу сочетаться браком.

Пожилая синьорина вновь уселась и с уже знакомым щелчком открыла свой лорнет, чтобы как следует оглядеть необычную служанку.

— И что же это за человек? — спросила она с подозрением.

— Он человек честный и порядочный. И он бы ужасно рассердился, если бы узнал, что я нанялась служить. Но все дело в том, что я не хочу, чтобы он меня содержал. У меня тоже есть гордость, синьорина, — заявила Лена, давая понять, что разговор окончен.

Она не сомневалась, что теперь ей откажут от места.

Однако нанимательница скупо улыбнулась в ответ на ее слова и сказала:

— Ценю твою откровенность. Пойдем.

Они вошли в огромную квартиру на втором этаже особняка с видом на Монтаньолу, обставленную старинной тяжеловесной мебелью темного дерева с замысловатой резьбой. В каждой комнате стояли книжные шкафы и висели мрачные картины на библейские сюжеты. Только в кухне было веселее: здесь в клетке, подвешенной к оконному ставню, щебетала пара канареек, и какая-то девица, довольно неряшливая на вид, смолила над огнем ножки ощипанного цыпленка.

В столовой Лена увидела еще одну женщину, тощую, как скелет, которая, стоя на стремянке, протирала влажной тряпкой подвески громадной люстры богемского хрусталя. В кабинете профессора молодой человек наводил порядок среди высившихся повсюду стопок толстенных фолиантов. Это был архивист.

Гардеробной в квартире не было, а бельевые шкафы, как объяснила престарелая синьорина, стояли в спальнях и в длинном служебном коридоре. Белье следовало стирать, чинить и гладить в кухне, которую она назвала refugium peccatorum[44].

— Профессор читает курс канонического права, — сообщила его сестра. — Он просто помешан на чистых рубашках и меняет их по два раза в день. Наша старая кастелянша больше не смогла выдержать такие нагрузки, у нее сильно болели ноги, да и глаза уже стали не те, что прежде, ну а последствия ты легко можешь вообразить сама. — И она вздохнула, подняв глаза к небу. — В кухне замочены две рубашки. Постирай их и погладь. На сегодня это все, что от тебя требуется. Если работа будет выполнена на должном уровне, придешь завтра утром в семь тридцать.

Мужественно окунувшись в вонь паленых куриных лап, Лена выстирала рубашки из батиста хозяйственным мылом, отжала их, закатав в чистое полотенце, намочила в разведенном теплой водой крахмале манжеты и воротнички, после чего начала гладить. Утюг, наполненный мелким древесным углем, был тяжел, время от времени его приходилось раскачивать на весу, чтобы раздуть жар.

Не прошло и часа, как рубашки были готовы. Синьорина Донадони — такова была ее фамилия — придирчиво осмотрела работу претендентки на место кастелянши.

— По-моему, неплохо, — произнесла она вслух, в то время, как ее глаза засветились удовлетворением при виде отлично сделанной работы. — Жду тебя завтра с утра. Работать будешь до часу дня. С понедельника по субботу включительно. Воскресенье — выходной, он, разумеется, не оплачивается.

После этого она назначила Лене весьма солидное жалованье.

Домой Лена летела, не чуя под собой земли. В общем и целом чудаковатая синьорина Донадони показалась ей даже симпатичной. Лена спрашивала себя, что сказала бы старая дева, доведись ей увидеть особняк, где они жили со Спартаком.

— Лена, я здесь, — раздался за ее спиной знакомый голос, когда она отпирала входную дверь.

Она обернулась и увидела, как от одной из колонн портика отделилась коренастая фигура Антонио Мизерокки.

Глава 5

— Тоньино! — воскликнула Лена, и ключи выскользнули у нее из пальцев.

Пока она поднимала их, Антонио успел подойти ближе. На нем были черные, до блеска начищенные башмаки, серые фланелевые брюки с отутюженной складкой, свежевыстиранная рубашка с немного выношенным воротничком и тщательно вычищенная черная куртка. Шляпа с широкими полями затеняла изуродованную часть лица. Он робко улыбнулся Лене.

— Я только что отправила тебе письмо, а ты уже здесь. Как это возможно? — удивилась Лена.

— Не знал, что ты мне написала. Уже несколько дней я не живу дома. Я… приехал попрощаться. Уезжаю в Америку, — проговорил он негромко.

Они стояли под портиком, тянувшимся вдоль всей улицы, стеснительные и неловкие, как подростки во время первого свидания.

— Значит, ты решился, — сказала Лена.

— Мама едет со мной, — сообщил он.

— Как поживает Джентилина? — торопливо спросила Лена, опасаясь, что мать Тоньино вот-вот покажется из-за угла, и понимая, что не сможет без стыда взглянуть в глаза этой кроткой и любящей женщине, всегда относившейся к ней по-доброму.

— С ней все в порядке. Передает тебе привет. Она меня ждет на вокзале. Мы сегодня же уезжаем в Геную.

— Я тебе написала, чтобы ты знал мой адрес, потому что… Откуда ты узнал, что я здесь живу? — спохватилась Лена.

— Я всегда знаю все о тех, кто меня интересует, — ответил Тоньино.

Лена вспомнила, как в точности эти самые слова произнес Спартак, когда они встретились впервые. Неужели дорогие ей мужчины так похожи друг на друга?

— Что еще говорилось в твоем письме? Я ведь его так и не прочту, — спросил Антонио.

— Я уже не помню, — уклонилась от ответа Лена. — Ты очень зол на меня?

— Да разве бы я приехал, если бы был зол? Ты славная девочка, Лена. Ты была мне хорошей женой, — прошептал Тоньино.

— Мне так хотелось бы сохранить нашу фотографию, ту, что стояла на буфете, — робко попросила она.

— Это единственное, что мне осталось на память о тебе. Позволь мне сохранить ее, — умоляюще произнес он, краснея до корней волос.

— А я все еще ношу твое гранатовое ожерелье, — сказала Лена, расстегивая ворот платья.

При этом Тоньино заметил блеснувшую брошку в виде розы из жемчугов и изумрудов. Он сразу узнал эту вещь. Она принадлежала Одетте.

— Это он тебе подарил? — спросил Антонио, кивнув на сверкающую драгоценность.

— Угу. Да это пустяк, дешевка, — отмахнулась Лена. — Она ненастоящая.

Тоньино усмехнулся, отводя глаза.

— Ну, так я пошел, — сказал он.

— Счастья тебе, Тоньино, удачи. Прости меня. Ради бога, прости, — шептала она с глазами, полными слез.

Он ласково провел рукой по ее щеке.

— Я дам тебе знать, где меня найти на случай, если вдруг понадобится моя помощь.

Так они и расстались. Стоя у дверей с ключами в руках, Лена смотрела, как Тоньино уходит от нее вдоль по улице, превращенной в крытую галерею. Потом она, пошатываясь, вошла в дом. Важная часть ее жизни окончилась навсегда. Теперь она действительно сожгла мосты, которые связывали ее с прошлым, окончательно зачеркнула то немногое, что давало ей чувство уверенности в себе.

Кошка радостно бросилась ей навстречу. Лена взяла ее на руки, прижалась лицом к мягкой шерстке и горестно расплакалась.

Она с облегчением заметила, как постепенно все больше удлиняются тени: близился вечер, вскоре должен был вернуться Спартак.

С первого этажа донесся стук закрываемой входной двери. Спартак поднялся по лестнице, насвистывая модный мотивчик, и, подойдя к Лене, крепко обнял ее. Потом принюхался:

— Лазанья[45]?

— Рагу с лапшой, — поправила его Лена.

Они сели за стол. Время от времени Лена искоса бросала на него вопросительный взгляд. Она не забыла письма Альберты, но не хотела начинать разговор первой. За едой Спартак стал рассказывать ей о работе.

— Завтра утром придут маляры освежить стены в конторе. Я нанял новый персонал, с будущей недели у нас откроется настоящее представительство по продаже промышленных товаров для сельского хозяйства. И мне понадобится твоя помощь, любовь моя.

— Правда? И что я должна делать? — Мысль о том, что она может оказаться ему полезной, воодушевила Лену.

— Пригляди за рабочими, чтобы не спали на ходу и закончили все побыстрее. У них почасовая оплата, и я не хочу, чтобы они волынили за мои деньги.

— Не беспокойся, я их заставлю побегать, — пообещала Лена, но тут же спохватилась: — Завтра утром я не могу. У меня дела. Извини.

— И далеко ли ты собралась? — спросил он, глядя на нее с удивлением.

— Я нашла себе работу, просто чтобы не сидеть без дела и заработать денег.

Спартак резким движением швырнул вилку на тарелку. Посуда зазвенела, испуганная кошка юркнула под стол, а Лена вздрогнула от неожиданности.

— Что ж, по-твоему, я не в состоянии содержать свою жену? — возмутился он.

— Не смей повышать на меня голос! Я никому не позволю себя содержать, в том числе и тебе. Я всю жизнь работала и буду работать, пусть хоть весь свет перевернется, — решительно заявила Лена.

— Неужели ты не понимаешь, что я богат?

— Да будь ты хоть сам король, это ничего не меняет. Не хочу я зависеть от тебя, чтобы купить себе пару башмаков. А если мне захочется купить тебе подарок? Я должна буду просить на него деньги у тебя?

Гнев Спартака внезапно улетучился, и он улыбнулся Лене.

— Маддалена, любовь моя! Я стану со временем самым богатым человеком в Италии. И ты хочешь сказать, что моя жена должна работать?

— Так я и поверила. Чем хвалиться, лучше богу помолиться. И не забывай, что я пока еще не твоя жена.

— Я передал дело адвокату. Твой брак будет аннулирован.

— Каким это образом? Тоньино сегодня уехал в Америку.

— А ты откуда знаешь?

— Он приходил со мной попрощаться.

— Да как он посмел? — возмутился Спартак.

— А ты? Как ты смеешь меня допрашивать? Это я имею право знать, чем закончилась история с Альбертой Бенини. Если, конечно, она закончилась.

— Ах вот к чему ты клонишь!

— А что? Я требую слишком многого?

Опять они были на ножах.

— С Альбертой Бенини покончено. Она осталась в прошлом и больше не будет нас беспокоить. Я бы предпочел, чтобы ее имя вообще не упоминалось.

— Я согласна. Но только, если дело действительно улажено раз и навсегда.

— Знаешь, в чем твоя сила, Маддалена? — спросил Спартак, глядя на нее исподлобья и покачивая головой.

— Скажи мне сам.

— Я люблю тебя. Ты такая красивая, что я, глядя на тебя, просто сгораю от желания. Ты такая сильная, что я уступаю без боя. Ты такая честная, что я в сравнении с тобой сам себе кажусь негодяем, хотя в глубине души мне не в чем себя упрекнуть. И все же я недостоин тебя, — признался Спартак.

— Поешь ты сладко, спорить не стану, и подольститься умеешь. Но я тебя вижу насквозь, меня лестью не проймешь, и тебе бы следовало это знать.

— Когда мы поженимся, я подарю тебе кольцо с огромным бриллиантом.

Мысль об огромном бриллианте не произвела на Лену особого впечатления, ей вообще не верилось, что Спартак может по-настоящему разбогатеть. Но он был тем человеком, которого судьба поставила на ее пути, и она была счастлива принадлежать ему, понимая, что он никогда не перестанет ее любить.

Глава 6

…Это случилось прохладной летней ночью, когда Лена и Спартак крепко спали, обнявшись на старинном супружеском ложе, принадлежавшем в незапамятные времена родителям нотариуса Беллерио. На первом этаже особняка раздался телефонный звонок. Телефон долго звонил, прежде чем они услышали.

Оба бегом спустились по лестнице: ночной звонок не предвещал ничего хорошего. Спартак схватил трубку и еле узнал голос своей матери.

— Что случилось, мама? — спросил он, стараясь оставаться спокойным.

— Миранда заболела, — захлебываясь от рыданий, сообщила мать.

— А что с ней? — испугался Спартак.

— Мы не знаем. Звоню тебе из больницы, мы привезли ее сюда. Дело серьезное, Спартак. Ей очень плохо.

— Я выезжаю немедленно, — сказал он, не задавая больше вопросов.

Лена уже поднялась обратно наверх, выложила на кровать его одежду и принялась упаковывать дорожную сумку.

— Что случилось? — спросила она.

— Моя сестра… ее отвезли в больницу, — ответил он, одеваясь на ходу.

Спартак часто рассказывал о младшей сестренке и всегда говорил о ней с любовью. Лена не была с ней знакома, но знала, что Миранда — добрая, милая, славная девочка, очень привязанная к брату.

— Хочешь, я поеду с тобой в Луго? — предложила Лена.

— Лучше побереги себя, любовь моя, — тихо покачал головой Спартак. — Что бы это ни было, ты ничем не сможешь помочь.

В дверях дома они обнялись.

— Дай мне знать, — попросила Лена.

Она медленно поднялась наверх. Огромный мрачный особняк, погруженный в ночную тишину, вдруг показался ей страшно пустым. Лена легла в постель, но уснуть не смогла. За все эти годы семья Рангони так и не пожелала с ней познакомиться. Лену их отношение оставляло равнодушной, но Спартак от этого страдал.

Он частенько говаривал ей:

— Как только у нас появится ребенок, все переменится, вот увидишь.

Лена понимала, насколько для него важно одобрение семьи.

Теперь она была на четвертом месяце. Узнав о ее беременности, Спартак обрадованно предрек:

— Этот ребенок поможет нам сблизиться с моими родителями.

Так и не сомкнув глаз, Лена поднялась с постели, прошла в кухню, взяла из холодильника бутылку молока, вылила немного в алюминиевую кастрюльку и поставила ее на газовую конфорку. Когда молоко согрелось, Лена налила его в глубокую тарелку, накрошила в нее хлеба и принялась есть. Мича проворно вспрыгнула на стол, требуя своей доли похлебки.

С тех самых пор, как Спартак два с половиной года назад увез ее в Болонью, Лена впервые осталась на ночь в доме совершенно одна. Она провела ладонью по уже начавшему округляться животу и вспомнила, какими муками сопровождалась ее первая беременность. На этот раз не было ни тошноты, ни других недомоганий. Лена чувствовала себя здоровой и сильной, как львица. Ей интересно было знать, кто у нее родится, сын или дочь, и очень хотелось поскорее его увидеть.

Синьорина Донадони подарила ей пособие для будущих матерей, и сейчас, поскольку сон все не шел, Лена принялась его листать.

Чтение поглотило ее целиком, и, только когда этажом ниже опять зазвонил телефон, Лена вдруг поняла, что на часах семь утра и солнце уже заливает светом городские крыши.

— Я не вернусь домой раньше вечера, — сказал ей Спартак.

— И больше ты ничего не можешь мне сказать?

— Миранда умерла. Скоротечный менингит. — Его голос был глухим от горя.

— Мне жаль. Мне очень, очень жаль, — пролепетала Лена.

— Ей только-только исполнилось восемнадцать! Она была такая хорошая! — продолжал Спартак. — Мама просто убита горем, отец как в тумане.

— И ты в отчаянии. Я понимаю. О конторе не думай, я ее открою. Пробуду дома весь день на случай, если тебе что-нибудь понадобится, — попыталась утешить его Лена.

— Спасибо тебе, Маддалена. Постарайся хоть ты сохранить спокойствие.

Лена немедленно перезвонила синьорине Донадони, чтобы предупредить, что в этот день не придет на работу.

Престарелая синьорина со временем крепко привязалась к своей служанке. За ее внешней суровостью скрывалась великодушная и щедрая натура. Узнав о беременности Лены, она немедленно набросилась на брата с требованием использовать его связи в церковных кругах, чтобы добиться скорейшего аннулирования брака Лены и Антонио. Вмешательство специалиста по каноническому праву принесло свои плоды: вопреки пессимистическим прогнозам адвоката, занимавшегося оформлением развода по поручению Спартака, дело о расторжении брака Мизерокки — Бальдини стало продвигаться с завидной быстротой.

— Тебе непременно нужно узаконить свое положение, — говорила ей старая дева. — Это очень важно не только для тебя, но и для малыша.

В это утро, услыхав по телефону голос своей подопечной, синьорина Донадони встревожилась.

— Что я могу для тебя сделать? — спросила она.

— Пришлите мне рубашки профессора на дом. Умерла моя золовка, и я не знаю, когда смогу прийти к вам, — объяснила Лена.

Вечером Спартак вернулся в Болонью. На его лице застыла гримаса боли. Рассказывая о сестре, он расплакался, как ребенок.

— Она была такая добрая, такая кроткая! Столько страдала в детстве из-за своей больной ножки, зато, когда выросла, расцвела как цветочек. Если господь так милосерден и всемогущ, почему он должен был лишить ее жизни?

Часами перебирая старые воспоминания о Миранде, он говорил о ней с бесконечной нежностью.

— Я поеду с тобой в Луго на похороны, — решила Лена в порыве озарения.

Потом она смастерила Спартаку черную траурную повязку на рукав, а на следующее утро перед отъездом купила себе черное платье.

Смерть юной Миранды собрала вокруг семьи Рангони множество людей. Весь городок был оклеен траурными листовками в черной рамке, извещавшими о кончине Миранды и дате похорон.

Так Лена познакомилась со свекром и свекровью, несчастными стариками, убитыми горем. Она первая раскрыла объятия матери Спартака, и та бросилась ей на шею.

— Я знаю, ты ждешь ребенка, — прошептала старая женщина. — Надеюсь, у тебя будет девочка. Она напомнит мне мою Миранду.

Глава 7

Лену разбудил приступ острой боли в пояснице. Она на ощупь протянула руку в темноте в поисках успокоительного тепла, исходившего от тела любимого мужчины, спавшего рядом с ней. Боль мгновенно утихла, сменившись ощущением блаженного покоя, таким прекрасным, что в него почти невозможно было поверить.

Она опять крепко заснула и вновь открыла глаза, лишь когда на ночном столике зазвонил будильник.

— Заткни эту чертову тарахтелку, — пробормотал Спартак, закрывая голову подушкой.

Лена поднялась и отяжелевшей походкой направилась к окну, чтобы поднять жалюзи, но на полдороге замерла. Ее опять пронзила мгновенная острая боль.

Отдышавшись, она подошла к Спартаку и сорвала у него с лица подушку.

— Боюсь, сегодня утром контору тебе открывать не придется. Поторопись, надо бежать за повитухой.

Он как подброшенный вскочил с постели и уставился на нее в ужасе.

— У тебя схватки?

— Что бы это ни было, пока что оно прошло, — успокоила его Лена.

Спартак начал торопливо одеваться.

— Так есть у тебя схватки или нет? — взволнованно расспрашивал он. — Что сказать повитухе?

— Пойду приготовлю кофе с молоком, — сказала Лена, направляясь в кухню.

— Успею я хотя бы побриться? — крикнул Спартак ей вслед.

— Нет, — отвечала она приглушенным от боли голосом. — Кажется, и вправду началось.

Спартак подбежал к ней.

— Не двигайся. Сиди смирно и жди меня, я скоро вернусь.

Он в панике спустился по лестнице, прыгая через две ступеньки и сквозь зубы проклиная акушерку, у которой не было телефона. К счастью, она жила в соседнем доме.

Акушерка спала крепким сном после бессонной ночи, проведенной у постели роженицы. Спартаку пришлось долго стучать, чтобы ее добудиться. Поняв, в чем дело, она на ходу подхватила свой незаменимый чемоданчик и последовала за насмерть перепуганным будущим папашей, кричавшим по дороге что-то бессвязное.

Тем временем Лена, стараясь сдерживать стоны, с трудом дотащилась до спальни, сняла с кровати постельное белье, покрыла набитый шерстью матрас клеенкой, потом натянула на него стеганое покрывало, которое сшила сама, и, наконец, постелила сверху свежую простыню, надеясь, что Спартак с повитухой вскоре появятся. Приступы боли в пояснице становились все более частыми и невыносимыми. Она растянулась на постели и вдруг почувствовала, как по ногам стекает теплая жидкость. Болезненные сокращения буквально не давали ей дышать.

Когда Спартак и акушерка вбежали наконец в комнату, ребенок уже появился на свет. Повитуха проворно перерезала пуповину и принялась хлопотать вокруг матери и новорожденного.

— У вас прекрасная девочка, — объявила она.

— Мы назовем ее Мирандой, — сказал Спартак, склоняясь над изголовьем, чтобы поцеловать Лену. — Спасибо, любовь моя. Ты удивительная женщина. — Его глаза растроганно блестели.

После родов у Лены начались частые и беспричинные приступы меланхолии, настолько испугавшие Спартака, что он вызвал к ней врача.

— С вашей женой все в порядке, — заверил его доктор, — не обращайте внимания на эти слезы. Многие женщины ведут себя так после рождения ребенка, причины этого явления нам неизвестны. Вы, синьор Рангони, должны позаботиться о том, чтобы молодая мамаша хорошо питалась: парное мясо, свежие овощи, хорошее легкое вино и много фруктов. Тогда ее молоко обогатится питательными веществами, которые помогут малютке вырасти сильной и здоровой.

После родов акушерка крепко-накрепко перебинтовала Лене живот эластичным бинтом. Эта повязка ужасно мешала ей, буквально отравляла жизнь.

— Это совершенно необходимо? — спросила Лена.

— Деревенские женщины не пользуются некоторыми приспособлениями, хотя они очень важны. Ваши внутренние органы, синьора, месяцами подвергались сдавливанию. Ребенок рос, и они все больше сжимались под его тяжестью. А теперь вашим внутренностям надо помочь встать на место.

Бандаж был такой тугой, что Лене трудно было даже подниматься с кровати.

Синьорина Донадони поспешила предложить свою помощь. Она привела с собой некое странное существо, одну из своих «заблудших» подопечных, которую ей удалось вернуть на путь добродетели.

Ее звали Серафиной, для краткости — Финни. Финни в свои двадцать лет успела пристраститься к бутылке и была настоящей алкоголичкой, когда почтенная синьорина подобрала ее на скамейке в садах Маргериты. Синьорина Донадони вылечила ее от запоя, нашла ей жилье в институте сестер-урсулинок и работу на кондитерской фабрике. С тех пор Финни работала по двенадцать часов в сутки за нищенскую зарплату, но была спокойна и довольна жизнью.

— С этого дня никакой фабрики, — объявила ей синьорина. — Ты будешь работать в доме у богатой и порядочной супружеской четы.

А Лену она заверила:

— Можешь доверять Финни, как самой себе.

— Вы так много для меня сделали, — сказала ей Лена. — Как я смогу вас отблагодарить? Я в неоплатном долгу перед вами.

— Мне всегда нужно кого-то опекать, — ответила старая дева. — Я прекрасно понимаю, что теперь мне придется искать новую кастеляншу, а уж такой добросовестной, как ты, и вовек не найти. Ты дала мне гораздо больше, чем я тебе. И не будем считаться, кто перед кем в долгу.

Оставшись одни, Лена и Финни обменялись изучающими взглядами и остались довольны друг другом. Финни оказалась миниатюрной брюнеткой с кротким взглядом.

— Сколько тебе лет? — спросила Лена.

— Двадцать шесть. А вам?

— Я немного моложе тебя.

— Вы такая красавица, — с восхищением отметила девушка.

— Ты оставила постоянную работу, чтобы прийти мне на помощь, — сказала ей Лена, искренне полагая, что домашняя прислуга — это баловство, которого она не может себе позволить.

Финни бросила на новую хозяйку смеющийся взгляд.

— Бог даст день, бог даст и пищу, — ответила она. — Раз синьорина Донадони послала меня к вам, значит, у нее были на то свои причины.

Финни проработала у Лены более тридцати лет. Когда она умирала, Лена не отходила от ее постели, ухаживая за ней, как родная сестра.

Через несколько дней Спартак вернулся домой, неся в руке клетку с двумя горлицами.

— Для тебя, любовь моя, — сказал он, нежно поцеловав ее.

— Горлицы! — воскликнула Лена.

— Они принесли тебе подарок, — уточнил Спартак.

На шее у одной из птичек была повязана белая шелковая ленточка, на которой висело кольцо с бриллиантами.

— Я ведь тебе обещал, помнишь?

— Где ты взял столько денег? — в тревоге спросила Лена.

— Не твоего ума дело, — рассмеялся Спартак. — Я еще за него не заплатил. То есть, я хочу сказать, не всю сумму. У меня, слава богу, большой кредит, — пояснил он, пока Лена снимала кольцо с шейки горлицы.

Спартак надел его ей на палец.

— Это тебе в подарок. В один прекрасный день — надеюсь, он не за горами — твой палец украсит и обручальное кольцо.

— Сама не понимаю, зачем я все еще верю такому хвастунишке, как ты, — улыбнулась Лена, любуясь чистым блеском бриллиантов.

Крестины Миранды были обставлены необычайно торжественно. Всю подготовку взяла на себя Одетта, она же выступила в роли крестной матери. В церковь отправился целый кортеж из трех автомобилей. В первом лимузине, в сопровождении графа Сфорцы, ехала сама Одетта, держа на руках новорожденную. Спартак и Лена следовали за ними во второй машине, а старики Рангони заняли место в третьей.

Баптистерий церкви Святого Петрония был украшен белыми розами, величественный обряд крещения растрогал Лену до слез. Внимательно наблюдавшая за ней Одетта заметила брошку в форме розы, приколотую к отвороту ее платья. Не в силах удержаться от улыбки, она обернулась к Спартаку. Он ответил ей многозначительным взглядом.

Окончание церемонии, последовавшего за ней обеда и традиционного обмена любезностями и поздравлениями Лена восприняла как избавление: она была еще слишком слаба после родов и больше всего на свете мечтала укрыться в собственном доме с маленькой Мирандой.

Старики Рангони вернулись в Луго на поезде. Супруги Сфорца остались в Болонье и отправились в отель «Бальони», где у них был заказан номер. Лена, попав наконец домой, поскорее избавилась от элегантного праздничного наряда и взяла дочь на руки, чтобы покормить малышку. Спартак смотрел на Маддалену с бесконечной нежностью и думал, что она стала еще красивее. Восхищаясь хрупким и в то же время словно излучающим внутреннюю силу очарованием представшей перед ним картины, он понял, почему тема материнства вдохновила стольких художников на создание шедевров.

Вдоволь налюбовавшись, Спартак отправился в спальню и вытащил из ящика секретера свой фотоаппарат. По возвращении в кухню он сказал Лене:

— Не двигайся. Я хочу снять тебя с малышкой.

Лена тут же выхватила из кармана халата носовой платок и прикрыла свою обнаженную грудь.

— Это святотатство, Маддалена, — запротестовал Спартак.

— Это моя грудь, и я не намерена выставлять ее на всеобщее обозрение, — наотрез отказалась Лена.

Сделанная Спартаком фотография вошла в семейный альбом: Лена, склонившаяся над кругленькой головкой Миранды, покрытой кружевным чепчиком, и малютка, мирно посасывающая молоко из материнской груди.

Часы в столовой пробили четыре раза.

— О черт, я опаздываю! — с досадой воскликнул Спартак.

— Куда ты собрался? — рассеянно спросила Лена.

— Есть одно дело. Увидимся за ужином.

Он торопливо покинул кухню, спустился в контору, чтобы оставить распоряжения двум работавшим на него служащим, взял список поступивших телефонных звонков, но отвечать на них не стал. Выйдя из дома, Спартак сел на велосипед и уверенно углубился в лабиринт старинных городских переулков.

Остановился он неподалеку от особнячка, выстроенного в начале века в стиле модерн. Над парадным входом красовалась вывеска: «Гостиница «Тритон».

Спартак оставил велосипед у ограды и вошел в небольшой вестибюль.

Администратор приветствовал его улыбкой.

— Синьора уже поднялась наверх, — прошептал он с чувством мужской солидарности.

— Какой номер? — спросил Спартак.

— Тот же, что и всегда, разумеется, — ответил администратор так, словно была задета его профессиональная гордость.

Одетта ждала его в кровати. Ее одежда и белье были разбросаны повсюду в столь типичном для нее живописном беспорядке. Она курила сигарету и читала «Даму с собачкой» Чехова.

— А я уж думала, ты не придешь, — такими словами встретила она Спартака.

— Прости, пожалуйста. У меня были дела.

Как он мог объяснить, что совсем забыл о ней, любуясь Маддаленой?

Одетта загасила сигарету, закрыла книгу и похлопала ладонью по постели рядом с собой.

— А ну-ка, быстро, давай сюда, — весело торопила она его.

Потом, пресыщенные сексом, они молча вытянулись на кровати. Говорить не хотелось. В комнате раздавалось жужжание мухи, запутавшейся в складках шторы, из-за окна доносились голоса прохожих.

— Хотела бы я знать, какой гений придумал любовь, ему надо поставить памятник, — лениво потягиваясь, проговорила Одетта.

Эта маленькая, чистенькая, скромная гостиница стала любовным гнездышком, где проходили их редкие тайные свидания.

— Это природа. Такая же неукротимая сила, как ты, Одетта, — сказал Спартак.

— Вовсе не такая уж неукротимая, — призналась она со вздохом. — У меня никого не было с тех самых пор, как мы с тобой в последний раз занимались любовью.

— Не рассказывай мне сказки, — насмешливо возразил Спартак.

— У меня нет причин тебе врать. Хочешь — верь, не хочешь — не надо, но я говорю правду.

— В чем же дело?

— По правде говоря, сама не знаю. Иногда мне начинает казаться, что я всерьез в тебя влюбилась. Эту мысль я гоню от себя с ужасом. Не может такого быть, чтобы я осталась верна кому-то одному. К тому же должна признаться, что сегодня я чувствую себя виноватой перед Леной. Как будто я ее предала, — объяснила Одетта, старательно анализируя свои ощущения. — Но я правда хотела тебя. По-настоящему. И потом, я сказала себе, что с Леной ты не сможешь быть еще долгое время. Так стоит ли упускать такую прекрасную возможность?

Спартак поднялся с кровати и начал неторопливо одеваться.

— Если ты останешься в Болонье, мы могли бы увидеться еще и завтра, — предложил он.

— Пожалуй, я вернусь в Рим. Что-то мне захотелось светских удовольствий.

— Значит, ты меня покидаешь?

— Ты быстро найдешь мне замену, а себе утешение, — ответила Одетта, тоже принимаясь одеваться.

Он подошел к ней вплотную и сжал ее лицо ладонями:

— Посмотри мне в глаза. Это ведь неправда, что ты влюблена в меня.

— А если правда? Что это изменит? Ты обожаешь свою Лену, а теперь ты весь поглощен своей маленькой дочуркой. Тебя так и распирает отцовская гордость, хотя… — Одетта замолчала, не закончив фразы.

— Что ты еще хотела сказать?

— Ты совершенно забыл, что у Альберты Бенини тоже есть ребенок, которому, кстати, вчера исполнилось два годика, — напомнила она.

— Я об этом не забыл. Как же я мог забыть, если содержу и ребенка, и его мать?

— Деньгами ты заглушаешь голос совести, Спартак. Бьюсь об заклад, ты даже не знаешь, как зовут этого ребенка.

— Ты не могла выбрать более неудачного момента, чтобы напомнить мне о нем, — проворчал Спартак.

Он рассеянно чмокнул ее в щеку на прощание и исчез за дверью.

Глава 8

На пенькопрядильне в Равенне счетовод Аугусто Торелли был за главного. Именно он отвечал за весь ход дел на фабрике перед двумя совладельцами, они же ограничивались тем, что давали ему указания. Аугусто был трудолюбивым и добросовестным управляющим: по утрам появлялся на фабрике первым, а по вечерам уходил последним, иногда работал и по воскресеньям, не требуя оплаты сверхурочных. Графа Сфорцу и синьора Рангони он считал некими высшими существами, чьи указания подлежали неукоснительному исполнению, и в разговоре то и дело вставлял фразы вроде: «Граф сказал, что надо делать так» или «Синьор Рангони велел делать так». В Равенне, где народ издавна славился умением подмечать характерные черточки и придумывать на их основе меткие прозвища, счетовод Торелли получил кличку Делайтак.

Ему недавно исполнилось тридцать пять лет, в Равенну он прибыл в двадцатилетнем возрасте из далекого Таранто и, предъявив диплом бухгалтера, поступил на работу в государственную монополию[46] служащим третьей категории. В то время Аугусто был красивым, смуглым молодым человеком с выразительными чертами лица и иссиня-черной шевелюрой. Поселился он в меблированной комнате и половину своей скудной зарплаты пересылал, отказывая себе во всем, родителям в Таранто. Кроме него, у них было еще девять детей.

Через три года его перевели во вторую категорию с соответствующим повышением зарплаты, и тогда он решил купить мотоцикл, чтобы удобнее было ездить по вечерам в кино. Аугусто вовсе не так уж сильно увлекался кинематографом, просто привык именно в кино находить себе партнеров на вечер. Как человек благоразумный и осторожный, он старался удовлетворять свои неортодоксальные сексуальные потребности с максимальной осмотрительностью.

Когда фашисты повели открытую борьбу с гомосексуалистами, он удвоил меры предосторожности. Больше всего на свете ему хотелось бы провести ночь любви в постели. Хоть раз в жизни. Но он не осмеливался. Ночные поля вокруг Равенны были единственным надежным местом для его вылазок. Будучи очень бережливым, Аугусто никогда не соглашался на платные услуги. Он всегда выбирал себе в партнеры людей солидных, респектабельных мужей и отцов семейства, вынужденных, как и он, скрывать свои истинные склонности. В последнее время, после того как режим ввел налог на холостяков, счетовод Аугусто Торелли начал подумывать о том, что стоило бы подыскать себе приличную жену, простую женщину без особых претензий, которой он мог бы предложить достойное существование в обмен на возможность надежнее скрывать свой секрет. На людях он старался выглядеть лихим парнем и порой бросал заинтересованные взгляды на хорошеньких девушек, подражая поведению остальных мужчин.

Спартак заприметил подающего надежды бухгалтера еще в монополии, где у него были связи. Там высоко отзывались об Аугусто Торелли.

— Я предлагаю вам в полтора раза больше, чем вы получаете на государственной службе, — сказал тогда Спартак.

Ему необходим был помощник, и он давно уже искал надежного человека, которому можно было бы передоверить управление пенькопрядильной фабрикой.

— От добра добра не ищут, — возразил счетовод, — а у меня здесь надежное место. И при всем моем уважении к вам, не поймите меня превратно, но я не уверен, что вы можете предложить мне нечто столь же надежное. Почему вы так уверены, что меня заинтересует ваше предложение?

Спартак был убежден, что каждый человек имеет свою цену, и та, которую он предложил Аугусто Торелли в обмен на его профессиональные и организаторские способности, была просто ничтожной.

— Потому что в этой дыре вам никогда не сделать карьеры. Я прекрасно знаю, как организована работа в госучреждениях. Я буду давать вам прибавку каждый год, если, конечно, вы ее заслужите добросовестной работой, — ответил Спартак.

Так счетовод из Таранто стал «человеком номер один» на прядильной фабрике.

Спартак доверял ему некоторые деликатные задания, выходившие за рамки обычных обязанностей. Одно из них состояло в подготовке ежемесячного конверта с наличными, который следовало опускать в почтовый ящик синьорины Альберты Бенини, проживавшей с престарелой матерью и малолетним сыном в маленькой квартирке на улице Триесте рядом с портом.

Счетовод выполнял это задание с большим тактом и даже не без удовольствия. Мысль о том, что не только у него одного есть тайна, которую приходится прятать от посторонних глаз, доставляла ему странное удовлетворение.

И вот однажды Спартак зашел к нему в кабинет, когда рабочий день уже кончился.

Он устроился в кресле по другую сторону письменного стола и несколько минут просидел, не говоря ни слова. Счетовод Торелли занервничал и принялся лихорадочно перебирать в уме все текущие дела, спрашивая себя, в чем именно молодой хозяин может его упрекнуть.

— Как получилось, что в тридцать пять лет, имея хорошую работу и приличную зарплату, вы до сих пор не женаты? — в упор спросил Спартак.

— Э-э-э, я, что называется, женат на своей работе, — ответил Аугусто после минутного замешательства. — Вы не застали бы меня в конторе в этот час, если бы это было не так. Тем не менее должен вам признаться, если позволите, что в последнее время я стал обдумывать возможность женитьбы. Однако не так-то просто найти порядочную девушку, которая согласилась бы выйти замуж за человека, неспособного уделять должного внимания семье. — Он говорил очень осторожно, тщательно взвешивая каждое слово.

— А если бы я познакомил вас с такой девушкой? Порекомендовал бы ее вам и поручился, что у вас не будет причин сожалеть о сделанном выборе? — предложил Спартак.

— Я не совсем понял, идет ли речь о предложении или о приказе. Если вы считаете, что надо делать так, я выполню указание, — немедленно отозвался Аугусто.

— Счетовод Торелли, давайте не будем морочить друг другу голову. Мне отлично известна подлинная причина вашего, мягко говоря, безразличия к женскому полу.

Счетовод залился краской.

— Видите ли… я… по правде говоря… — пролепетал он чуть ли не в слезах.

— Бога ради, успокойтесь, вам не о чем тревожиться. Я только спросил, не желаете ли вы в принципе рассмотреть возможность женитьбы. Поразмыслите об этом на досуге сегодня вечером. Я хотел бы надеяться на положительный ответ. — С этими словами Спартак поднялся и оставил Аугусто Торелли одного.

Он направился в центр города, зашел в какой-то бар и позвонил Альберте.

— Можешь выйти через пять минут?

Альберта ни разу больше его не видела и не говорила с ним с того самого дня, как он отвез ее к Одетте в Котиньолу, где, впрочем, она пробыла очень недолго, пока Спартак не нашел для нее приличное жилье. Да и впоследствии не кто иной, как Одетта взвалила на себя все хлопоты, связанные с обустройством бывшей учительницы начальных классов. Именно она отвезла Альберту в больницу, потому что роды оказались тяжелыми, она же организовала крестины и взяла на себя роль крестной матери, выбрав для малыша имя Стефано. Это имя носил когда-то один из ее возлюбленных, о котором у Одетты сохранились особенно волнующие воспоминания.

— Неужели это действительно ты? — тихонько ахнула Альберта.

— Ну, так ты выйдешь или нет? — нетерпеливо повторил Спартак.

— Да, конечно. Что за вопрос! Уже лечу.

Когда он подъехал к дому на улице Триесте, Альберта уже ждала его в дверях.

— Давай поужинаем, — предложил Спартак, распахивая дверцу машины.

Он повез ее в портовый ресторанчик. Там было тесно, накурено и шумно, он мог не сомневаться, что никто не обратит на них внимания.

Спартак рассеянно подозвал официанта. Его мысли в эту минуту были заняты тем, как он потом будет объяснять Лене свое столь долгое отсутствие, ведь попасть из Равенны в Болонью он сможет только поздней ночью.

Одновременно он наблюдал за Альбертой. Она заметила его изучающий взгляд, но не смутилась.

Альберта немного располнела за прошедшие годы, черты лица смягчились после родов, жизнерадостный огонек в ее взгляде почти угас.

Перед ним была тридцатилетняя женщина, несомненно, разочаровавшаяся и затаившая обиду, но смирившаяся с наступающей старостью. Спартак ничуть бы не удивился, если бы она сейчас попрекнула его тем, что он загубил ее молодость, и не сомневался, что тем или иным способом она попытается возложить на него вину за растраченные лучшие годы ее жизни. Однако любая подобная попытка была заранее обречена на провал. В истории с Альбертой Спартак именно себя считал обманутой и пострадавшей стороной. Три года она поддерживала связь с ним, прекрасно зная, что он ее не любит, а теперь, не моргнув глазом, брала у него деньги и порой в записочках, пересылаемых в конвертах с пометкой «Личное», требовала дополнительных сумм сверх оговоренного месячного содержания под самыми разными предлогами: «Ребенок был нездоров, и мне пришлось заплатить врачу», или «Ребенок быстро растет, надо купить ему новую одежду», или даже: «Зима очень холодная, мне бы хотелось купить шубку».

Спартак платил, не возражая, даже если ради этих выплат приходилось в чем-то отказывать себе.

— Итак? — спросила Альберта, когда официант, подавший им большое блюдо рыбы, запеченной на решетке, отошел от стола.

— Я хотел бы знать, только честно, есть ли у тебя кто-нибудь. Учти, я не перестану помогать тебе, даже если у тебя есть поклонник.

— Извини за откровенность, но это идиотский вопрос, — сухо ответила Альберта. — Мне тридцать лет, у меня на руках ребенок и престарелая мать. У меня больше нет друзей, нет работы, нет денег. Да если бы я даже захотела обзавестись поклонником, любой нормальный мужчина сам бежал бы от меня как черт от ладана, учитывая все обстоятельства.

— Я не просил читать мне проповедь, достаточно было простого ответа. — Спартака охватило раздражение. — Итак, ответ «нет»?

— Вот именно, — кивнула она.

— Ты бы вышла замуж, если бы я познакомил тебя с подходящим человеком?

— Подходящим для кого? Для меня или для тебя? — съязвила Альберта.

— Я здесь ни при чем. По-моему, это достаточно ясно.

— Ты ни разу даже не выразил желания поглядеть на маленького Стефано. Куда уж яснее!

— Не отвлекайся, мы говорим о деле. У меня есть для тебя подходящий жених.

— Могу я узнать, кто он такой?

— Счетовод Аугусто Торелли. Он у меня работает.

— Я его знаю. Вижу его всякий раз, как он опускает твои конверты в мой почтовый ящик. Красивый мужчина.

— Красивый? Наверное. Мужчина? Сомневаюсь. Как бы то ни было, он добрый и славный малый. Я уверен, он будет хорошим отцом для твоего ребенка. Ребенку нужен отец. Ну а тебе, чтобы вернуться в общество, нужен муж.

— Ты так твердо уверен, что за деньги можно купить счастье!

— Счастье или нет, но нечто похожее на него — можно, — уточнил Спартак.

— А если я откажусь?

— Ничего не случится. Я по-прежнему буду тебе помогать, как и до сих пор. Но советую подумать. И постарайся, чтобы ответ был положительным.

Альберта рассмеялась. Это был горький смех. Все-таки, несмотря ни на что, она оставалась женщиной слабой и уязвимой.

— Я прекрасно понимаю, что, прими я решение, идущее вразрез с твоими планами, оно обернется против меня же самой. Я слишком хорошо тебя знаю, Спартак. Раз уж ты что-то задумал, значит, это правильно, иначе и быть не может. Стало быть, мне придется подчиниться. В один прекрасный день ты, может быть, захочешь познакомиться со своим сыном и не сможешь, потому что у него будет другой отец.

— Я вовсе не говорил, что он будет носить фамилию Торелли. Его по-прежнему будут звать Бенини, как тебя, — оборвал разговор Спартак.

Несмотря ни на что, брак Альберты и Аугусто оказался удачным, и маленький Стефано вырос, называя отцом человека немного чудаковатого, но относившегося к нему с большой нежностью.

Однако с годами история незаконнорожденного сына все-таки выплыла наружу, и семье Спартака стали известны некоторые подробности. Никто не осмеливался говорить об этом открыто, сам Стефано тоже ни разу не намекнул на свое истинное происхождение, однако слух о таинственном, так и не признанном первенце грозной тенью повис над семьей Рангони.

НОЧЬ В МИЛАНСКОМ «ГРАНД-ОТЕЛЕ»

Глава 1

Лена, как всегда, сидела, удобно устроившись в своем кресле, когда в гостиной появилась медсестра с переносным телефоном.

— Вам звонит синьор Спартак, — объявила она, передавая трубку.

Кошка, потревоженная движением хозяйки, лениво сползла с ее колен.

— Где тебя черти носят? — накинулась Лена на внука.

Ожидая от него известий, она целый день проскучала у телевизора и была в сквернейшем расположении духа.

— Я еще в Милане, бабушка. Пожалуйста, не сердись, — жалобно протянул молодой человек, чувствуя себя виноватым.

— Только не говори мне, что ты все еще у Тоньино! — воскликнула Лена.

— Я давно уже с ним попрощался. Просто задержался в Милане, э-э-э… мне очень нужно встретиться с одним человеком, — промямлил Спартак. Потом его тон сделался доверительным: — Я останусь тут на ночь.

Лена тяжело вздохнула, сообразив, что тут уже ничего не поделаешь.

— Женщина, верно?

— Для меня это очень важно.

— Завидую вам, молодым! Жду тебя завтра.

— Можешь на меня рассчитывать. Буду обязательно. Ты должна мне кое-что прояснить насчет Стефано Бенини, — закинул удочку внук.

— Неужели этот противный старикашка рассказал тебе о нем?

Спартак усмехнулся, услыхав такой отзыв об Антонио Мизерокки.

— Он тут ни при чем. Я сам вспомнил о Стефано Бенини. Возможно, это ключ к получению согласия всех членов семьи, бабушка.

— Ого! Я вижу, ты овладеваешь тонким искусством шантажа, — заметила Лена.

— Я бы сказал, что речь скорее идет о трудном искусстве убеждения, — поправил он.

— Смотри не сваляй дурака, как твой дед.

— Ладно, бабушка, я постараюсь. Увидимся завтра, — обещал Спартак.

Еще утром, перед встречей с Антонио Мизерокки, он снял номер в миланском «Гранд-отеле», откуда и говорил с Маддаленой. Теперь он ждал здесь Сару, женщину, в которую был влюблен.

Спартак и Сара встретились впервые три года назад, когда Джулиано Серандреи был еще жив. Именно его отец их и познакомил. В то время семья Рангони впервые начала испытывать трудности с законом. Кто-то из осведомителей предупредил Джулиано о проведении негласного расследования деятельности «Рангони Кимика», принадлежащего семье химического предприятия.

— Это Сара Конти, судебный репортер. Она пишет для «Опиньони», — так Джулиано представил сыну эту женщину, пришедшую к нему в кабинет после того, как он внял ее настойчивым просьбам дать интервью.

Сара обладала неповторимым очарованием красивой, умной, чуткой, много пережившей женщины между тридцатью и сорока годами. Словом, у нее было все, чтобы вскружить голову молодому человеку, еще не перешагнувшему к тому времени рубеж тридцатилетия.

Она была одного роста со Спартаком, удивительно стройная, элегантная и утонченная.

Прежде чем согласиться на интервью, Джулиано решил узнать все о пришедшей к нему журналистке и показал сыну целое досье на синьору Сару Конти. Родилась в Милане, тридцати пяти лет, диплом по философии. Замужем за Роберто Калкатеррой, преуспевающим адвокатом по гражданским делам. Брак был заключен в ранней молодости: ей было восемнадцать, ему — двадцать два. Они до сих пор были вместе, хотя и шли разными дорогами. У них было двое сыновей, шестнадцати и четырнадцати лет.

Спартак ожидал встречи с типичной напористой репортершей, готовой выстреливать каверзные вопросы пулеметными очередями, перебивать собеседника, огорошивать его язвительными замечаниями и подковырками. Вместо этого он увидел тонкое интеллигентное лицо, с задумчивым и немного грустным взглядом. Она взвешивала каждое слово и со спокойным достоинством выслушивала ответы Джулиано, стараясь ничего не упустить.

Личность собеседника интересовала ее гораздо больше, чем сенсационные подробности его финансовых махинаций.

Спартак наблюдал за ней, пока она задавала вопросы его отцу, и в уме у него вертелась поэтическая строчка: «Моя любовь похожа на Париж…»

Статья Сары, напечатанная в «Опиньони», оказалась лучшей из всех, что когда-либо были написаны о Джулиано Серандреи. Верный своим обычаям, Джулиано послал ей старинную английскую серебряную чашу, полную цветов. Сара оставила у себя букет, а чашу отослала обратно с запиской:

«Спасибо за цветы. Это было вовсе не обязательно. Что касается остального, это прекрасно, но я не вправе принимать подарки».

Джулиано рассердился, сочтя подобное поведение оскорбительным.

— Да кем она себя воображает? — возмущался он.

Спартак же, напротив, по достоинству оценил деликатный жест Сары. Подобно отцу и деду, он тоже считал, что у каждого человека есть своя цена. Цена Сары была, по-видимому, чрезвычайно высока.

Он вновь встретил ее случайно в Кортина-д'Ампеццо[47], куда Сара приехала на выходные с мужем и детьми, а Спартак с малоизвестной молодой актрисой, больше мечтавшей об удачном замужестве, чем о покорении кинематографических вершин.

Они вместе поужинали, и так уж получилось, что, пока адвокат Калкатерра развлекал актрису, Спартак и Сара разговорились. Простой интерес перерос в глубокое чувство.

Первая близость, глубоко выстраданная и связанная с преодолением множества моральных запретов, произошла много месяцев спустя. Сара никогда раньше не изменяла мужу, хотя давно уже перестала его любить.

— Я никогда не оставлю Роберто, — сказала она Спартаку. — Да, мне неприятен его эгоизм, этот цинизм карьериста. Но он отец моих сыновей. Они и сейчас уже чувствуют напряженность в семье, а если мы разойдемся, с ними просто сладу не будет. Я прививаю детям определенные принципы и сама должна служить им примером. Я установила для Роберто железное правило: все его интрижки на стороне не должны затрагивать нашу семейную жизнь. Не могу же я теперь первая нарушить мною же оговоренные условия!

У нее были четкие и ясные представления о семейной жизни, выработанные годами размышлений, выстраданные ценой горьких разочарований, неизбежно приходящих на смену наивным юношеским восторгам.

Всякий раз, когда разговор заходил о чувствах, ее собственных или чьих-либо еще, Сара проявляла трогательную стыдливость и деликатность.

Спартак подмечал множество черточек, роднивших Сару с его бабушкой. Он был уверен, что, доведись им познакомиться, они сразу же почувствовали бы друг в друге родственную душу и сблизились.

В семье рассказывали историю о некой любовнице деда, которой Корсар будто бы увлекся не на шутку. Бабушка и в этом случае вынесла свой неумолимый приговор:

— За стенами родного дома можешь делать что заблагорассудится. Но когда наступает пора садиться ужинать — никаких любовниц! Ты должен быть за столом со мной и с моими детьми. Если согласен, что ж, хорошо. Если нет — чтоб духу твоего здесь больше не было!

Дедушке в ту пору было около шестидесяти, и он все еще был без памяти влюблен в Маддалену, единственную женщину, которая была ему по настоящему дорога. Он расстался с любовницей, наградив ее на прощание, со свойственной ему щедростью, роскошным подарком, и вернулся в строй, как примерный солдат.

Однажды Спартак сказал Саре:

— Ты себя ведешь как мещанка, цепляющаяся за догмы прошлого века. Главное — соблюсти приличия! Неужели ты и вправду думаешь, что твои сыновья настолько наивны, чтобы не понять, что связь между их родителями давным-давно уже утеряна?

— Я сделала все, чтобы они научились уважать взятые на себя обязательства. Если они посещают школу и хорошо учатся, то лишь благодаря тому, что усвоили этот принцип. И если бы я не вела их железной рукой, если бы не эти мои строгость и настойчивость, кто знает, может быть, сейчас мои сыновья уже стали бы наркоманами, — прервала спор Сара.

С тех пор они не возвращались к этой теме. Встречались изредка, лишь когда позволяли служебные и семейные обязанности. Но, встречаясь, Спартак и Сара были счастливы.

Спартак позвонил Саре после встречи с Антонио Мизерокки. Она была в редакции, и до окончания рабочего дня ей еще предстояло переделать много дел.

— Зато мы могли бы провести вместе ночь, — объявила Сара.

— Не верю своим ушам! Мы еще ни разу не были вместе всю ночь. — Спартак был поражен.

— Мальчики уехали на школьную экскурсию и вернутся только завтра. Роберто на конгрессе, и я в твоем распоряжении, — объяснила Сара вполголоса, чтобы не услыхали коллеги.

Она приехала к нему в гостиницу в одиннадцать вечера. Спартак заказал холодный ужин: норвежские омары в лимонном желе, зелень и фруктовый салат. Все это они оба, будучи трезвенниками, запивали минеральной водой.

Сара бросила на Спартака хорошо ему знакомый виноватый взгляд. И все же ее глаза блестели, а щеки разгорелись от удовольствия.

— Чем я заслужила это блаженство? Что я такого хорошего сделала за последнее время? — спросила она, пока Спартак обнимал ее.

— Мне кажется, мы с тобой оба неплохие люди и заслуживаем чего-то большего от жизни, — ответил он, вдыхая исходивший от нее запах ландыша.

— Говори за себя. Я просто переживаю лучшее время своей жизни, несмотря на все связанные с ним треволнения. Каждая встреча с тобой кажется мне повторением чуда, которого я не заслуживаю. Когда мы расстанемся, я до конца дней буду вспоминать эти свидания как подарок судьбы, — прошептала Сара.

— Я терпелив, Сара. И я дождусь того дня, когда ты устроишь большой погребальный костер из своих проклятых принципов. А потом мы сможем жить вместе, — решительно заявил Спартак.

Они долго разговаривали. Спартак охотно вверял ей свои заветные мысли: Сара прекрасно умела слушать. Но и ему нравились ее истории о детстве, юности, о первых влюбленностях. В течение двух лет Сара освещала в своем журнале процесс, в котором были замешаны некоторые члены семьи Рангони, но в разговорах между собой они намеренно избегали касаться этой темы.

Она могла бы попытаться использовать интимную близость для получения сведений из первых рук, но никогда этого не делала. Спартак, в свою очередь, тоже мог бы, пользуясь ситуацией, выведать у нее кое-какую не подлежащую разглашению информацию. Но он никогда ни о чем ее не спрашивал.

Однако в эту ночь, когда они оба уже засыпали, Сара вдруг, как будто случайно, бросила одну фразу.

— Говорят, твоя тетя Маргерита пытается продать американцам на корню всю свою долю акций «Рангони Кимика», — сказала она полусонным голосом, подавляя зевок. — Я слыхала об этом сегодня утром.

Спартак напрягся, как пружина, и сел в постели.

— Ты говоришь об «Америкэн Тейт» Альфреда Затлера? — спросил он, всеми силами стараясь не потерять самообладания.

— Разве ты ничего об этом не знал? — удивилась Сара.

— Скорее всего меня бы сейчас здесь не было, если бы до меня дошли подобные слухи.

— Но это и в самом деле всего лишь слух. Я сама узнала совершенно случайно. Просто услыхала разговор в коридоре суда. Я ничего не смыслю в финансовых вопросах. Это действительно настолько важно? Если, конечно, во всем этом вообще есть доля правды? — спросила Сара.

— Если в этом есть, как ты говоришь, доля правды, то нас ждет неминуемый крах. Вот уже двадцать пять лет американцы подбираются к нашему пирогу, пытаются отхватить себе кусок. Я не могу позволить своей тетке выкинуть подобный фортель. Это совершенно исключено.

Сара уснула, а Спартак так и остался лежать, не смыкая глаз, размышляя и прислушиваясь к приглушенным звукам музыки, доносившимся из радиоприемника. Вкрадчивый голос Элвиса Пресли напевал: «Love me tender, love me sweet…»[48]

С этой ночи, стоило Спартаку подумать о тете Маргерите, как тотчас же приходила на ум и эта песня. Он возненавидел ее всей душой.

Глава 2

Горничная торопливо семенила вслед за Спартаком, пока он, перешагивая через две ступеньки, поднимался по лестнице бабушкиного дома в Котиньоле.

— Простите меня, синьор, — остановила она его уже на площадке, — вы не должны входить в комнату синьоры. Она спит, — проговорила служанка, задыхаясь от бега.

Молодой человек взглянул на нее в растерянности.

— Бабушка ждет меня, — пояснил он, продолжая подниматься.

— Прошу вас не тревожить ее. Прошлой ночью ваша бабушка не сомкнула глаз. Сиделка говорит, что она вела себя очень беспокойно. Даже снотворные на этот раз не помогли. И только теперь она наконец уснула. Если вы ее разбудите, она весь день будет чувствовать себя разбитой и нас загоняет вконец. Так всегда бывает, когда она не выспится, — пожаловалась горничная.

— Ладно, — пробормотал Спартак, поворачиваясь кругом, — подожду, когда она проснется. Принесите мне кофе, пожалуйста.

Он прошел в гостиную, где обнаружил Пину, сиделку. Расположившись в кресле Лены, она разгадывала кроссворды. Тем временем кошка, растянувшись на телевизоре, бросала на незваную гостью взгляды, полные ненависти. Между Леной и ее киской существовал негласный договор: в отсутствие хозяйки кресло поступает в полное распоряжение ее питомицы. При виде Спартака медсестра вскочила на ноги с виноватым видом, как будто ее застали врасплох за каким-то нехорошим занятием.

— Могу я быть вам полезной, доктор? — спросила она.

— Да. Исчезните, — ответил Спартак, ненавидевший эту наушницу, навязанную бабушке его матерью, не меньше, чем сама Лена.

Пина покинула гостиную, ступая на носочках белых мокасин, чтобы не производить ни малейшего шума. Она знала, что ее считают доносчицей, и объясняла недоброжелательность со стороны Лены и ее внука ужасным характером обоих.

Кроме того, этот неразговорчивый молодой человек внушал ей своего рода священный трепет: ведь он не давал спуску даже синьоре Миранде, а всю свою ласку и нежность почему-то дарил только бабушке, сварливой, злобной и строптивой, как мул, старухе.

Медсестра отдала бы свою месячную зарплату, чтобы узнать, что эти двое замышляют. Оставаясь наедине, они начинали говорить очень оживленно и быстро, но всегда вполголоса, и — удивительное дело! — старая Лена в эти минуты как будто забывала о своей болезни. Пина много раз пыталась подслушивать под дверью, оправдывая свое любопытство грозным приказом, полученным от Миранды: «Ты должна докладывать мне обо всем». Но ей ни разу так и не удалось разобрать ни слова из их разговоров наедине.

Вошла горничная, неся на подносе серебряный кофейник. Спартак, сидя на своем любимом пуфе возле бабушкиного комода, перелистывал свежие газеты, задерживаясь взглядом только на страницах экономической хроники. Он искал подтверждения словам Сары о переуступке пакета акций Маргериты корпорации «Америкэн Тейт», принадлежавшей Альфреду Затлеру, мультимиллионеру из штата Миссисипи, который уже много лет пытался захватить контроль над «Рангони Кимика». Ни одного упоминания об этом известии он не нашел. А ведь если его тетка действительно решила продать свою долю, значит, должны вестись какие-то переговоры по этому поводу. Спартак прекрасно знал Затлера с его бульдожьей хваткой. Американец годами старался выжить семью Рангони с агропромышленного рынка. Война началась еще при дедушке, но против него Затлер оказался бессилен. И вот теперь он, вероятно, решил воспользоваться семейными разногласиями, причем выбрал трусливую и жадную тетю Маргериту в качестве самого слабого звена. У семьи были свои информаторы в Америке, но от них пока не поступало никаких сигналов.

Спартак вспомнил одну из заповедей своего отца: «Помни, информацию всегда надо перепроверять. Любого шпиона можно перекупить, поэтому над информаторами должны сидеть проверяющие». После смерти Джулиано все позабыли об этом золотом правиле.

Беда заключалась в том, что со смертью отца семья лишилась лидера. Каждый, включая его мать, стремился действовать по собственному разумению. Все жаждали только денег, никто не захотел понять, что эпоха легких прибылей навсегда ушла в прошлое. Необходимо было идти на жертвы, а главное, вновь обрести то семейное единство, в котором они всегда черпали свое могущество. Теперь, когда старый Мизерокки обещал ему свою поддержку, Спартаку было особенно необходимо встать во главе клана.

Бабушка вошла в гостиную вскоре после полудня.

— Я заставила тебя долго ждать. Прости, пожалуйста, — сказала она, подходя к внуку и подставляя ему щеку для поцелуя.

Похоже, она была в отличной форме и в прекрасном настроении.

— Я тут подумала, а не съездить ли нам сегодня куда-нибудь пообедать? — предложила Лена, многозначительно подмигивая.

— Бабушка, произошло нечто из ряда вон выходящее, и нам надо срочно это обсудить, — предупредил Спартак.

— Вот именно. Подальше от этих стен, у которых есть уши, — согласилась она. Потом, лукаво прищурившись, спросила: — Ты-то хоть приятно провел ночь? Хотела бы я познакомиться с этой женщиной. Стать твоей возлюбленной — это привилегия.

— Ой, не надо, бабушка. Я тебя слишком хорошо знаю. Меня ты своим воркованьем не обманешь. Да если бы я решился вас познакомить, ты бы тут же растерзала ее в клочья.

— Ясное дело. Ты — мой единственный внук, и я не стану спокойно смотреть, как какая-то вертихвостка пытается прибрать тебя к рукам.

— Вот видишь! Ты даже не знаешь, кто она, а уже точишь на нее зуб, — усмехнулся Спартак, помогая ей спуститься с лестницы.

— И что ты в ней нашел такого особенного? Она красива? Богата? Хороша в постели? — осведомилась Лена тоном светской львицы.

— Прежде всего она замужем, бабушка, — признался Спартак.

— Бог ты мой! История повторяется. С годами ты все больше становишься похож на своего деда, — заметила она, покачивая головой.

Горничная так и застыла в прихожей, глядя во все глаза на удивительную пару.

— Передай моей надзирательнице, что я еду обедать со своим внуком, — величественно бросила через плечо старая дама.

— Куда отправимся? — спросил Спартак, когда они сели в машину.

— Когда-то давным-давно в Луго под городской стеной была таверна. Я никогда там не была, но знаю, что она все еще открыта. В молодости твой дедушка иногда ходил туда танцевать, но не со мной, а с учительницей начальной школы по имени Альберта Бенини. Она уже умерла, упокой господь ее душу. А вот ее сын покамест еще жив и здоров. Ничего не могу сказать о нем дурного. И вроде бы его отцом был Корсар. — Все это Лена выложила на одном дыхании.

— Ты говоришь о Стефано Бенини?

— Верно. Раз уж ты им заинтересовался, я подумала, что стоит сразу все прояснить.

— Ты говоришь: «Вроде бы его отцом был Корсар». Так был или не был?

— Корсар в течение многих лет отрицал свое отцовство. Но однажды, перед самой гибелью, мы с ним гуляли по берегу Сенио. Это был прекрасный летний вечер. Он заговорил со мной о Стефано и признался, что это его сын, — объяснила Лена.

— А какие-нибудь документы на этот счет имеются?

— Они хранятся в сейфе. Там же расписки на все суммы, которые Спартак регулярно посылал учительнице. Алименты ей и сыну. И еще там хранятся письма Одетты Ашкенази. Она мне рассказала во всех деталях историю Альберты, ее сына Стефано и Аугусто Торелли, который женился на учительнице вскоре после рождения малыша. Аугусто был хорошим человеком и долгие годы являлся доверенным лицом твоего деда.

— Оказывается, надо было дожить до тридцати двух лет, чтобы узнать, что у меня есть еще один дядя, — констатировал Спартак.

— Это вовсе не так уж плохо. Но учти, мои дети давно уже в курсе событий, и когда твой дед умер, они прямо-таки дрожали от страха, ожидая, что Стефано придет и заявит свои права на наследство. У него же были все основания, как ты считаешь?

— И он пришел?

— Ни боже мой! Но только ведь и сейчас еще не поздно. Он запросто может это сделать в любой момент, — многозначительно намекнула Лена.

— Ты думаешь, мама и дядя с тетей по-прежнему его боятся?

— Ну, разумеется. Ты же не случайно именно сейчас о нем вспомнил! Тебе надо переманить родственников на свою сторону, и, раз уж они глухи к доводам разума, придется заставить их силой. Или шантажом, — лукаво подмигнула старая дама.

— Убеждением, бабушка, убеждением, — улыбаясь, поправил ее Спартак.

— Я темная, невежественная старуха, где уж мне учиться играть словами! Когда надо что-то сказать, я говорю прямо, без околичностей, так что перестань меня поправлять! И останови, пожалуйста, машину, — сварливо приказала Лена.

Они проезжали по самому центру Луго.

— Но это же банк, а не ресторан, — робко возразил Спартак.

— Знаю, что банк. Что ж я, по-твоему, совсем из ума выжила? Мне пора принимать лекарство, а директор банка так любезен, что не откажет мне в стакане воды, чтобы запить таблетку. А ты тем временем откроешь ячейку сейфа и заберешь конверт с документами Стефано Бенини.

Спартак протянул бабушке руку, чтобы она могла опереться на нее. Пока они входили в банк, его вновь охватили сомнения.

— Власти наложили секвестр на все, что хранилось в наших сейфах, — напомнил он. — Было решение суда, выдали ордер, помнишь? Все эти документы наверняка уже подшиты к делу.

— Этот сейф арендован на имя Маддалены Бальдини. Никто его не трогал и никогда не тронет. В нем лежит целая груда драгоценностей. Когда-то они принадлежали Одетте, во время войны она отдала их мне на хранение. Вот я их и храню. Они все еще там, в моем сейфе, — с торжествующей улыбкой пояснила Лена.

— Графиня еще жива? — не веря своим ушам, спросил Спартак.

— Господи боже мой! Сколько же тебе еще предстоит узнать! Одетта погибла в сорок втором году в концлагере. Она была еврейкой, и ее арестовали. Казалось, она предвидела свой конец, когда доверила мне эти ценности. — Тут Лена прервала свой рассказ, завидев директора банка, с приветливой улыбкой шедшего им навстречу.

Директор радушно пригласил их в свой кабинет и предложил выпить, тщательно избегая малейшего намека на нынешнее удручающее положение семьи Рангони. Он вызвался сам проводить Спартака в подвал, чтобы забрать сейф Лены, и они вместе принесли его в кабинет, после чего директор тактично ретировался, оставив их одних.

Лена дрожащей рукой открыла ящик и вручила внуку документы, относящиеся к Стефано Бенини.

— Положи в свой портфель, — приказала она. — И вот это тоже спрячь.

Это были три скатанных рулонами и перевязанных шпагатом куска замши с драгоценностями Одетты. Спартак тщательно закрыл «дипломат», и они отправились в ресторанчик, который Лена пожелала осмотреть, заглянув во все уголки, прежде чем уселась за стол.

Сидя за тарелкой спагетти по-эмилиански, Спартак рассказал бабушке о намерениях Маргериты.

— Она просто в панике, бедная девочка, — отреагировала Лена.

— И ты думаешь, одной угрозы появления нового наследника хватит, чтобы ее остановить? — спросил внук.

— Насколько я ее знаю, нет, этого недостаточно, — рассеянно ответила старая дама.

Она оглядывалась по сторонам, стараясь представить себе, как выглядело это место, когда ей самой было восемнадцать, а Спартак ходил сюда танцевать с Альбертой Бенини. По-видимому, с тех пор мало что изменилось, несмотря на все прошедшие годы. В кухне старомодный ледник уступил место современному холодильнику. Ручной насос, качавший воду из каменного фонтана, сменился обычным водопроводным краном, электричество вытеснило керосиновые лампы. Зато стойка, как и в прежние времена, была оцинкованной, массивные деревянные столы и слегка расшатанные стулья, безусловно, восходили к 30-м годам.

В цветущем саду, защищенном старинными стенами и навесом из дикого винограда, царила приятная прохлада. Казалось, здешняя атмосфера все еще хранит юношеские секреты Спартака Рангони.

— Интересно, растут ли еще каперсы на городской стене, — сказала Лена, обращаясь скорее к себе самой, чем к внуку. — Я тебе рассказывала, что твой дед в детстве лазил на стены, собирал их и продавал владельцам ресторанов? — добавила она.

— Да, ты мне рассказывала. Но нам надо поговорить о Маргерите, — нетерпеливо заметил Спартак, возвращая ее к реальности.

— Твоя тетка очень неравнодушна к украшениям. Настоящая сорока: как увидит что-то блестящее, моментально теряет голову. Ты можешь ее убедить отказаться от задуманного — если она действительно что-то задумала — в обмен на горстку камешков несчастной Одетты, — уверенно заявила Лена.

— Я так не думаю. Дядя Джованни обязательно об этом узнает и мама тоже. Они потребуют свою долю, — с недюжинной для его возраста проницательностью возразил Спартак.

— Ну и что? Я же не возьму эти украшения с собой в могилу. И вообще, мои дети куда разумнее, чем может показаться на первый взгляд.

— Ты твердо в этом уверена?

— Нет. Иногда они представляются мне такими, какими я хотела бы их видеть. Очень трудно сохранить единство в семье, когда речь заходит о деньгах, — горестно вздохнула Лена.

— Но ведь твоя собственная семья была нищей, — напомнил Спартак. — Однако, судя по твоим рассказам, я что-то не вижу, чтобы вы все были так уж дружны.

— Не напоминай мне о Бальдини, а не то я поперхнусь, — пригрозила Лена.

— Вот видишь? Деньги тут ни при чем.

— Что ж, мои дети и в самом деле очень похожи на моих покойных родственников. В особенности твоя мать. И все же деньги портят людей, попомни мои слова. Мы с твоим дедом никогда не были так счастливы, как в те времена, когда были бедны. И вообще, хватит спорить, я устала, и ты должен отвезти меня домой.

— Бабушка, ты должна собрать всех членов семьи. Это совершенно необходимо, — тревожно повторил внук.

— Я уже это сделала. Все они соберутся у меня сегодня вечером после ужина. Документы и драгоценности ты лучше оставь у себя, потому что эти наемницы, заполонившие мой дом, шарят повсюду, — проворчала старая дама по дороге назад, в Котиньолу.

Спартак понимал, что эта встреча должна стать решающей. Ему нужно было правильно использовать свои козыри, чтобы сорвать банк в игре с родичами, особенно с матерью. Одна мысль об этом заставляла его нервничать, и бабушка догадывалась, что творится у него на душе.

— Успокойся, малыш, все пройдет отлично, вот увидишь. В конце концов, они только того и ждут, чтобы появился кто-то новенький, кто будет таскать для них каштаны из огня.

— Но они же мне не доверяют, — возразил Спартак.

— Зато я тебе доверяю, и Тоньино тоже. Этого более чем достаточно, — заверила его бабушка.

— Как же это так получается: твой первый муж в курсе всех семейных секретов, о которых даже внуки не знают? — полюбопытствовал Спартак.

— После войны, когда он вернулся в Италию, мы с ним часто общались. Что ни говори, а не кто иной, как твой дед, помог ему, когда Тоньино эмигрировал в Америку. Корсар познакомил его с нотариусом Беллерио. И Тоньино не забыл оказанной ему услуги.

— Может быть, есть что-то еще, о чем мне следует знать? Всякий раз, как ты открываешь рот, я узнаю нечто новенькое.

— Жизнь Спартака Рангони была куда более таинственной и сложной, чем жизнь Антонио Мизерокки. Даже я, хоть и прожила с ним до самой его смерти, знаю далеко не все. Очень многое так навсегда и останется в тени. Помню его последний телефонный звонок из Чикаго. «Маддалена, — сказал он мне, — приготовь «каппеллетти»[49] в бульоне. Увидимся завтра». Он всегда радовался, как ребенок, возвращаясь домой из поездки. А потом добавил: «Помнишь, как нам с тобой пришлось бежать из Болоньи во время войны?» Я этого, конечно, не забыла, но никак не могла понять, зачем он об этом спрашивает тридцать лет спустя. Задала ему прямой вопрос, а он мне ответил загадкой: «Похоже, нам опять придется удирать». Твой дед никогда ничего не говорил впустую. Я вспомнила эти его последние слова несколько часов спустя, когда мне сообщили о катастрофе.

— А я слыхал, что во время войны дедушка был мобилизован и служил в Болонье, — заметил Спартак.

— Да, это так. А я с детьми уехала в Луго. В Болонье бомбы падали с неба дождем, и мы укрылись в доме старых Рангони. Пережили разрушения, нищету, гибель близких. И все же для меня это были счастливые годы. Мне неловко признаться, но это так.

ЖИЛИ-БЫЛИ…

Глава 1

Италия вступила в войну на стороне Германии. Эта новость ошеломила Спартака, как и всех тех, кто не прислушивался к демагогии Муссолини и не обращал внимания на пропаганду «молниеносной войны».

— Все мои дела пойдут прахом, — сказал он Лене однажды ночью.

Спартаку никак не удавалось заснуть, отчасти из-за одолевавших его тревожных мыслей, отчасти оттого, что поминутно подавал голос новорожденный Джованни, их второй ребенок, перепутавший день с ночью.

— Ради бога, не надо так паниковать. Ты же всегда говорил, что земля признает только смену времен года, а не правительств, и что кушать людям надо каждый день. Стало быть, ты по-прежнему будешь торговать удобрениями, кормами и пенькой, — сказала Лена, пытаясь успокоить не только его, но и самое себя.

— Я всю жизнь старался держаться подальше от политики, но вот сегодня пришлось вступить в фашистскую организацию, — признался Спартак с горечью. — До сих пор на душе так гнусно, глаза б мои на белый свет не глядели.

— Это было действительно необходимо? — нахмурилась Лена.

— Я стал получать угрозы в Равенне. Анонимные письма. Меня называли диверсантом и антифашистом.

— О господи! Когда же это случилось?

— Эта история тянется уже несколько месяцев. Я тебе ни о чем не рассказывал, не хотел пугать понапрасну. И потом… Граф Сфорца всегда старался приуменьшить опасность. Говорил, что не стоит волноваться из-за кучки подонков. А теперь и он сильно встревожен.

Лена встала с постели, взяла на руки младенца и принялась укачивать его, сунув ему в рот соску, смоченную в сахарном сиропе.

— Погоди, я что-то не пойму, — сказала она. — Теперь, когда ты записался в эту их организацию, о чем тебе тревожиться?

— Да противно мне, тошно, понимаешь? С какой стати кто-то будет мне указывать, на чьей стороне я должен быть! Вступить в фашистскую партию — значит, пойти против собственной совести. Я не вынесу такого позора. И не очень-то обольщайся: они знают, что я на самом деле о них думаю, и верят в мою преданность фашистскому делу не больше, чем ты, к примеру, в сказку об ослиной шкуре. До сих пор меня не трогали, потому что у меня есть влиятельные друзья. Но настанет день, когда им тоже придется уступить давлению, и они больше не смогут мне помочь.

— А что говорит граф? — спросила Лена.

— Он влип по-крупному. Ему вручили партбилет, а он его вернул, перечеркнув крестом дикторскую фасцию[50].

— О боже, до чего он безрассуден! Он хоть понимает, чем рискует?

— Прекрасно понимает. Но он говорит, что в его возрасте ему уже безразлично, что с ним станется.

— А о своей жене он подумал?

— Одетта исчезла. Ей приходится где-то прятаться из-за новых расовых законов. Кажется, я тебе уже говорил: им известно, что она из еврейской семьи.

— Бедняжка. Что мы можем сделать, Спартак?

— Не знаю. Пока что я тебя прошу вернуться в постель. Малыш уснул. Положи его здесь, рядом с нами. И обними меня, любовь моя.

Лена забралась в постель и прижалась к Спартаку. Они долго лежали, не двигаясь, погруженные в свои горькие размышления.

— Мама, я пить хочу, — раздался детский голосок из соседней комнаты, где спала шестилетняя Миранда. Ее, вероятно, разбудил плач младшего братика, и теперь она требовала своей доли внимания.

— Неужели эта пара сопляков ни на минуту не может оставить нас в покое? — возмущенно воскликнул Спартак.

— Это ты мне? — спросила девочка, появляясь на пороге родительской спальни в ночной рубашке до пят.

— Да, тебе. Джованни еще маленький, но ты-то уже большая, можешь сама о себе позаботиться.

Миранда разревелась в голос.

— Это нечестно! Джованни спит с вами в большой постели, а я должна оставаться одна!

— Боже, пошли мне сил! Сладу нет с этой девчонкой, — проговорила Лена, чувствуя, что бесконечные капризы дочери вот-вот выведут ее из терпения. Она беспокоилась не меньше мужа, и ее нервы были на пределе.

— Ладно, давай залезай и ты в большую постель, только прекрати этот рев. — Спартак, как всегда, поддался на шантаж, будучи не в силах в чем бы то ни было отказать своей обожаемой доченьке.

В два прыжка Миранда забралась под одеяло, разбудив при этом только что уснувшего Джованни.

— Видишь, что ты наделала? — рассердилась Лена. — Если Джованни и дальше будет так заливаться, кончится тем, что мы разбудим бедную Финни, а она и так целыми днями на части разрывается, и все из-за вас.

— Я пошел. Лягу в конторе, — объявил Спартак, поднимаясь с кровати и хватая подушку.

— Ой, нет, папочка, миленький, пожалуйста, я хочу быть с тобой, — умоляюще запричитала Миранда. — Честное слово, я буду лежать тихо-тихо и сразу засну.

— Что-то не верится, — проворчал отец с деланной суровостью. — Из-за тебя у нас с матерью нет ни минуты покоя.

— Даже когда вы «делаете любовь»? — ангельским голоском спросила девочка.

Ни Спартак, ни Лена не смогли удержаться от смеха. Все горести были забыты, они обнялись и погрузились в долгожданный сон.

Сон оказался кратким: внезапно их разбудил телефонный звонок. Лене сразу же вспомнился другой случай, когда звонок телефона, возвещавший несчастье, разбудил их глубокой ночью. На этот раз она крепко зажмурилась, зажала ладонями уши и сказала:

— Случилось что-то ужасное, и я ничего не хочу об этом знать.

Но тотчас же вскочила с постели и побежала вслед за мужем. Спускаться в контору не требовалось, теперь у них имелся отводной аппарат в квартире.

Спартак поднял трубку, Лена прижалась к нему сзади, вытянув шею. Дети, к счастью, не услыхали звонка и продолжали мирно спать.

Спартак выслушал невидимого собеседника, задал несколько коротких вопросов, потом прошептал в трубку:

— Выезжаю немедленно.

Лена молча уставилась на него. Спартак взял ее за руку и повел на кухню.

— Свари мне кофе, любовь моя. — Он сел за стол и обхватил голову руками.

Лена смотрела на мужа не отрываясь. Ему недавно исполнилось тридцать четыре, два года назад они наконец-то смогли пожениться. Он был по-прежнему хорош собой и казался ей даже более желанным, чем раньше, когда они только познакомились. Но его улыбка утратила прежний ослепительный задор, взгляд стал суровым, а возле рта залегли горькие складки, исчезавшие лишь в те минуты, когда они бывали вместе одни, отгородившись от всего остального мира.

Не смея ни о чем его расспрашивать, она принялась хлопотать у плиты. Вода моментально нагрелась и закипела в маленькой кофеварке, Лена поставила ее на небольшой хромированный поднос рядом с сахарницей и кофейной чашечкой. Все это она подала на накрытый клеенкой в цветочек кухонный стол, а потом села напротив мужа.

— Звонил Козимо, — пояснил он.

Лена прекрасно помнила старого дворецкого графа Сфорцы, научившего ее прислуживать за столом.

— Граф Ардуино мертв. Его убили, — еле слышно проговорил Спартак.

— Фашисты? — догадалась Лена.

Спартак кивнул.

— Он был в Равенне, в гостях у друзей. Вернулся домой поздно. Его поджидали у входа на виллу. Когда он вышел из машины, чтобы отпереть ворота, они открыли стрельбу. Разнесли ему череп, а потом смылись на мотоцикле. От выстрелов проснулись слуги и выбежали наружу. Козимо принес фонарь и увидел, что убийцы, прежде чем сбежать, успели сунуть в руку графу тот самый партбилет, который он перечеркнул. Они открыто взяли убийство на себя, понимаешь? — объяснил Спартак, едва сдерживая слезы.

— Ужасно, — вся дрожа, прошептала Лена.

— «Mala tempora currunt»[51], — продекламировал Спартак, вспомнив пророческие слова нотариуса Беллерио.

Сколько лет прошло с их последней встречи? Около пятнадцати. В то время сам он был наивным юнцом, твердо верившим, что можно оставаться в стороне от жестоких игр фашистского режима. Только теперь Спартак начал осознавать, насколько прав был старый мудрец, предупреждавший еще пятнадцать лет назад о том, что фашизм породил чудовищ, гнездившихся повсюду и готовых уничтожить любого, кто не разделял их взглядов.

Лена налила кофе в чашку, щедро добавила сахару и размешала его ложечкой, дрогнувшей у нее в руке. Фарфор задребезжал, перекликаясь с мерным тиканьем настенных часов в прихожей. Страх сгустился над ними, оба физически ощущали его присутствие, словно в кухне появился призрак.

— Он был таким хорошим человеком, таким чистым и благородным. Так любил жизнь и никогда никому не делал зла! — вновь заговорил Спартак. — Я еду в Котиньолу. Помоги мне собраться, приготовь одежду. Я выезжаю немедленно, — повторил он, допив кофе.

— Я с тобой, — предложила Лена.

— Не хочу, чтобы дети оставались одни, — возразил Спартак.

— Финни останется с ними.

— Нет-нет, мне все-таки будет спокойнее, если с ними останешься ты. Ты должна беречь их и себя, Лена. У меня нехорошее предчувствие, — вырвалось у него. — Надо будет разыскать Одетту и известить ее, — добавил он озабоченно.

— Но я понятия не имею, где она, — сказала Лена.

— На вилле кто-нибудь наверняка знает, где ее найти, — заметил Спартак.

Напоследок он крепко обнял ее:

— Я так тебя люблю, Маддалена. Береги себя.

Лена давно уже убедилась на горьком опыте, что беда никогда не приходит одна.

Настенные часы пробили четыре удара, и она уже собиралась снова лечь, когда телефон вновь зазвонил.

— Простите, что разбудил вас, синьора Рангони, — произнес в трубке незнакомый мужской голос.

— Кто говорит? — От ужаса Лена перешла чуть ли не на крик.

— Говорит Торелли, я звоню из Равенны, — представился мужчина. — Мне необходимо поговорить с вашим мужем.

— Его нет дома. Скажите, что случилось, — потребовала она.

— Склад пеньки загорелся. Сейчас уже вся фабрика пылает, как костер, — объявил голос, в котором слышались едва удерживаемые слезы.

— Фашисты, — прошептала Лена скорее себе, чем собеседнику, и подумала, что всему пришел конец.

Глава 2

На вилле вовсю суетились карабинеры, прибывшие из участка, расположенного в Котиньоле. Тело графа Ардуино Сфорцы ди Монтефорте уже было перевезено в Равенну, в институт судебной медицины. Слуги выглядели подавленными и испуганными. Приезд Спартака их немного приободрил. Он был единственным человеком, способным восстановить хотя бы видимость порядка в хаосе этой страшной ночи.

Наступил угрюмый октябрьский рассвет. Ветер гнал по небу черные тучи, громадные, как древние галеоны, последнее напоминание о бушевавшей недавно грозе, превратившей поля и дороги в настоящее болото.

Спартак наткнулся на нескольких репортеров. Воспользовавшись всеобщим замешательством, они повсюду совали свой нос и задавали слугам нескромные вопросы. Он вежливо, но решительно выставил их за дверь. Два жандарма стояли на карауле в ожидании начальства, прибытие которого на виллу для проведения дальнейшего расследования ожидалось несколько позже.

Приехавший вслед за Спартаком профессор Сильвио д'Антони, адвокат графа, декан кафедры уголовного права в университете Болоньи, привез известие о пожаре на пенькопрядильной фабрике в Равенне. Спартак был потрясен. Он сделал несколько звонков в Равенну и в Болонью, а потом закрылся вместе с адвокатом в кабинете графа.

— Его убили, а меня ранили в самое сердце, — начал Спартак после долгого молчания.

— Они настолько обнаглели, что в обоих случаях даже не пытались замести следы и скрыть свое участие, — уточнил профессор д'Антони. — Пожар на складе в Равенне произошел в результате умышленного поджога. Найдены две канистры из-под бензина. Их использовали, чтобы разжечь огонь. Но я хочу вас заранее предупредить, синьор Рангони, что убийство графа будет объявлено делом рук неизвестных и сдано в архив, а в качестве причины пожара будет фигурировать случайное возгорание.

— Но мы же знаем, что это не так! — Спартак в сердцах стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

— Ну и что же? Только попробуйте сказать правду вслух, и тем самым вы подпишете себе смертный приговор. До сих пор, считайте, вам везло. Они ограничились тем, что вынесли вам предупреждение, синьор Рангони, — попытался вразумить его адвокат.

— Но зачем было убивать престарелого аристократа, чье единственное преступление состояло в том, что он не хотел иметь ничего общего с фашизмом? — в отчаянии говорил Спартак. — Он никому не причинил зла. Он был благороднейшим из людей.

— Я думаю, он прекрасно знал, что его ждет. Ведь он, можно сказать, сам нарывался на эти выстрелы. Видимо, хотел положить конец существованию, которое стало ему в тягость. Он был истинным аристократом, всю жизнь прожил свободным человеком. Ему не было места в этом царстве пошлости, — объяснил профессор д'Антони.

Держа поднос с завтраком, вошел убитый горем Козимо.

— Кто известит графиню? — обратился к ним дворецкий.

— Вам известно, где она? — в свою очередь, спросил Спартак.

— Нет, синьор. Но мне известно имя друга господина графа, который знает, где скрывается синьора, — шепотом сообщил старый слуга, словно опасаясь, что какой-то невидимый враг подслушает его слова. — Господин граф и госпожа графиня иногда встречались. Я это точно знаю, господин граф сам мне говорил. В последний раз они виделись месяц назад.

Спартак и адвокат молча обменялись взглядами.

— Дайте мне адрес, — попросил Спартак. — Я сам об этом позабочусь.

Когда они вновь остались одни, профессор д'Антони решил его предостеречь:

— Я думаю, вы под наблюдением. За вами, несомненно, следят уже давно, а уж с сегодняшнего дня не выпустят из вида ни на минуту. Если вы попытаетесь встретиться с графиней Сфорца, вас обоих арестуют. Одетту ищут, потому что она еврейка, а вас объявят врагом народа. Вы понимаете, что вам грозит?

Спартак подумал о Маддалене и о своих детях. Он и так уже рискнул слишком многим и не мог себе позволить подвергать опасности семью.

— А вы не могли бы взять это на себя, профессор? — спросил он.

— Ни в коем случае. Несколько лет назад мне пришлось вступить в фашистскую партию, чтобы сохранить работу и место на кафедре. Такую пилюлю проглотить нелегко, поверьте мне. Среди моих студентов в университете есть подонки, мечтающие меня спровоцировать. Они спят и видят, как бы загнать меня в ловушку. Некоторым приходится ставить проходной балл, хотя в учебе они безнадежные тупицы. Я давно уже утратил свое достоинство. И все же я цепляюсь за жизнь и надеюсь дождаться возвращения прежних порядков. Видите ли, синьор Рангони, я твердо убежден, что фашизм подписал себе смертный приговор, ввязавшись в эту войну. Он уничтожит нашу страну, но будет разгромлен. И вот тогда мы должны будем сказать свое слово. Но для этого мы обязаны остаться в живых. Это наш долг — беречь себя и свои семьи, прививать детям идеалы свободы. Именно они составят общество будущего.

— И как же нам дожить до этого будущего? — удрученно спросил Спартак.

— Стараясь не причинять вреда другим. Помогая тем, кто нуждается в помощи, по возможности скрывая свой позор. Мы лишены свободы действий, но, благодарение богу, сохранили свободу мысли, — сказал адвокат.

— Так что же это получается? Если мне нельзя встретиться с Одеттой и вам тоже, кто же это сделает? — Спартак никак не мог смириться с унизительным чувством бессилия.

— У плохих новостей длинные ноги. Графиня все узнает от своих друзей. И надеюсь, у нее хватит благоразумия не появляться здесь.

Адвокат приказал старому дворецкому закрыть виллу и рассчитать прислугу.

Спартак поехал в Равенну. Увидев груду обугленных развалин — все, что осталось от пенькопрядильни, — он не сумел сдержать слезы.

— Все погибло… — сказал ему Аугусто Торелли, часами бесцельно бродивший по пепелищу, не зная, что предпринять.

Несколько часов Спартак пребывал в странной прострации, будучи не в силах даже связать двух слов, чтобы как-то откликнуться на происходящее, но в конце концов пришел в себя и понял, что надо действовать.

— Дорогой Торелли, — решительно заговорил он, — мы найдем новое помещение, больше и лучше прежнего. Пенька, черт ее подери, пользуется огромным спросом, и этот пожар не поставит нас на колени. — Спартак даже нашел в себе силы улыбнуться.

— А если они подожгут и новое помещение? — в страхе спросил счетовод.

— Они этого не сделают, Торелли. Даю вам слово. — Спартак решил применить на практике советы профессора д'Антони.

— И надо же, чтобы все случилось в одну ночь, — продолжал сокрушаться Аугусто Торелли. — Графа убили, а фабрику сожгли.

— Известия о смерти графа уже дошли до вас? — удивился Спартак.

— Это напечатано в газете. Разве вы не видели?

Аугусто протянул ему местную газету. На первой полосе было напечатано известие о «зверском убийстве, совершенном неизвестными преступниками». Спартак прочел заметку. Репортер поддерживал версию убийства с целью ограбления. О пожаре в газете не было ни слова. Он позвонил Маддалене из городского автомата.

— Прошу тебя, займись конторой, — попросил Спартак. — Мне придется на несколько дней задержаться в Равенне и Котиньоле.

— Я возьму машину и приеду к тебе, — возбужденно предложила Лена.

Она не так давно получила водительские права, и Спартак подарил ей «Балиллу»[52].

— Не делай этого, Лена. Это слишком опасно. Оставайся дома, береги себя и детей, — приказал Спартак.

Глава 3

Последовали дни, наполненные лихорадочной деятельностью. Спартаку пришлось отправиться в полицейский участок и сделать вид, что он принимает версию случайного возгорания. Он был вынужден обратиться к нотариусу и официально оформить ликвидацию фирмы по причине смерти графа Сфорцы, одного из совладельцев, а потом сразу же зарегистрировал новую компанию с ограниченной ответственностью, единственным полномочным распорядителем которой был назначен Аугусто Торелли, в то время как сам Спартак выступил в скромной роли простого служащего. Торелли нашел новое заводское здание неподалеку от уничтоженного огнем, а Спартак сумел получить ссуды в нескольких банках.

Он вновь встретился с адвокатом д'Антони в Котиньоле. Нотариус Дзоболи созвал их для оглашения завещания Ардуино Сфорцы. По воле графа вилла должна была содержаться в порядке и находиться под присмотром Козимо на случай, если в один прекрасный день графиня Одетта сможет вернуться в Котиньолу. Все состояние графа было поделено поровну между Одеттой и его двумя детьми от первого брака. Определенные суммы были оставлены дворецкому Козимо и всем остальным слугам; в завещании были упомянуты крестьяне, работавшие в графской усадьбе в Луго и беднейшие прихожане из Котиньолы. Спартаку граф отписал лес в Тоскане, в местечке под названием Ле Кальдине, со всеми хозяйственными постройками.

Для Спартака это был сюрприз, заставший его врасплох. Он никогда не бывал в тех местах и не мог понять, почему именно на него пал выбор и что ему делать с таким странным наследством. Зачем ему лес в Тоскане, если он занимается пенькой и удобрениями? Мысленно Спартак дал себе слово съездить туда с Маддаленой и осмотреть все на месте, как только покончит с самыми неотложными делами.

Из Равенны тело графа перевезли обратно в Котиньолу. Здесь ненастным осенним днем состоялись отпевание и похороны.

На них собралась вся деревня, а друзья графа съехались со всех концов Италии. Не было только детей, которых известили о смерти отца телеграммой, и Одетты. Зато среди толпы топталось несколько полицейских в штатском, которым маскарад явно не удался. Гроб захоронили в фамильной часовне графов Сфорца. Дон Паландрана, совсем уже дряхлый и иссохший, дрожащим и слабым голосом вознес хвалу добродетелям благородного синьора, всегда проявлявшего щедрость и снисходительность к простым смертным, человека, чья безупречная порядочность навсегда останется примером для потомков.

Потом толпа стала расходиться, кладбищенский сторож запер ворота. Спартак попрощался со всеми знакомыми и собирался было сесть в машину, когда старый Козимо подошел к нему и громко, словно желая, чтобы все его слышали, сказал:

— Синьор Рангони, уже почти стемнело, а у меня, как на грех, ноги разболелись, просто невмоготу. Могу я попросить вас о любезности? Подвезите меня, пожалуйста, до виллы.

Спартак рассчитывал вернуться в Болонью засветло, но не мог отказать в столь пустяковой просьбе верному старому слуге. А тот, перед тем, как забраться в машину, столь же громко добавил:

— Я бы еще попросил вас помочь мне передвинуть несколько горшков в теплице. Садовника мы уволили, а самому мне, с моими слабыми силами, не справиться.

— Я все сделаю, Козимо, но не надо так кричать. Я же не глухой, да и вы тоже, — с улыбкой ответил Спартак.

Дворецкий сел в машину и прошептал:

— Я хотел быть твердо уверен, что эта фашистская гадина меня слышит. Вот видите, он уходит. Вам обязательно надо попасть в дом.

— Что случилось?

— Сами увидите. Но сначала убедитесь, что за нами нет слежки.

Никто за ними не следил. Они вместе вошли в вестибюль виллы. Спартаку показалось, что ему явился призрак, когда из-за одной из колонн показалась Одетта.

Она казалась бледной тенью той остроумной, блестящей, темпераментной женщины, чарам которой он никогда не мог противиться.

— Привет, Спартак, — улыбнулась графиня.

Козимо тактично удалился, оставив их одних.

— Одетта! Как ты?

— Плохо. Разве не видишь? — Она продолжала прятаться в тени.

— Тебе нельзя здесь оставаться, это опасно, — в тревоге продолжал Спартак.

— Здесь… Там… Какая разница? Теперь это уже не имеет никакого значения. — Ее голос звучал устало и безучастно. — Меня повсюду травят, как зверя. Возможно, здесь я в большей безопасности, чем где бы то ни было. Они такие идиоты, что им и в голову не придет искать меня здесь. Вернуться в родной дом — с их точки зрения это чистейшее безумие.

Спартак сделал несколько шагов по направлению к ней. Ее лицо покрывала нездоровая бледность, обтянутые кожей скулы выпирали, щеки ввалились, губы стали бесцветными. Волосы были скрыты под косынкой в цветочек, завязанной — по-крестьянски — под подбородком. На ней был мужской пиджак с чужого плеча и широкая крестьянская юбка из дешевого ситца, а на ногах слишком большие для нее мужские башмаки.

— Когда ты приехала? Как сюда добралась? — Спартак едва мог говорить от волнения.

— Мне хотелось сказать Ардуино последнее «прости», но так и не удалось. Я приехала сюда прошлой ночью. Добралась третьим классом до Болоньи. Лена встретила меня на вокзале вчера вечером. И она же привезла меня сюда. Я вышла из машины за пару километров от виллы и дошла пешком, — рассказала Одетта.

— Но это немыслимо! Маддалена привезла тебя сюда? — Спартак не мог поверить, что его жена решилась на такой риск, чтобы потворствовать сумасбродному желанию графини.

Одетта, со своей стороны, хотела ему объяснить, что между женщинами существует солидарность, преодолевающая все страхи, торжествующая над здравым смыслом, бросающая вызов законам, особенно когда они несправедливы. Лена высадила ее на опушке буковой рощи за три километра от Котиньолы, затем развернула машину и вернулась в Болонью, а Одетта тем временем, пройдя полями и срезав расстояние, добралась до виллы и вошла через черный ход.

Никто ее не заметил, включая и двух полицейских, задремавших на посту у парадной двери. Козимо принял ее, накормил и подробно рассказал о том, что она уже знала в общих чертах от своих флорентийских друзей: о гнусном преступлении, унесшем жизнь ее мужа. Одетта давно уже нашла приют на старой, заброшенной сыроварне, затерянной в лесу неподалеку от Ле-Кальдине. Когда возникала необходимость что-то ей сообщить, друг графа Ардуино отправлялся в лес в охотничьем костюме. Так она узнала и о последнем акте трагедии, разыгравшейся на вилле в Котиньоле.

Уже больше года графиня не переступала порога виллы, почти позабыв то ощущение роскоши и комфорта, которым, казалось, была пропитана здешняя атмосфера.

Она вновь прошлась по анфиладе больших и малых салонов, освещенных лишь луной: Козимо боялся зажечь свет и привлечь тем самым внимание полицейских.

Одетта вошла в свою спальню и растянулась на широкой кровати, которую столько лет счастливо делила с мужем. Она всплакнула, вспомнив, как весело и беззаботно проводила здесь когда-то свои дни. Распахнув дверцы шкафов, она перебрала по одному все свои дорогие элегантные наряды и тонкое белье — воспоминание о безвозвратно ушедшей эпохе. Открыла флакончики духов, окунула пальцы в баночки с загустевшим кремом, напудрилась пуховкой из страусовых перьев и наконец решила для восстановления сил принять ванну, после чего вновь надела свою крестьянскую одежду.

Она больше не была Одеттой Ашкенази, в замужестве Сфорца ди Монтефорте. В документе, удостоверявшем ее личность, за который граф выложил целое состояние, фигурировала некая Аньезе Ридольфи, родом из Понтассьеве, тридцати шести лет, незамужняя, по профессии птицевод.

Одетта не собиралась возвращаться в тосканский лес. Друзья ждали ее на озере Комо, чтобы переправить в Швейцарию, где ее должны были встретить родственники, уже два года жившие в небольшой горной деревушке. Два года назад Одетта отказалась присоединиться к ним, не желая покидать Ардуино. Он умолял ее уехать, но она не захотела слушать. Оставаясь в Италии, она имела возможность видеться с мужем, хотя их встречи стали редкими и краткими. Но теперь, со смертью графа, ничто больше не удерживало Одетту в этой стране.

Ее добрый, преданный, любящий муж был убит. Ее мир — легкомысленный и элегантный мир красоты и утонченной культуры — разбился вдребезги. Торжествовали доносы, гонения, жестокость, произвол, ненависть, а главное — война.

Когда семья Ашкенази нашла убежище в Швейцарии, Одетта предложила мужу переехать к ним.

— Я не хочу уезжать, — отказался граф Ардуино, — это было бы трусостью. Я останусь на этой земле, веками принадлежавшей моей семье, и буду поступать как считаю нужным. Никто не посмеет меня тронуть. Имя Сфорцы ди Монтефорте является символом этих мест, и никакая идеология не сможет его уничтожить.

И вот его убили.

По дороге из Болоньи в Котиньолу Одетта и Лена разговорились. Графиня передала Лене три замшевых свертка, в которые были завернуты ее драгоценности, со словами:

— Спрячь их подальше. Если я умру — они твои.

Лена впоследствии положила их в сейфовую ячейку в маленьком банке в Луго.

Одетта улыбнулась Спартаку.

— Да, Маддалена сделала это для меня, — подтвердила она.

— Я всегда знал, что она ненормальная, — проворчал Спартак, с ужасом думая о том, что могло бы произойти, если бы их остановила полиция и обнаружила, что его жена везет в машине еврейку.

— Лена — необыкновенная женщина. Ты всегда сможешь на нее положиться, — возразила Одетта.

Спартак улыбнулся и раскрыл ей объятия.

— Иди ко мне, бедный мой птенчик. Сюда, ко мне на грудь.

Он притянул ее к себе и обнял ласково и крепко. Накопившееся за последние дни напряжение разрядилось у обоих слезами. Они расплакались, как двое испуганных, потерявшихся детей.

Спартак подхватил ее на руки и перенес в гостиную, раздел и уложил на кушетку.

Их тела сплелись. Они предавались любви с бесконечной нежностью. Оба предчувствовали, что это их последняя встреча.

А потом они еще долго лежали на тесной кушетке, обнявшись и не говоря ни слова.

Когда часы пробили десять, Одетта спросила:

— Ты можешь отвезти меня в Болонью? Последний поезд на Север отправляется в полночь, он прибудет в Комо завтра утром. Там я разыщу друзей, они ждут меня, чтобы переправить через границу.

— Деньги у тебя есть? — спросил Спартак.

— Могу с тобой поделиться, если тебе нужно, — заверила его Одетта.

Она взяла свой пиджак и дала ему пощупать подкладку. В ней были зашиты банкноты.

Они начали одеваться.

— А ты знаешь, что лес Ле-Кальдине теперь принадлежит мне? — спросил Спартак. — Твой муж отписал его мне в завещании.

— Он рассчитывал, что ты поедешь его осматривать и найдешь меня, — догадалась Одетта.

— Он был уверен, что я приду тебе на помощь. Выходит, он знал, что его убьют?

— Возможно, — согласилась Одетта с тяжелым вздохом.

— Как бы я хотел, чтобы эта война поскорее закончилась! Она тянется уже два года и становится все более кровавой, — заметил Спартак.

— Я тоже на это надеюсь. Только бы не победили немцы. Это означало бы конец Европы и конец свободы. Наверное, агония нацизма и фашизма уже началась, несмотря на всю пропаганду, восхваляющую их победы. Это будет долгая и страшная агония. Погибнет много невиновных, но в конце концов Гитлер все-таки будет разбит, — прошептала Одетта.

Спартак и рад был бы с ней согласиться, но не разделял ее уверенности. Точно так же, как не мог поверить в существование лагерей уничтожения. У него это просто не укладывалось в голове.

Он спрятал ее на полу своей «Ланчии» под задним сиденьем и вывез из Котиньолы. Они приехали в Болонью как раз вовремя, чтобы успеть на поезд.

— Ты был так добр ко мне. Я очень тебе благодарна, — вырвалось у Одетты.

— Береги себя, Одетта, и дай мне знать о себе как только сможешь.

В эту минуту они оба ясно осознали, что видятся в последний раз.

Одетта была арестована на границе, фальшивые документы ее не спасли. Ее узнали и отправили в лагерь, где она была уничтожена вместе с тысячами других узников. Но правда о ее судьбе стала известна лишь много лет спустя, когда война закончилась, нацизм рухнул, а над Европой вновь повеял ветер свободы.

Глава 4

Когда Спартак вернулся домой, Лена еще не ложилась. Она в последний раз перед сном кормила маленького Джованни.

— Уехала? — спросила она, имея в виду Одетту.

— Я оставил ее на вокзале, — ответил он. — Ты ведь знала, что я отвезу ее в Болонью?

— Я в этом не сомневалась. Надеюсь, ей удастся добраться до Швейцарии, — сказала Лена, убедившись, что малыш наелся, и осторожно высвобождая грудь.

— У Одетты много друзей. Ничего плохого с ней не случится. — Спартак говорил с напускной уверенностью, стараясь заглушить внутреннюю тревогу и скверные предчувствия.

— Я тебе постелила в спальне для гостей, — неожиданно объявила Лена.

— Что ты такое говоришь, Маддалена? — растерянно спросил он.

— Ничего особенного. Просто хочу приучить Джаннино спать по ночам. Когда я беру его к себе в постель, он успокаивается и засыпает. Но стоит уложить его в колыбельку, как начинается рев. Миранда просыпается, хоть совсем из дому беги. Тебе же нужно отдохнуть после всего того, что ты пережил за эти дни, — отвечала Лена с ласковой улыбкой.

Она перепеленала малыша, сунула ему в рот соску и уложила в постель.

Пока Спартак приводил себя в порядок в ванной, Лена разожгла огонь под кастрюлькой с молоком, а поверх нее, вместо крышки, поставила тарелочку с домашними печеньями. Она готовилась к долгому разговору с мужем и хотела быть во всеоружии.

Спартак появился на кухне в пижаме. Он вымылся и побрился, но выглядел усталым и подавленным. Теперь ей предстояло вселить в него бодрость.

— Ты мне сварила какао! Спасибо, любовь моя, — сказал он.

— Накроши в него печенье. Попробуй, как вкусно! — предложила Лена, моля бога, чтобы дети не проснулись хотя бы в течение двух ближайших часов.

Они говорили вполголоса и слышали, как барабанят по оконному стеклу капли дождя. Тяжелые шторы из черной саржи были плотно задернуты, не пропуская наружу ни единого лучика света. В связи с бомбардировками в городе действовал комендантский час, и нарушение правил светомаскировки грозило тяжкими последствиями.

— Маддалена, что теперь с нами будет? — спросил Спартак.

— Мы переживаем трудный момент, — отозвалась Лена, — но он пройдет. Я уверена, хорошие времена обязательно вернутся. А пока что пей свое какао. Тебе сразу полегчает, вот увидишь.

— Я не могу вот просто так взять и все забыть. Граф убит, фабрика сгорела, Одетта в бегах, как загнанный зверь, бомбы разрушают наши дома…

Спартак тяжело переживал все последние события, но больше всего ему было больно за Одетту, ставшую дичью в бесчеловечной охоте. В любую минуту она могла угодить в капкан.

— Ты думаешь о ней, — догадалась Лена, — и я тоже. Вчера вечером, когда я поехала на вокзал ее встретить, я ее едва узнала.

— А знаешь, пока я принимал ванну, мне вдруг вспомнился один случай. Это было много лет назад. Я случайно встретил Одетту в Форли на ярмарке. Там была одна цыганка, которая предложила ей погадать. Одетта — я прекрасно это помню — протянула ей руку и обещала дать пять лир, если та предскажет ей счастье. А цыганка вдруг нахмурилась и говорит: «Я ничего не вижу, прекрасная синьора». И еще добавила: «Благослови вас господь». Одетта тогда подняла ее на смех: вот, мол, какая дура, могла бы что-то наболтать и получила бы деньги. А теперь я думаю, что цыганка прочла у нее на ладони ее ужасную судьбу, — рассказал Спартак, отпивая небольшими глотками горячее какао.

— В такие трудные минуты единственным утешением служит мысль о том, что это не навсегда, что все в конце концов наладится, — попыталась ободрить мужа Лена. — Давай подумаем и вспомним обо всем хорошем, что у нас есть в жизни. У тебя двое прекрасных здоровых детей, жена, которая тебя любит, хорошая работа, а скоро будет и долгожданный диплом…

— Главное, у меня есть ты, любовь моя. Ты, как никто, умеешь помочь в трудные минуты. И еще должен сознаться, что я уплел все твое чудное печенье, какого больше нигде не найдешь при нынешней-то нищете. Чего же еще требовать от жизни? — прервал он ее, стараясь обратить разговор в шутку.

— А ведь и вправду все могло бы обернуться куда хуже, — вздохнула Лена.

— Все могло бы быть куда лучше, — возразил Спартак, снова помрачнев. — Например, могло бы не быть войны, наш дорогой дуче мог бы просто сдохнуть от разрыва сердца…

— Ш-ш-ш! Не говори так громко, а то дети проснутся! И вообще перестань упоминать фашистов в нашем доме.

— Неужели мне даже наедине с тобой нельзя душу отвести?

— А толку-то что? Тебя они хотя бы предупредили заранее, чтоб не зарывался. Значит, делай выводы, сиди и не высовывайся. Тем более что пока ты отсутствовал, они прислали тебе письмецо. — Лена вынула из кармана халата повестку в военную комендатуру, призывавшую его исполнить свой священный долг перед родиной.

Спартак прочитал повестку и замолк.

— У тебя есть почти месяц, чтобы подготовиться и пустить в ход все свои связи, — принялась уговаривать его Лена.

— Какие связи? — Спартак был серьезно озадачен.

— Ты знаком с влиятельными людьми, они тебя уважают и, конечно же, в помощи не откажут. Ты не пойдешь на войну. Я не хочу остаться вдовой. Второго такого замечательного мужа, как ты, мне никогда не найти. — Глаза Лены вспыхнули. — Так что давай-ка ложись поскорей, выспись хорошенько, а уж завтра, с утра пораньше, начинай действовать.

— И ты думаешь, я смогу заснуть после такой новости? — проворчал Спартак и тут же, неожиданно для себя, широко зевнул.

— А я добавила тебе в какао щедрую порцию валерьянки, — хитро подмигнула Лена. — Уснешь как миленький, дорогой мой муженек.

Спартак действительно крепко проспал всю ночь и на следующий день проснулся к обеду, чувствуя себя окрепшим и бодрым. Подобного ощущения у него не было уже давно. Он решил безотлагательно последовать совету Лены.

Явившись на призывной пункт, Спартак получил назначение в штаб при казарме, расположенной неподалеку от его дома. Таким образом он смог по-прежнему заниматься делами, получил наконец свой университетский диплом и перевез семью подальше от авианалетов в родной дом в Луго, где жили его родители.

Там он в третий раз стал отцом. Лена родила дочку, которую назвали Маргеритой[53], потому что она появилась на свет весной, когда луга за городом были, как снежинками, усыпаны белыми ромашками.

В сорок четвертом году прямое попадание бомбы уничтожило старинный особняк в Болонье. Но новый пеньковый завод в Равенне продолжал работать на полную мощность под рачительным попечением счетовода Торелли. Так как еды не хватало, Лена вместе со свекровью занялась выращиванием кур. Семье Рангони и их друзьям не пришлось страдать от голода.

Конец войны и падение фашизма Спартак отпраздновал, напившись до беспамятства. А потом вновь взялся за работу.

Глава 5

Лена выглянула во двор, привлеченная неистовым поросячьим визгом и пронзительными криками обеих своих дочерей.

— Ну, что вы натворили на этот раз? — закричала она, еще даже не зная, в чем дело, но не сомневаясь, что дети учинили какое-то очередное безобразие.

Джованни, уже почти достигший школьного возраста, соорудил из валявшихся на дворе щепок нечто вроде повозки с упряжью, в которую и запряг одну из свиней. Обезумевшая со страху свинья носилась по двору, перебирая короткими толстыми ножками и изливая весь свой ужас и протест в отчаянном визге. Миранда, внимательно следившая за сложными приготовлениями к задуманной младшим братишкой игре, завидев мечущуюся по двору свинью, принялась кричать, словно в повозку запрягли ее самое. Маргерита, к тому времени едва научившаяся передвигаться ползком, последовала примеру старшей сестры, выкрикивая во все горло единственное знакомое ей слово: «мама».

Лена вихрем подлетела к сыну, стащила его с повозки и наградила парой звонких оплеух.

— Ты что, совсем сдурел? Свинью хотя бы пожалел, что она тебе сделала? — С этими словами она освободила измученное животное от упряжки.

Джованни расплакался не столько из-за полученных шлепков, сколько оттого, что у него отняли новую игрушку. Миранда принялась прыгать вокруг него, хлопая в ладоши и напевая:

Свинью оседлал,

Ворон распугал,

Джаннино, Джаннино

Похож на кретина!

Маргерита продолжала надрываться что было мочи.

— Нет, это не дети, а просто племя дикарей, — попрекнула их мать.

Тем временем Джованни, обидевшись на дразнилку Миранды, ухватил сестру за косы и стал дергать изо всех сил. Миранда отбивалась, брыкаясь и визжа. Маргерита, уцепившаяся за ноги матери, в неразберихе получила пинок, заставивший ее заголосить еще громче. Залаяли привлеченные шумом собаки, куры раскудахтались, а петух, растревоженный суматохой, выдал паническое «кукареку», негодующе потрясая багровым гребнем и бородкой. Лена в отчаянии схватилась за голову.

— Господи, помоги мне! Я схожу с ума, — воскликнула она.

В этот момент во дворе появился Спартак на своем мотоцикле.

— Что за шум? — спросил он.

Невообразимый гвалт смолк как по мановению волшебной палочки. Все взгляды обратились на него. Даже собаки затихли и подошли поближе, держась, впрочем, на почтительном расстоянии и приветственно виляя хвостами.

Спартак прислонил мотоцикл к столбику ворот и, наклонившись, подхватил на руки перепачканную землей, заплаканную Маргериту, а потом подошел к жене.

— Привет, любовь моя, — он поцеловал ее в щеку. — Наши детки весь день так себя ведут?

— Да, примерно в этом духе, — устало кивнула Лена. — Но все-таки ужин готов.

— А они, поели?

— Конечно. К тому же еще совсем недавно они были вычищены скребницей и блестели, как зеркало. И вот, полюбуйся, на что они теперь похожи, — улыбнулась она.

Финни вышла во двор, и Спартак передал Маргериту ей на руки. Миранда подошла к отцу, глядя на него обожающим взглядом.

— А тебе чего? — спросил он.

— А меня, папочка! Меня поцелуй, — умоляюще попросила Миранда тоненьким голоском.

— Поцелуй и карамелька для тебя, поцелуй и карамелька для Джованни, — объявил Спартак, чье сердце всегда переполнялось гордостью при виде детей.

В кухне крестьянской усадьбы в Луго стол был накрыт на четверых. Дети ужинали вместе со старшими только по воскресеньям. В обычные дни родители и бабушка с дедушкой ели одни, разговаривая за ужином о работе.

Газовая плита была заменена электрической. Спартак настоял на этом новшестве, потому что не доверял газовым баллонам, которые иногда взрывались, вызывая ужасные последствия.

Его мать перелила минестроне в расписную фаянсовую супницу, опустила в нее разливательную ложку и поставила в центре стола. Отец уже сидел за столом и крошил себе в тарелку ломоть хлеба. Спартак прошел мимо полки, на которой стоял портрет сестры. Фотография, запечатлевшая покойную Миранду еще девочкой, была заключена в рамку, сплетенную из ее волос. Как всегда, Спартак провел кончиками пальцев по стеклу, защищавшему портрет, и перекрестился. Только после этого он сел за стол с остальными.

Он вновь начал совершать поездки по всей стране на поезде и на мотоцикле, поскольку его «Ланчия», как и «Балилла» Лены, была реквизирована немцами во время отступления. Спартак прекрасно понимал, что никогда их больше не увидит.

Денег не было, еды не хватало, люди бежали из деревень, спасаясь от нищеты. Пенькопрядильная фабрика, несмотря на неустанные заботы счетовода Аугусто Торелли, переживала не лучшие времена, и Лене пришлось заложить свое кольцо с бриллиантом, подаренное Спартаком, когда родилась Миранда, чтобы уплатить жалованье троим рабочим.

К счастью для Лены, родители Спартака оказались добрыми людьми. Они хорошо относились к невестке, особенно свекровь, которая поначалу знать ее не хотела. Теперь они по-настоящему сблизились и поддерживали друг друга во всем. Обе любили Спартака, но без соперничества и ревности. Разумеется, старуха Рангони с облегчением перевела дух, когда ее сын и невестка освятили свой союз обрядом венчания после того, как церковь признала недействительным брак Маддалены Бальдини с Антонио Мизерокки.

Антонио, жившему в то время в Канаде, пришлось подписать множество пересылавшихся ему из Италии документов, чтобы окончательно подвести черту под той главой своей жизни, которая связывала его с Леной. Он сделал все, что было в его силах, чтобы ускорить расторжение их брака, безропотно подписывая бумаги, выставлявшие его в невыгодном, а иногда и в совершенно ложном свете. Антонио сознавал, что эта ложь исходит не от Лены и не от его старого друга. Это были юридические уловки, подсказанные адвокатами Сакра Роты[54].

Лена время от времени писала ему, рассказывая о себе и о детях. Ответы Тоньино всегда были предельно краткими и в то же время неопределенными. И все же в этих скупых строках сквозили радость и благодарность за то, что Лена дает ему возможность пообщаться с ней, не порывает окончательно существовавшую между ними связь. Вся семья Рангони, включая самого Спартака, знала об этой переписке. Они ценили преданность Лены и уважали ее чувство к человеку, с которым ее когда-то связала судьба.

В семье царили мир и покой. Все поддерживали друг друга, поровну делили тяготы послевоенной жизни. Вот и в этот вечер, сидя за ужином, члены семьи стали толковать о тяжелых временах и о видах на будущее.

— Деревня разоряется, — заметил старик Рангони. — Только у нас одних и есть какие-то запасы. И нам хватает, и другим помогаем. Мерзость запустения, как в Библии сказано.

— Землю теперь можно купить за гроши, были бы деньги, — заметил Спартак.

— На пеньку нынче такой спрос, что тебе бы следовало начать зарабатывать побольше, — проворчала мать.

— Для того, что я задумал, доходов от продажи пеньки маловато. Тут потребуется кое-что другое. И я, кажется, знаю, что именно, — намекнул Спартак, заканчивая есть суп.

— Что у тебя на уме? — спросила Лена.

Она уже успела подняться из-за стола и начала убирать посуду.

— Строительный лес. Люди нуждаются в древесине, чтобы отстроить разрушенные дома. А у меня древесина есть.

— Ты имеешь в виду лес Ле-Кальдине? — уточнила Лена, вспомнив завещание графа Ардуино.

— Именно его. Сегодня я ездил на него взглянуть. Там полно кипариса и каменного дуба. Отличный строительный материал, — объяснил Спартак. — Но нужны грузовики для транспортировки и рабочие для рубки леса. Один грузовик у меня уже есть. Мне его даст Эмилио Гельфи. Но потребуется как минимум еще два.

— Но у нас же нет денег на грузовики, — робко возразила мать.

— Маддалена, ты одолжишь мне свою брошку? — спросил Спартак.

— Ты же мне сам говорил, что это не просто подарок, а талисман, и что я никогда не должна с ним расставаться, — заупрямилась Лена.

— Я же прошу только в долг, — принялся уговаривать ее Спартак. — На время. Она останется твоей, клянусь детьми. Просто мне придется ее заложить. Дадут за нее немало, хватит на два подержанных грузовика. Это вопрос нескольких дней. Самое большее через месяц ты получишь назад свою розу, бриллиант и кое-что еще в придачу. Обещаю. Так ты дашь мне ее?

— Разве я могу тебе отказать? — вздохнула Лена. — Вокруг нас полно людей, лишившихся куда большего.

Она поднялась в спальню, взяла брошку, о подлинной ценности которой узнала лишь теперь, и отдала ее Спартаку. Он сунул дамасскую розу в карман, бросив на жену благодарный взгляд.

В эту ночь им не спалось. Лена, слушая, как он ворочается в постели, пожалела его. Будь Спартак другим человеком, закончив с отличием университетский курс, он со своим дипломом мог бы стать преподавателем и получать мизерную, но постоянную зарплату, или воспользоваться своими знаниями и тем уважением, которое питали к нему окружающие, чтобы встать во главе какого-нибудь сельскохозяйственного предприятия. У него были все данные, чтобы занять важный пост. Но душа Спартака жаждала более широких горизонтов. Его привлекали не заработки сами по себе, а те возможности, ключ к которым давали деньги.

Лена протянула руку в темноте и тихонько погладила плечо мужа.

— Я и тебе не даю спать, любовь моя, — прошептал Спартак.

— Сейчас спущусь в кухню и сварю кофе, — предложила она. — Я уже понимаю, этой ночью нам не суждено заснуть.

— Я хочу купить землю, Маддалена, — сказал он.

— Какую землю? Где?

— Где угодно и сколько угодно. Неважно, здесь или на краю света. Земля зовет меня, я хочу ее так же, как тебя. Я буду продавать древесину и заработаю на несколько сотен гектаров земли. А потом придумаю, как еще заработать, чтобы купить еще, еще и еще. Что куплено, то нажито!

Лена надела халат и спустилась вниз, пока Спартак одевался.

В обмен на яйца и масло Лене удалось раздобыть настоящего кофе. Этот кофе она прятала от всех и варила только мужу, а он был ей благодарен за заботу.

Они выпили по чашечке вместе, стоя у окна, из которого открывался вид на бескрайние просторы полей.

Уже светало, золотистые отблески ложились на темную землю. В неподвижном воздухе раздался крик петухов.

Одной рукой Спартак обнял жену за плечи, а другой стал гладить ее грудь. После трех беременностей Лена сохранила стройную и гибкую девичью фигуру.

— Я безнадежно влюблен, — прошептал он.

— В меня или в землю? — шутливо спросила Лена.

Она была счастлива. Ей нравилось быть с ним рядом, ощущать его близость, его ласку, слышать его нежный шепот.

— В обеих. Земли на свете ровно столько, сколько создал бог. Больше, чем есть, он уже не создаст. И я хочу заполучить как можно больше, пока это еще возможно. И другой такой Маддалены тоже больше никогда не будет. Поэтому я никогда не перестану желать ту, что есть. — Спартак поставил чашку на подоконник, привлек к себе жену и страстно поцеловал.

На следующее утро он поехал в Равенну, заложил брошь Лены и купил два грузовика. В Тоскану они отправились втроем с Эмилио Гельфи и счетоводом Аугусто Торелли. По извилистым горным дорогам они прибыли на место к полудню, купили заступы, топоры, кирки и пилы, наняли пару поденщиков и принялись валить лес.

Когда они вернулись в Луго, на дворе была уже поздняя ночь, а кузова грузовиков опустели. Всю древесину они распродали по дороге домой: строительные площадки попадались на каждом шагу. Всюду с ними расплачивались наличными прямо на месте.

В конце первой недели этих каторжных работ Спартак выкупил брошь с розой и кольцо с бриллиантом. Он работал по восемнадцать-двадцать часов в сутки и спал не больше четырех часов, но был неутомим, и никому из товарищей не удавалось за ним угнаться. Он купил еще несколько грузовиков и нанял еще рабочих. Через несколько месяцев Спартак на паях с Серджо Капорали приобрел пять тысяч гектаров земли, выставленных на продажу детьми графа Ардуино Сфорцы. Это событие он отпраздновал, как всегда, скромно, в кругу семьи, больше всего беспокоясь о том, чтобы известие о покупке не стало всеобщим достоянием. Только банки были проинформированы о приобретении, потому что Спартак рассчитывал на получение кредитов и ссуд.

— Возрождение экономики нашей страны должно начаться с сельского хозяйства, — сказал он Лене. — Я теперь знаю всех в этой отрасли, знаю, как надо действовать. Скоро мы оставим этот дом и опять переедем жить в Болонью.

— Забудь об этом, — наотрез отказалась Лена. — Я уже пожила в городе, с меня хватит. Больше я из деревни никуда не уеду. Здесь мои корни и твои тоже. Мы крестьяне, Спартак. Не забывай об этом.

— А наши дети? О них ты подумала?

— Что за дурацкий вопрос! Я только о них и думаю. Они не должны отрываться от земли, забывать о ней, потому я и хочу, чтобы они жили здесь. В здешних местах они узнают больше полезного и нужного, чем на городских улицах.

Спартак прекрасно знал, что, если Лена вбила себе что-то в голову, заставить ее передумать невозможно никакими силами.

— Им же придется ходить в школу. У них должны быть друзья. В этом доме мы живем слишком уединенно, — возразил он.

— Что ж, я бы с радостью вернулась в Котиньолу. Я там выросла, мы там познакомились. Мне бы хотелось как-нибудь сходить с тобой еще разок на берег Сенио. Там на площади, прямо напротив церкви, есть один особнячок, который мне очень нравился еще в детстве. Когда-то в нем жил ветеринар. Правда, немного обветшал, но его можно подремонтировать.

— Гляди-ка, да у тебя уже составлен целый план!

— Я только говорю, что это можно было бы сделать, — стояла на своем Лена.

Спартак усмехнулся. Ему было бы гораздо удобнее обосноваться в Болонье. Оттуда легче было бы ездить в Милан или в Равенну. Но он слишком часто навязывал жене свою волю и теперь понял, что настал момент идти на уступки.

Лена сама занялась покупкой и перестройкой особняка в Котиньоле. Когда она перебралась туда с семьей, немногие из оставшихся в живых старых знакомых едва решались с ней поздороваться. Лена превратилась в настоящую даму, одевалась строго, но элегантно, окружающие смотрели на нее с уважением и восхищением.

Глава 6

Спартак и счетовод Торелли вышли из спального вагона на вокзале Термини в Риме. Часы на башне показывали половину восьмого. Встреча в министерстве была назначена на девять утра.

— У нас вполне хватит времени, чтобы сходить в римские бани, вымыться и переодеться, — заметил Спартак.

— По правде говоря, я уже привел себя в порядок, — сказал Торелли.

Ему не хотелось идти в незнакомое место, к тому же столь экзотичное, как общественная баня, и еще меньше — появляться там на равных со своим хозяином. Аугусто Торелли уже много лет работал у Спартака, делил с ним труды и заботы, однако считал необходимым сохранять определенную дистанцию.

— Ну, тогда подождите меня у входа, — предложил Спартак и посоветовал: — А пока что закажите себе капуччино[55]. В Риме капуччино готовят гораздо лучше, чем в наших краях, — пояснил он и, попросив Аугусто подержать его портфель, вошел в отделанный белым мрамором вестибюль банного заведения, откуда пахнуло горячим и влажным воздухом, густо напоенным ароматами мыла «Люкс» и бриолина «Линетти».

Молодой человек в белом халате принял у него на хранение одежду. Спартак вошел в кабину, сверкавшую хирургической чистотой. От горячей воды над краем чугунной ванны, покрытой белой эмалью, вздымались облака пара.

— Не желаете ли добавить ароматических солей? — спросил банщик.

— Лучше добавьте чего-нибудь антисептического. Вроде бы здесь все чисто, но наверняка никогда не знаешь, — ответил Спартак.

Он предпочел бы принять ванну в «Гранд-отеле», но снимать номер только для того, чтобы вымыться, казалось ему расточительством. Совещание в министерстве не должно было занять много времени, а по его окончании он намеревался сразу же отправиться обратно на вокзал и ближайшим же поездом — домой. За те три дня, что его не было в Котиньоле, Спартак соскучился по своей семье.

Расслабившись как следует в горячей воде, чтобы снять усталость, накопившуюся за ночь, проведенную в поезде без сна, Спартак оделся и освежился одеколоном, после чего почувствовал себя готовым к встрече с министром.

— Прошу прощения, доктор Рангони, министр еще не прибыл, но должен подъехать с минуты на минуту. Могу я пока предложить вам чашку кофе?

Женщина говорила с заметным английским акцентом. Спартак подумал, что она примерно одного возраста с Маддаленой, ну, может, немного моложе. Она была очень высокого роста, с необыкновенно пышными, как у Юноны, бедрами и грудью, с осиной талией. Золотистые, слегка вьющиеся на концах волосы были модно подстрижены. Ярко-голубые глаза блестели, крупные, красиво очерченные губы были накрашены помадой цвета «цикламен».

— Я Элейн Фостер, секретарь министра, — представилась она, протягивая руку для приветствия.

Спартак непринужденно поцеловал протянутые пальцы.

— Это счетовод Торелли, мой помощник, — представил он своего спутника.

Появился рассыльный с двумя чашками кофе на подносе. Торелли вежливо отказался.

— Это была бы третья чашка за утро, — извинился он. — Моя нервная система мне этого не позволяет.

Спартак не обращал на него внимания, целиком поглощенный чарами Элейн. Она, казалось, тоже не осталась равнодушной к обаянию этого мужчины с мужественной внешностью и изысканными манерами.

— Я приехала в Италию в конце войны, — объяснила Элейн. — Служила во вспомогательных частях армии ее величества. Была переводчицей. И вот, как видите, так и не вернулась назад, в Англию.

— Это означает, что вам понравилась Италия? — спросил Спартак.

— Я просто влюблена в вашу страну! — воскликнула секретарша.

— А может быть, и в кого-нибудь из итальянцев, — намекнул он.

— Может быть, — улыбнулась Элейн.

— Что бы вы сказали, если бы я пригласил вас на обед?

— Если бы вы это сделали, доктор Рангони, мне пришлось бы отказаться. Министр позволяет себе перекусить бутербродом около часа дня и тут же вновь принимается за работу. На сегодняшний день его время расписано до восьми вечера, — пояснила она.

— В Риме это как раз время ужина. Вы ведь не откажетесь поужинать после столь долгого рабочего дня, к тому же проведенного впроголодь? — вновь закинул удочку Спартак.

— Возможно. — Элейн опять улыбнулась.

Спартак повернулся к Аугусто Торелли.

— Немедленно снимите номер в «Гранд-отеле», — приказал он шепотом. — Вы можете вернуться в Равенну после встречи с министром. Я проведу ночь в Риме.

— Я вас понял, доктор, — ответил Торелли, сохраняя невозмутимое выражение лица.

Вошел министр. Увидев Спартака, он тотчас же его узнал. Да и как было не узнать этого молодого предпринимателя, который столь любезно прислал ему на дом в качестве рождественского подарка чайный сервиз чистого серебра?

— Проходите, доктор, — пригласил министр, — садитесь. Извините, что заставил вас ждать. Что-то у меня сегодня с утра все идет вкривь и вкось.

Спартаку безумно нравилось великолепие старинных римских палаццо, словно напоенных духом истории, традиций, высокого искусства. Куда меньше импонировали ему обитатели этих величавых дворцов. Они занимались интригами и махинациями, изъяснялись намеками и, даже исполняя свой прямой служебный долг, ухитрялись все представить так, будто делали вам величайшее одолжение. Спартак привык выражаться кратко и по существу дела, что нередко ставило в тупик его собеседников из римских палаццо. Но в данном случае приходилось приноравливаться к царившим здесь нравам: слишком важный для него вопрос должен был решаться в этот день.

Дело было в том, что правительство вот уже несколько месяцев назад обязалось безвозмездно субсидировать торговлю продовольствием. Сумма, причитавшаяся Спартаку, должна была, по его расчетам, покрыть все проценты по его банковским займам.

— Мы все на той же точке, господин министр, — начал он, усаживаясь вместе с Торелли напротив письменного стола и глядя в глаза человеку, от которого зависело скорейшее решение его дела.

— Вы до сих пор так и не получили обещанных фондов, — констатировал министр. — Мне это известно. Но вы же знаете, у бюрократии свои сроки.

— Ну, раз так, тогда пусть ваши бюрократы поторопятся и сделают для меня то, что нужно. Американцы нам помогают, и очень активно, они поставляют товары в кредит на льготных условиях. Но в конце концов платить все-таки придется, если мы хотим, чтобы на столе у наших граждан по-прежнему был хлеб.

— Вы рассуждаете как коммерсант, я же с вами говорю как политик. Видите ли, доктор Рангони… — Министр попытался утихомирить пыл Спартака.

— Извините, что перебиваю вас, но раз уж я пришел просить вашего содействия, необходимо уточнить некоторые понятия. Здесь люди заняты всем, чем угодно, за исключением одного: никто не хочет облегчить задачу тем, кто работает на увеличение благосостояния. Вы назвали меня коммерсантом. Я предпочитаю называть себя торговцем. Я торговец, господин министр, я купец. В настоящее время я — единственный итальянец, имеющий льготные договоры с американцами. Я единственный, кто может накормить эту страну. И вы в самом деле полагаете, что бюрократические темпы могут меня удовлетворить?

Вопрос Спартака на несколько секунд повис в торжественной атмосфере великолепного министерского кабинета. Затем министр снял трубку и набрал одному ему известный номер.

— Не следует ли нам ускорить выделение средств, обещанных Рангони? Когда? Нет, немедленно. Доктор Рангони не покинет моего кабинета, пока не будет уверен в переводе денег, — проговорил он в трубку не терпящим возражений тоном.

Спартак с торжествующим видом повернулся к Аугусто Торелли и подмигнул ему. Впрочем, тот давно уже перестал удивляться умению своего начальника убеждать кого угодно в чем угодно. Так случилось и с самим Аугусто, когда Спартак фактически заставил его жениться. К тому времени, как они покинули министерство, дело, тянувшееся несколько месяцев, было решено.

В тот самый момент, когда Аугусто Торелли сел на поезд, отправлявшийся в Равенну, Спартак Рангони вошел в номер «Гранд-отеля» и позвонил Лене.

— Я не вернусь домой сегодня вечером. Увидимся завтра. Очень скучаю по тебе и детям, — сказал он.

Потом вызвал такси и отправился к «Булгари». Там Спартак купил браслет для жены и отделанный золотом дамский несессер для Элейн. Он всегда старался достойным образом отблагодарить женщин за доставленное ему минутное развлечение.

И ему стало очень досадно, когда прекрасная англичанка отказалась принять его подарок.

— Или в тебе есть нечто особенное, или ты хочешь чего-то большего, — заметил Спартак, когда она собралась уходить.

— Вот это тебе и предстоит выяснить, — ответила Элейн, коснувшись губами его шеи в прощальном поцелуе.

— Видишь ли, у меня нет времени на подобные выяснения, — признался Спартак.

— Для меня у тебя найдется время, — с улыбкой пообещала англичанка. — Тебе ведь еще не раз придется возвращаться в Рим, а по вечерам деловому человеку в командировке бывает очень грустно и одиноко, если у него нет подружки вроде меня.

На следующий день, собирая вещи мужа в стирку, Лена обнаружила на воротничке рубашки след помады цвета «цикламен».

Глава 7

— Финни! Финни! — В голосе Лены, звавшей служанку, послышались истерические ноты.

Верная Финни, ставшая частью их семьи, находилась в подвале, превращенном в прачечную. Услышав зов, она бегом поднялась на второй этаж, в спальню.

— Я здесь, синьора! — воскликнула она, на ходу вытирая руки фартуком.

Лена стояла посреди комнаты с рубашкой Спартака в руках.

— Взгляни, — сказала она, протягивая Финни рубашку и выворачивая наружу воротничок.

Финни посмотрела на воротничок, а потом подняла взгляд на хозяйку.

— Ну, что ты видишь? — грозно спросила Лена.

Финни втянула голову в плечи.

— Вижу, что это грязная рубашка, — ответила она уклончиво.

— Ты из себя дурочку-то не строй! Или я окончательно ослепла и пора мне менять очки, или это след губной помады. Одно из двух. Что же именно, Финни? — в неистовой ярости настаивала Лена.

В полуоткрытой двери показалась хитренькая мордочка Миранды.

— Это помада, синьора, — ответила служанка, наконец сдавшись.

— Какой вульгарный цвет, — прошипела Лена. — Сколько раз ты находила помаду на воротничках доктора?

— Это в первый раз, — поклялась Финни.

— Он же и последний, — зловеще предрекла Лена, передавая ей роковую улику вместе с другой одеждой, предназначенной в стирку.

Спускаясь по ступенькам, Финни встретилась глазами с любопытным взглядом Миранды.

Спартак вернулся из Равенны к ужину. Его жена показалась ему в этот вечер какой-то особенно нарядной и веселой.

За столом завязался оживленный разговор. Порой в него вмешивались Джованни и Миранда. Маргерита, которой только что исполнилось пять, вносила свою лепту в застольную беседу, барабаня ложкой по тарелке.

— Дети хорошо себя вели? — спросил Спартак.

— Как ангелы, — ответила Лена.

— Просто не верится!

— В тихом омуте черти водятся, ты же знаешь, — намекнула она с многозначительной улыбкой.

Миранда, с интересом переводившая взгляд с матери на отца, прыснула, зажав рот рукой.

— Тут и в самом деле завелись черти? — Спартаку казалось, что Лена шутит.

— Вот он я! Я черт! Прямо тут с вами за столом! — Джованни решил, что это какая-то новая игра.

— Да-да-да, черт, черт, черт! — вступила в разговор маленькая Маргерита.

Она не понимала, что происходит, но в воздухе явно чувствовалось напряжение.

Спартак с недоумением поглядел на жену. Он тоже ощущал в атмосфере нечто странное, но никак не мог понять, в чем дело.

— Ладно, ребятки, по-моему, пора кончать с этими шутками, — вмешалась Лена. — А ну-ка марш в постель, и побыстрее!

Обычно, когда Лена отсылала детей спать, начинались капризы и пререкания, но в этот вечер все трое без единого звука выстроились, словно вымуштрованные на плацу солдатики, и отправились в свои спальни.

— Что ты сотворила с детьми? — удивился Спартак, когда они остались одни. — В первый раз вижу их такими послушными.

— В жизни непременно настает момент, когда дети взрослеют и перестают вести себя как дикари, — заметила Лена, поднимаясь из-за стола.

Она направилась к входным дверям, Спартак, не понимая, что происходит, последовал за ней. Лена сняла с вешалки легкий шелковый плащ и накинула его на плечи.

— Мы куда-то идем? — спросил он.

— Я куда-то иду. Одна. А ты останешься дома и будешь образцовым отцом семейства, — с леденящим душу спокойствием проговорила Лена.

Только в эту минуту Спартак заметил стоящий у порога чемодан.

Он схватил жену за плечи и силой повернул ее к себе.

— В чем дело, Маддалена? Ты можешь мне объяснить, что происходит?

— Я ухожу, — холодно ответила Лена. — С этого дня тебе придется не только ворочать миллиардами, но и вести домашнее хозяйство, растить детей. Между нами все кончено, — объявила она решительно, подхватила чемодан, распахнула входную дверь и пошла на стоянку рядом с домом на городской площади, где была оставлена ее машина.

— Да ты с ума сошла! — крикнул Спартак ей вслед, все еще не веря, что такое возможно.

— Пока еще нет, — обернулась к нему Лена, одновременно открывая дверцу и забрасывая в машину чемодан. — Но вполне могла бы сойти с ума, если бы стала мириться с твоими похождениями.

Спартак схватил ее за руку.

— Во имя всего святого, можешь ты мне объяснить, о чем речь?

— Только не разыгрывай святую простоту, я этого не потерплю. Мне незачем объяснять тебе то, о чем ты знаешь куда лучше меня, — прошипела Лена, рывком высвобождаясь из его рук.

— Неужели ты это серьезно? — воскликнул он в растерянности.

— Прощай, Спартак. Постарайся стать по крайней мере хорошим отцом, раз уж из тебя не вышел хороший муж, — пожелала ему Лена на прощание.

Она села за руль, завела мотор и уехала. А Спартак так и остался стоять как вкопанный, ошеломленно глядя вслед хвостовым огням автомобиля, пока тот не пересек площадь и не скрылся в переулке.

— Черт меня побери со всеми потрохами! Нет, какой дьявол в нее вселился? — В бессильной ярости он сорвал с себя пиджак и бросил его на землю.

Маддалена отчалила с величием королевы, а он так и не понял почему. Спартак беспомощно огляделся по сторонам. На пороге дома стояла Миранда. Она улыбнулась отцу и жестом поманила его вернуться внутрь.

— А ты что тут делаешь? — свирепо прорычал он. — А ну давай в кровать!

Маддалена застала его врасплох, и он не сумел ее удержать. Проклиная собственную нерасторопность, Спартак поминутно спрашивал себя, как он мог быть таким идиотом, чтобы позволить ей уехать. Нельзя было упускать ее. Надо было броситься вслед, догнать и хоть силой да воротить домой.

— Папа! — настойчиво звала его дочь.

— Я тебе сказал: исчезни! — заорал он вне себя.

— Мне надо тебе сказать что-то очень важное, — не сдавалась Миранда.

Она была в ночной рубашке и не решалась выйти на площадь.

— Чего тебе? — Спартак подошел к ней поближе.

— Мама все узнала, — сообщила Миранда с самодовольной улыбкой.

— Что «все»?

— Когда ты вернулся из Рима, у тебя на рубашке был след от губной помады, — с важностью сказала девочка.

Спартак наконец-то все понял. Он вспомнил прекрасную Элейн Фостер, ее сочные губы, ночь любви в номере «Гранд-отеля».

— О Матерь божья! — воскликнул он, хлопнув себя по лбу.

— Мама была в ярости, — упиваясь собой, продолжала Миранда.

— А я-то думал, она с ума сошла! Твоя мать совершенно права, — прошептал Спартак, только теперь осознав весь ужас своего положения.

— А по-моему, так даже лучше! Ты не думаешь? Наконец-то мы сможем побыть вдвоем, ты и я, миленький мой папочка! — замурлыкала дочка, обнимая отца и глядя на него с обожанием.

— Да как ты можешь? — ахнул Спартак. — Твоя мать уехала неизвестно куда, а ты радуешься вместо того, чтобы плакать.

— Подумаешь, уехала! Она вернется, никуда не денется, вот увидишь, — заверила его Миранда. — А пока подумай, как здорово! Отдохнем немного от ее вечных попреков и поучений. Вот будет раздолье! А как тебе эта синьора с помадой «цикламен»? Она была хороша?

— Ты о чем болтаешь? Не было никакой синьоры! Ясно? А теперь живо отправляйся спать, не то я тебе всыплю по первое число, — пригрозил Спартак, и Миранда поняла, что отец не шутит.

Войдя в дом, он позвал Финни.

— Я здесь, доктор, — сказала служанка.

— Куда уехала моя жена? — накинулся на нее Спартак.

— Она мне не сказала.

— Но ты же знала, что она собирается уехать?

— Я занимаюсь своим делом, — упрямо проворчала в ответ Финни.

Из верной служанки ему не удалось выжать больше ни слова.

Спартак не чувствовал себя виновным в измене: это было мимолетное увлечение, не первое и, уж конечно, не последнее. Но он злился на себя за то, что не сумел всего предусмотреть, не принял должных мер предосторожности и в результате принес прямо в дом зримое доказательство своих похождений на стороне. Теперь ему во что бы то ни стало нужно было разыскать жену, ибо он не мыслил себе жизни без нее даже в течение одного дня.

И еще нужно было каким-то образом заслужить ее прощение.

Глава 8

Если бы старый приходский священник из Котиньолы был еще жив, Лена побежала бы прямо к нему, чтобы излить свою ревность, разочарование и горькую обиду. А уж он-то — в этом она не сомневалась — сумел бы ей подсказать, как утихомирить свою злость и не стать заложницей собственных поспешных решений. Лене остро не хватало сейчас мудрости и понимания дона Паландраны. В трудные минуты жизни дон Филиппо был ей куда ближе, чем отец. Но, увы, старый ворчун и добряк давно уже упокоился с миром, а новый приходский священник, пришедший ему на смену, по мнению Лены, не столько мог помочь, сколько сам нуждался в помощи, поэтому ей пришлось как-то выкручиваться самой. И в первую минуту она ничего лучше не придумала, чем сбежать подальше от мужа. Но Лена больше сердилась на себя, чем на него: нельзя было допустить, чтобы ее душевный покой так сильно зависел от поведения Спартака, это казалось ей недостойным и унизительным.

Ведь она согласилась связать с ним свою жизнь, прекрасно зная, как ему нравится бегать за юбками. В то же время она не сомневалась в его истинных чувствах: Спартак был глубоко и страстно влюблен в нее. Даже сейчас Лена не сомневалась, что, если бы ему пришлось выбирать между нею и красивейшими женщинами мира, он непременно выбрал бы ее. Но этого было мало, чтобы утолить ее ревность. Нет, последняя проделка даром ему с рук не сойдет. Она не позволит ему жить, как ему хочется.

Она приехала в Болонью уже почти ночью и сняла номер в отеле «Бальони».

Едва войдя в комнату, Лена распаковала багаж, аккуратно развесила одежду в платяном шкафу и неожиданно испытала приятное, давно забытое ощущение: как хорошо побыть одной в уютной, прекрасно обставленной комнате, занимаясь исключительно и только собственной персоной. Ни орущих детей, ни будильника на ночном столике, ни домашних хлопот. Лена улеглась в мягкую постель, застеленную белоснежными простынями, зажгла настольную лампу и открыла книгу, купленную несколько дней назад, но читала она недолго. Усталость и переживания дали о себе знать, и она вскоре уснула.

Ее разбудил стук в дверь. Полусонная, Лена, пошатываясь, поднялась с постели и открыла.

На пороге стоял улыбающийся официант.

— Синьора просила разбудить ее в девять. Если позволите, я подам завтрак.

Он вкатил в комнату столик, сервированный фарфором и серебром. Кроме того, на нем стояла вазочка с цветами и лежала свежая газета. Лена посторонилась, чтобы дать ему пройти, и тут заметила за его спиной целую процессию посыльных. Каждый нес по две корзинки белых роз. — Это для вас, синьора, — продолжал официант, вынимая из кармана белой куртки конверт и протягивая ей, — вам записка от синьора, который ждет в вестибюле.

— Он меня нашел! — воскликнула Лена, не зная, то ли ей радоваться, то ли расплакаться от злости.

Она распечатала конверт и сразу же узнала почерк Спартака:

«Я долго тебя искал, любовь моя. Могу ли я подняться и попросить у тебя прощения!»

— Передайте этому синьору, что ему еще придется подождать, — сказала Лена официанту.

«Какая же я дура, — подумала она, — надо ж мне было остановиться именно в Болонье!» Этот город, как и Равенна, был его территорией, он мог с легкостью узнать обо всем, что здесь происходило. Лена огляделась по сторонам: вся ее комната превратилась в сплошное море белых роз. Но она чувствовала, что еще не готова встретиться со Спартаком и простить его.

Не притронувшись к завтраку, Лена быстро оделась и собрала чемодан, а затем позвонила администратору.

— Говорит синьора Рангони. Мой муж там? — осведомилась она.

— Да, синьора. Передать ему трубку?

— Передайте ему, что он может подняться, — сказала Лена. — Дверь номера открыта, — уточнила она прежде, чем повесить трубку.

Спартак вихрем ворвался в комнату. Лена уехала лишь вчера вечером, а ему уже казалось, что он год ее не видел. Его бросало в дрожь при одной мысли о том, что он может ее потерять. Дороже Лены у него ничего не было в жизни. Он обзвонил всех друзей и знакомых, стараясь ее разыскать, но никто из них не смог ничем помочь. Ее не было ни в Котиньоле, ни в Луго, ни в Равенне. Помимо всего прочего, ему пришлось выслушать нотацию от матери:

— Что же еще оставалось делать такой славной девочке, как Лена, если не сбежать от тебя подальше? — Старуха Рангони за эти годы всем сердцем привязалась к невестке и всегда принимала ее сторону.

Потом он вспомнил о Болонье. Мысль об отеле «Бальони» пришла к нему как озарение. Лена не раз ему повторяла: «Ты так часто мне рассказывал об этой чудесной гостинице. Мне бы хотелось провести там ночь».

Он позвонил администратору, и тот подтвердил:

— Ваша супруга сняла у нас номер вчера вечером. Соединить вас с ней?

— Пусть она отдыхает, — ответил Спартак, вздохнув с облегчением.

Он уехал из Котиньолы на рассвете, а в Болонье вытащил из постели владельца цветочной лавки и скупил все имевшиеся в наличии белые розы, после чего направился в гостиницу и стал терпеливо ждать, не сомневаясь, что сумеет вымолить прощение. Себе Спартак поклялся, что никогда больше ей не изменит. Ему рисовалась в воображении сцена их примирения. Он пошлет к чертям все свои дела на этот день, и они проведут его вдвоем, обнявшись в постели и не трогаясь с места до самого завтрашнего утра.

Дверь номера была распахнута настежь, Лены в нем не оказалось. Она оставила записку Спартака на постели. Под его посланием ее рукой был приписан ответ:

«Ты меня больше не обманешь. Не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить, но если — да, я сама решу, когда и как».

Лена сошла вниз по лестнице, пока он поднимался на лифте.

— Ваш муж только что поднялся, — сказал ей администратор.

— Знаю. Когда он спустится, представьте ему мой счет, — ответила она, села в машину и уехала.

Лена дала себе слово, что уж на этот раз ему ее не найти.

Она приехала в Милан вскоре после полудня. Улица Эмилия была забита тяжелыми грузовиками, то и дело приходилось останавливаться, и Лене на своем «Тополино»[56] нелегко было их обгонять. Но ей нравилось вести машину, и она не чувствовала себя усталой после долгого путешествия. Лена плохо знала административный центр Ломбардии, бывала здесь только пару раз вместе со Спартаком, и оба раза они останавливались в отеле «Галлия», поэтому она сразу же отбросила мысль о возможности направиться туда. Но она не знала, куда податься, и с трудом лавировала в грандиозном миланском муравейнике. Потом ее осенило. Оставив «Тополино» на привокзальной стоянке, Лена взяла такси.

— Отвезите меня в лучший отель в центре города, — приказала она шоферу.

Таксист высадил ее у входа в «Гранд-отель» на улице Мандзони.

— Здесь останавливался Джузеппе Верди, — объяснил он. — Вам тоже здесь понравится.

Лена получила небольшой номер, изящный и уютный. Заказав обед в комнату, она позвонила в Котиньолу. Ей ответила Финни.

— Как там дети? — спросила Лена.

— Никогда в жизни не вели себя лучше, синьора. Дохнуть не смеют. А вы как?

— Никогда в жизни не чувствовала себя лучше, — в тон ей весело ответила Лена. — Похоже, эти мои каникулы пойдут на пользу всем.

— Доктор вернулся из Болоньи и заперся у себя в кабинете. Позвать его? — спросила служанка.

— Я не хочу с ним разговаривать.

— Он очень рассердится, когда узнает, что вы звонили, а я не передала ему трубку.

— Финни, мой муж нас подслушивает по отводному аппарату. Я слышу, как он дышит в трубку, — засмеялась Лена.

— Откуда ты звонишь? — не выдержав, заорал Спартак.

— Ты прочел мое послание? — сладчайшим голоском осведомилась Лена.

— Ясное дело, прочел. Ты обвела меня вокруг пальца. Скажи, где ты. Я заеду и заберу тебя. Пора кончать с этим балаганом, — прокричал он, теряя терпение.

— У меня нет ни малейшего желания с тобой спорить. Просто мне нужно время подумать, — ответила Лена и повесила трубку.

Потом она набрала другой номер, на сей раз местный.

— Ну вот я и здесь, — объявила она. — Не хочешь ко мне присоединиться? Я в «Гранд-отеле». Почему бы нам здесь не поужинать?

Днем Лена пошла к парикмахеру, которого рекомендовал ей администратор отеля, а затем купила несколько платьев в модном ателье на улице Монтенаполеоне. Вернувшись в гостиницу, она переоделась в изысканный наряд и спустилась вниз к ужину. Антонио Мизерокки ждал ее у столика в баре.

Они не виделись больше двадцати лет, с тех самых пор, как он заехал к ней в Болонью попрощаться перед отъездом в Соединенные Штаты. В баре гостиницы, кроме Тоньино, были и другие посетители. Все головы повернулись в ее сторону, стоило ей войти. Своего бывшего мужа Лена едва узнала. Он был элегантно одет, а время как будто даже облагородило черты его лица. Она протянула ему руку, и он ее поцеловал.

— Ты выглядишь божественно, Лена, — растроганно заметил Тоньино.

— Что ты сделал со своим лицом? — спросила она с любопытством.

— Это называется пластической хирургией. В Америке научились восстанавливать лица, изувеченные похуже моего. Нельзя сказать, что они сделали меня писаным красавцем, но все же лучше, чем раньше было, — объяснил он.

— Ты отлично выглядишь, и я рада вновь тебя увидеть, — улыбнулась Лена.

— А я уж и надеяться перестал. Писал тебе два года назад, но ты мне так и не ответила.

— Я еще не была готова к встрече с тобой, — принялась оправдываться Лена. — А теперь вот пытаюсь навести порядок в собственных мыслях. Это были нелегкие годы. Война, дети, потом еще много всего разного…

— Спартак знает о нашей встрече? — внезапно перебил ее Тоньино.

— Пока еще нет. Но если для тебя это важно, могу ему сообщить.

— Если только прошедшие годы его не слишком изменили, я полагаю, он не придет в восторг, — покачал головой Антонио.

Странная пара — некрасивый мужчина и ослепительно прекрасная женщина — привлекла к себе всеобщее внимание. Посетители бара глазели на них, не скрывая своего любопытства, и эти досужие взгляды раздражали обоих. Тоньино готов был предложить ей отправиться к нему домой, а Лена уже открыла было рот, чтобы пригласить его к себе в номер, но оба понимали, что слишком интимная обстановка им ни к чему.

— Давай пойдем в ресторан и поищем самый укромный столик, — предложила Лена. — Так мы хоть сможем спокойно поболтать. Я хочу знать о тебе все.

Это был бесконечно долгий и прекрасный вечер. Им было о чем поговорить. Они с нежной грустью вспомнили прошлое и подробно обсудили богатое разнообразными возможностями настоящее. Тоньино стал крупнейшим промышленником. В Италии один за другим возникали коммерческие центры, торговавшие быстрозамороженными пищевыми продуктами компании «Ленагель», принадлежавшей Антонио Мизерокки.

— Мой муж знает, что ты «обессмертил» мое имя в своей торговой марке? — спросила Лена.

— Не просто знает, мне кажется, он был страшно польщен, — сказал Антонио.

— Ты никогда мне раньше об этом не говорил, — удивилась она.

— Я тебе много чего не говорил. Например, о том, что в значительной мере обязан именно ему своим успехом, — принялся рассказывать Тоньино. — Когда я приехал в Штаты, мне пришел на помощь его друг, старый нотариус Беллерио. Моя мать умерла у него в доме, пока я работал в Канаде. А когда я вернулся в Италию, в сорок восьмом, твой муж меня познакомил с нужными людьми и помог открыть собственное дело.

— Спартак все это сделал для тебя? — Лена не верила своим ушам.

— Ты и вправду этого не знала?

— Тоньино, ты даже не представляешь, как я тебе благодарна за то, что ты мне все это рассказал. Честно говоря, в последнее время я на Спартака немного сердита, — призналась Лена.

— Такой уж он человек. Умеет наживать себе врагов. Но мне кажется, я его понял. Его обуревает жажда обладания. Это демон, не дающий ему покоя. Он скупил бы весь мир, если бы мог. Он, как ребенок, хватается за все, на что падает его взгляд.

— Это касается и женщин, — едва слышно прошептала Лена.

— Он хочет обеспечить себе бессмертие. Это действительно так, можешь мне поверить. «Что куплено, то нажито»: Спартак всегда так говорит.

Они долго говорили о Спартаке. За один вечер, проведенный в обществе Антонио, Лена больше узнала и поняла о своем втором муже, чем за все годы совместной жизни с ним. Теперь она решила, что готова вернуться домой и простить его.

Глава 9

Лена познакомилась с Джулиано в аптечном магазинчике в Котиньоле.

Финни заболела, и врач прописал ей кое-какие лекарства. Лена положила рецепт на прилавок и несколько раз позвонила в колокольчик, потому что в лавке никого не было. Ей нравилась обстановка старой аптеки, почти не изменившаяся за долгие годы: старинные полки резного дуба с высеченными на торцах латинскими надписями, большие разноцветные керамические банки, издавна красовавшиеся поверх аптечных шкафов. Одна и та же семья владела аптекой на протяжении нескольких поколений. Доктор Альчиде Серандреи, заправлявший ею в настоящее время, был старомодным аптекарем. В своей лаборатории он готовил настойки, отвары, сыворотки, мази и пилюли, используя не только знания, усвоенные в университете Павии, но и уроки, полученные от отца и деда. Альчиде был членом большой семьи. По традиции женщины в этой семье выходили замуж за врачей, а мужчины становились фармацевтами и открывали аптеки в разных городах Романьи. У самого Альчиде было семеро детей. Все его сыновья, разумеется, учились в Павии, на факультете фармакологии.

На звонок вышел молодой человек несколько рассеянного вида с книжкой в руках.

— Что угодно синьоре? — осведомился он с профессиональной деловитостью, но почти тотчас же узнал Лену и приветливо улыбнулся ей.

— А доктора нет? — спросила она.

— Папа сегодня с утра уехал в Равенну, — пояснил юноша. — Меня зовут Джулиано, самый младший сын, — шутливо представился он. — А вы — синьора Рангони. Я вас знаю.

— Правда? Не припомню, чтоб я когда-нибудь тебя видела до сегодняшнего дня, — удивилась Лена.

У нее была фотографическая память на лица.

— А я вас помню. Я вас помню еще с тех пор, когда был маленьким и помогал папе, стоя за прилавком. Я с вас глаз не сводил. Из всех наших посетительниц вы были самой красивой.

— Спасибо, ты очень любезен, — улыбнулась Лена. — И все же я никак не могу тебя вспомнить.

— Это естественно. Я мало здесь бывал. Учился в гимназии, а потом в лицее в Швейцарии, ну, а на каникулы родители посылали меня в Англию.

— Верно, выговор у тебя не здешний, — кивнула Лена. — А чем ты теперь занимаешься? — Ей стало по-настоящему интересно.

— Поступил на фармакологический факультет, но особых успехов не добился. За год даже экзамен не сдал. Хотел съездить на каникулы в Калифорнию, но папа снял меня с довольствия. Придется провести лето в Котиньоле, — с комической скорбью вздохнул паренек.

— Значит, ты взял академический отпуск? Отбудешь несколько месяцев исправительных работ, а в октябре опять вернешься к занятиям. — Устами Лены заговорил материнский опыт и здравый смысл. — Моя дочь Миранда этим летом тоже отбывает наказание. У нее «хвосты» по двум предметам, и муж решил, что она ни дня не проведет на море, — объяснила она.

— Я иногда проезжаю мимо вашего сада на велосипеде и вижу вас с дочерью. Она симпатичная. Очень приятно было с вами поговорить.

Лена заглянула в улыбающиеся голубые глаза и отметила, что их веселое выражение не вяжется с горькой, совсем не детской складкой у рта. У него были высокие скулы, решительный нос, бронзовая от солнца кожа, спортивная фигура. Он показался ей славным парнем. И ему явно очень хотелось пообщаться.

— Стало быть, ты положил глаз на мою дочку, — усмехнувшись, заметила Лена.

Он вспыхнул до корней волос.

— По правде говоря, мне было интересно поговорить с вами. Вы совсем не такая, как здешние женщины. Вы больше похожи на одну американскую актрису, которая мне очень нравится.

— Я никогда не хожу в кино, но повадки молодых мне известны. Полагаю, ты стараешься подольститься к матери, чтобы подобраться к дочери. Помнишь старинную французскую поговорку: «Un compliment fait a une femme n'est jamais perdu»?[57]

В аптеке появились новые покупатели, и на этом разговор закончился. Прежде чем уйти, Лена сказала:

— В следующий раз, как будешь проезжать мимо нашего сада, пожалуйста, заходи, мы будем рады.

— Меня зовут Джулиано, синьора, — напомнил он, протягивая руку на прощание.

Лена пожала ее и прошептала:

— Мне уже за сорок, сынок. Прибереги свои ухаживания для девчонок вроде Миранды. Они с ума сходят по таким молодцам, как ты.

Она поспешно вернулась домой, думая о нем. Ей понравился этот открытый парень. И язык у него был хорошо подвешен. Миранда часто приглашала в дом друзей. Почти все они казались Лене пустоголовыми и никчемными, много говорили о деньгах и производили впечатление ужасных карьеристов. Она была уверена, что Джулиано Серандреи совсем на них не похож.

Придя домой, Лена сделала Финни укол. Дня через два ей должно полегчать, уверял врач. Но тем временем Лене без ее помощи пришлось взять на себя всю основную работу по дому. Несмотря на настойчивые уговоры Спартака, она наотрез отказывалась нанять вторую горничную. Ежедневно приходила женщина из деревни, выполнявшая самую тяжелую работу, и этого, по мнению Лены, было более чем достаточно.

К тому же двух младших детей в это время как раз не было дома. Джованни гостил в Луго у Серджо Капорали, чья дочь Антавлева стала журналисткой и вышла замуж за своего коллегу. Оба они взяли двухнедельный отпуск и проводили его в деревенской усадьбе, принадлежавшей на паях Спартаку Рангони и отцу Антавлевы. Джованни называл их дядей и тетей и был очень привязан к обоим. Что до Маргериты, Спартак настоял на том, чтобы послать ее учиться в колледж в Англии. Девочка обладала ярко выраженными способностями к иностранным языкам. Она училась на «отлично», и Спартак рассчитывал в скором времени приобщить ее к своему делу.

Он уже распланировал будущее своих детей, считая, что Джованни должен пойти по его стопам и со временем возглавить одно из принадлежавших семье сельскохозяйственных предприятий. Предполагалось, что Маргерита займет место рядом с отцом в его коммерческой деятельности, ну а Миранда, чей деловой потенциал оказался равным нулю, выйдет замуж за какого-нибудь перспективного бизнесмена, способного органично вписаться в жизнь семьи Рангони.

Лена молила бога, чтобы ее старшая дочь сумела найти себе хорошего мужа, неважно, кем бы он был по профессии, лишь бы любил Миранду такой, какая она была на самом деле, со множеством недостатков и — увы! — слишком малым набором достоинств. В восемнадцать лет Миранду никто не мог бы назвать красавицей. Она унаследовала от матери высокий рост и удлиненные пропорции фигуры, но грудь у нее была слишком тяжелой, черты лица — грубоватыми, а характер — невыносимым. Она пребывала в состоянии хронической влюбленности в парней, не принимавших ее всерьез, и поминутно ударялась в слезы, обвиняя Лену в своих любовных неудачах.

— Ты мне не позволяешь никуда ходить по вечерам, не пускаешь на танцы, заставляешь носить немодные тряпки. И кроме того, обижаешь моих друзей. Ты меня не любишь, зато обожаешь этого идиота Джаннино и кривляку Маргериту, — постоянно обвиняла она мать.

Лена пыталась вразумить ее, но безуспешно. А когда Миранда закатывала истерики и начинала визжать, как недорезанный поросенок, Лена, теряя терпение, награждала ее парой оплеух. Тогда старшая дочка в слезах бросалась жаловаться отцу, который ее обожал и потакал всем ее капризам.

И вот теперь Лена начала подумывать, что именно Джулиано мог бы стать подходящим женихом для ее никчемной старшей дочки. Она ни слова не сказала Миранде о встрече с ним. Стоило бы ей поделиться с дочерью своими планами, та наверняка не захотела бы даже познакомиться с Джулиано. Миранда отторгала все, что предлагала ей мать. Лена решила больше времени проводить в саду, вполглаза читая книгу, а другим косясь на дорогу в надежде увидеть юношу на велосипеде.

Это случилось следующим же вечером. Джулиано появился у изгороди их сада и остановил велосипед.

Сидя за мраморным садовым столиком и пытаясь запомнить даты из учебника истории, Миранда услыхала голос матери:

— Привет, Джулиано! Не хочешь зайти?

Лена поднялась с шезлонга и неторопливо направилась по усыпанной гравием аллейке к изящной и легкой узорчатой решетке кованого железа, окружавшей сад, чтобы открыть калитку.

Миранда увидела его в тот момент, когда он ставил велосипед у изгороди. На нем были шорты из легкого хлопка, обнажавшие красивые, сильные, загорелые ноги, и голубая трикотажная футболка, под которой рельефно выступали плечи и грудь атлета. В руке он держал теннисную ракетку.

— Я вам правда не помешал, синьора Рангони? — спросил Джулиано, входя.

— Возможно, ты помешал моей дочери, она занимается. А я вот скучаю и с удовольствием поболтаю с тобой, — ответила Лена. — Познакомься с Мирандой. Это Джулиано Серандреи, сын аптекаря, — добавила она, повернувшись к дочери.

Девушка пожирала его глазами, не смея вымолвить ни слова.

— Присаживайся, — непринужденно продолжала Лена. — Хочешь чаю со льдом?

— Спасибо, с удовольствием, — согласился Джулиано.

Лена вошла в дом и выглянула из кухонного окна в сад. Между молодыми людьми завязалась беседа.

— Прошу тебя, боже милостивый, пусть они полюбят друг друга, и пусть все окончится хорошо, — принялась она молиться, обращая взор к резному деревянному распятию, установленному в нише рядом с холодильником.

Бог услышал ее молитву: то, что произошло между Мирандой и Джулиано, можно было назвать любовью с первого взгляда.

Однажды, много лет спустя, он признался Лене:

— Я женился на Миранде, потому что знал, что беру в жены всю семью Рангони целиком, а главное — тебя, обожаемая моя.

До конца своих дней Джулиано Серандреи был влюблен в свою тещу, как влюбляются в недоступную мечту.

Когда у него выдавалась свободная минутка, Джулиано неизменно обращался к Лене, предпочитая разговор с нею любым другим удовольствиям. Между зятем и тещей установилось полное взаимопонимание, им всегда было что сказать друг другу.

Но больше всех не кто иной, как Спартак, был очарован этим недоучившимся фармацевтом, который, перейдя на экономический факультет, стал первым на своем курсе и окончил университет с отличием. Он блестяще справлялся с работой, ни в чем не уступая тестю и проявляя совершенно исключительную хватку и деловой нюх.

Джулиано оказался прирожденным менеджером и после смерти Корсара в течение всего лишь десятка лет произвел коренной переворот в предпринимательской и финансовой деятельности семьи, вознеся имя Рангони на самую вершину мирового экономического Олимпа.

Он был верным мужем и преданным другом семьи, несмотря на недоверие, которое питали к нему некоторые ее члены. Встав во главе корпорации, Джулиано проявил великодушие и щедрость к своим сотрудникам, хотя не все из них, как выяснилось, заслуживали его доверия.

Если Спартак Рангони был обуреваем жаждой приобретения, то злым гением Джулиано Серандреи оказалась страсть к успеху. Постоянная потребность в аплодисментах и похвалах вынудила его совершить ряд роковых ошибок и нажила ему влиятельных врагов, наказавших его так же сурово, как и Корсара.

Он ехал по автостраде на своем «Феррари», направляясь из Милана в Болонью, когда на полной скорости у него вдруг спустило колесо. Согласно официальной версии, произошел обычный несчастный случай. Объяснение было таким простым, что никто не принял его всерьез.

Глава 10

— Сельское хозяйство — это единственный в мире вид деятельности, который может приумножить богатство. Посади центнер пшеницы, и пожнешь десять, — так рассуждал Спартак.

— А ты не считаешь, что настал подходящий момент заставить других поработать на себя? — спросила Лена.

Стоял прекрасный июньский воскресный день, они шли босиком, держась за руки, как дети, по берегу Сенио. Спартак закатал брюки до середины икры. Так приятно было идти по траве, усыпанной цветами, слушать журчание воды в реке и ленивое жужжание насекомых.

— Что бы я стал делать без своей работы? Неужели я похож на человека, способного целыми днями слоняться по дому без дела? — возмутился Спартак.

— Я вовсе не это имела в виду, и ты прекрасно это знаешь. Да я бы сама свихнулась, если бы ты путался у меня под ногами весь день напролет. Просто я считаю, что ты мог бы предоставить больше самостоятельности детям. Тебе уже за шестьдесят. Ты один из богатейших людей в мире и все равно крутишься как заведенный с шести утра до полуночи. Не знаешь ни выходных, ни праздников. Ты добился поразительных вещей. У тебя земли на четырех континентах. Тебе не кажется, что уже хватит?

— Ты же знаешь, как говорят в наших местах: «Коммерсант и свинья оцениваются в убойном весе». Все, что я сделал плохого или хорошего, оценят наши дети и внуки, — ответил Спартак.

Они сели на берегу реки в тени раскидистой акации.

— Тебя уже взвесили и оценили, — стояла на своем Лена. — Все тебя уважают, все тобой восхищаются. Но ты хоть понимаешь, что это первое воскресенье за последние сто лет, когда нам удалось вместе выбраться на прогулку и хоть немного поговорить?

— А помнишь, Маддалена, это ведь то самое место, где мы встретились в первый раз! Сколько же лет прошло с тех пор?

— Целая жизнь, Спартак. Мир вокруг нас так изменился! Даже этот пейзаж уже не тот, — вздохнула Лена.

— Зато ты совсем не изменилась. Ни единой морщины и все такая же строптивая дикарка, что и прежде, — улыбнулся он.

Лена не отрывала взгляда от ярко-красной божьей коровки, карабкавшейся вверх по стебельку травы. Протянув руку, она коснулась насекомого пальцем, и божья коровка улетела.

— Давай не будем отклоняться от темы, Спартак. Раз уж ты сегодня привел меня сюда, на луг, значит, хочешь сказать мне что-то важное, — заметила она.

— Американцы приводят меня в ужас, — прошептал он. — У нашей компании нет союзников. Мы свободны, как ветер, но уязвимы. Идет война между крупными зерновыми корпорациями. Парни из «Америкэн Тейт» давно уже ко мне подбираются. На все готовы, чтобы меня уничтожить. Представляешь, до чего дошли? Эти заокеанские ублюдки — они же не лисы, они гиены. Наших ребят они сожрут с потрохами в мгновение ока, — с горечью признался Спартак.

— Вот тебе лишний довод в пользу того, чтобы выйти из игры, — сказала Лена.

— Наше дело напоминает вечный двигатель. Раз уж вошел в него — надо продолжать грести до конца. Компания Рангони задолжала банкам более ста миллиардов. Ничего необычного в этом нет: наша мощь основана не на богатстве, а на кредите. Если в один ужасный день нам откажут в кредите, это будет означать, что настал конец всему. Сегодня, если я попрошу в банке ссуду на десять миллиардов, мне дадут двадцать. Ну а завтра?

— Завтра ты поедешь в Чикаго, вызовешь «Америкэн Тейт» в суд и публично разоблачишь ее махинации на Зерновой бирже. Разве не так?

— Мне ничего другого и не остается, чтобы выбраться из заварухи, это единственная возможность. Но при этом и сам я рискую головой.

— И ты не хочешь, чтобы в этом были замешаны Джулиано и наши дети. Так? Спартак, я тебя хорошо знаю. Знаю, что в конце концов ты победишь. — Лена всеми силами старалась поддержать мужа, хотя ей стало страшно за него. Она уже много месяцев ощущала сгущающуюся в воздухе опасность.

— Что бы ни случилось, хочу, чтобы ты знала: я всегда тебя любил. Только тебя одну. Если бы я мог повернуть время вспять, единственной женщиной, которую бы я выбрал, была бы ты и только ты. Ты была мне прекрасной женой. Всегда мне помогала, а когда надо было, умела поставить на своем. Я тебе за это благодарен. Что касается наших детей, в один прекрасный день мое место займет Джулиано. Правда, Маргерите это может не понравиться. Она славная девчушка, и у нее есть деловое чутье, но уж больно она недоверчива. Ее надо будет держать в руках. Придется тебе за ней приглядывать, больше некому.

— Зачем ты даешь мне все эти наставления? — встревожилась Лена.

— Это всего лишь небольшие подсказки. А теперь я должен сделать признание, самое трудное в моей жизни. У меня есть сын примерно одних лет с Мирандой. Его зовут Стефано Бенини.

— Мне это давно известно, с самого начала. Это сын учительницы из Луго, той, которую ты выдал замуж за бедного Торелли, — заявила Лена, к вящему изумлению мужа.

— Какой же я идиот! Столько лет верил, что ты об этом ничего не знаешь.

— Еще не родился мужчина, способный меня провести, — усмехнулась она. — Я рада, что ты завещал ему пеньковую фабрику. Стефано хороший человек.

— Ты с ним знакома? — Спартак был поражен до глубины души.

— Не только я, но и твои дети тоже. Почему ты не захотел дать ему свое имя, Спартак?

— Не знаю, сейчас это уже трудно объяснить. Мне не нравилась его мать. Но я всегда заботился о нем. Нашел человека, заменившего ему отца. У него счет в швейцарском банке не меньше, чем у наших детей. В моем сейфе лежат все относящиеся к нему документы. Не думаю, что он горит желанием прибавить нашу фамилию к фамилии своей матери. Но вообще-то в таких делах никогда не знаешь наверняка. Прошу тебя, забери эти документы и сохрани их.

— Уже темнеет, и у меня нет желания выслушивать еще какие-то признания, — оборвала разговор Лена, поднимаясь с земли.

— А я уже все закончил. Не хочешь поужинать в кабачке? — предложил Спартак.

Они поели хлеба с салями и запили его игристым вином из собственного виноградника. После трудного разговора на берегу к Спартаку вернулось хорошее настроение, он был остроумен и весел. Да, это было чудесное воскресенье, последнее воскресенье, которое они провели вместе.

На следующий день Спартак улетел в Соединенные Штаты с двумя миланскими адвокатами, специалистами по международному праву, которые месяцами работали над запутанным делом корпорации «Америкэн Тейт», и своей переводчицей Элейн Фостер. Она оставила пост в министерстве и уже много лет работала с ним. Элейн все еще была привлекательной женщиной и по-прежнему красила губы помадой цвета «цикламен», но после первого случая стала очень осторожной и больше не оставляла следов на рубашках Спартака.

Через два дня Спартак позвонил Лене из-за океана.

— Как ты? — спросила она мужа.

— Прекрасно. А почему ты спрашиваешь?

— По-моему, ты сам не свой. Что-то не ладится? — Лена была встревожена.

— С чего ты взяла? Слушание дела явно складывается в нашу пользу. Я сам ушам своим не верю, но это так. На всякий случай я решил оставить тут моих адвокатов еще на несколько дней. — Корсар пытался успокоить ее, но добился лишь того, что Лена еще больше встревожилась.

— Возвращайся поскорей. Я жду тебя, — взволнованно проговорила она в трубку.

— Я люблю тебя, Маддалена, — сказал ей Спартак напоследок.

Его самолет взорвался в воздухе в сотне миль от американского Восточного побережья, и его следы затерялись в водах Атлантики. Океан поглотил Корсара вместе с Элейн Фостер.

КАЗАЛОСЬ, ОНА УСНУЛА…

Глава 1

В этот вечер Лена была спокойна. Умение владеть собой всегда было одним из ее лучших качеств, проявлявшихся в самых сложных ситуациях. В такие моменты куда-то, как по волшебству, пропадало даже дрожание головы и рук. Ее взгляд, которому в обычном состоянии была свойственна некоторая неподвижность, типичная для страдающих болезнью Паркинсона, становился живым и проницательным. Лена знала, что через несколько часов болезнь вновь вступит в свои права и завладеет ее телом и умом. Но ей довольно было двух часов хорошего самочувствия, чтобы поддержать Спартака и заставить своих детей рассуждать здраво, взглянуть в лицо реальности.

Она долго сомневалась в правильности некоторых своих решений и приняла их в результате мучительных раздумий. Джованни, Миранда и Маргерита были ее родными детьми, и ей не хотелось признавать их бездарность, тем более что это было бы несправедливо. Беда ее детей заключалась в том, что их всегда оберегали от серьезных проблем. Сначала Спартак, а потом Джулиано взвалили всю тяжесть семейных забот на свои плечи.

Оба они были прирожденными вожаками, а главное, только они полностью владели сложившейся в семейной компании ситуацией. Оба были людьми в своем роде гениальными. Спартак погиб как раз в тот момент, когда в международной торговле начали проявляться кризисные явления, и Европа перестала нуждаться в импортировании пищевых продуктов с других континентов. Флот Корсара, самый крупный в Италии, превратился в мертвый груз. Джулиано взвалил на себя задачу коренным образом трансформировать семейный бизнес и за какой-то десяток лет выполнил ее блистательно, сконцентрировав все силы на химической отрасли. Спартак в конце жизни столкнулся один на один с американцами и проиграл. Джулиано пришлось конкурировать с европейскими корпорациями; его деятельность задевала самые разнообразные интересы, не в последнюю очередь — политические. Лена до сих пор не могла забыть, с каким неистовым возмущением воспринял Джулиано начало процесса против крупных корпораций.

— Они объявили войну системе, — сказал он ей тогда, — и если они не образумятся, не сумеют вовремя остановиться, то пустят ко дну всю нашу экономику. Существует некое лобби, стоящее над нами. Мне неизвестны их планы, но они не совпадают с моими, это я знаю точно. Они натравили на нас банки и затеяли интригу, которая в конце концов обернется против них самих.

Предсказание Джулиано сбылось. Лена считала, что он не ошибся, когда сказал ей:

— Мой сын будет достойным наследником твоего мужа. Он сумеет справиться с работой куда лучше, чем я. Когда уляжется эта буря, я отойду в сторону и дам ему возможность встать во главе семьи.

И вот час Спартака Серандреи наступил. Его восхождение на вершину не обещало быть безболезненным. Ему предстояло отражать атаки не только извне, но и со стороны членов семьи. Но из них из всех только он один обладал способностью и волей к борьбе.

Сиделка помогла ей одеться и причесать поседевшие, но по-прежнему густые волосы. Потом Лена спустилась на первый этаж.

— А теперь уходите, и ты, и Пина, — приказала она горничной.

— Вы хотите, чтобы мы оставили вас одну в доме? — изумилась сиделка.

— Обе прочь отсюда. И не вздумайте возвращаться до полуночи, — уточнила хозяйка властным, не допускающим возражений тоном.

На семейном совете, назначенном на этот вечер, должны были обсуждаться чрезвычайно важные дела, не предназначенные для чужих ушей.

Лена прошла в кабинет мужа и удостоверилась, что все нужные лекарства у нее под рукой, а затем уселась за письменный стол Спартака.

— Ты был замечательным человеком, — чуть слышно прошептала Лена, словно он был все еще здесь, рядом с ней. — Мне повезло в жизни. Как бы я хотела повернуть время вспять, вернуть мои двадцать лет и опять укрыться в твоих объятиях. Время — жестокий правитель, но мне оно дало одну поблажку: не позволило тебе увидеть меня в таком плачевном состоянии.

Она услышала, как открывается входная дверь, и узнала решительную поступь Миранды.

— Я первая? — спросила ее старшая дочь, входя в кабинет. Она наклонилась, чтобы поцеловать Лену, распространяя вокруг себя аромат духов. — Я была так сердита на тебя, милая мамочка, что поклялась самой себе никогда больше с тобой не видеться. Ты вела себя очень скверно, ты это знаешь?

— Но зато потом ты передумала и решила, что несчастную старуху следует пожалеть и простить, — насмешливо заметила Лена.

— Вот видишь, какая ты? Всегда сумеешь сказать мне какую-нибудь колкость, — начала было возмущаться Миранда, но вовремя осеклась, потому что как раз в эту минуту двери кабинета раскрылись и в него вошли Маргерита, Джованни и его жена Бьянка.

— Где твой муж? — спросила Лена у младшей дочери.

— Бруно предпочел не участвовать в этом собрании, — кратко сообщила Маргерита.

— Хорошо, — кивнула Лена, — в таком случае, мне кажется, мы все в сборе. Не хватает только Спартака, но он скоро будет. Тем временем, — продолжала она, — я полагаю, мы могли бы подвести некоторые итоги. Они далеко не радужны, как вы все знаете, но и не настолько катастрофичны, как их изображают отдельные журналисты.

Она была в отличной форме, ее речь лилась легко и свободно.

— Два года прошло со смерти Джулиано, и приятной прогулкой их не назовешь. Нелегко было видеть, как у нас отнимают одну за другой наши компании, окунуться по горло в море долгов. Мы распродали все, чем владели, пытаясь любыми средствами заткнуть бреши в этом огромном корабле, давшем течь. Настал критический момент. Некоторые банки были бы счастливы узнать, что мы готовы взвалить на себя бремя своих долгов, но они хотят вести переговоры с людьми, которым доверяют. Никто из вас в эту категорию явно не входит. На нашей стороне Антонио Мизерокки, президент Сельхозбанка. Он немощный старик, однако у него не только ясный ум, но и открытый кредит повсюду. Он мой друг. По его словам — причем банки вроде бы с этим согласны, — достойным человеком, которому можно доверить всю ответственность и предоставить полную свободу действий, является Спартак.

— Это чистейшее безумие! Спартак еще мальчишка! Его в два счета обведут вокруг пальца, — запротестовала Маргерита.

— Он мой сын, и мне бы следовало его поддержать, но я не уверена, окажу ли я ему услугу, выразив свое доверие, — возразила Миранда.

— Я ему доверяю, — провозгласил Джованни. — Он прошел школу Джулиано и кажется мне не только способным, но и порядочным мальчиком.

— А ты, Бьянка, что скажешь? — спросила Лена.

— Я согласна с моим мужем, — ответила та.

— Итак, двое против двоих. Я думаю, Миранда и Маргерита еще могут изменить свое мнение. Кстати, прежде, чем Маргерита меня перебила, я собиралась сказать, что мои собственные интересы тоже затронуты. От флота Корсара осталось пять кораблей. Они принадлежат мне и в данный момент перевозят уголь. Мои земли в Южной Америке и в Австралии по-прежнему плодородны и представляют собой лакомый кусок для некоторых американских корпораций. Полагаю, что «Америкэн Тейт» Альфреда Затлера охотно наложила бы на них свои лапы, — сказала Лена, бросив многозначительный взгляд на младшую дочь. — Кое-кто из нас, имея нужду в деньгах, может соблазниться щедрым предложением, но я считаю, что отчуждение хотя бы части того наследия, которое у нас еще осталось, было бы ошибкой, потому что деньги, как вы уже могли заметить, утекают между пальцев, а вот земля остается. Ваш отец говорил: «Можно производить свинину, овощи, ткани, одежду, но земля невоспроизводима. Сколько господь дал, столько и есть, больше уже не будет». Поэтому я намерена доверить управление моим личным состоянием Спартаку. Он сумеет правильно им распорядиться.

Маргерита почувствовала себя задетой.

— Мне, наверное, следовало привести на это совещание своего адвоката, — обиженно заявила она. — У меня такое впечатление, что кое-кто из здесь присутствующих пытается меня облапошить.

— Да как тебе только в голову взбрело, Маргерита! — обрушился на нее Джованни. — Где это видано, чтобы на семейный совет приглашали посторонних?

— Пока папа был жив, все было иначе, — пожаловалась младшая сестра.

— Да уж, конечно, тогда только и разговору было что о прибылях и дивидендах. А сейчас речь о том, что придется кое-чем пожертвовать, и тебе это не нравится. Но сделать все равно придется, — вмешалась Бьянка.

— У тебя же две дочери! Почему их здесь нет? Неужели они не хотят защитить свои интересы? — разгорячилась Маргерита.

Спартак вошел в кабинет именно в эту минуту.

— Можете считать, что дочери Джованни находятся здесь, — объявил он, показав всем какое-то письмо. — Прошу прощения за опоздание. Мне пришлось дожидаться факса от моих кузин, которым я сообщил о теме нашей сегодняшней встречи. Вот их ответ. — И с этими словами Спартак протянул послание дяде и тетке.

Это была по всем правилам оформленная доверенность, выданная кузену Спартаку с тем, чтобы он представлял их интересы.

— Черт, эти девчонки могли бы хоть для приличия посоветоваться со мной, прежде чем решать, — слабо запротестовал Джованни.

— Не нравится мне вся эта история, — не выдержала наконец Миранда, поворачиваясь к сыну. — Вы с бабушкой уже давно о чем-то сговариваетесь у нас за спиной. При чем тут Мизерокки? Этот допотопный король быстрой заморозки вполне может умереть, пока мы тут о нем говорим. По-моему, ситуация становится все более запутанной, и мне бы хотелось внести ясность.

— Если ты дашь мне такую возможность, мама, я все разъясню и тебе, и всем остальным, — хладнокровно парировал Спартак.

— Я слушаю, — опять вмешалась Бьянка.

— Дедушка построил империю на торговле зерном. В то время конъюнктура на рынке была благоприятна для подобного рода торговли. Но потом мировая экономическая ситуация изменилась, и папа перенес свое внимание на химическую отрасль. Он многое сделал правильно, но при этом задел интересы некоторых влиятельных персон. Ему не повезло. Теперь нам придется иметь дело с банками, страховыми компаниями, финансово-промышленными группами и современным сектором услуг. Именно в этом направлении я и собираюсь действовать, если получу ваше безоговорочное согласие, — сказал Спартак.

— Наследство дедушки было поделено между нами, тремя его детьми. Когда-то это была целая гора денег. Теперь она уменьшилась до размеров муравейника. Я никому не намерена уступать свою долю. Никому. Скажу больше: отныне я собираюсь управлять ею сама, — заявила Маргерита.

— Перепродав ее Затлеру, как я полагаю. — Спартак открыто бросил обвинение ей в лицо.

— Это решено еще не окончательно, — вспыхнула его тетка, поняв, что ее разоблачили.

— Тем лучше. Потому что твоя треть, дорогая Маргерита, может превратиться всего лишь в четверть. У вашего отца есть еще один наследник, и он может в любую минуту предъявить права на причитающуюся ему долю. Я имею в виду Стефано Бенини. — Лена выложила эту новость с полным спокойствием, хладнокровно ожидая реакции.

Первой нарушила молчание Миранда.

— Это всего лишь слухи, — сказала она. — Никаких бесспорных доказательств того, что он действительно наш брат, не существует.

— Все доказательства здесь. — Спартак бросил на стол папку с документами.

— Это что, угроза? Шантаж? Запоздалое раскаяние? Что, черт побери, означает вся эта история? — визгливо вскричала Маргерита, с ненавистью глядя на племянника.

Спартак, в свою очередь, бросил взгляд на бабушку. Глаза Лены ослепительно сверкали за толстыми стеклами очков.

— Началась борьба за власть, — заговорил он. — Увы, она началась здесь, в семье. У моего деда никогда не возникало проблем с семьей, потому что никто не смел ему перечить. Моему отцу частенько приходилось отражать ваши атаки, потому что вы оказывали ему доверие или, наоборот, отказывали в нем в зависимости от величины доходов или просто по настроению. Мне необходимо всеобщее согласие, чтобы попытаться спасти наше положение. Если я все сделаю правильно, это будет исключительно моей заслугой. Если ошибусь, вам в утешение останется возможность сделать из меня козла отпущения. Но я требую абсолютно полной свободы действий, — твердо заявил Спартак.

— И что я выиграю, если скажу тебе «да»? — осведомилась Маргерита.

— Вот именно, — присоединилась к сестре Миранда, — что мы выиграем, если окажем тебе доверие?

Джованни и его жена молчали, но с жадным интересом ждали, что ответит молодой человек.

— Добрый глоток кислорода, — обещал он. — Правда, бабушка?

— Еще бы! — торжествующе усмехнулась Лена. — Дайка мне твой портфель, Спартак, — добавила она.

Он положил портфель перед нею на письменный стол.

Лена открыла его, вытащила три замшевых свитка, развернула, и взорам присутствующих предстали ослепительные драгоценности.

Все замолкли, потеряв дар речи при виде такой неописуемой красоты.

Даже сама Лена, тоже видевшая их воочию впервые в жизни, залюбовалась украшениями. Ее подруга Одетта оставила ей поистине бесценное наследство: редкостной красоты камни, обработанные выдающимися мастерами ювелирного искусства, в оправе из золота и платины. Фамильные драгоценности графов Сфорца ди Монтефорте могли свести с ума любого коллекционера.

— Мамочка, откуда взялась вся эта роскошь? — спросила Миранда, заикаясь от изумления.

— Тебя это не касается, — отрезала Лена. — Они мои.

Бьянка осторожно взяла кончиками пальцев платиновое кольцо с сапфиром ослепительной синевы.

— Да за одно это колечко можно было бы купить квартиру в Нью-Йорке, — мечтательно вздохнула Маргерита.

— Я собираюсь купить всего лишь вашу полную и безоговорочную поддержку новому главе нашей семьи: моему внуку Спартаку Серандреи, — неумолимо изрекла Лена.

— А не проще ли было использовать эти драгоценности, чтобы заплатить наши долги? — предложила Маргерита.

— Нет, не проще, дорогуша. — Лена уже начинала сердиться. — Возможно, я не совсем ясно выразилась. Спартак Серандреи с помощью Антонио Мизерокки снимет наш корабль с мели. А эти драгоценности — всего лишь вишенка на торте, чтобы заставить вас подписать отказ от какого бы то ни было вмешательства в его действия и решения.

— Мое согласие он получил бы и без этой вишенки, — искренне признался Джованни.

— Прежде всего надо будет произвести оценку украшений! — не унималась Маргерита.

— И в любом случае, как для их оценки, так и для оформления доверенностей, Спартаку потребуется время, — поддержала ее Миранда.

— Мой адвокат ждет в гостиной, и ваши тоже, — сказал Спартак. — Я привез их с собой, все документы уже готовы. Не хватает только ваших подписей.

— Джованни, пойди позови адвокатов. Маргерита, убери свои жадные лапки от этих побрякушек. А ты, Миранда, пойди на кухню и приготовь всем чего-нибудь выпить. Что касается тебя, Бьянка, я тебе благодарна за твое всегдашнее благоразумие. И тебя я благодарю, Джаннино. Ты всегда был славным мальчиком и любящим сыном. И будь ты в придачу чуточку менее ленив, ты мог бы оказаться очень полезным Спартаку в его работе. Ты честен и не лишен способностей, — удовлетворенно улыбнулась Лена.

— Я был бы счастлив, если бы дядя согласился мне помочь, — добавил Спартак.

— Спасибо, — ответил Джованни, — но я предпочитаю вернуться к работе на земле. Мама вырастила меня крестьянином, таким я и остался. Возможно, Бьянка не отказалась бы тебе помочь.

— Одну минуточку, — прервала их Маргерита. — Мы вроде бы все выяснили, но позабыли одну небольшую деталь. Претензии этого… этого Стефано Бенини.

— Его документы останутся у меня. Разумеется, я никогда ими не воспользуюсь, — заверил ее Спартак.

Глава 2

Стоял ноябрь, самый унылый, по мнению Лены, месяц года. С застекленного балкона своей гостиной с видом на красивую старинную площадь Котиньолы она смотрела на затянутое серыми тучами небо, на голубей, нахохлившихся и попрятавшихся под карнизами портиков от зарядившего с утра мелкого дождя, на мостовую, превращенную в сплошное серебристо-свинцовое озеро, на слабо пробивающиеся сквозь пелену дождя неоновые вывески магазинчиков, горевшие с утра до вечера.

На ее балконе вопреки погоде и времени года расцветали последние дамасские розы.

— Пора ехать, синьора, — объявила Пина, появляясь на пороге гостиной.

— Что это ты расфуфырилась, как на смотрины? — проворчала старая дама, заметив кричаще безвкусный наряд сиделки.

— Не каждый день мне выпадает случай поехать в Милан и остановиться в большом отеле, — стала оправдываться медсестра, помогая хозяйке подняться с кресла и протягивая ей пальто из мягкого кашемира.

— Мои лекарства у тебя? — спросила Лена.

— Все в порядке, синьора. Ваш чемодан уже в машине, а шофер синьора Мизерокки ждет нас внизу. — Пина была возбуждена до крайности, предвкушая удовольствие от неожиданной поездки, о которой узнала всего несколько часов назад. Ей все не верилось, что Лена решила взять ее с собой.

— Ну, так спускайся. Я догоню тебя через минуту. — И Лена решительным жестом выставила ее вон.

— Осторожнее на лестнице, — напомнила медсестра и вышла из гостиной, оставив дверь распахнутой.

Открыв ящик трюмо, Лена вынула из него деревянный футляр. Крышечка откинулась. В футляре, на подушечке кремового бархата сверкал во всей своей красе ее талисман: белая роза Дамаска. Она вновь закрыла крышку и спрятала футляр в сумочку, а потом подняла взгляд на подзеркальный столик, на котором выстроились старинные фотографии в рамках.

Лена улыбнулась собственному изображению. Вот она, совсем молоденькая, на моментальном снимке, сделанном Спартаком на кухне их дома в Болонье, кормит грудью свою первую дочку.

— Куда же ты подевалась? — чуть слышно спросила Лена у красивой, счастливой и упрямой девчонки, которая, даже улыбаясь в объектив, ухитрилась сохранить на лице строптивое выражение. Теперь в ней не осталось ничего от этой юной красавицы. — Какое ужасное наказание — старость, — вздохнула она, глядя на портрет Спартака.

Он был в одной рубашке, без пиджака, шляпа сдвинута на затылок, руки в карманах брюк и серебряная цепочка поперек жилетки. На губах у него играла горделивая улыбка человека, полностью уверенного в себе.

— Ты был удачлив до неприличия, — сказала ему Лена чуть ли не с упреком. — Тебе повезло даже в смерти, ты не дожил до настоящей старости. — И она провела по стеклу, защищавшему фотографию, кончиками трясущихся пальцев. — Я еду навестить твоего друга Тоньино, — продолжала Лена, по-прежнему говоря шепотом. — Помнишь, как я сбежала из этого дома? Я была без ума от ревности. Ты помнишь? Ты говорил мне: «Любовь моя», и я таяла от любви. Мне тоже повезло в жизни. У нас трое детей, правда, немного нескладных, но разве могли они вырасти иными при таких родителях, как мы с тобой? Они так и остались детьми, и их время от времени все еще приходится призывать к порядку. Но сейчас, к счастью, твой внук взял на себя обязанность руководить ими. Если бы ты мог его видеть, ты бы им гордился. Прощай, Спартак. — И она поцеловала холодное стекло фотографии.

Затем Лена вышла из гостиной, ухватилась за перила лестницы и медленно спустилась вниз. На площади медсестра и шофер уже ждали ее. Они усадили ее в машину и лишь после этого сели сами. Горничная, стоя, как часовой, у дверей особняка, смотрела, как они удаляются, и махала вслед рукой.

Они прибыли в миланский «Гранд-отель» и погрузились в атмосферу тяжеловесной, но столь традиционной роскоши, чарующей глаз обаянием старины.

Спартак ждал бабушку в просторном вестибюле.

— Добро пожаловать! — сказал он, обняв ее.

— Помоги мне добраться до постели, — ответила она вместо приветствия.

— У тебя будет кое-что получше. Я снял самый шикарный люкс на верхнем этаже, с террасой и зимним садом, — объявил Спартак, пока Пина и носильщик занимались багажом.

Старая дама вошла в великолепные апартаменты, заполненные цветами. Впрочем, она чувствовала себя слишком усталой, чтобы по достоинству оценить всю эту красоту.

— Когда мы будем ужинать? — спросила Лена.

— В восемь. У тебя больше трех часов для отдыха. Хватит у тебя сил, как ты думаешь? — озабоченно спросил внук.

— Можешь на меня положиться. Ну а где эта твоя пассия? Ты говорил, ее зовут Сара? Где она? — принялась расспрашивать Лена, выждав, пока Пина с багажом первой войдет в спальню.

— Ты познакомишься с ней сегодня вечером, — заверил ее Спартак.

Оказавшись в постели, Лена мгновенно уснула тяжелым сном.

Проснувшись, она почувствовала себя гораздо лучше. Опять ей показалось, что она выздоровела. В течение уже нескольких месяцев у нее все чаще наступали периоды ремиссии, когда неумолимая болезнь как будто отступала, дрожь пропадала, уступая место свободе и легкости движений.

Вот и сейчас она сумела без посторонней помощи принять душ и тщательно нарядиться. Найдя в сумочке футляр с драгоценной брошью, она сунула его в карман своего голубого кардигана, а потом вошла в гостиную.

Спартак сидел на диване, и рядом с ним сидела красивая женщина с тонким, одухотворенным лицом, одетая с безупречной элегантностью.

— А вот и моя легендарная бабушка, — начал Спартак, вскакивая с дивана и подходя к старой даме. — А это Сара, — представил он свою спутницу.

Лена внимательно оглядела ее.

— Рада познакомиться, Сара. Сколько же продолжается ваш роман? — спросила она прямо в лоб без лишних предисловий.

— Три года, синьора, — ответила Сара со смущенной улыбкой.

— Оставить мужа нелегко, — рассудительно заметила Лена, усаживаясь напротив них. — Я тоже прошла этот путь и знаю, как это больно.

Лене понравилась эта утонченная женщина, лишенная кокетства. Они сразу же нашли дружеский тон общения, словно знали друг друга много лет.

— Скоро ты познакомишься с моим первым мужем. Я его оставила ради Спартака Рангони. Оба они были прекрасными мужьями. А этот твой воздыхатель — тоже неплохой парень. Он очень похож на своего деда. И если ты не поторопишься женить его на себе, он останется холостяком на всю жизнь. Его дед никогда бы не женился ни на какой другой женщине, если бы я ему отказала. И наш внук точно такой же.

— Я знаю, — кивнула Сара.

— Ну, так поторопись, моя милая. Я же не вечная, а мне было бы приятно видеть вас вместе.

В тот самый момент, когда двое официантов внесли в номер накрытый к ужину стол, позвонил дежурный администратор, объявивший о приходе командора Антонио Мизерокки.

— Прежде чем этот ворчливый старикашка здесь появится, я должна кое-что тебе передать, Сара, — заторопилась старая дама, вынимая из кармана футляр. Она открыла его и протянула молодой женщине свою розу. — Это очень красивая брошь, — продолжала Лена, — но главное, она приносила мне удачу. Я хочу, чтобы с этой минуты ее носила ты. Она поможет тебе. У тебя в жизни будет много всего. Событий, приключений, но прежде всего — счастья.

— Я… я не думаю, что могу принять… это очень дорогой подарок, — пролепетала Сара.

— Конечно, можешь, — решительно вмешался Спартак. — И никогда в жизни не расставайся с этой розой. Это своего рода талисман. Давай-ка я приколю ее тебе на отворот блузки, как всегда носила бабушка.

Лена решительным и быстрым шагом пошла навстречу своему первому мужу. Она обняла его, а он, смущенный до крайности, попытался высвободиться из ее рук.

— Не надо, Лена. Ты меня в краску вгонишь, — проворчал Тоньино.

— Галантен, как всегда, — с иронией отметила Лена. — Давай садись. Я не хочу, чтобы ты рухнул у моих ног. Не забывай, силы мои уже не те, я не смогу тебя поднять.

Все вместе, в тесном дружеском кругу, они отпраздновали торжественное возвращение на сцену семьи Рангони. Это нельзя было назвать чудом, скорее это стало результатом мудрой стратегии, терпеливо разработанной престарелым финансовым магнатом и смелым молодым предпринимателем. Они объединили свои усилия и победили.

Это был поистине незабываемый вечер. Молодые держались за руки и обменивались взглядами, говорившими куда больше, чем любые слова.

А старики грелись у костра своего прошлого и устроили настоящий фейерверк из воспоминаний.

— Ты помнишь, Лена?..

— Ты помнишь, Антонио?..

— Это было в двадцать шестом…

— Да нет же, это было в двадцать восьмом!

— А ты помнишь, как в феврале крестьяне выходили в поле и звонили в колокольчики, чтобы пробудить землю от зимней спячки?

— А помнишь тот случай, когда сломалось чудо-дерево[58], и все окорока, колбасы, гроздья сосисок полетели вниз?

— И что ты теперь делаешь, старый дуралей, сидя на верхушке своего небоскреба?

— А ты, старая карга? Что ты теперь делаешь в своей забытой богом деревушке?

— Все еще встречаю рассветы и закаты. Иногда в тумане мне чудится тощая фигура дона Паландраны. Летними вечерами смотрю, как резвятся светлячки, и вдыхаю воздух лугов.

— Ты всегда была немного с приветом.

— А ты был ужасно обидчив. Чуть что, надувался, как индюк. Но сегодняшний вечер ты мне не испортишь. Я чувствую себя слишком счастливой.

— Начинаю думать, что ты бессмертна.

Лена задумчиво заметила:

— Если бы кто-то мог предложить нам бессмертие, разве ты принял бы такой печальный дар? Я — точно нет.

Лицо Антонио омрачилось:

— Ну вот, мы все-таки заговорили о смерти.

Лена улыбнулась и откинулась на спинку кресла. Ее ум был ясен, она наслаждалась давно позабытым ощущением блаженного покоя.

Антонио осторожно погладил ее по руке, и Лена в ответ пожала ее. Ей больше не хотелось говорить.

Вдруг она увидела на террасе, в зимнем саду, глядевшие на нее фосфоресцирующие глаза. Неужели это сова? А может, ей просто показалось? Птица с громадными желтыми глазами сидела на ветке какого-то экзотического растения, и Лена слышала ее унылый призыв.

Она закрыла глаза, вспоминая старинную песенку, которую дети когда-то пели вполголоса, заслышав зловещий крик ночной хищницы, считавшийся дурным знаком:

Совушка-вдовушка,

Круглая головушка

Плачет-завывает,

Смерть зазывает.

Лена знала, что старинные приметы не обманывают. И как приятно было чувствовать пожатие натруженной узловатой руки Тоньино в ту минуту, когда силы покидали ее.

— Твоя бабушка устала, — прошептал Антонио Спартаку. — Пожалуй, мне пора возвращаться домой. Это действительно был прекрасный вечер.

Он с трудом склонился над Леной и поцеловал ее в волосы. Казалось, она уснула…

Примечания

1

Льюис-Комфорт Тиффани (1848–1933) — американский художник и ювелир. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Декоративный стиль в искусстве конца XIX — начала XX века.

3

«Богородице Дево, радуйся» (лат.).

4

«Отпусти нам согрешения наши» (лат.).

5

Во имя отца, и сына, и духа святого (лат.).

6

Длиннополый (ит.).

7

Имеется в виду Первая мировая война.

8

Местные вина, названные по соответствующим сортам винограда.

9

Итальянская виноградная водка.

10

Настали скверные времена (лат.).

11

Старинные башни Азинелли и Гарисенда являются символом города Болоньи.

12

Гражданская жена Муссолини.

13

В Италии доктором называют любого человека с университетским образованием.

14

Гертруда Стайн (1874–1946) — американская писательница с 1902 года до конца жизни жила в Париже; именно ей принадлежит определение «потерянное поколение».

15

Габриель-Сидони Колетт (1873–1954) — французская писательница, олицетворение парижской богемы, в начале века зарабатывала на жизнь акробатическими номерами в мюзик-холле.

16

Официальная римская резиденция Муссолини.

17

Марта Абба — итальянская драматическая актриса.

18

Луиджи Пиранделло (1867–1936) — итальянский писатель и драматург.

19

Массимо Бонтемпелли (1878–1960) — итальянский писатель и драматург.

20

Обращение к человеку, имеющему большие заслуги перед государством и высокие правительственные награды.

21

Секвестр — запрещение или ограничение, налагаемое государственной властью в интересах государства на пользование каким-либо имуществом.

22

Итальянское национальное кушанье, густая, застывшая, нарезанная ломтями кукурузная каша.

23

В итальянской школе действует десятибалльная система оценок.

24

Острая пикантная коврижка.

25

Donata da Dio — Богоданная (ит.).

26

Неоклассический стиль, господствовавший во Франции в конце XVIII века, в переходный период между правлением Людовика XVI и установлением Империи Наполеона.

27

Бог мой! (фр.).

28

Завтрак для мадам (фр.).

29

Голубой (фр.).

30

Желтый (фр.).

31

Госпожи графини (фр.).

32

Довольно (фр.).

33

Да, мадам (фр.).

34

Душенька моя (фр.).

35

Крем на основе ликера, желтков, пряностей, сахара.

36

Всю историю (фр.).

37

Господин граф (фр.).

38

Госпожа графиня (фр.).

39

Крепкий бульон.

40

Неспособность к совокуплению, неспособность к деторождению (лат.).

41

Юридическая норма, согласно которой действительность брачного договора ставится под сомнение, если есть основания полагать, что один из супругов вступил в брак по принуждению, а не по доброй воле.

42

Душенька моя (фр.).

43

Густой овощной суп.

44

Приют грешников (лат.).

45

Слоеный пудинг из широко раскатанного макаронного теста с мясом и овощами, фирменное блюдо болонской кухни.

46

Ведомство по продаже соли и табака, торговля которыми до сих пор является в Италии исключительной прерогативой государства.

47

Город на севере Италии, прославленный высокогорный курорт.

48

«Люби меня нежно, люби меня сладко…» (англ.).

49

Разновидность пельменей.

50

Пучок прутьев, перевязанный ремнями, с воткнутым в него топориком, атрибут власти древнеримских императоров, взятый на вооружение итальянскими фашистами в качестве эмблемы.

51

«Настали скверные времена» (лат.).

52

Модель малолитражного автомобиля, популярная в Италии в 30-е годы.

53

Margherita — ромашка (ит.).

54

Высший церковный суд католической церкви.

55

От итальянского cappuccino (капуцин) — крепкий кофе со взбитыми сливками, стоящими над чашкой капюшоном, наподобие монашеского клобука.

56

«Мышонок», малолитражная модель «Фиата».

57

«Комплимент, сделанный женщине, никогда не проходит незамеченным» (фр.).

58

Шест с призами на верхушке, непременный атрибут ярмарок и народных гуляний.

Content

Ева Модиньяни
Корсар и роза

МАЙСКИЙ ВЕЧЕР В ВЕНЕЦИИ

Глава 1

Глава 2

ЖИЛИ-БЫЛИ…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КОТИНЬОЛУ ПОЗДНЕЙ НОЧЬЮ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

ЖИЛИ-БЫЛИ…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ВСЕГО ЛИШЬ РОЗА…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

ЖИЛИ-БЫЛИ…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

ТОТ, КТО ВЛАДЕЕТ СОТНЯМИ МИЛЛИАРДОВ…

ЖИЛИ-БЫЛИ…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

НОЧЬ В МИЛАНСКОМ «ГРАНД-ОТЕЛЕ»

Глава 1

Глава 2

ЖИЛИ-БЫЛИ…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

КАЗАЛОСЬ, ОНА УСНУЛА…

Глава 1

Глава 2

Примечания