Ричард Олдингтон

Любой ценой

I

– Тьфу, черт!

Капитан Хенли, командир второй роты, оступился на сломанных мостках и налетел на стену окопа. Каска сползла ему на лицо, он оттолкнулся рукой от осклизлой стены, и липкая густая грязь поползла между пальцев.

– Осторожно, Паркер, здесь доски сломаны.

– Спасибо, сэр.

Жидкая грязь пропитала штаны над низкими резиновыми сапогами, а правый рукав намок до локтя. Хенли пошарил в мокрой противогазной сумке, чтобы проверить, не разбились ли стекла. Целы, слава богу. Еще сильнее заныла ссадина на правом колене, и он снова со стоном выругался.

– Вы ранены, сэр?

– Нет, опять провалился на этих проклятых мостках. Тысячу раз приказывал старшине починить их. Кончится тем, что здесь упадет генерал, и тогда придется расхлебывать кашу. Помогите мне найти фонарик. Только бы он не разбился, черт его подери.

В темноте они стали копошиться в липкой грязи, ощупывая неровные сломанные доски; вдруг каски их стукнулись.

– Прошу прощенья, сэр.

– Виноват.

– Здесь его как будто нет, сэр.

– Ну ладно. Поищем утром.

Спотыкаясь, они осторожно двинулись дальше. Окоп, прежде служивший немцам ходом сообщения, был глубокий, грязный, сильно разрушенный. Стояла темная облачная ночь, до рассвета оставалось около часа. Где-то вдали взлетали ракеты, и время от времени вспышка призрачного света вырывала из темноты небольшое пространство, в котором смутно вырисовывались разбитые снарядами края брустверов. Окоп круто сворачивал в сторону, и Хенли едва различил три канадских креста. Полпути. Через пятьдесят ярдов будет еще один поворот. Там высокий бруствер прикрыт сверху куском рифленого железа, и его зазубренные края напоминают очертания причудливого геральдического дракона.

Сегодняшняя ночь словно нарочно создана для газовой атаки, а потом наступит рассвет, облачный, безветренный, туманный – как раз для внезапного наступления. Хенли почти всю ночь обходил позиции своей роты. После той страшной газовой атаки на Сомме, когда рота потеряла двадцать три человека, нельзя было больше рисковать. Он ходил из окопа в окоп и предупреждал сержантов, чтобы они следили за воздухом. Сейчас он шел к своим передовым постам. Лучше быть там, если вдруг газы…

«Хлюп, хлюп, хлюп». Кто-то шлепает по грязи им навстречу.

– Кто идет?

– «Шутка».

– Сегодня этот пароль, Паркер?

– Так точно, сэр.

– Это вы, Хенли? – Голос слышится уже совсем рядом.

– Здравствуйте, Уильямс. А я думал, вы пошли в дальний ход сообщения.

– Я уже оттуда. Решил проверить эти посты. Вон их как далеко вперед занесло.

– Ничего не поделаешь. Вся наша оборона ни к черту не годится. Как на постах?

– Все в порядке. Сержант Крэмп говорит, сегодня боши бросили штук сорок мин, но наших никого не задело. Когда я уходил, они нет-нет да потчевали нас своими гостинцами.

С тыла доносилась беспорядочная, но непрерывная артиллерийская стрельба. Где-то высоко в небе со свистом пролетали тяжелые снаряды, обрушиваясь на /ночные дозоры и коммуникации врага.

– Нынче ночью бошам крепко всыпали, – сказал Уильямс.

– Да, после такого обстрела у них, наверно, даже в главном штабе переполошились.

– Боши я впрямь сегодня что-то присмирели.

– Да, да. Ну я пошел. Пусть Томпсон подогреет завтрак. Оставайтесь все на местах, пока я не вернусь.

– Ладно. Счастливо.

Хенли обошел свои посты. Они были размещены в разрушенном немецком окопе у низкого пологого холма. Раньше здесь находились передовые позиции англичан, но теперь от них остались лишь отдельные наблюдательные пункты, а главная линия обороны переместилась на несколько сот ярдов в тыл. Англичане усилили обстрел, и пронзительный свист пролетающих мимо снарядов стал почти беспрерывным. У немцев взлетали вверх сигнальные ракеты. Хенли на чем свет стоит ругал себя за то, что потерял фонарик, – чертовски трудно без него обходиться. Но вот наконец и первый пост.

– Эй, сержант Томлинсон, вы здесь?

Кто-то шевельнулся в темноте.

– Здесь, сэр.

– Докладывайте.

– Все спокойно, сэр.

– Мистер Уильямс сказал, что вам сегодня порядком досталось от мин и гранат.

– Было дело, сэр, но только самую малость.

– Так-так. Есть кто-нибудь в дозоре?

– Нет, сэр. Все здесь.

– Прекрасно. Продолжайте наблюдать.

– Слушаюсь, сэр.

То же было и на других постах. К рассвету Хенли вернулся на пост № 1, ближайший к ходу сообщения. Все люди были на местах. Хенли поднялся на стрелковую ступень в пустом разрушенном снарядами окопе, поднес к глазам бинокль, висевший у него на шее, и стал смотреть. Едва рассвело, артиллерия почти умолкла, только одна или две батареи продолжали стрелять. Хенли продрог в мокрой, пропитанной грязью одежде. Тьма рассеивалась медленно, почти незаметно; словно на сцене менялись декорации и один за другим поднимались тонкие, прозрачные занавесы. Стали видны английские проволочные заграждения. Ему показалось, что в туманном колеблющемся свете, на «ничьей земле» появились какие-то неясные движущиеся тени. Хенли прижал холодные руки к воспаленным, опухшим от недосыпания глазам. Потом взглянул опять. Да, да, конечно, вот они перелезли через бруствер и залегли. Хенли схватил прислоненную к стенке окопа винтовку, которая была заряжена дымовой ракетой. Странно, что сержант Томлинсон и его люди ничего не предпринимают. А может быть, ему это померещилось, может быть, это всего-навсего утренний мираж, причина стольких ложных тревог? Он зажмурил глаза, подождал несколько минут, затем снова очень внимательно посмотрел в бинокль. Старый осел! Никто не перелезал через бруствер. Просто там темнели столбы проволочных заграждений. Поставив винтовку на место, Хенли быстро пошел к Томлинсону и Паркеру, очень довольный, что никто не видел, как он перепугался.

– Ведите наблюдение еще двадцать минут, сержант, а. потом посылайте за завтраком, двоих со второго поста и двоих с четвертого.

– Слушаюсь, сэр.

На обратном пути Хенли нашел свой фонарик – лампочка была разбита. «Вот так и гибнет все в этой проклятой войне», – подумал он. Слава богу, еще одно утро обошлось без атаки. Хенли дошел до переднего края, опять поднялся на стрелковую ступень и осмотрелся. Хмурое утро, но дождя пока» нет. Вражеские окопы словно вымерли: ни движения, ни звука. Хенли приказал людям отдыхать и отослал Паркера завтракать.

Роту разместили в большом, но скверном блиндаже, который в свое время был построен для штаба немецкого батальона. Хенли кинул на свою койку фонарик, ремень с револьвером, каску и сел на ящик около маленького стола. Там на газете уже было приготовлено четыре ножа и вилки. Он устал, так устал, что все становилось ему поперек горла, даже яичница с 'ветчиной, самое вкусное блюдо из рациона пехотного офицера. Трое младших офицеров оживленно разговаривали. Хенли отодвинул тарелку и встал.

– Попробую заснуть. Пусть дежурный разбудит меня, если что случится.

– Ладно.

Хенли повесил на гвоздь револьвер и каску, подложил под голову вещевой мешок, не разуваясь и не снимая мокрой одежды, лег на кровать и завернулся в одеяло. Несколько минут он лежал в полудреме, прислушиваясь к тихим голосам офицеров. В висках у него стучало. Он закрыл глаза, но они продолжали болеть. Хенли подремал немного, потом проснулся было, вспомнив, что не подал требование на боеприпасы, но решил, что с этим можно повременить, и заснул мертвым сном.

II

Хенли открыл глаза, но лежал не шевелясь. Почему они так громко разговаривают? Потом сон как рукой сняло, и он порывисто сел на кровати, свесив ноги. Полковник. Проклятье! Надо же было ему прийти именно сейчас! Полковнику, конечно, невдомек, что он всю ночь пробыл в окопах. Черт подери! А, в конце концов, наплевать. Хенли кое-как пригладил взъерошенные волосы и встал.

– Доброе утро, сэр.

– А, Хенли, доброе утро. Уильямс говорит, что вы всю ночь не ложились. Простите, что разбудил вас.

– Ничего, сэр.

На столе лежала крупномасштабная карта их сектора, а из-под нее высовывалась артиллерийская карта всего района в более мелком масштабе.

– Присядьте на минутку, Хенли. У меня важные новости.

Офицеры окружили их и стали внимательно слушать, не сводя глаз с полковника.

– Очень важные новости, – медленно повторил полковник. – И, к сожалению, мало приятные.

Он достал из кармана пачку аккуратно сложенных бумаг, развернул одну из них с грифом «совершенно секретно» и положил ее на стол. Все посмотрели сначала на бумагу, таившую в себе беспощадный приговор Судьбы, потом на полковника, посредника этой Судьбы, от которого зависели их собственные судьбы.

– Это секретный документ из штаба корпуса. Я коротко изложу вам его содержание, а потом вы ознакомитесь с ним подробнее. Позавчера ночью в дивизии, что у нас на левом фланге, разведка взяла языка. Из его показаний, а также из других сведений явствует, что завтра утром, примерно за час до рассвета противник перейдет в наступление.

Все четверо офицеров незаметно подавили вздох, переглянулись и отвели глаза в сторону. Хенли облокотился о стол.

– Я слушаю, сэр.

– Наступление будет внезапным, с короткой, но мощной артподготовкой. – Полковник говорил медленно, неторопливо, рассеянно глядя на карту и крутя нижнюю пуговицу френча правой рукой. – Эти сведения подтверждаются всеми данными. Кроме того, воздушная разведка сообщает об оживлении в тылу врага. Вы слышали, как мы обстреливали их коммуникации сегодня ночью?

– Да, сэр.

Мертвая тишина воцарилась в блиндаже, когда полковник умолк. У денщиков за перегородкой со звоном упали на пол жестяные тарелки. Офицеры даже не шелохнулись. Хенли вдруг бросилось в глаза, какой у полковника новенький противогаз.

– По-видимому, наступать будет от двадцати до тридцати немецких дивизий на фронте шириной в шестнадцать миль. Мы находимся в центре.

– Понятно, сэр.

Полковник поудобнее уселся на ящике. Потом он вытянул левую руку и стал быстро барабанить пальцами по столу.

– Сюда уже подтягивают канадский корпус и несколько резервных дивизий. Они займут позиции у нас в тылу, примерно в пяти милях отсюда. Но они будут на месте только завтра к трем часам пополудни. Наша задача – задержать врага до этого времени или еще дольше. Мы должны удерживать свои позиции любой ценой, до последнего человека.

Опять наступило долгое молчание. Полковник перестал барабанить пальцами по столу и посмотрел на офицеров.

– Вопросы есть?

– Да, сэр. Что мне делать с передовыми постами?

– За два часа до рассвета вы снимете все посты для усиления своей обороны. Только в конце хода сообщения оставите одно отделение с младшим офицером и сержантом. Пошлите офицера, который вызовется добровольно. Он должен будет пустить зеленую ракету, когда до него дойдет немецкая цепь. Тогда мы перенесем туда заградительный огонь, чтобы прикрыть вашу линию обороны. Свою ракетницу зарядите красной ракетой и выстрелите, когда первый немец прыгнет в ваш окоп. Это будет сигнал артиллерии, что пора снова перенести заградительный огонь.

– Да, сэр.

– Есть еще вопросы?

– Пока нет, сэр.

– Договоритесь с офицерами, кто пойдет добровольцем и пустит зеленую ракету.

– Слушаюсь, сэр.

– Сегодня днем приходите в штаб батальона на совещание ротных командиров.

– Слушаюсь, сэр. В котором часу?

– Скажем, в три часа.

– Слушаюсь, сэр. Полковник встал.

– Свои боевые позиции вы, конечно, знаете, но на совещании мы еще раз все обсудим. Да, кстати, я пришлю всей вашей роте зеленые конверты h. Связной заберет у вас письма в четыре часа. Пока письма не будут отправлены, солдаты и унтер-офицеры ничего не должны знать о наступлении.

– Конечно, сэр.

– И… в своих письмах вы, конечно, тоже не станете упоминать об этом.

– Нет, нет, сэр.

– Ну что ж. До свидания. Хенли, попрошу вас следовать за мной. Мы вместе осмотрим ваши позиции.

– Слушаюсь, сэр.

В блиндаже стало тихо. Слышно было, как поднимаются по низким земляным ступенькам полковник и Хенли. Уильямс постучал сигаретой по портсигару и, нагнувшись к столу, прикурил от горящей свечи. Потом, сложив трубочкой губы, выпустил изо рта струю дыма.

– Так, так. Значит, крышка?

– Похоже на то.

– Выпьем?

– Что ж, можно.

Конверты для бесплатных солдатских писем.

Уильямс крикнул:

– То-омп-сон!

Издали послышалось приглушенное:

– Да, сэр?

В дверях появился солдат.

– Принеси бутылку виски и кружки.

– Слушаюсь, сэр.

III

Весь этот день Хенли был в каком-то отупении, и только по временам к нему возвращалась способность ясно мыслить. Он не мог без удивления думать о том, что все осталось таким будничным, повседневным. Часовые стояли на своих постах, связные ходили по окопам, над головой пролетали случайные самолеты, немного стреляли – в общем фронтовая жизнь шла своим чередом. А ведь не пройдет и суток, как от их окопов ничего не останется, тысячи людей будут уничтожены, и он вместе с ними, если только по странной прихоти судьбы не попадет в плен. В его ушах без конца звучали все те же слова: «Позиции надо удержать любой ценой, позиции надо удержать любой ценой». Он вдруг разозлился. Любой ценой! Прекрасно! Им, конечно, легко и просто писать все это, сидя в безопасности в Монтрейле, а каково тем, кто будет расплачиваться жизнью за эти страшные приказы? Даже поверить трудно, что фронт может быть так оголен. Ведь его собственная рота не полностью укомплектована, а должна удерживать позиции чуть ли не целого батальона, да еще прикрывать один из флангов! Даже если они будут драться как одержимые, до последнего человека, им все равно не отразить больше трех атак, не продержаться больше часа. А им приказано держаться почти двенадцать часов. Смешно, честное слово, смешно.

Вдруг он почувствовал, что полковник дергает его за рукав.

– Что с вами, Хенли? Вы, кажется, не слушаете меня?

– Простите, сэр. Я…

– По-моему, надо перенести ручной пулемет вот сюда. Здесь выгодная огневая позиция.

– Слушаюсь, сэр.

Хенли сделал пометку в своей полевой книжке. Они пошли дальше. Полковник делал все новые указания, отдавал массу распоряжений, а Хенли добросовестно записывал. Около хода сообщения, ведущего к штабу батальона, полковник остановился. Он сделал связным знак чтобы они не подходили.

– Общий план обороны мы обсудим сегодня на совещании. А пока записывайте все, что считаете важным, и то, что хотели бы выяснить, и доложите обо всем на совещании.

– Хорошо, сэр.

Полковник помедлил немного.

– Задача у вас нелегкая, Хенли, я знаю, но все мы обязаны выполнять свой долг.

– Конечно, сэр.

– Я сам поведу в контратаку резервную роту.

– Понимаю, сэр.

– Очень многое зависит от того, как мы встретим противника.

– Да, сэр.

– Советую вам обойти вечером блиндажи и поговорить с людьми. Изобразить все надо в самом благоприятном свете, сами знаете. Скажите, что мы хорошо подготовлены и легко отобьем атаку, на помощь нам уже идут свежие силы. А главное, внушите им, что ваши позиции необходимо удержать любой ценой.

– Слушаюсь, сэр.

Полковник протянул руку.

– Может быть, нам уже не удастся поговорить наедине. Прощайте, желаю успеха. Не сомневаюсь, что вы выполните свой долг.

– Спасибо, сэр. Прощайте.

– Прощайте.

Когда Хенли, пригнувшись, вошел в блиндаж, три лейтенанта сидели вокруг стола с раскрасневшимися лицами и громко разговаривали. Виски в бутылке осталось меньше половины. Неожиданная ярость охватила его. Большими шагами он подошел к столу, сильным ударом кулака вогнал пробку в горлышко и сказал резко:

– Это еще что такое?

Уильямс, самый старший из офицеров, ответил вызывающе и в то же время смущенно:

– Выпили немного. Разве нельзя?

– Выпили! Перед завтраком! Послушайте-ка, друзья: с этой минуты и до завтрашнего утра здесь будет выпито только то, что осталось в бутылке. Поняли? Трижды глупо, что офицеры на этой трижды проклятой войне считают особой доблестью напиваться. Чепуха! Солдаты ведь не пьют. Они получают свой глоток рома в день и все. Зачем доводить себя до бесчувствия? Мы отвечаем за жизнь наших людей. Ясно вам? И за эти позиции. Нас вынесут отсюда на носилках, или мы останемся здесь вместо удобрения. Понимаете вы это? Хотел бы я, чтобы те, кто дал нам это подлое, сволочное задание, оказались на нашем месте и сами выполняли свои идиотские приказы. Но их здесь нет. И не будет. А на родине люди верят в нас. И прежде всего мы в ответе перед ними. Нам поручили это дело, и мы обязаны довести его до конца. И быть при этом, черт вас дери, трезвыми как стеклышко. Поняли вы меня?

Офицеры молчали и смущенно глядели– на газету с мокрыми пятнами от кружек. Хенли взял пустую кружку и отлил немного виски у Уильямса.

– Допьем! И пропади все пропадом!

Все выпили.

– То-омп-со-он! – крикнул Хенли.

Томпсон появился в дверях.

– Убери кружки.

– Слушаюсь, сэр.

– Сколько у нас осталось виски?

– Три бутылки, сэр.

– Неси их сюда и захвати какой-нибудь мешок.

– Сейчас, сэр.

Хенли написал что-то в записной книжке и вырвал листок. Потом сложил бутылки в мешок.

– Паркер!

– Да, сэр?

Теперь в дверях появился Паркер.

– Отнеси этот мешок в штаб батальона. Отдай кому-нибудь из офицеров и принеси расписку.

– Слушаюсь, сэр.

Офицеры переглянулись. Уильямс, который стоял спиной к Хенли, скорчил насмешливую гримасу. Остальные неодобрительно посмотрели на него.

Весь день Хенли был занят, отдавал распоряжения был на совещании, которое тянулось бесконечно долго, ходил по окопам и разговаривал с солдатами. Он насилу выкроил время написать коротенькое письмо жене и еще более короткую записку отцу. Он не хотел, чтобы родные заметили его волнение и жалость к себе, а потому писал спокойно, почти холодно. Ему удалось даже выжать из себя какую-то шутку. Покончив с письмами, он бросил их в почтовый мешок, куда были сложены письма всей роты, и связной тотчас же отправился в штаб батальона. После этого у Хенли стало почему-то легче на душе. Вот и оборваны последние нити, связывавшие его с Англией, с жизнью. Все кончено, отрезано, почти забыто. Теперь стало легче заниматься делами.

Стало ли? Нет, предстоит еще одно мучительное дело – найти добровольца из младших офицеров. Хенли потер кулаком щеку и заметил, что забыл побриться. Он позвал денщика и приказал ему принести горячей воды в жестянке из-под сигарет. Бриться последний раз в жизни… Как будто бы и не стоит, а между тем надо. Моральные устои и вообще…

Он тщательно побрился. Один офицер пошел сменить дежурного. Другой спал. Уильямс писал оперативную сводку. Хенли больно укусил себя за палец, потом засунул обе руки в карманы, глядя на склоненную голову Уильямса.

– Уильямс!

Уильямс поднял глаза.

– Да?

– Надо бы решить насчет добровольца…

– Ах, вы об этом. Это уже решено.

– Как решено?

– Я пойду.

– Вы? Но ведь вы всего два месяца, как женаты.

– Да. Вот я и подумал, что если все равно конец, то чем скорее, тем лучше.

– А я собирался расположить ваш взвод в запасном ходе сообщения. Вы успели бы вернуться в батальон.

– И до конца жизни, которой останется каких-нибудь два часа, чувствовать себя последней свиньей? Нет уж, увольте. Я предпочел бы сразу все кончить, Хенли, конечно, если вы не возражаете.

– Что ж, ладно.

Они помолчали. Потом Хенли сказал:

– Ну, я пойду поговорю с солдатами… в общем… пока…

– Пока.

IV

Все рабочие команды были распущены, чтобы люди могли отдохнуть, но дела оставалось много. Надо было доставить боеприпасы, продовольствие и воду. Как только стемнело, резервная рота и несколько саперов отправились укреплять проволочные заграждения. Английская артиллерия ни на минуту не прекращала огня. С немецкой стороны не раздавалось ни выстрела – зловещий признак. Перед вечером Хенли прилег поспать несколько часов. Необходимо было как следует отдохнуть. Он натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Легли и три свободных от службы офицера. Но Хенли не мог заснуть. Все было так странно, так странно и так по-будничному просто. Вечер такой же, как всякий другой, и в то же время самый последний вечер! Неужели действительно, последний? А как же могут они спастись, если дан приказ удержать позиции любой ценой? Половина людей погибнет во время артиллерийской подготовки. Гранатами, пулями и штыками прикончат остальных. Блиндажи будут разрушены снарядами и минами. Может быть, потом, после боя, подберут нескольких раненых. Кое-кому из солдат, пожалуй, удастся уйти по запасному ходу сообщения, когда перебьют всех офицеров. Впрочем, нет, не удастся; сержанты – надежный народ, они будут держаться до последнего. Им конец, крышка. Нет для них никакого après la guerre,[1] прощайте же все, до свиданья, пока! Он тупо повторял эти глупые слова про себя до тех пор, пока не возненавидел их. Тогда он открыл глаза и стал внимательно осматривать знакомый блиндаж. Его железная койка стояла под углом к другим койкам, на которых неподвижно лежали, завернувшись в одеяла, Уильямс и еще два офицера – не пройдет и суток, как они затихнут навсегда и будут лежать так же молча и неподвижно. Горит свеча в подсвечнике, кое-как сделанном из консервной банки. Пламя ее не колеблется в спертом, затхлом воздухе. Ящики, заменяющие стулья, стоят около стола. На столе – развернутые карты, пачки сигарет, крошки и пять кружек рядом с прощальной бутылкой виски. На голых мрачных стенах осел пар от дыхания, и они стали влажными и липкими. Над изголовьями кроватей висят револьверы, каски, противогазы. Хенли прислушался к дыханию товарищей и вдруг ощутил какую-то нелепую жалость, когда подумал, что придется покинуть этот блиндаж, который обречен на разрушение. Ведь, в конце концов, блиндажи в течение долгих месяцев были их единственным. пристанищем. И вот конец этому пристанищу. Он почувствовал вдруг, что его немного поташнивает, и это продолжается уже несколько часов, хотя он и делает вид, будто все в порядке.

Он осторожно выпростал руку из-под одеяла и посмотрел на светящийся циферблат. Без двадцати пяти двенадцать. Вставать надо в два – необходимо хоть ненадолго заснуть. Он вздрогнул, заметив, что Уильямс тоже украдкой смотрит на часы. Значит, и он не может уснуть. Бедняга. Он горячо, прямо до безумия любит жену. Бедный парень. Да, но уж если на то пошло, Хенли любит свою жену ничуть не меньше. Сердце у него защемило, грудь пронзила жгучая боль, когда он вдруг ясно понял, что все кончено, кончено навсегда, что он никогда больше не увидит ее, никогда не почувствует ее губы на своих губах, никогда больше не прикоснется к ее чудесному, нежному телу. Чтобы удержать стон, он до боли зажал себе рот рукой. Какая мука, какой ад! О господи, господи, его не будет, он превратится в зловонную падаль, а она останется молодой и желанной, веселой и прекрасной, как прежде… о господи, господи, жизнь ее не остановится, потечет дальше и дальше, и выпадут на ее долю страдания, и боль, и слезы в одинокой вдовьей постели, о господи, о боже, но пройдут еще годы, а она останется молодой и желанной, как прежде, и кто-то другой будет желать ее, какой-нибудь юнец, наглый поклонник, и молодость ее, и тело, и жизнь будут требовать своего, и больше не будет ее постель пустой и холодной. О боже, боже! Что-то влажное скользнуло по щеке. Нет, не слеза, а холодный, липкий пот со лба. Господи, какая мука!

Хенли вдруг стремительно сел. Если он так мучается, то Уильямс, наверно, страдает не меньше. Лучше уж встать и скоротать время в разговорах, чем лежать и так терзаться. Он встал с кровати, Уильямс поднял голову.

– Что-нибудь случилось? Ведь еще нет двух.

Оба других офицера тоже подняли головы – значит, и они не спали. В блиндаже было прохладно. Хенли вздрогнул и стал тереть руки, чтобы согреться.

– Нет, только без пяти двенадцать. Не могу заснуть. Кажется, я вам не помешал. Через несколько минут пора сменять Бенсона, – невпопад добавил он.

Три лейтенанта сели на койках, потом встали, потирая руки и потягиваясь.

– Никак не заснешь в таком холоде, а тут еще сырость адская, – сказал кто-то.

– Может, выпьем?

– Если сейчас выпьем, потом ничего не останется, – возразил Хенли. – Лучше подождем до двух.

Уильямс оделся, взял каску и пошел сменить Бенсона. Остальные уселись на ящиках. Разговор не клеился. Вошел Бенсон.

– Что нового? – словно невзначай спросил Хенли.

– Много сигналов. С их стороны обычный обстрел. Наши палят не переставая.

– А вдруг они поймут, что мы знаем их планы, и отменят наступление? – с надеждой спросил самый молодой офицер.

– Чушь, – сказал Бенсон, – они прекрасно знают, что на этом участке почти не осталось людей, потому что их перебросили для подкрепления Пятой армии. Будьте спокойны, наступления нам не миновать.

Все замолкли. Хенли посмотрел на часы. Пять минут первого. Как убийственно медленно тянется время; а ведь это их последние минуты на земле. Нет, надо чем-то заняться.

– Давайте сыграем в бридж.

– Как, сейчас?

– А почему бы и нет? Что толку сидеть, надувшись как сычи, ведь молиться вы как будто не собираетесь?

В ответ раздалась яростная ругань. Хенли очистил стол и бросил на него карты.

– Сними, мне сдавать.

Было почти два часа, когда Хенли положил в карман десять франков, которые он только что выиграл, и встал Он надел плащ и шарф, наверное, в двадцатый раз попробовал, горит ли разбитый фонарик, и с отвращением отбросил его прочь, потом приладил портупею. Лейтенант, который должен был сменить Уильямса с дежурства, был уже готов и ждал Хенли. Хенли надел каску и повернулся к товарищам.

– После того как вы займете свои места, я еще раз обойду все позиции, тогда и увидимся. Ну, а если не увидимся – прощайте!

– Прощайте!

Уильямс со своим денщиком, и сержант уже поджидали Хенли в окопе, около блиндажа.

– Ну как?

– Ничего особенного. Я ходил на наблюдательный пост. В немецких заграждениях сделаны проходы, а в проходах – проволочные рогатки.

– Гм.

– Много сигнальных ракет.

– Да, вижу. А наша артиллерия совсем замолкла.

– Наши берегут снаряды, ждут, когда начнется.

– Стреляли бы сейчас, пока боши выходят на боевые позиции.

– Ладно, это не наша забота, пускай в штабе думают.

V

Хенли, Уильямс, сержант и два связных пошли на сторожевую полосу. Окоп уже подсох, ночь была не очень темная, и сквозь дымку облаков слабо мерцали звезды. Погода улучшалась – бошам, как всегда, везло. Пятеро людей шли молча, погруженные в тревожные размышления, стараясь не поскользнуться. Хенли и Уильямс знали, что их ожидает, они пережили уже минуты беспредельного отчаяния, перестали надеяться и возмущаться. Сержант еще надеялся, что, может быть, его ранят и он попадет в плен. Двое солдат знали только, что они будут «участвовать в операции». У всех пересохло в горле, у всех немного сосало под ложечкой от мрачных предчувствий, все они были несколько скованы в движениях; но никому даже в голову не приходило, что можно бросить позиции.

Они миновали три канадских креста, отчетливо выделявшихся на фоне неба; потом дракона из рифленого железа. В конце хода сообщения их уже ждали солдаты со всех четырех постов во главе с сержантом. Хенли говорил очень тихо – вражеские передовые дозоры могли находиться совсем близко, у самых проволочных заграждений.

– Все ваши люди здесь, сержант?

– Да, сэр.

– Хорошо. Задание вам известно. Проследите, чтобы каждое отделение присоединилось к своему взводу, а потом сами явитесь к взводному командиру. И поживей.

– Слушаюсь, сэр.

В темноте мимо них прошла цепочка людей. И в сотый раз Хенли с тоской заметил, как измучены и ко всему безразличны эти люди, еще молодые, но состарившиеся раньше времени.

Когда они ушли, Хенли отвел Уильямса в сторону.

– На вашем месте я каждого поместил бы отдельно. Сначала вы, рядом связной, а потом сержант. Они не посмеют бежать у вас на глазах. И кроме того, э… э… если вы разделитесь, будет лишний шанс спастись.

– А я как раз подумал: что будет, если всех троих прикончат прежде, чем немцы доберутся до нашего окопа и некому будет пустить зеленую ракету?

– Ну, тут уж приходится рисковать. Кроме того, такие группы добровольцев выделены во всех ротах.

– Понятно.

– Я вчера определил направление от штаба роты до вашего окопа по компасу, так что сигнал я не прозеваю. Наверно, они окажутся возле нас минут через десять после этого… Первые две-три атаки мы, пожалуй, сумеем отбить.

– Да, пожалуй…

Они помолчали. Потом Хенли заговорил с усилием:

– Ну что ж, дружище, попрощаемся. Желаю удачи.

– Вам также. Всего хорошего.

Из чисто английской сдержанности они даже не пожали друг другу руки.

Был уже четвертый час утра, когда Хенли и Паркер вернулись на свои места. Вся рота уже заняла боевые позиции. Своих сигнальщиков Хенли разместил наверху, под самым накатом блиндажа. Он послал в штаб батальона шифровку с сообщением, что рота находится в боевой готовности. Потом взял свечу и спустился в блиндаж, где они провели столько ночей. Блиндаж казался еще более голым и сырым, чем раньше, – совсем пустой, если не считать коек с матрацами, ящиков и стола.

Снаружи, в окопе, было светло и сыро. Хенли положил на бруствер по обе стороны от себя по ракетнице. В одной была красная ракета, в другой – зеленая. Он устроился в самой левой части окопа, а справа от себя поместил двух солдат. Траншея, ведущая к сторожевой полосе, ярдов на двадцать левее была заграждена рогатками с колючей проволокой и находилась в зоне артиллерийского огня.

Из блиндажа вышел связист и подал приказ. Хенли спустился вниз и при свете свечи прочитал его. Он обратил внимание на согнутую спину и отсутствующий взгляд связиста, который что-то передавал по телефону. В приказе повторялось еще раз, что позиции должны быть удержаны любой ценой. Хенли разозлился, скомкал бумагу и сунул ее себе в карман. Черт их побери, сколько же раз по их мнению надо отдавать приказы? Он вернулся в окоп и снова стал наблюдать.

3 ч. 50 мин. Одна немецкая батарея лениво обстреливает тылы – делают вид, что ничего особенного не происходит.

3 ч. 52 мин. Сигнальные ракеты вдоль всех немецких позиций. Затем тишина.

3 ч. 55 мин. В двух милях справа яростный обстрел полосы шириной в несколько миль. Бой начался.

3 ч. 57 мин. Снова обстрел в двух милях слева. Английская артиллерия открыла заградительный огонь.

4 ч. Со страшным грохотом, который моментально заглушил все звуки, немецкая артиллерия обрушилась на их участок. Хенли невольно отпрянул. Он не раз попадал под сильный артиллерийский обстрел и думал, что испытал уже все самое страшное. Но это было ужаснее, невероятнее, чудовищнее всего, с чем он сталкивался. Вся сторожевая полоса казалась сплошной багровой линией, там беспрерывно рвались снаряды и мины. Ход сообщения был разрушен. Снаряды падали и на их окоп. В ужасном грохоте таким слабым показался пронзительный крик: «Носилки!»

Неразбериха и ужас большого боя захватили Хенли. Грохот снарядов, рев пушек, треск ружейной стрельбы, ослепительные вспышки, пронзительные вопли раненых, стрекот станковых и ручных пулеметов, два солдата рядом с ним, которые, словно обезумев, дергали затворы винтовок и потом неуверенно, трясущимися руками вкладывали новые обоймы, – Хенли видел все и тут же забывал, он помнил только одно: надо наблюдать, внимательно наблюдать. Примерно в полумиле от него взвилась вверх зеленая ракета, потом, немного ближе, – другая. Хенли напряженно глядел в ту сторону, где находился Уильямс, и вдруг заметил, что беспрерывно повторяет одни и те же слова: «Помоги ему бог, помоги ему бог, помоги ему бог…»

Вдруг вспыхнули сразу две зеленые ракеты, одна взлетела прямо вверх – наверно, выстрелил Уильямс, – другая пролетела совсем низко над землей, словно стреляли в какую-то цель; похоже, что связной ранен или вне себя от страха. Сержант убит, это ясно, а теперь убиты, наверно, Уильямс и связной. Хенли выпустил зеленую ракету. Через две минуты заградительный огонь был перенесен.

Хенли крепко сжал в руке ракетницу с красной ракетой. Ну вот, теперь их очередь.

– Носилки, носилки!

Взрыв! Снаряд в их окопе, справа.

Хенли пошатнулся, острая боль пронзила правое колено, в которое попал осколок. В предрассветной мгле он увидел, что один солдат, скорчившись, лежит на земле, а его винтовка осталась на бруствере. Другого солдата отбросило назад, и он лежал на дне окопа, придавленный оторвавшимися досками, а ноги его как-то зловеще и нелепо торчали из-под них. Каска у него с головы была сорвана.

Слабые разрывы гранат слева от него, совсем рядом – немцы приближаются по ходу сообщения. Хенли стал вглядываться в расцвеченную разрывами мглу, но ничего не увидел, кроме дыма и ярких красных вспышек.

И вдруг слева, над ходом сообщения, показались немецкие каски – значит, боши прорвались сквозь проволочное заграждение! Он посмотрел направо – и здесь группа немцев прошла через заграждение, но пулемет скосил их, как мух. Хенли почувствовал, что по ноге у него бежит кровь.

Кто-то стоит рядом с ним. Откуда-то издали доносится голос:

– Атака отбита, сэр.

– Прекрасно. Действуйте дальше.

– Сэр, нас осталось только двое.

– Действуйте.

– Слушаюсь, сэр.

Еще немцы справа; новая цепь, гораздо длиннее первой, движется по ходу сообщения. Потом вдруг немцы стали появляться отовсюду. Хенли выпустил все шесть зарядов из своего пистолета. Несколько немцев упало, другие со всех сторон стали спрыгивать в окоп.

Высоко вверх взвилась красная ракета. А через секунду в окоп упало две гранаты. Израненное, скорченное тело сползло на самое дно. Основные силы немцев двинулись дальше, а оставшиеся стали очищать от уцелевших англичан захваченную территорию.

Примечания

1

После войны (франц.).

Content

Ричард Олдингтон
Любой ценой

I

II

III

IV

V

Примечания