Ч. Диккенсъ

Переводъ съ aнглійскаго Пушешникова

Рождественская пѣснь въ прозѣ

СТРОФА I

Духъ Марли

Начнемъ съ того, что Марли умеръ. Въ этомъ нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія. Актъ о его погребеніи былъ подписанъ пасторомъ, причетникомъ, гробовщикомъ и распоредителемъ похоронъ. Самъ Скруджъ подписалъ этотъ акть. А имя Скруджа служило ручательствомъ на биржѣ за все, къ чему бы онъ ни приложилъ руку…

Итакъ, старикъ Марли былъ мертвъ, какъ дверной гвоздь.

Замѣтьте, — я не хочу сказать, будто я самолично убѣдился, что есть нѣчто особенно мертвое въ дверномъ гвоздѣ. Я-то склоненъ считать самой мертвой вещью изъ всѣхъ желѣзныхъ издѣлій скорѣе гробовой гвоздь. Но въ сравненіяхъ — мудрость отцовъ нашихъ, и ради спокойствія отечества не подобаетъ мнѣ недостойными руками касаться ихъ.

Позвольте же поэтому еще настойчивѣе повторить, что Марли былъ мертвъ именно какъ дверной гвоздь.

Зналъ ли Скруджъ объ этомъ? Разумѣется, зналъ. Да я могло ли быть иначе? Скруджъ и Марли были компаніонами въ продолженіе, я не знаю, сколькихъ лѣтъ. Скруджъ былъ его единственнымъ душеприказчикомъ, единственнымъ распорядителемъ, единственнымъ преемникомъ, единственнымъ наслѣдникомъ, единственнымъ другомъ единственнымъ поминальщикомъ и однако Скруджъ былъ вовсе не такъ ужасно пораженъ этимъ печальнымъ событіемъ, чтобы не оататься даже въ самый день похоронъ истымъ дѣльцомъ и не ознаменовать его одной несомнѣнно хорошей сдѣлкой.

Но упоминаніе о похоронахъ Марли заставляетъ меня вернуться къ тому, съ чего я началъ. Нѣть ни малѣйшаго сомнѣнія, что Марли умеръ. И этого никакъ нельзя забывать, иначе не будетъ ничего удивительнаго въ исторіи, которую я намѣреваюсь разсказать. Вѣдь если бы мы не были твердо убѣждены въ томъ, что отецъ Гамлета умеръ до начала представленія, то и его скитанія по ночамъ, при восточномъ вѣтрѣ, вдоль стѣнъ его же собстаеннаго замка были бы ничуть не замѣчательнѣе поступка любого господина среднихъ лѣтъ, ночью вышедшаго прогуляться куда-нибудь — ну, скажемъ, на кладбище св. Павла, — только затѣмъ, чтобы поразить своего слабоумнаго сына.

Скруджъ не стеръ съ вывѣски имя старика Марли: оно и послѣ смерти его еще долго красовалось надъ дверью конторы: «Скруджъ и Марли». Новички звали Скруджа иногда Скруджемъ, а иногда и Марли, и онъ отзывался, и на то, и на другое имя. О, это было совершенно безразлично для него, — для этого стараго грѣшника и скряги, для этой жилы и паука, для этихъ завидущихъ глазъ и загребущихъ рукъ! Твердый и острый, какъ кремень, изъ котораго никакая сталь не выбивала никогда ни единой благородной искры, онъ былъ скрытенъ, сдержанъ и замкнутъ въ самомъ себѣ, какъ устрица въ своей раковинѣ. Внутренній холодъ оледенилъ его поблекшія черты, заострилъ его носъ, покрылъ морщинами щеки, сдѣлалъ походку мертвенной, глаза красными, тонкія губы синими, и рѣзко сказывался въ его скрипучемъ голосѣ. Точно заиндевѣли его голова, его брови, его колючій подбородокъ. Онъ вносилъ съ собою этотъ холодъ повсюду; холодомъ дышала его контора — и такой же была она и въ рождественскіе дни.

Окружающее мало вліяло на Скруджа. Не согрѣвало его лѣто, не знобила зима. Никакой вѣтеръ не былъ такъ лютъ, никакой дождь не былъ такъ упоренъ, какъ онъ, никакой дождь не шелъ такъ упрямо, какъ шелъ Скруджъ къ своей цѣли, никакая адская погода не могла сломить его. Ливень, вьюга, градъ, крупа имѣли только одно преимущество передъ нимъ. Они часто бывали щедры, Скруджъ — никогда; Никогда и никто не останавливалъ его на улицѣ радостнымъ восклицаніемъ: «Какъ поживаете, дорогой мой! Когда же вы заглянете ко мнѣ?» Ни одинъ нищій не осмѣливался протянуть къ нему руки, ни одинъ ребенокъ не рѣшался спросить у него который часъ, ни единая душа не освѣдомилась у него ни разу за всю его жизнь, какъ пройти на ту или другую удипу. Даже собаки слѣпцовъ, казалось, раскусили Скруджа и, завидя его, тащили своихъ хозяевъ под ворога и во дворы, виляли хвостами и какъ будто хотѣли сказать:

«Лучше вовсе не имѣть глазъ, хозяинъ, чѣмъ имѣть такіе глаза».

Но какое дѣло было до этого Скруджу? Это-то ему и нравилось. Пробираться по тѣсной жизненной тропѣ, пренебрегая всякимъ человѣческимъ чувствомъ, — вотъ что, по словамъ людей знающихъ, было, цѣлью Скруджа.

Однажды — въ одинъ изъ лучшихъ дней въ году, въ сочельникъ, — старый Скруджъ работалъ въ своей конторѣ. Стояла ледяная, туманная погода, и онъ слышалъ, какъ снаружи люди, отдуваясь, бѣгали взадѣ и впередъ, колотили себя руками и топали, стараясь согрѣться.

На городской башнѣ только что пробило три часа, но было уже совсѣмъ темно: съ самаго утра стояли сумерки, и въ окнахъ сосѣднихъ конторъ красноватыми пятнами мерцали сквозь бурую мглу свѣчи. Туманъ проникалъ въ каждую щель, въ каждую замочную скважину, и былъ такъ густъ, что противоположные дома казались призраками, хотя дворъ былъ очень узокъ. Глядя на это грязное облако, опускавшееся все ниже и все омрачавшее, можно было подумать, что природа на глазахъ у всѣхъ, затеваетъ что-то страшное, огромное.

Дверь своей комнаты Скруджъ не затворялъ, чтобы имѣть возможность постоянно наблюдать за своимъ помощникомъ, переписывавшимъ письма въ маленькой, угрюмой и сырой каморкѣ рядомъ. Невеликъ былъ огонекъ въ каминѣ Скруджа, а у писца онъ былъ и того меньше: подкинуть угля нельзя было, — Скруджъ держалъ угольный ящикъ въ своей комнатѣ. Какъ только писецъ брался за лопатку, Скруджъ останавливалъ его замѣчаніемъ, что имъ, кажется, придется скоро разстаться. И писецъ закуталъ шею своимъ бѣлымъ шарфомъ и попытался было согрѣться у свѣчки, въ чемъ, однако, не имѣя пылкаго воображенія, потерпѣлъ неудачу.

— Съ праздникомъ, дядя, съ радостью! Дай вамъ Богъ всѣхъ благъ земныхъ! — раздался чей-то веселый голосъ.

То крикнулъ племянникъ Скруджа, такъ внезапно бросившійся ему на шею, что Скруджъ только тутъ замѣтилъ его появленіе.

— Гм!.. — отозвался Скруджъ. — Вздоръ!

Племянникъ такъ разгорячился отъ быстрой ходьбы на морозу и туману, что его красивое лицо пылало, глаза искрллись, и отъ дыханія шелъ паръ.

— Это Рождество-то вздоръ, дядя? — воскликнулъ онъ. — Вы, конечно, шутите?

— Нисколько, — сказалъ Скруджъ. — Съ радостью! Какое ты имѣешь право радоваться? Какое основаніе?

— Но тогда, — весело возразилъ племянникъ, — какое право имѣете вы быть печальнымъ? Какое основаніе имѣете вы быть мрачнымъ? Вы достаточно богаты.

Скруджъ, не найдясь, что отвѣтить, повторилъ только: «Гм!.. Вздоръ!»

— Не сердитесь, дядя! — сказалъ племянникъ.

— Какъ же мнѣ не сердиться? — отозвался дядя, — когда я живу среди такихъ дураковъ, какъ ты? Съ радостью, съ Рождествомъ! Отстань ты отъ меня со своимъ Рождествомъ! Что такое для тебя Рождество, какъ не время расплаты по счетамъ при совершенно пустомъ карманѣ, какъ не день, когда, ты вдругъ вспоминаешь, что постарѣлъ еще на годъ и не сдѣлался богаче ни на іоту, какъ не срокъ подвести балансы и найти во всѣхъ графахъ, за всѣ двенадцать мѣсяцевъ дефицить? Будь моя воля, — продолжалъ Скруджъ, съ негодованіемъ, — я бы каждаго идіота, бѣгающаго съ подобными поздравленіями, сварилъ бы вмѣстѣ съ его рождественскимъ пуддингомъ и воткнулъ бы въ его могилу остролистовый колъ! Непремѣнно бы такъ и сдѣлалъ!

— Дядя! — возразиль племянникъ.

— Племянникъ! — перебилъ его Скруджъ строго, — справляй Рождество по-своему, а мнѣ позволь справлять его, какъ мнѣ хочется.

— Справлять! — воскликнулъ племянникъ. — Но вѣдь вы его совсѣмъ не справляете!

— Ну, такъ и позволь мнѣ совсѣмъ не справлять его, — сказахъ Скруджъ. — А ты справляй себѣ на здоровье! Много пользы извлекъ ты изъ этихъ празднованій!

— Могъ бы извлечь, — отозвался племянникъ, — но смѣю сказать, что я никогда не стремился къ этому. Я только всегда былъ убѣжденъ, всегда думалъ, что Рождество, помимо священныхъ воспоминаній, если только можно отдѣлить отъ него эти воспоминанія — есть время хорошее, — время добра, всепрощенія, милосердія, радости, единственное время во всемъ году, когда кажется, что широко раскрыто каждое сердце, когда считаютъ каждаго, даже стоящаго ниже себя, равноправнымъ спутникомъ по дорогѣ къ могилѣ, а не существомъ иной породы, которому подобаетъ итти другимъ путемъ. И поэтому, дядя, я вѣрю, что Рождество, которое не принесло мнѣ еще ни полушки, все-таки принесло и будетъ приносить много пользы, и говорю; да, благословить его Богъ!

Писецъ въ своей сырой каморкѣ не выдержалъ и зааплодировалъ, но спохватился и сталъ мѣшать уголья въ каминѣ, при чемъ погасилъ въ немъ и послѣднюю слабую искру.

— Еще оденъ звукъ, — сказалъ Скруджъ, — и вы отпразднуете ваше Рождество потерявъ мѣсто. — Вы выдающійся ораторъ, сэръ, — прибавилъ онъ, обращаясь къ племяннику. — Удивляюсь, почему, вы не въ парламентѣ.

— Не гнѣвайтесь, дядя! Слушайте, приходите къ намъ завтра обѣдать.

Скруджъ, въ отвѣтъ на это, послалъ его къ чорту.

— Да что съ вами? — воскликнулъ племянникъ. — За что вы сердитесь на меня?

— Зачѣмъ ты женился? — сказалъ Скруджъ.

— Потому что влюбился.

— Потому что влюбился! — проворчалъ Скруджъ ткимъ тономъ, точно это было еще болѣе нелѣпо, чѣмъ поздравленіе съ праздникомъ. — До свиданья!

— Дядя, но вы вѣдь и до моей женитьбы никогда не заглядывали ко мнѣ. Почему же вы ссылаетесь на это теперь?

— До свиданья! — сказалъ Скруджъ.

— Но, нѣдь мнѣ ничего не надо отъ васъ, я ничего у васъ не прошу, — почему же мы не можемъ быть друзьями?

— До свиданья! — повторилъ Скруджъ.

— Мнѣ отъ всей души жаль, что вы такъ упрямы. Между нами никогда не было никакой ссоры, виновникомъ которой являлся бы я. Ради праздника я и теперь протянулъ вамъ руку и сохраню праздничное настроеніе до конца. Съ праздникомъ, дядя, съ праздникомъ!

— До свиданья! — сказалъ Скруджъ.

— И съ счастливымъ новымъ годомъ!

— До свиданья! — сказалъ Скруджъ.

Однако племянникъ вышелъ изъ конторы, такъ и не сказавъ ему ни единаго непріятнаго слова. Въ дверяхъ онъ остановился, чтобы поздравить и писца, который, хотч и окоченелъ, былъ все-таки теплѣе Скруджа и сердечно отозвался на привѣтствіе.

— Воть еще такой же умникъ, — проговорилъ Скруджъ, услыша это, — господинъ съ жалюваніемъ въ пятнадцать шиллинговъ въ недѣлю, съ супругой, дѣтками, радующійся праздникамъ! Я, кажется, переселюсь въ Бедламъ!

А писецъ, затворяя дверь за племянникомъ: Скруджа, впустилъ еще двухъ господъ. Это были почтенные, прилично одѣтые люди, которые, снявъ шляпы, вошли въ контору съ книгами и бумагами и вѣжливо поклонились.

— Скруджъ и Марли, не правда ли? — сказалъ одинъ изъ нихъ, справляясь со спискомъ. — Я имѣю честь говорить съ г. Скруджемъ или г. Марли?

— Г. Марли умеръ ровно семь лѣтъ тому назадъ, — возразилъ Скруджъ. — Нынче какъ разъ годовщина его смерти.

— Мы не сомнѣваемся, что его щедрость цѣликомъ перешла къ пережившему его компаньону, — сказалъ господинъ, протягивая Скруджу подписной листъ. И сказалъ совершеннѣйшую правду, ибо Скруджъ и Марли стоили другъ друга. При зловѣщемъ словѣ «щедрость» Скруджъ нахмурился, покачалъ головой и подалъ листъ обратно.

— Въ эти праздничные дии, — сказалъ господинъ, взявъ перо въ руки, — еще болѣе, чѣмъ всегда, подобаетъ намъ заботиться о бѣдныхъ и сирыхъ, участь коихъ заслуживаетъ теперъ особеннаго состраданія. Тысячи людей терпятъ нужду въ самомъ необходимомъ. Сотни тысячъ лишены самыхъ простыхъ удобетвъ.

— Развѣ нѣтъ тюремъ? — опросилъ Скруджъ.

— Ихъ черезчуръ много, — сказалъ господинъ, снова кладя перо на столъ.

— А работныхъ домовъ? — продолжалъ Скруджъ. — Развѣ они уже закрыты?

— Нѣтъ, — отозвался госдодинъ, — но объ этомъ можно только сожалѣть.

— Развѣ пріюты и законы о призрѣніи бѣдныхъ бездѣйствуютъ? — спросилъ Скруджъ.

— Напротивъ, у нихъ очень много работы.

— О! А я было испугался, заключивъ изъ вашихъ первыхъ словъ, что они почему-нибудь пріостановили свою общеполезную дѣятельность. Очень радъ слышать противное.

— Убѣжденіе въ томъ, что эти учрежденія не оправдываютъ своего назначенія и не даютъ должной пищи ни душѣ, ни тѣлу народа, побудило насъ собрать по подпискѣ сумму, необходимую для пріобрѣтенія бѣднымъ пищи, питья и топлива. Время праздниковъ наиболѣе подходить для этой цѣли, ибо теперь бѣдняки особенно рѣзко чувствуютъ свою нужду, люди же состоятельные менѣе скупятся. — Сколько прикажете записать отъ вашего имени?

— Ничего не надо писать, — отвѣтилъ Скруджъ.

— Вы желаете остаться неизвѣстнымъ?

— Я желаю, чтобы оставили меня въ покоѣ,- сказалъ Скруджъ. — Вотъ и все. Съ своей стороны, я содѣйствую процвѣтанію тѣхъ учрежденій, о которыхъ только что упоминалъ: они обходятся мнѣ не дешево; а посему пусть нуждающіеся отправляются туда.

— Многіе изъ нихъ охотнѣе умрутъ…

— И отлично сдѣлаютъ, — по крайней мѣрѣ этимъ они уменьшатъ избытокъ народонаселенія. Впрочемъ, извините меня, я тутъ не при чемъ.

— Но могли бы быть причемъ

— Не мое это дѣло, — возразилъ Скруджъ. — Для каждаго вполнѣ достаточно исполнять свои собственныя дѣла и не вмѣшиваться въ чужія. Я же и такъ неустанно забочусь о своихъ. До свиданья, господа.

Убѣдившись, что настаивать безполезно, посѣтители удалились.

Довольный собою и въ необычно-шутливомъ настроеніи, Скруджъ снова принялся за работу.

Между тѣмъ мракъ и туманъ сдѣлались такъ густы, что появились факельщики, предлагавшіе освѣщать дорогу проѣзжавшимъ экипажамъ. Старинная церковная башня, съ готической амбразуры которой всегда косился на Скруджа мрачный викингъ, сдѣлалась невидимой; колоколъ вызванивалъ теперь часы и четверти гдѣ-то въ облакахъ, и каждый ударъ его сопровождался дребезжаніемъ, точно тамъ, въ вышинѣ, стучали въ чьей-то окочевѣвшей отъ холода головѣ зубы. Становилось все холоднѣе. Противъ конторы Скруджа рабочіе чинили газовые трубы, разведя большой огонъ, и около него столпилась кучка оборванцевъ и мальчишекъ: они съ наслажденіемъ грѣли руки и мигали глазами передъ пламенемъ. Водопроводный кранъ, который забыли запереть, изливалъ воду, превращавшуюся въ ледъ. Свѣтъ изъ магазиновъ, въ которыхъ вѣтви и ягоды осгролиста потрескивали отъ жары оконныхъ лампъ, озарялъ багрянцемъ лица проходящихъ. Лавки съ битой птицей и овощами совершенно преобразились, представляя дивное зрѣлище, и трудно было повѣрить, что со всѣмъ этимъ великолѣпіемъ связывалось такое скучное слово, какъ торговля.

Лордъ-мэръ въ своемъ дворцѣ отдавалъ приказанія пятидесяти поварамъ и дворецкимъ отпраздновать Рождество сообразно его сану. И даже маленькій портной, котораго онъ оштрафовалъ въ прошлый понедѣльникъ на пять шиллинговъ за пьянствр и буйство на улицѣ, мастерилъ у себя на чердакѣ пуддингъ, въ то время какъ его тщедушная жена, захвативъ съ собой ребенка, пошла въ мясную лавку.

Туманъ густѣлъ, холодъ становился все болѣе пронизывающимъ, колючимъ, нестерпимымъ. Если бы добрый св. Дунстанъ не своимъ обычнымъ орудіемъ, а этимъ холодомъ хватилъ бы по носу дьявола, тотъ навѣрное, взвылъ бы какъ слѣдуетъ. Нѣкій юный обладатель крохотнаго носика, до котораго лютый морозъ добрался, какъ собака до кости, прильнулъ къ замочной скважинѣ Скруджа съ намѣреніемъ пропѣть Рождественскую пѣснь. Но при первыхъ же звукахъ:

Пусть васъ Богъ благословитъ,

Пусть ничто васъ не печалитъ, —

Скруджъ съ тажой энергіей схватилъ линейку, что пѣвецъ въ ужасѣ бросился бѣжать, предоставляя замочную скважину туману и морозу, столь близкому душѣ Скруджа.

Наконецъ, наступилъ часъ запирать контору. Съ неохотой слѣзъ Скруджъ со своего кресла, подавая тѣмъ знакъ давно ожидавшему этой минуты писцу, что занятія окончены, и тотъ мгновенно потушилъ свѣчу и надѣлъ шляпу.

— Вы, вѣроятно, хотите освободиться отъ занятій на весь завтрашній день? — сказалъ Скруджъ

— Если это удобно, сэръ.

— Это не только неудобно, это еще и несправедливо, — сказалъ Скруджъ. — Вѣдь если бы я вычелъ въ этотъ день полкроны, я убѣжденъ, что вы сочли бы себя обиженнымъ.

Писецъ слабо улыбнулся.

— И однако, — сказалъ Скруджъ, — вы и не думаете, что я могу быть обсчитанъ, платя вамъ даромъ жалованіе.

Писецъ замѣтилъ, что это бываеть только разъ въ году.

— Слабое оправданіе, чтобы тащить изъ моего кармана каждое двадцать пятое декабря, — сказалъ Скруджъ, застегивая пальто вплоть до подбородка. — Но такъ и быть, весь завтрашній день въ вашемъ распоряженіи. Послѣ завтра утромъ приходите пораньше.

Писецъ пообѣщалъ, и Скруджъ, ворча, вышелъ. Писецъ въ одну минуту заперь контору и, размахивая длиннѣйшими концами своего шарфа пальто у него совсѣмъ не было), прокатился въ честь Сочельника разъ двадцать по льду въ Коригиллѣ, вслѣдъ за шеренгой мальчишекъ и во весь духъ пустился домой.

Скруджъ съѣлъ свой скучный обѣдъ въ своемъ скучномъ трактирѣ, и, перечитавъ всѣ газеты, скоротавъ остатокъ вечера за счетоводной книгой, отправился домой спать. Онъ жилъ тамъ же, гдѣ когда-то жилъ его покойный компаньонъ. То была анфилада комнатъ въ мрачномъ и громадномъ зданіи на заднемъ дворѣ, которое наводило на мысль, что оно попало сюда еще во дни своей молодости, играя въ прятки съ другими домами, да такъ и осталось, не найдя выхода.

Зданіе было старое и угрюмое. Никто, кромѣ Скруджа, не жилъ въ немъ, ибо всѣ другія комнаты отдавались въ наемъ подъ конторы. Дворъ былъ такъ теменъ, что даже Скруджъ, отлично знавшій каждый его камень, съ трудомь, ощупью, пробирался по немъ. Въ морозномъ туманѣ, окутывавшемъ старинныя черныя ворота, чудился самъ Геній Зимы, сторожившій ихъ въ печальномъ раздумьѣ.

Поистинѣ, въ молоткѣ, висѣвшемъ у двери не было ничего страннаго, развѣ только то, что онъ отличался большими размѣрами. Самъ Скруджъ видѣлъ его ежедневно утромъ и вечеромъ, все время своего пребыванія здѣсь. При томъ же Скруджъ, какъ и всѣ обитатели лондонскаго Сити, не исключая и старшинъ, и членовъ городского совѣта и цѣховъ, — да простится мнѣ великая дерзость! — не обладалъ ни малѣйшимъ воображеніемъ.

Не надо также забывать и того, что до сегодняшняго дня, когда Скруджъ упомянулъ имя Марли, онъ ни разу не вспомнилъ своего усопшаго друга.

А поэтому пусть, кто можетъ, объяснитъ мнѣ теперь, какъ произошло то, что, вкладывая ключъ въ замокъ, Скруджъ увидѣлъ въ молоткѣ, хотя послѣдній не подвергся ровно никакой перемѣнѣ, лицо Марли.

Лицо Марли! Оно не было окутано темнотой, подобно другимъ предметамъ на дворѣ, но, окруженное зловѣщимъ сіяніемъ, напоминало испорченнаго морского рака въ темномъ погребѣ. Лицо не было сурово или искажено гнѣвомъ, но было именно такое, какъ при жизни Марли, даже съ его очками, приподнятыми на лобъ. Волосы странно шевелились, точно отъ дуновенія горячаго воздуха, широко раскрытые и неподвижные глаза, свинцовый цвѣтъ лица, — все это дѣлало его ужаснымъ; но главный ужасъ все-таки скрывался не въ самомъ лицѣ или выраженіи его, а въ чемъ-то постороннемъ, непостижимомъ.

Видѣніе тотчасъ же снова становилось молоткомъ, какъ только Скруджъ пристально вглядывался въ него.

Было бы неправдой сказать, что Скруджъ не испугался и не ощутилъ волненія, забытаго имъ съ самыхъ дѣтскихъ лѣтъ. Однако послѣ нѣкотораго колебанія онъ рѣшительно взялся за ключъ, крѣпко повернувъ его и, войдя въ комнату, тотчасъ зажетъ свѣчу.

Помедливъ въ нерѣшительности нѣсколько мгновеній, прежде чѣмъ запереть дверь, онъ осторожно оглянулся, точно боясь увидѣть за дверью косичку Марли. Но за дверью не было ничего, кромѣ винтовъ и гаекъ молотка. И, издавъ неопредѣленный звукъ, Скруджъ крѣпко захлопнулъ дверь.

Стукъ, подобно грому, раскатился по всему дому. Каждая комната въ верхнемъ этажѣ дома и каждая бочка въ винномъ погребѣ отвѣчали ему. Заперевъ дверь, Скруджъ медленно прошелъ черезъ сѣни вверхъ по лѣстаницѣ, на ходу поправляя свѣчу.

По этой лѣстницѣ можно было бы провести погребальную колесницу, поставивъ ее поперекъ, дышломъ къ стѣнѣ, а дверцами къ периламъ, при чемъ осталось бы еще свободное пространство. Можетъ быть, это и заставило Скруджа вообразитъ, что онъ видатъ во мракѣ погребальную колесницу, которая двигается сама собою. Полдюжина газовыхъ фонарей съ улицы слабо освѣщала сѣни и, слѣдовательно, при свѣтѣ сальной свѣчи Скруджа въ нихъ было довольно темно.

Скруджъ шелъ вверхъ, мало безпокоясь объ этомъ. Темнота стоитъ дешево, а это Скруджъ очень цѣнилъ. Однако, прежде чѣмъ запереть за собой тяжелую дверь, онъ подъ вліяніемъ воспоминанія о лицѣ Марли прошелся по комнатамъ — посмотрѣть, все ли въ исправности.

Въ гостиной, спальнѣ, чуланѣ все было какь слѣдуетъ: никого не было ни подъ столомъ, ни подъ диваномъ, маленькій огонекъ тлѣлъ за рѣшеткой камина. Вотъ ложка, кастрюлька съ овсянкоц, въ устьѣ камина, — и никого ни подъ постелью, ни въ стѣнномъ шкапу, ни въ шлафрокѣ, какъ-то подозрительно, висѣвшемъ на стѣнѣ. Все какъ всегда: чуланъ, каминная рѣшетка, старые башмаки, двѣ корзины для рыбы, умывальникъ на трехъ ножкахъ, кочерга. Успокоившись, Скруджъ заперъ дверь, повернувъ ключъ два раза, чего прежде никогда не дѣлалъ.

Предохранивъ себя такимъ образомъ отъ нападенія. Скруджъ снялъ галстукъ, надѣлъ шлафрокъ, туфли и ночной колпакъ и сѣлъ передъ огнемъ, чтобы поѣсть овсянки.

Для такой лютой ночи этотъ огонекъ былъ черезчуръ малъ. Скруджъ долженъ былъ сѣсть очень близко къ нему и нагнуться, чтобы отъ этой горсточки углей почувствовать едва уловимое дыханіе теплоты.

Старинный каминъ, сложенный, вѣроятно, давнымъ давно голландскимъ купцомъ, былъ обложенъ голландскими кафелями, украшенными рисунками изъ Св. Писанія. Тутъ были Каинъ и Авель, дочери фараона, царица Савская, вѣстники-ангелы, парящіе въ воздухѣ на облакахъ, похожихъ на перины, Авраамъ, Валтасаръ и апостолы, отправляющіеся въ плаваніе на лодкахъ, напоминающихъ соусники, и сотни другихъ забавныхъ фигуръ. И однако лицо Марли, умершаго семь лѣтъ тому назадъ, поглощало все. Если бы каждый чистый кафель могъ запечатлѣть на своей поверхности образъ, составленный изъ разрозненныхъ представленій Скруджа, то на каждомъ такомъ кафлѣ появилось бы изображеніе головы старика Марли.

— Вздоръ все это! — сказалъ Скруджъ и, пройдясь по комнатѣ взадъ и впередъ, снова сѣлъ. Откинувъ голову на спинку стула, онъ случайно взглянулъ на старый, остававшійся безъ употребленія колокольчикъ, предназначенный неизвѣстно для какой цѣли и проведенный въ комнату въ верхнемъ этажѣ дома. Смотря на него Скруджъ съ безграничнымъ удивленіемъ и необъяснимымъ ужасомъ замѣтилъ, что колокольчикъ началъ качаться. Сначала онъ качался такъ тихо, что звука почти не было, но потомъ зазвонилъ громче, и тотчасъ же къ нему присоединились всѣ колокольчики въ домѣ.

Быть можетъ, звонъ длился и не болѣе минуты, но Скруджу эта минута показалась часомъ. Колокольчики замолкли всѣ сразу, а вслѣдъ за ними откуда-то изъ глубины послышался шумъ, подобный лязгу тяжелой цѣпи, которую тащили по бочкамъ въ винномъ погребѣ. Скруджъ тотчасъ же припомнилъ тѣ разсказы, въ которыхъ говорилось, что въ тѣхъ домахъ, гдѣ водится нечистая сила, появленію духовъ сопутствуетъ лязгъ влекомыхъ цѣпей.

Дверь погреба распахнулась съ глухимъ шумомъ настежь, и Скруджъ услышалъ, какъ подземный шумъ, усиливаясь, поднимался вверхъ по лѣстницѣ, прямо по направленію къ его двери.

— Все это вздоръ! — сказалъ Скруджъ. — Я не вѣрю въ эту чертовщину.

Однако онъ даже измѣнился зъ лицѣ, когда духъ, пройдя сквозь тяжелую дверь, очутился въ комнатѣ передъ его глазами.

При его появленіи едва тлѣвшій огонекъ подпрыгнулъ, какъ будто хотѣлъ воскликнуть: «Я знаю его! Это духъ Марли!» И точно — это было его лицо, самъ Марли со своей косичкой, въ своемъ обычномъ жилетѣ, узкихъ брюкахъ и сапогахъ, съ торчащими кисточками, которыя шевелились такъ же, какъ его косичка, полы сюртука и волосы на головѣ. Цѣпь, которую онъ влачилъ за собою, опоясывала его. Она была длинна и извивалась какъ хвостъ. Скруджъ хорошо замѣтилъ, что она была сдѣлана изъ денежныхъ ящиковъ, ключей, висячихъ замковъ, счетныхъ книгъ, разныхъ документовъ и тяжелыхъ стальныхъ кошельковъ. Тѣло призрака было прозрачно, и Скруджъ, зорко приглядясь къ нему, могъ видѣть сквозь жилетъ двѣ пуговицы сзади на сюртукѣ.

Скруджъ часто слышалъ, какъ говорили, что у Марли нѣтъ ничего внутри, но донынѣ онъ не вѣрилъ этому. Не повѣрилъ даже и теперь, хотя духъ былъ прозраченъ и стоялъ передъ, нимъ. Что-то леденящее, чувствовалъ онъ, исходило отъ его мертвыхъ глазъ. Однако онъ хорошо замѣтилъ то, чего не замѣчалъ раньше, — ткань платка въ складкахъ, окутывавшаго его голову, и подбородокъ. Но все еще не довѣряя своимъ чувствамъ, онъ пытался бороться съ ними.

— Что вамъ отъ меня нужно? — сказалѣ Скруджъ ѣдко и холодно какъ всегда. — Чего вы хотите?

— Многаго! — отвѣтилъ голосъ, голосъ самого Марли.

— Кто вы?

— Спросите лучше, кто я былъ?

— Кто вы были? — сказалъ Скруджъ громче. — Для духа вы слишкомъ требовательны. (Скруджъ хотѣлъ было употребитъ выраженіе «придирчивы», какъ болѣе подходящее).

— При жизни я былъ вашимъ компаньономъ, Яковомъ Марли.

— Но, можетъ быть, вы сядете? — спросилъ Скруджъ, во всѣ глаза глядя на него.

— Могу и сѣсть.

— Пожалуйста.

Скруджъ сказалъ это, чтобы узнать, будетъ ли въ состояніи призракъ сѣсть; онъ чувствовалъ. что въ противномъ случаѣ предстояло бы трудное объясненіе.

Но духъ сѣлъ съ другой стороны камина съ такимъ видомъ, какъ будто дѣлалъ это постоянно.

— Вы не вѣрите въ меня? — сяросилъ духъ.

— Не вѣрю, — сказалъ Скруджъ.

— Какого же иного доказательства, помимо вашихъ чувствъ, вы хотите, чтобы убѣдиться въ моемъ существованіи?

— Не знаю, — сказалъ Скруджъ.

— Почему же вы сомнѣваетесь въ своихъ чувствахъ?

— Потому, — сказалъ Скруджъ, — что всякій пустякъ дѣйствуетъ на нихъ. Маленькое разстройство желудка — и они уже обманываютъ. Можетъ быть, и вы — просто недоваренный кусокъ мяса, немножко горчицы, ломтикъ сыра, гнилая картофелина. Дѣло-то, можетъ быть, скорѣе сводится къ какому-нибудь соусу, чѣмъ къ могилѣ.

Скруджъ совсѣмъ не любилъ шутокъ, и въ данный моментъ ему нисколько не было весело, но онъ шутилъ для того, чтобы такимъ путемъ отвлечь свое вниманіе и подавить страхъ, ибо даже самый голосъ духа заставлялъ его дрожать до мозга костей. Для него было невыразимой мукой просидѣть молча, хотя бы одно мгновеніе, смотря въ эти стеклянные, неподвижные глаза.

Но всего ужаснѣе была адская атмосфера, окружавшая призракъ. Хотя Скруджъ и не чувствовалъ ея, но ему было видно, какъ у духа, сидѣвшаго совершенно недодвижно, колебались точно подъ дуновеніемъ горячаго пара изъ печки, волосы, полы сюртука, косичка.

— Видите ли вы эту зубочистку, — сказалъ Скруджъ, быстро возвращаясь къ нападенію, побуждаемый тѣми же чувствами, и желая хоть на мгновеные отвратитъ отъ себя взглядъ призрака.

— Да, — отвѣтилъ призракъ…

— Но вы однажо не смотрите на нее, — сказалъ Скруджъ.

— Да, не смотрю, но вижу.

— Отлично, — сказалъ Скруджъ. — Такъ вотъ, стоитъ мнѣ проглотить ее и всю жизнь меня будетъ преслѣдовать легіонъ демоновъ, — плодъ моего воображенія. Вздоръ! Повторяю, что всѣ это вздоръ!

При этихъ словахъ духъ испустилъ такой страшный вопль и потрясъ цѣпью съ такимъ заунывнымъ звономъ, что Скруджъ едва удержался на стулѣ и чуть не упалъ въ обморокъ. Но ужасъ его еще болѣе усилился, когда духъ снялъ съ своей головы и подбородка повязку, точно въ комнатахъ было слишкомъ жарко, и его нижняя челюсть отвалилась на грудь.

Закрывъ лицо руками, Скруджъ упалъ на колѣни:

— Пощади меня, страшный призракъ! Зачѣмъ ты тревожишь меня?

— Рабъ суеты земной, человѣкъ, — воскликнулъ духъ, — вѣришь ли ты въ меня?

— Вѣрю, — сказалъ Скруджъ. — Я долженъ вѣрить. Но зачѣмъ духи блуждаютъ по землѣ? Зачѣмъ они являются мнѣ?

— Такъ должно быть, — возразилъ призракъ, — духъ, живущій въ каждомъ человѣкѣ, если этотъ духъ былъ скрытъ при жизни, осужденъ скитаться послѣ смерти среди своихъ близкихъ и друзей и — увы! — созерцать то невозвратно потерянное, что могло дать ему счастье.

И тутъ призракъ снова испустилъ вопль и потрясъ цѣпью, ломая свои безтѣлесныя руки.

— Вы въ цѣпяхъ, — сказалъ Скруджъ, дрожа. — Скажите, почему?

— Я ношу цѣпь, которую сковалъ при жизни, — отвѣтилъ духъ. — Я ковалъ ее звено за звеномъ, ярдъ за ярдомъ. Я ношу ее не своему доброму желанію. Неужели ея устройство удивляетъ тебя?

Скруджъ дрожалъ все сильнѣе и сильнѣе.

— Развѣ ты не желалъ бы знать длину и тяжесть цѣпи, которую ты носишь, — продолжалъ духъ. — Она была длинна и тяжела семъ лѣтъ тому назадъ, но съ тѣхъ поръ сдѣлалась значительно длиннѣе. Она очень тяжела.

Скруджъ посмотрѣлъ вокругъ себя, нѣтъ ли и на немъ железнаго каната въ пятьдесять или шестьдесятъ саженъ, но ничего не увидѣлъ.

— Яковъ, — воскликнулъ онъ. — Старый Яковъ Марли! Скажи мнѣ что-нибудь въ утѣшеніе, Яковъ!

— Это не въ моей власти, — отвѣтилъ духъ. — Утѣшеніе дается не такимъ людямъ, какъ ты, и исходитъ отъ вѣстниковъ иной страны, Эбензаръ Скруджъ! Я же не могу сказать и того, что хотилъ бы сказать. Мнѣ позволено очень немногое. Я не могу отдыхать, медлить, оставаться на одномъ и томъ же мѣстѣ. Замѣть, что во время моей земной жизни я даже мысленно не перступалъ границы нашей мѣняльной норы, оставаясь безучастнымъ ко всему, что было внѣ ея. Теперь же передо мной лежить утомительный путь.

Всякій разъ, какъ Скруджъ задумывался, онъ имѣлъ обыкновеніе закладывать руки въ карманы брюкъ. Обдумывая то, что сказалъ духъ, онъ сдѣлалъ это и теперь, но не всталъ съ колѣнъ и не поднялъ глазъ.

— Ты должно быть не очень торопился, — замѣтилъ Скруджъ тономъ дѣлового человѣка, но покорно и почтительно.

— Да, — стазалъ духъ.

— Ты умеръ семь лѣтъ тому назадъ, — задумчиво сказалъ Скруджъ. — И все время странствуешь?

— Да, — сказалъ духъ, — странствую, не зная отдыха и покоя, въ вѣчныхъ терзаніяхъ совѣсти.

— Но быстро ли совершаешь ты свои перелеты? — спросилъ Скруджъ.

— На крыльяхъ вѣтра, — отвѣтилъ духъ.

— Въ семъ лѣтъ ты могъ облетѣть бездны пространства, — сказалъ Скруджъ.

Услышавъ это, духъ снова испустилъ вопль и такъ страшно зазвенѣлъ цѣпью, въ мертвомъ молчаніи ночи, что полицейскій имѣлъ бы полное право обвинить его въ нарушеніи тишины и общественного спокойствія.

— О, плѣнникъ, закованный въ двойныя цѣпи, — воскликнулъ призракъ, — и ты не зналъ, что потребны цѣлые годы непрестаннаго труда существъ, одаренныхъ безсмертной душой для того, чтобы на землѣ восторжестаовало добро. Ты не зналъ, что для христіанской души на ея тѣсной земной стезѣ жизнь слишкомъ коротка, чтобы сдѣлать все добро, которое возможно? Не зналъ, что никакое раскаяніе, какъ бы продолжительно оно ни было, не можетъ вознаградить за прошедшее, не можетъ загладить вины того, кто при жизни упустилъ столько благопріятныхъ случаевъ, чтобы творить благо? Однако я былъ такимъ, именно такимъ.

— Но ты всегда былъ отличнымъ дѣльцомъ, — сказалъ Скруджъ, начиная примѣнять слова духа къ самому себѣ.

— Дѣльцомъ! — воскликнулъ духъ, снова ломая руки. — Счастье человѣческое должно было быть моей дѣятельностью, любовь къ ближнимъ, милосердіе, кротость и доброжелательство — на это, только на это должна была бы бытъ направлена она. Дѣла должны были бы быть только каплей въ необъятномъ океанѣ моихъ обязанностей.

И онъ вытянулъ цѣпь во всю длину распростертыхъ рукъ, точно она была причиной его теперь уже безполезной скорби, и снова тяжко уронилъ ее.

— Теперь, на исходѣ года, — продолжалъ онъ, — мои мученія стали еще горше. О, зачѣмъ я ходилъ въ толпѣ подобныхъ мнѣ съ опущенными глазами и не обратилъ ихъ къ благословенной звѣздѣ, приведшей волхвовъ къ вертепу нищихъ! Развѣ не было вертеповъ нищихъ, къ которымъ ея свѣть могъ привести и меня!

Пораженный Скруджъ, слушая это, задрожал всѣмъ тѣломъ.

— Слушай, слушай меня, — вокричалъ духъ, — срокъ мой кратокъ.

— Я слушаю, — сказалъ Скруджъ, — но прошу тебя, Яковъ, не будь такъ жестокъ ко мнѣ и говори проще.

— Какъ случилось, что я являюсь передъ тобой въ такомъ образѣ, я не знаю. Я ничего не могу сказать тебѣ объ этомъ. Много, много дней я пребывалъ невидимымъ возлѣ тебя.

Эта новость была не весьма пріятна Скруджу… Онъ отеръ потъ со лба.

— Наказаніе мое было еще тяжелѣе отъ этого, — продолжалъ духъ. — Сегодня ночью я здѣсь затѣмъ, чтобы предупредить тебя, что ты, Эбензаръ, имѣешь еще возможность при моей помощи избѣжать моей участи.

— Благодарю тебя. Ты всегда былъ моимъ лучшимъ другомъ.

— Къ тебѣ явятся три духа, — сказалъ призракъ.

Лицо Скруджа вытянулось почти такъ же, какъ у духа.

— Это и есть та возможность, о которой ты говоришь, Яковъ? — спросилъ Скруджъ прерывающимся голосомъ.

— Да.

— По-моему, — сказалъ Скруджъ, — лучше, если бы не было совсѣмъ этой возможности!

— Безъ посѣщенія духовъ ты не можешь избѣжать того пути, по которому шелъ я. Жди перваго духа завтра, какъ только ударить колоколъ.

— Не могутъ ли они притти всѣ сразу? — попробовалъ было вывернуться Скруджъ.

— Второго духа ожидай въ слѣдующую ночь въ этотъ же самый часъ. Въ третью ночь тебя посѣтитъ третій духъ, когда замолкнетъ колоколъ, отбивающій полночь. Не смотри такъ на меня и запомни наше свиданіе. Ради твоего собственнаго спасенія, ты болѣе не увидишь меня.

Произнеся эти слова, духъ снова взялъ со стола платокъ и повязалъ его вокругъ головы. По стуку зубовъ Скруджъ понялъ; что челюсти его снова сомкнулись. Онъ рѣшился поднять глаза и увидѣлъ, что неземной гость стоитъ передъ нимъ лицомъ къ лицу: цѣпь обвивала его станъ и руки.

Призракъ сталъ медленно пятиться назадъ, къ окну, которое при каждомъ его шагѣ понемногу растворялось, а когда призракъ достигъ окна, оно широко распахнулось. Призракъ сдѣлалъ знакъ, чтобы Скруджъ приблизился, — и Скруджъ повиновался.

Когда между ними осталось не болѣе двухъ шаговъ, духъ Марли поднялъ руку, запретивъ ему подходить ближе. Побуждаемый скорѣе страхомъ и удивленіемъ, чѣмъ послушаніемъ, Скруджъ остановился, и въ ту, же минуту, какъ только призракъ поднялъ руку, въ воздухѣ пронесся смутный шумъ — безсвязный ропотъ, плачъ, стоны раскаянія, невыразимо скорбный вопль. Послушавъ ихъ мгновеніе, призракъ присоединилъ свой голосъ къ этому похоронному пѣнію и сталъ постепенно растворяться въ холодномъ мракѣ ночи.

Скруджъ послѣдовалъ за нимъ къ окну: такъ непобѣдимо было любопытство. И выглянулъ изъ окна.

Все воздушное пространство наполнилось призраками, тревожно метавшимися во всѣ стороны и стенящими. На каждомъ призракѣ была такая же цѣпь, какъ и на духѣ Марли. Ни одного не было безъ цѣпи, а нѣкоторые, — быть можетъ, преступные члены правительства, — были скованы вмѣстѣ. Многихъ изъ нихъ Скруджъ зналъ при жизни. Напримѣръ, онъ отлично зналъ стараго духа въ бѣломъ жилетѣ, тащившаго за собой чудовищный желѣзный ящикъ, привязанныи къ щиколкѣ. Призракъ жалобно кричалъ, не будучи въ состояніи помочь несчастной женщинѣ стъ младенцемъ, сидѣвшимъ внизу, на порогѣ двери. Было ясно, что самыя ужасныя муки призраковъ заключались въ томъ, что они не были въ силахъ сдѣлать то добро, которое хотѣли бы сдѣлалъ.

Туманъ ли окуталъ призраки или они растаяли въ туманѣ, Скруджъ не могъ бы сказать увѣренно. Но вотъ голоса ихъ смолкли, всѣ сразу, и ночь опять стала такою же, какой была при возвращеніи Скруджа домой.

Скруджъ заперъ окно и осмотрѣлъ дверь, черезъ которую вошелъ духъ. Она была заперта на двойной замокъ, повѣшенный имъ же самимъ, задвижка осталась нетронутой. Онъ попытался было сказать «вздоръ», но остановился на первомъ же слогѣ, и, отъ волненій ли, которыя онъ испыталъ, отъ усталости ли, оттого ли; что заглянулъ въ невѣдомый міръ или же вслѣдствіе разговора съ духомъ, поздняго часа, потребности въ отдыхѣ, но онъ тотчасъ же подошелъ къ кровати и мгновенно, даже не раздѣваясь, заснулъ.

СТРОФА II

Первый духъ

Когда Скруджъ проснулся, было такъ темно, что, выглянувъ изъ алькова, онъ едва могъ отличить прозрачное пятно окна отъ темныхъ оконъ своей комнаты. Онъ зорко всматривался въ темноту своими острыми, какъ у хорька, глазами, и слушалъ, какъ колокола на сосѣдней церкви отбивали часы.

Къ его великому изумленію, тяжелый колоколъ ударилъ шесть разъ, потомъ семь, восемь и такъ до двѣнадцати; затѣмъ все смолкло. Двѣнадцать! А когда онъ ложился, былъ вѣдь третій часъ. Очевидно, часы шли неправильно. Должно быть, ледяная сосулька попала въ механизмъ. Двѣнадцать! Онъ дотронулся до пружины своихъ часовъ съ репетиціей, чтобы провѣрилъ тѣ нелѣпыя часы. Маленькій быстрый пульсъ его часовъ пробилъ двѣнадцать и остановился.

— Какъ! Этого не можетъ быть! — сказалъ Скруджъ, — не можетъ быть, чтобы я проспалъ весь день да еще и порядочную часть слѣдующей ночи! Нельзя же допустить, чтобы что-нибудь произошло съ солнцемъ и чтобы сейчасъ былъ полдень!

Съ этой тревожной мыслью онъ слѣзъ св кровати и ощупью добрался до окна. Чтобы увидѣть что-нибудь, онъ былъ принужденъ рукавомъ своего халата протереть обмерзшее стекло. Но и тутъ онъ увидѣлъ не много! Онъ убѣдился только въ томъ, что было очень тихо, туманно и чрезвычайно холодно. На улицахъ не было обычной суеты, бѣгущихъ пѣшеходовъ, что всегда бывало, когда день побѣждалъ ночь и овладѣвалъ міромъ.

Скруджъ снова легъ въ постель, предаваясь размышленіямъ о случившемся, но не могъ прійти ни къ какому опредѣленному рѣшенію. Чѣмъ болѣе онъ думалъ, тѣмъ болѣе запутывался и чѣмъ болѣе старался не думать, тѣмъ болѣе думалъ.

Духъ Марли окончательно сбилъ его съ толку. Какъ только, послѣ зрѣлаго размышленія, онъ рѣшалъ, что все это былъ сонъ, его мысль, подобно отпущенной упругой пружинѣ, отлетала назадъ къ первому положенію, и снова предстояло рѣшить: былъ ли это сонъ, или нѣтъ?

Въ такомъ состояніи Скруджъ лежалъ до тѣхъ: поръ, пока колокола не пробили еще три четверти и онъ вдругъ не вспомнилъ, что, согласно предсказанію Марли, первый духъ долженъ явиться, когда колоколъ пробьетъ часъ. Онъ рѣшилъ не спать и дождаться часа. Такое рѣшеніе было, конечно, самое благоразумное, такъ какъ заснуть для него было теперь такъ же невозможно, какъ подняться на небо.

Время шло такъ медленно, что Скруджъ подумалъ, что, задремавъ, онъ пропустилъ бой часовъ. Наконецъ, до его насторожившагося слуха донеслось:

— Динь-донъ!

— Четверть, — сказалъ Скруджъ, начиная считать.

— Динь-донъ!

— Половина, — сказалъ Скруджъ.

— Динь-донъ!

— Три четверти, — сказалъ Скруджъ.

— Динь-донъ:

— Вотъ и часъ, — сказалъ Скруджъ, — и ничего нѣтъ.

Онъ произнесъ эти слова прежде, чѣмъ колоколъ пробилъ часъ, — пробилъ какъ-то глухо, пусто и заунывно. Въ ту же минуту комната озарилась свѣтомъ, и точно чья-то рука раздвинула занавѣски его постели въ разныя стороны, и именно тѣ занавѣски, къ которымъ было обращено его лицо, а не занавѣски въ ногахъ или сзади. Какъ только онѣ распахнулись, Скруджъ приподнялся немого и въ такомъ положеніи встрѣтился съ неземнымъ гостемъ, который, открывая ихъ, находился такъ близко жъ нему, какъ я въ эту минуту мысленно нахожусь возлѣ васъ, читатель.

Это было странное существо, похожее на ребенка и вмѣстѣ съ тѣмъ на старика, ибо было видимо сквозь какую-то сверхъестественную среду, удалявшую и уменьшавшую его. Его волосы падали на плечи, были сѣды, какъ у старца, но на нѣжномъ лицѣ его не было ни единой морщины. Руки его были очень длинны, мускулисты, и въ нихъ чувствовалась гигантская сила. Ноги и ступни имѣли изящную форму и были голы, какъ руки. Онъ былъ облеченъ въ тунику ослѣпительной бѣлизны; а его станъ былъ опоясанъ перевязью, сіявшей дивнымъ блескомъ. Въ его рукѣ была вѣтвь свѣже-зеленаго остролистника, — эмблема зимы, — одежда-же была украшена лѣтними цвѣтами. Но всего удивительнѣе было то, что отъ вѣнца на его головѣ лились потоки свѣта, ярко озарявшіе все вокругъ, и, очевидно, для этого-то свѣта предназначался большой колпакъ-гасильникъ, который духъ держалъ подъ мышкой, чтобы употреблять его, когда хотѣлъ сдѣлаться невидимымъ. Когда же Скруджъ сталъ пристальнѣе присматриваться къ призраку, то замѣтилъ еще болѣе странныя особенности его. Поясъ призрака искрился и блестѣлъ то въ одной части, то въ другой, и то, что сейчасъ было ярко освѣщено, черезъ мгновеніе становилось темнымъ, и вся фигура призрака ежесекундно мѣнялась: то онъ имѣлъ одну руку, то одну ногу, то былъ съ двадцатью ногами, то съ двумя ногами безъ головы, то была голова, но безъ туловища: то та, то другая часть его безслѣдно исчезала въ густомъ мракѣ. Но еще удивительнѣе было то, что порою вся фигура призрака становилась ясной и отчетливой.

— Вы тотъ духъ, появленіе котораго было мнѣ предсказано? — спросилъ Скруджъ.

— Да.

Голосъ у духа былъ мягкій, нѣжный и такой тихій, что, казалось, доносился издалека, хотя духъ находился возлѣ самого Скруджа.

— Кто вы? — спросилъ Скруджъ.

— Я духъ минувшаго Рождества.

— Давно минувшаго? — спросилъ Скруджъ, разсматривая его.

— Нѣтъ, твоего послѣдняго.

Можетъ быть, Скруджъ и самъ не зналъ, почему у него явилось странное желаніе видѣть духа въ колпакѣ-гасильникѣ, но онъ все-таки попросилъ духа надѣть колпакъ.

— Какъ! — воскликнулъ духъ. — Ты уже такъ скоро пожелалъ своими бренными руками погасить тотъ свѣтъ, который я распространяю? Тебѣ мало, что ты одинъ изъ тѣхъ рабовъ страстей, ради которыхъ я принужденъ долгіе годы носить этотъ колпакъ, низко надвинувъ его на лобъ?

Скруджъ почтительно отвѣтилъ, что вовсе не хотѣлъ его обидѣть, что онъ никакъ не можетъ понять, какимъ образомъ онъ могъ служить причиной, заставившей духа носить колпакъ. Затѣмъ онъ осмѣлился спросить, что именно привело его сюда?

— Твое благополучіе, — сказалъ духъ. Скруджъ поблагодарилъ, но не могъ удержаться отъ мысли, что спокойно проведенная ночь болѣе способствовала бы этому благополучію. Но Духъ понялъ его мысль, ибо тотчасъ же сказалъ:

— И твое спасеніе.

Сказавъ это, онъ протянулъ свою сильную руку и ласково коснулся Скруджа.

— Встань и слѣдуй за мною.

Скруджъ чувствовалъ, что было бы безполезно сказать что-нибудь въ свое оправданіе, что дурная погода и поздній часъ не годятся для прогулокъ, что въ постели тепло, а термометръ стоитъ ниже нуля, что онъ слишкомъ легко одѣтъ, — въ туфляхъ, шлафрокѣ и ночномъ колпакѣ,- и что онъ не здоровъ. Хотя прикосновеніе духа было нѣжно, какъ прикосновеніе руки женщины, оно однако не допускало сопротивленія. И Скруджъ всталъ, но, увидѣвъ, что духъ направился къ окну, схватилъ его за одежду.

— Я вѣдь смертный, — сказалъ онъ умоляющимъ голосомъ, — и могу упасть.

— Позволь только моей рукѣ прикоснуться къ тебѣ,- сказалъ духъ, кладя свою руку на сердце Скруджа, — и ты будешь внѣ всякой опасности.

Произнеся эти слова, духъ повелъ Скруджа сквозь стѣну, и они очутились за городомъ на дорогѣ, по обѣимъ сторонамъ которой тянулись поля. Городъ исчезъ за ними совершеній безслѣдно, а вмѣстѣ съ нимъ исчезли и туманъ и мракъ. Былъ ясный, холодный зимній денъ, и земля была одѣта снѣжнымъ покровомъ.

— О Боже! — воскликнулъ Скруджъ, всплеснувъ руками и осматриваясь кругомъ. — Здѣсь, въ этомъ мѣстѣ, я родился. Здѣсь я росъ.

Духъ кротко посмотрѣлъ на него. Нѣжное прикосновеніе его, тихое и мимолетное, тронуло старое сердце. Скруджъ ощутилъ тысячу запаховъ въ воздухѣ, изъ которыхъ каждый былъ связанъ съ тысячью мыслей, радостей, заботъ и надеждъ, давно, давно забытыхъ.

— Твои губы дрожать, — сказалъ духъ. — Что такое на твоей щекѣ?

Запинающимся голосомъ Скруджъ проговорилъ, что это прыщикъ, и просилъ духа, вести его туда, куда онъ захочетъ.

— Припоминаешь ли ты эту дорогу? — спросилъ духъ.

— О, да, — съ жаромъ произнесъ Скруджъ. — Я прошелъ бы по ней съ завязанными глазами.

— Странно. Прошло такъ много лѣтъ, а ты еще не забылъ ея, — замѣтилъ духъ. — Идемъ.

Они пошли. Скруджъ узнавалъ каждыя ворота, каждый столбъ, каждое дерево. Вдали показалось маленькое мѣстечко съ церковью, мостомъ и извивами рѣки. Они увидѣли нѣсколько косматыхъ пони, бѣгущихъ рысью по направленію къ нимъ; на пони сидѣли мальчики, которые перекликались съ другими мальчиками, сидѣвшими рядомъ съ фермерами въ большихъ одноколкахъ и телѣжкахъ. Всѣ были веселы и, перекликаясь, наполняли звонкими голосами и смѣхомъ широкій просторъ полей.

— Это только тѣни прошлаго, — сказалъ духъ. — Они не видятъ и не слышатъ насъ.

Когда веселые путешественники приблизились, Скруджъ сталъ узнавать и каждаго изъ нихъ называть по имени. Почему онъ былъ такъ несказанно радъ, видя ихъ, почему блестѣли его холодные глаза, а сердце такъ сильно билось? Почему сердце наполнилось умиленіемъ, когда онъ слышалъ, какъ они поздравляли другъ друга съ праздникомъ, разставаясь на перекресткахъ и разъѣзжаясь въ разныя стороны? Что за дѣло было Скруджу до веселаго Рождества? Прочь эти веселые праздники! Какую пользу они принесли ему?

— Школа еще не совсѣмъ опустѣла, — сказалъ духъ. — Тамъ есть заброшенный, одинокій ребенокъ.

Скруджъ сказалъ, что знаетъ это, — и зарыдалъ.

Они ввернули съ большой дороги на хорошо памятную ему тропу и скоро приблизились къ дому изъ потемнѣвшихъ красныхъ кирпичей съ небольшимъ куполомъ и колоколомъ въ немъ, съ флюгеромъ на крышѣ. Это былъ большой, но уже начавшій приходить въ упадокъ домъ. Стѣны обширныхъ заброшенныхъ службъ были сыры и покрыты мхомъ, окна разбиты и ворота полуразрушены временемъ. Куры кудахтали и расхаживали въ конюшняхъ, каретные сараи и навѣсы заростали травой. Внутри дома также не было прежней роскоши; войдя въ мрачныя сѣни сквозь открытыя двери, они увидѣли много комнатъ, пустыхъ и холодныхъ, съ обломками мебели. Затхлый запахъ сырости и земли носился въ воздухѣ, все говорило о томъ, что обитатели дома часто не досыпаютъ, встаютъ еще при свѣчахъ и живутъ впроголодь.

Духъ и Скруджъ прошли черезъ сѣни къ дверямъ во вторую половину дома. Она открылась, и ихъ взорамъ представилась длинная печальная комната, которая, отъ стоявшихъ въ ней простыхъ еловыхъ партъ, казалась еще пустыннѣе. На одной, изъ партъ, около слабаго огонька, сидѣлъ одинокій мальчикъ и читалъ. Скруджъ опустился на скамью и, узнавъ въ этомъ бѣдномъ и забытомъ ребенкѣ самого себя, заплакалъ.

Таинственное эхо въ домѣ, пискъ и возня мыши за деревянной обшивкой стѣнъ, капанье капель изъ оттаявшаго жолба, вздохи безлистаго тополя, лѣнивый скрипъ качающейся дверіи въ пустомъ амбарѣ и потрескиваніе въ каминѣ — все это отзывалось въ сердцѣ Скруджа и вызывало слезы.

Духъ, прикоснувшись къ нему, показалъ на его двойника, — маленькаго мальчика, погруженнаго въ чтеніе. Внезапно за окномъ появился кто-то въ одеждѣ чужестранца, явственно, точно живой, съ топоромъ, засунутымъ за поясъ, ведущій осла, нагруженнаго дровами.

— Это Али-баба! — воскликнулъ Скруджъ въ восторгѣ. — Добрый, старый, честный Али-баба, я узнаю его. Да! Да! Какъ-то на Рождествѣ, когда вотъ этотъ забытый мальчикъ оставался здѣсь одинъ, онъ, Али-баба, явился передъ нимъ впервые точно въ такомъ же видѣ, какъ теперь. Бѣдный мальчикъ! А вотъ и Валентинъ, — сказалъ Скруджъ, — и дикій брать его Орзонъ, вотъ они! А какъ зовутъ того, котораго, соннаго, въ одномъ бѣльѣ, перенесли къ воротамъ Дамаска? Развѣ ты не видалъ его? А слуга султана, котораго духи перевернули внизъ головой, — вонъ и онъ стоитъ на головѣ! Подѣломъ ему! Не женись на принцессѣ!

Какъ удивились бы коллеги Скруджа, услышавъ его, увидѣвъ его оживленное лицо, всю серьезность своего характера, расточающаго на такіе пустые предметы и говорящаго совсѣмъ необычнымъ голосомъ, голосомъ, похожимъ и на смѣхъ и на крикъ.

— А вотъ и попугай! — воскликнулъ Скруджъ, — зеленое туловище, желтый хвостъ и на макушкѣ хохолъ, похожій на листъ салата! Бѣдный Робинзонъ Крузо, какъ онъ назвалъ Робинзона, когда тотъ возвратился домой, послѣ плаванія вокругъ острова. «Бѣдный Робинзонъ Крузо. — Гдѣ былъ ты, Робинзонъ Крузо?» Робинзонъ думалъ, что слышитъ это во снѣ, но, какъ извѣстно, кричалъ попугай. А вотъ и Пятница, спасая свою жизнь, бѣжитъ къ маленькой бухтѣ! Голла! Гопъ! Голла!

Затѣмъ, съ быстротой, совсѣмъ несвойственной его характеру, Скруджъ перебилъ самого себя, съ грустью о самомъ себѣ воскликнулъ: «Бѣдный мальчикъ!» — и снова заплакалъ.

— Мнѣ хочется, — пробормоталъ Скруджъ, отирая обшлагомъ глаза, закладывая руки въ карманы и осматриваясь, — мнѣ хочется… но нѣтъ, уже слишкомъ поздно…

— Въ чемъ дѣло? — спросилъ духъ.

— Такъ, — отвѣчалъ Скруджъ. — Ничего. Прошлымъ вечеромъ къ моей двери приходилъ какой-то мальчикъ и пѣлъ, такъ вотъ мнѣ хотѣлось дать ему что-нибудь… Вотъ и все…

Духъ задумчиво улыбкулся, махнулъ рукой и сказалъ: «Идемъ, взглянемъ на другой праздникъ!»

При этихъ словахъ двойникъ. Скруджа увеличился, а комната сдѣлалась темнѣе и грязнѣе; обшивка ея потрескалась, окна покосились, съ потолка посыпалась штукатурка, обнаруживая голыя дранки. Но какъ это случилось, Скруджъ зналъ не лучше насъ съ вами. Однако онъ зналъ, что это такъ и должно быть, — чтобы онъ снова остался одинъ, а другіе мальчики ушли домой съ радостно встрѣчать праздникъ.

Онъ ужи не читалъ, но уныло ходилъ взадъ и впередъ. Посмотрѣвъ на духа, Скруджъ печально покачалъ головой и безпокойно взглянулъ на дверь.

Дверь растворилась, и маленькая дѣвочка, гораздо меньше мальчика, вбѣжала въ комнату и, обвивъ его шею рученками, осыпая его поцѣлуями, называла его милымъ, дорогимъ братомъ.

— Я пришла за тобою, милый брать, — сказала она. — Мы вмѣстѣ поѣдемъ домой, — говорила она, хлопая маленькими ручками и присѣдая отъ смѣха. — Я пріѣхала, чтобы взять тебя домой, домой, мой!

— Домой, моя маленькая Фанни? — воскликнулъ мальчикъ.

— Да, — сказала въ восторгѣ дѣвочка. — Домой навсегда, навсегда! Папа сталъ гораздо добрѣе, чѣмъ прежде, и у насъ дома, какъ въ раю. Однажды вечеромъ, когда я должна была, идти спать, онъ говорилъ со мною такъ ласково, что я осмѣлилась попросить его послать меня за тобой въ повозкѣ. Онъ отвѣтилъ: Хорошо, — и послалъ меня за тобою въ повозкѣ. Ты теперь будешь настоящій мужчина, — сказала дѣвочка, раскрывая глаза, — и никогда не вернешься сюда. Мы будемъ веселиться вмѣстѣ на праздникахъ.

— Ты говоришь совсѣмъ, какъ взрослая, моя маленькая Фанни, — воскликнулъ мальчикъ.

Она захлопала въ ладоши, засмѣялась, стараясь достать до его головы, приподнялась на цыпочки, обняла его и снова засмѣялась. Затѣмъ, съ дѣтской настойчивостью, она стала тащить его къ двери, и онъ, не сопротивляясь, послѣдовалъ за нею.

Какой-то страшный голосъ послышался въ сѣняхъ: «Снесите внизъ сундукъ Скруджа». Появился самъ школьный учитель, который, посмотрѣвъ сухо и снисходительно на Скруджа, привелъ его въ большое смущеніе пожатіемъ руки. Затѣмъ онъ повелъ его вмѣстѣ съ сестрой въ холодную комнату, напоминающую старый колодезь, гдѣ на стѣнѣ висѣли ландкарты, а земной и небесный глобусы, стоявшіе на окнахъ и обледенѣвшіе, блестѣли, точно натертые воскомъ. Поставивъ на столъ графинъ очень легкаго вина, положивъ кусокъ очень тяжелаго пирога, онъ предложилъ дѣтямъ полакомиться. А худощаваго слугу онъ послалъ предложить стаканъ этого вина извозчику, который поблагодарилъ и сказалъ, что если это вино то самое, которое онъ пилъ въ прошлый разъ, то онъ отказывается отъ него. Между тѣмъ чемоданъ Скруджа былъ привязанъ къ крышѣ экипажа, и дѣти, радостно простясь съ учителемъ, сѣли и поѣхали; быстро вертѣвшіяся колеса сбивали иней и снѣгъ съ темной зелени деревьевъ.

— Она всегда была маленькимъ, хрупкимъ существомъ, которое могло убить дуновеніе вѣтра, — сказалъ духъ. — Но у нея было большое сердце!

— Да, это правда, — воскликнулъ Скруджъ. — Ты правъ. Я не отрицаю этого, духъ. Нѣтъ, Боже меня сохрани!

— Она была замужемъ, — сказалъ духъ, — и, кажется, у нея были дѣти.

— Одинъ ребенокъ, — сказалъ Скруджъ.

— Да, твой племянникъ, — сказалъ духъ. Скруджъ смутился; и кратко отвѣтилъ: «да».

Прошло не болѣе мгновенія съ тѣхъ поръ, какъ они оставили школу, но они уже очутились въ самыхъ бойкихъ улицахъ города, гдѣ, какъ призраки, двигались прохожіе, ѣхали телѣжки и кареты, перебивая путь другъ у друга, — въ самой сутолокѣ большого города. По убранству лавокъ было видно, что наступило Рождество. Былъ вечеръ, и улицы были ярко освѣщены. Духъ остановился у двери какого-то магазина и спросилъ Скруджа, знаетъ ли онъ это мѣсто?

— Еще бы, — сказалъ Скруджъ. — Развѣ не здѣсь я учился?

Они вошли. При видѣ стараго господина въ парикѣ, сидящаго за высокимъ бюро, который, будь онъ выше на два дюйма, стукался бы головой о потолокъ, Скруджъ, въ сильномъ волненіи, закричалъ:

— О, да это самъ старикъ Феззивигъ! Самь Феззивигъ воскресъ изъ мертвыхъ!

Старикъ Феззивигъ положилъ перо и посмотрѣлъ на часы, — часы показывали семь. Онъ потеръ руки, оправилъ широкій жилетъ, засмѣялся, трясясь всѣмъ тѣломъ и крикнулъ плавнымъ, звучнымъ, сдобнымъ, но пріятнымъ и веселымъ голосомъ.

— Эй, вы, тамъ! Эбензаръ! Дикъ!

Двойникъ Скруджа, молодой человѣкъ, живо явился, въ сопровожденіи товарища, на зовъ.

— Такъ и есть, — Дикъ Вилкинсъ, — сказалъ Скруджъ духу. — Это онъ. Дикъ очень любилъ меня. Дикъ, голубчикъ! Боже мой!

— Эй, вы, молодцы! — сказалъ Феззивигъ. — Шабашъ! На сегодня довольно! Вѣдь сегодня сочельникъ, Дикъ! Рождество завтра, Эбензаръ! Запирай ставни! — вскричалъ старикъ Феззивигъ, громко хлопнувъ въ ладоши. — Мигомъ! Живо!

Трудно себѣ представить ту стремительность, съ какою друзья бросились на улицу за ставнями. Вы не успѣли бы сказать: разъ, два, три, какъ уже ставни были на своихъ мѣстахъ, вы не дошли бы еще до шести, какъ ужь были заложены болты, вы не досчитали бы до двѣнадцати, какъ молодцы уже вернулись въ контору, дыша, точно скаковыя лошади.

— Ну! — закричалъ Феззивигъ, съ удивительной ловкостью соскакивая со стула возлѣ высокой конторки. — Убирайте все прочь, чтобы было какъ можно больше простора. Гопъ! Годъ, Дикъ! Живѣй, Эбензаръ!

Все долой! Все было сдѣлано въ одно мгновеніе. Все, что возможно, было мгновенно убрано и исчезло съ глазъ долой. Полъ былъ подметенъ и политъ водой, лампы оправлены, въ каминъ подброшенъ уголь, и магазинъ сталъ уютенъ, тепелъ и сухъ, точно бальный залъ

Пришелъ скрипачъ съ нотами, устроился за конторкой и загудѣлъ, какъ полсотня разстроенныхъ желудковъ. Пришла мистриссъ Феззивигъ, сплошная добродушная улыбка. Пришли три дѣвицы Феззивигъ, цвѣтущія и хорошенькія. Пришли шесть юныхъ вздыхателей съ разбитыми сердцами. Пришли всѣ молодые люди и женщины, служившіе у Феззивига. Пришла служанка со своимъ двоюроднымъ братомъ, булочникомъ. Пришла кухарка съ молочникомъ, закадычнымъ пріятелемъ ея брата. Пришелъ мальчишка, живущій въ домѣ черезъ улицу, котораго, какъ думали; хозяинъ держалъ впроголодь. Мальчишка старался спрятаться за дѣвочку изъ сосѣдняго дома, уши которой доказывали, что хозяйка любила драть ихъ. Всѣ вошли другъ за другомъ — одни застѣнчиво, другіе смѣло, одни — ловко, другіе неуклюже; одни толкая, другіе таща другъ друга; но всѣ, какъ никакъ, все-таки вошли. И всѣ разомъ всѣ двадцать паръ, пустились танцовать, выступая впередъ, отступая назадъ, продѣлывая, пара за парой, самыя разнообразныя фигуры. Наконецъ, старикъ Феззивигъ захлопалъ въ ладоши и, желая остановить танецъ, воскликнулъ: «Ловко! Молодцы!» Скрипачъ погрузилъ разгоряченное лицо въ кружку портера, предназначенную для него. Потомъ, пренебрегая отдыхомъ, онъ снова появился на своемъ мѣстѣ и тотчасъ же началъ играть, хотя желающихъ танцовать еще не было, — съ такимъ видомъ, точно прежняго истомленнаго скрипача отнесли домой на ставнѣ, а это былъ новый, рѣшившійся или превзойти того, или погибнуть.

Потомъ опять были танцы, дальше игра въ фанты и опять танцы. Напослѣдокъ подали пирожное, глинтвейнъ, большой кусокъ холоднаго ростбифа, кусокъ холодной вареной говядины, пирожки и пиво, пиво… Но главный эффектъ вечера былъ послѣ жаркаго и вареной говядины, когда скрипачъ (хитрая бестія, — онъ зналъ дѣло гораздо лучше насъ съ вами!) ударилъ «Сэръ Роджеръ де-Коверли». Тутъ старикъ Феззивигъ съ мистриссъ Феззивигъ выступили впередъ, приготовляясь начать танецъ, и притомъ первой парой; но вѣдь это не шутка! Вѣдь приходилось танцовать съ двадцатью тремя-четырьмя парами, — и съ народомъ, который вовсе не намѣревался шутить, съ народомъ, который хотѣлъ пуститься въ плясъ во всю, а не прохаживаться.

На если бы ихъ было вдвое болѣе, вчетверо даже; все-таки старшій Феззивигъ и мистриссъ Феззивигъ были бы на высотѣ своей задачи. Мистриссъ Феззивигъ была достойной партнершей своего мужа во всѣхъ отношеніяхъ. Если же эта похвала, не достаточна, скажите мнѣ болѣе высокую, и я охотно употреблю ее. Положительно какой-то свѣтъ брызгалъ отъ икръ Феззивига! Они сверкали во всякой фигурѣ танца. Въ какой нибудь одинъ моментъ вы ни за что не угадали бы, что будетъ въ слѣдующій! И когда старикъ Феззивигъ и мистриссъ Феззивигъ продѣлали всѣ па: «впередъ, назадъ, обѣ руки вашему партнеру, поклонъ, реверансъ, штопоръ, продѣваніе нитки въ иголку, и назадъ, на свое мѣсто», — Феззивигъ подпрыгнулъ такъ, что, казалось, его ноги мигнули, и сталъ какъ вкопанный.

Когда часы пробили одиннадцать, семейный балъ кончился, мистеръ Феззивигъ съ супругой заняли мѣста по обѣимъ сторонамъ двери, и, пожимая руки выходившимъ гостямъ, желали имъ весело провести праздникъ. Когда всѣ, кромѣ двухъ учениковъ, ушли, хозяева точно такъ же простились и съ ними. Веселые голоса замерли, и юноши разошлись по своимъ кроватямъ въ задней комнатѣ.

Все это время Скруджъ велъ себя какъ человѣкъ, который не въ своемъ разсудкѣ. Его душа была погружена въ созерцаніе своего двойника. Онъ смотрѣлъ, вспоминалъ, радовался всему и испытывалъ странное возбужденіе. И только теперь, когда ясныя лица его двойника и Дика отвернулись отъ него, онъ вспомнилъ про духа и почувствовалъ, что духъ смотритъ прямо на него и что на головѣ его горитъ яркій свѣтъ.

— Какъ мало надо для того, чтобы заслужить благодарность этихъ глупцовъ, — сказалъ духъ.

— Мало! — повторилъ Скруджъ.

Духъ знакомъ заставилъ Скруджа прислушаться къ разговору двухъ учениковъ, которые отъ всей души расточали похвалы и благодарности Феззивигу. И, когда Скруджъ послушалъ, духъ сказалъ:

— Ну, не такъ ли? Истратилъ онъ нѣсколько фунтовъ, ну, быть можетъ, три, четыре фунта… Неужели этого достаточно, чтобы заслужить такія похвалы?

— Не въ этомъ дѣло, — сказалъ Скруджъ, задѣтый за живое его словами, и невольно говоря своимъ прежнимъ юношескимъ тономъ. — Не въ этомъ дѣло, духъ. Въ его власти сдѣлать насъ счастливыми или несчастными, нашу службу — радостнымъ или несчастнымъ бременемъ, наслажденіемъ или тяжелымъ трудомъ. Допустимъ, что его власть заключается въ какомъ-либо словѣ или взглядѣ — вещахъ столь ничтожныхъ, незначительныхъ и неуловимыхъ, — но такъ что же? Счастье, которое онъ даетъ, такъ велико, что равняется стоимости цѣлаго состоянія.

Онъ почувствовалъ взглядъ духа и остановился.

— Что такое? — спросилъ духъ.

— Ничего особеннаго, — сказалъ Скруджъ.

— Какъ будто что-то случилось съ вами, — настаивалъ духъ.

— Нѣтъ, — сказалъ Скруджъ. — Нѣтъ, мнѣ бы хотѣлось сказать теперь два-три слова моему писцу. Вотъ и все.

Когда онъ говорилъ это, его двойникъ загасилъ лампы, и Скруджъ и духъ опять очутились подъ открытымъ небомъ.

— У меня остается мало времени, — замѣтилъ духъ. — Скорѣе!

Слова эти не относились ни къ Скруджу, ни къ кому-либо другому, кого могъ видѣть духъ, но дѣйствіе ихъ тотчасъ же сказалось, — Скруджъ снова увидѣлъ своего двойника. Теперь онъ былъ старше, въ самомъ расцвѣтѣ лѣтъ. Черты его лица не были еще такъ жестки и грубы, какъ въ послѣдніе годы, но лицо уже носило признаки заботъ и скупости. Глаза его бѣгали безпокойно и жадно, что говорило о глубоко вкоренившейся страсти, которая пойдетъ далеко въ своемъ развитіи.

Онъ былъ не одинъ, онъ сидѣлъ рядомъ съ красивой молодой дѣвушкой въ траурѣ. На глазахъ ея стояли слезы, блестѣвшіе въ сіяніи, исходившемъ отъ духа минувшаго Рождества.

— Пустяки, — сказала она тихо и нѣжно. — Пустяки, — для васъ-то. Другой кумиръ вытѣснилъ меня изъ вашего сердца. И если въ будущемъ онъ дастъ вамъ утѣшеніе и радость, что постаралась бы сдѣлать и я, мнѣ нѣтъ причинъ роптать.

— Какой же это кумиръ? — спросилъ Скруджъ.

— Деньги.

— Въ вашихъ словахъ безпристрастный приговоръ свѣта! Такова людская правда! — сказалъ онъ. — Ничто не порицается такъ сурово, какъ бѣдность, и вмѣстѣ съ тѣмъ ничто такъ безпощадно не осуждается, какъ стремленіе къ наживѣ.

— Вы ужъ слишкомъ боитесь свѣта, — отвѣтила она кротко. — Всѣ ваши другія надежды потонули въ желаніи избѣжать низкихъ упрековъ этого свѣта. Я видѣла, какъ всѣ ваши благородныя стремленія отпадали одно за другимъ, пока страсть къ наживѣ не поглотила васъ окончательно. Развѣ это не правда?

— Что же изъ того? — возразилъ онъ. — Что же изъ того, что я сдѣлался гораздо умнѣе? Развѣ я перемѣнился по отношенію къ вамъ?

Она покачала головой.

— Перемѣнился?

— Союзъ нашъ былъ заключенъ давно. Въ тѣ дни мы оба были молоды, всѣмъ довольны и надѣялись совмѣстнымъ трудомъ улучшить со временемъ наше матеріальное положеніе. Но вы перемѣнились. Въ то время вы были другимъ.

— Я былъ-тогда мальчишкой, — сказалъ Скруджъ съ нетерпѣніемъ.

— Ваше собственное чувство подсказываетъ вамъ, что вы были не такимъ, какъ теперь, — отвѣтила она. — Я же осталась такою же, какъ прежде. То, что сулило счастье, когда мы любили другъ друга, теперь, когда мы чужды другъ другу, предвѣщаетъ горе. Какъ часто, съ какою болью въ сердцѣ я думала объ этомъ! Скажу одно: я уже все обдумала и рѣшила освободитъ васъ отъ вашего слова.

— Развѣ я просилъ этого?

— Словами? Нѣтъ. Никогда.

— Тогда чѣмъ же?

— Тѣмъ, что вы перемѣнились, начиная съ характера, ума и всего образа жизни, тѣмъ, что теперь другое стало для васъ главной цѣлью. Моя любовь уже ничто въ вашихъ глазахъ, точно между нами ничего и не было, — сказала дѣвушка, смотря на него кротко и твердо. — Ну, скажите мнѣ, развѣ вы стали бы теперь искать меня и стараться пріобрѣсти мою привязанность? Конечно, нѣтъ.

Казалось, что, даже помимо своей воли, Скруджъ соглашался съ этимъ. Однако, сдѣлавъ надъ собою усиліе, онъ сказалъ:

— Вы сами не убѣждены въ томъ, что говорите. Я была бы рада думать иначе, — сказала она, — но не могу, — видитъ Богъ. Когда я узнала правду, я поняла, какъ она сильна, непоколебима. Сдѣлавшись сегодня или завтра свободнымъ, развѣ вы женитесь на мнѣ, бѣдной дѣвушкѣ, безъ всякаго приданаго? Развѣ могу я разсчитывать на это? Вы, все оцѣнивавшій при нашихъ откровенныхъ разговорахъ съ точки зрѣнія барыша! Допустимъ, вы бы женились, измѣнивъ своему главному принципу; но развѣ за этимъ поступкомъ не послѣдовало бы раскаяніе и сожалѣніе? Непремѣнно. И такъ вы свободны, я освобождаю васъ, и дѣлаю это охотно, изъ-за любви къ тому Скруджу, какимъ вы были раньше.

Онъ хотѣлъ было сказать что-то, но она, отвернувшись отъ него, продолжала:

— Можетъ быть, воспоминаніе о прошломъ заставляетъ меня надѣяться, что вы будете сожалѣть объ этомъ. Но все же спустя короткое время вы съ радостью отбросите всякое воспоминаніе обо мнѣ, какъ пустой сонъ, отъ котораго вы, къ счастью, очнулись. Впрочемъ, желаю вамъ счастья и на томъ жизненномъ пути, по которому вы пойдете.

И они разстались.

— Духъ, — сказалъ Скруджъ, — не показывай мнѣ больше ничего. Проводи меня домой. Неужели тебѣ доставляютъ наслажденіе мои муки?

— Еще одна тѣнь, — воскликнулъ духъ.

— Довольно! — вскричалъ Скруджъ. — Не надо! Не хочу ея видѣть! Не надо!

Но духъ остался неумолимымъ и, стиснувъ обѣ его руки, заставилъ смотрѣть.

Они увидѣли иное мѣсто и иную обстановку: комната не очень большая, но красивая и уютная; около камина сидитъ молодая дѣвушка, очень похожая на ту, о которой только что шла рѣчь. Скруджъ даже не повѣрилъ, что это была другая, пока не увидѣлъ сидѣвшей напротивъ молодой дѣвушки ея матери — пожилой женщины, въ которую превратилась любимая имъ когда-то дѣвушка. Въ сосѣдней комнатѣ стоялъ невообразимый гвалтъ: тамъ было такъ много дѣтей, что Скруджъ, въ волненіи, не могъ даже сосчитать ихъ; и вели себя дѣти совсѣмъ не такъ, какъ тѣ сорокъ дѣтей въ извѣстной поэмѣ, которые держали себя, какъ одинъ ребенокъ, — нѣтъ, наоборотъ, каждый изъ нихъ старался вести себя, какъ сорокъ дѣтей. Потому-то тамъ и стоялъ невообразимый гамъ; но, казалось, онъ никого не безпокоилъ. Напротивъ, мать и дочь смѣялись и радовались этому отъ души. Послѣдняя скоро приняла участіе въ игрѣ, и маленькіе разбойники начали немилосердно тормошить ее. О, какъ бы я желалъ быть на мѣстѣ одного изъ нихъ! Но я никогда бы не былъ такъ грубъ! Никогда! За сокровища цѣлаго міра я не рѣшился бы помять этихъ заплетенныхъ волосъ! Даже ради спасенія своей жизни я не стащилъ бы этотъ маленькій, безцѣнный башмачокъ! Никогда я не осмѣлился бы обнять этой таліи, какъ то дѣлало въ игрѣ дерзкое молодое племя: я бы ожидалъ, что въ наказаніе за это моя рука скрючится и никогда не выпрямится снова, и однако, признаюсь, я дорого бы далъ, чтобы прикоснуться къ ея губамъ, спросить ее о чемъ-нибудь — и только для того, чтобы она раскрыла ихъ, чтобы смотрѣть на ея опущенныя рѣсницы, распустить ея волосы, самая маленькая прядь которыхъ была бы сокровищемъ для меня. Словомъ… я желалъ бы имѣть право хотя бы на самую ничтожную дѣтскую вольность, но въ то же время хотѣлъ бы быть и мужчиной, вполнѣ знающимъ ей цѣну.

Но вотъ послышался стукъ въ дверь, — и тотчасъ же вслѣдъ за этимъ дѣти такъ ринулись. къ двери, что дѣвушка со смѣющимся лицомъ и помятымъ платьемъ, попавъ въ самую средину раскраснѣвшейся буйной толпы, была подхвачена ими и вмѣстѣ со всей ватагой, устремилась привѣтствовать отца, возвратившагося домой въ сопровожденіи человѣка, который несъ рождественскіе подарки и игрушки.

Толпа дѣтей тотчасъ же бросилась штурмомъ на беззащитнаго носильщика. Дѣти взлѣзали, на него со стульевъ, замѣнявшихъ имъ приставныя лѣстницы, залѣзали къ нему въ карманы, тащили свертки въ оберточной коричневой бумагѣ, крѣпко вцѣплялись въ его галстукъ, колотили его по спинѣ, и брыкались въ приливѣ неудержимой радости. И съ какими криками восторга развертывался каждый свертокъ! Какой ужасъ охватилъ всѣхъ, когда одинъ изъ малютокъ былъ захваченъ на мѣстѣ преступленія, въ тотъ моментѣ, когда онъ положилъ кукольную сковородку въ ротъ, и какое отчаяніе вызывало подозрѣніе, что онъ-же проглотилъ игрушечнаго индюка, приклееннаго къ деревянному блюду, и какъ спокойно вздохнули всѣ, когда оказалось, что все это — ложная тревога. Шумъ смолкъ, и дѣти постепенно стали удаляться наверхъ, гдѣ и улеглись спать.

Скруджъ сталъ еще внимательнѣе наблюдать:

Онъ видѣлъ, какъ хозяинъ, на котораго нѣжно облокотилась дочь, сѣлъ рядомъ съ ней и женою у камелька. Взоръ Скруджа омрачился, когда онъ представилъ, что это милое, прелестное существо могло называть его отцомъ, согрѣвать зиму его жизни.

— Бэлла, — сказалъ мужчина, съ улыбкой обращаясь къ женѣ. — Сегодня я видѣлъ твоего стараго друга.

— Кого?

— Угадай.

— Какъ же я могу! Ахъ, знаю, — прибавила она, отвѣчая на его смѣхъ. — Мистера Скруджа?

— Да. Я проходилъ мимо окна его конторы и, такъ какъ оно не было заперто, а внутри горѣла свѣча, я видѣлъ его. Его компаньонъ, я слышалъ, умеръ и теперь онъ сидитъ одинъ совсѣмъ одинъ въ цѣломъ мірѣ.

— Духъ, — сказалъ Скруджъ съ дрожью въ голосѣ,- уведи меня отсюда!

— Я вѣдь сказалъ тебѣ, что это тѣни минувшаго, — сказалъ духъ.

— Уведи меня! — воскликнулъ Скруджъ. — Я не перенесу этого!

Онъ повернулся и встрѣтилъ взглядъ духа, въ которомъ страннымъ образомъ сочетались отрывки всѣхъ лицъ, только что имъ видѣнныхъ.

— Оставь меня, уведи меня, не смущай меня болѣе!

Не высказывая ни малѣйшаго сопротивленія всѣмъ попыткамъ Скруджа, духъ однако остался непоколебимъ, и только свѣтъ, исходившій отъ него, разгорался все ярче и ярче.

И смутно сознавая, что сила духа находится въ зависимости отъ этого свѣта, Скруджъ внезапно схватилъ гасильникъ и съ силой надавилъ его на голову духа.

Духъ съежился подъ гасильникомъ, закрывшимъ его всего. Несмотря на то, что Скруджъ надвигалъ гасильникъ со всей присущей ему силой, онъ все-таки не могъ погасить свѣтъ, лившійся изъ-подъ него непрерывнымъ потокомъ.

И вдругъ онъ почувствовалъ себя въ своей спальнѣ соннымъ, разбитымъ Сдѣлавъ послѣднее усиліе придавить гасильникъ, при которомъ совсѣмъ ослабѣла его рука, онъ, едва успѣвъ дойти до кровати, погрузился въ глубокій сонъ.

СТРОФА III

Второй духъ

Всхрапнувъ слишкомъ громко, Скруджъ внезапно очнулся и сѣлъ на кровати, чтобы собраться съ мыслями. Онъ отлично зналъ, что колоколъ скоро пробьетъ часъ, и почувствовалъ, что пришелъ въ себя именно въ то время, когда предстояла бесѣда со вторымъ духомъ, предсказаннымъ Яковомъ Марли. Скруджу очень хотѣлось знать, какую изъ занавѣсокъ теперь отодвинетъ призракъ. Но, ощутивъ, отъ такого ожиданія непріятный холодъ, онъ не утерпѣлъ и самъ раздвинулъ ихъ, снова улегся въ постель и насторожился. Въ моментъ встрѣчи съ духомъ онъ приготовился окликнуть его и тѣмъ скрыть свой страхъ и волненіе.

Люди ловкіе, умѣющіе найтись въ какихъ угодно обстоятельствахъ, говорятъ, хвастаясь своими способностями, что имъ рѣшительно все равно, играть ли въ орлянку, или убить человѣка, хотя между обоими этими занятіями лежитъ цѣлая пропасть. Я не настаиваю на томъ, что это вполнѣ примѣнимо къ Скруджу, но вмѣстѣ съ тѣмъ и не сталъ бы разувѣрять васъ въ томъ, что Скруджъ былъ настроенъ самымъ страннымъ образомъ и, пожалуй, не особенно бы поразился, увидавъ вмѣсто грудного младенца носорога.

Приготовясь ко всему, Скруджъ однако никакъ не предполагалъ, что ничего не увидитъ, а потому, когда колоколъ пробилъ часъ, никто не явился, его охватила сильная дрожь. Прошло пять, десять минутъ, четверть часа, — ничего не случилось. Скруджъ продолжалъ лежать на своей постели, освѣщаемый потокомъ какого-то красноватаго свѣта, тревожившаго его своей непонятностью гораздо болѣе, чѣмъ появленіе двѣнадцати духовъ, — лежалъ до тѣхъ поръ, пока часы не пробили часъ. Порой у него возникало опасеніе, — не происходитъ ли ужъ въ этотъ моментъ рѣдкій случай самосгоранія, но и это мало утѣшало его, такъ какъ и въ этомъ онъ не былъ твердо убѣжденъ.

Однако онъ, наконецъ, остановился на той самой простой мысли, которая намъ съ вами, читатель, пришла бы въ голову раньше всего. А ужъ это такъ всегда бываетъ: человѣкъ въ чужой бѣдѣ гораздо находчивѣе и отлично знаетъ, что надо дѣлать.

Итакъ, говорю я, Скруджъ, наконецъ, рѣшилъ, что источникъ и разгадка этого таинственнаго свѣта находится въ сосѣдней комнатѣ, откуда, повидимому, и исходилъ свѣтъ. Когда эта мысль окончательно овладѣла имъ, онъ тихо всталъ и въ туфляхъ подошелъ въ двери.

Въ ту минуту, когда Скруджъ взялся за скобку, чей-то странный голосъ назвалъ его по имени и приказалъ ему войти.

Онъ повиновался.

Въ томъ, что это была его собственная комната не могло быть ни малѣйшаго сомнѣнія, но съ ней произошла изумительная перемѣна. Стѣны и потолокъ были задрапированы живой зеленью, производя впечатлѣніе настоящей рощи; на каждой вѣтви ярко горѣли блестящія ягоды. Кудрявыя листья остролиста, омелы, плюща отражали въ себѣ свѣтъ, точно маленькія зеркала, разсѣянныя повсюду. Въ трубѣ камина взвивалось огромное свистящее пламя, какого эти прокопченные камни никогда не знали при Скруджѣ и Марли за много, много минувшихъ зимъ. На полу, образуя тронъ, громоздились индюшки, гуси, дичь, свинина, крупныя части тушъ, поросята, длинныя гирлянды сосисекъ, пуддинги, боченки устрицъ, до-красна раскаленные каштаны, румяныя яблоки, сочные апельсины, сладкія до приторности груши, крещенскіе сладкіе пироги, кубки съ горячимъ пуншемъ, наполнявшимъ комнату тусклымъ сладкимъ паромъ. На тронѣ свободно и непринужденно сидѣлъ пріятный, веселый великанъ. Онъ держалъ въ рукѣ пылающій факелъ, похожій на рогъ изобилія и высоко поднялъ его, такъ чтобы свѣтъ падалъ на Скруджа, когда тотъ подошелъ къ двери и заглянулъ въ комнату.

— Войди! — произнесъ духъ. — Познакомимся по. ближе.

Скруджъ робко вошелъ и опустилъ голову передъ духомъ. Онъ не былъ тѣмъ, угрюмымъ и раздражительнымъ Скруджемъ, какимъ бывалъ обыкновенно. И хотя глаза духа были ясны и добры, онъ не хотѣлъ встрѣчаться съ ними.

— Я духъ нынѣшняго Рождества, — сказалъ призракъ. — Приглядись ко мнѣ.

Скруджъ почтительно взглянулъ на него. Онь былъ одѣть въ простую длинную темно-зеленую мантію, опушенную бѣлымъ мѣхомъ. Мантія висѣла на немъ такъ свободно, что не вполнѣ закрывала его широкой обнаженной груди, словно пренебрегавшей какимъ бы то ни было покровомъ. Подъ широкими складками мантіи ноги его были также голы. На головѣ былъ вѣнокъ изъ остролиста, усѣянный сверкающими ледяными сосульками. Его темные распущенные волосы были длинны. Отъ его широко раскрытыхъ, искрящихся глазъ, щедрой руки, радостнаго лица и голоса, отъ его свободныхъ, непринужденныхъ движеній вѣяло добродушіемъ и веселостью. На его поясѣ висѣли старинныя ножны, изъѣденныя ржавчиной и пустыя.

— Ты никогда не видалъ подобнаго мнѣ? — воскликнулъ духъ.

— Никогда, — отвѣчалъ Скруджъ.

— Развѣ ты никогда не входилъ въ общеніе съ младшими братьями моей семьи, рожденными въ послѣдніе годы, и изъ которыхъ я самый младшій? — продолжалъ духъ.

— Кажется, нѣтъ, — сказалъ Скруджъ. — Много ли у тебя братьевъ, духъ?

— Болѣе тысячи восьмисотъ, — сказалъ духъ.

— Вотъ такъ семья! — проворчалъ Скруджъ. — Попробуй-ка ее прокормить!

Духъ нынѣшняго Рождества всталъ.

— Духъ, — сказалъ покорно Скруджъ, — веди меня, куда хочешь. По волѣ духа, я пространствовалъ всю прошлую ночь и признаюсь, полученный мною урокъ не пропалъ даромъ. Позволь же мнѣ и въ эту ночь воспользоваться твоими поученіями.

— Прикоснись къ моей одеждѣ.

Скруджъ исполнилъ приказаніе духа, крѣпко ухватившись за его мантію.

Остролистъ, омела, красныя ягоды, плющъ, индюшки, гуси, дичь, свинина, мясо, поросята, сосиски, устрицы, пуддингъ, плоды, пуншъ — все мгновенно исчезло. Скрылась и комната, огонь, потокъ красноватаго свѣта, исчезла ночь, и они очутились въ рождественское утро на улицахъ города, гдѣ рабочіе съ рѣзкими, но пріятными звуками счищали съ тротуаровъ и крышъ домовъ снѣгъ, который, падая, внизъ на улицу, разсыпался снѣжной пылью, приводя въ восторгъ мальчишекъ.

Окна мрачныхъ стѣнъ домовъ казались еще мрачнѣе отъ гладкой бѣлой пелены снѣга на крышахъ, домовъ и грязнаго снѣга на землѣ, который тяжелыми колесами каретъ и ломовыхъ фуръ былъ изрытъ, точно плугомъ, — глубокія борозды пересѣкались въ разныхъ направленіяхъ по сто разъ одна съ другой, особенно на перекресткахъ улицъ, гдѣ онѣ такъ перепутались въ желтой, густой, ледяной слякоти, что ихъ невозможно было отграничить.

Небо было пасмурно, и даже самый короткія улицы задыхались отъ темной влажно-ледяной мглы, насквозь пропитанной, сажей дымовыхъ трубъ, частицы которой вмѣстѣ съ туманомъ спускались внизъ. Казалось, всѣ трубы Великобританіи составили заговоръ и дымили во-всю.

Несмотря на то, что ни въ погодѣ, ни въ городѣ ее было ничего веселаго, въ воздухѣ вѣяло чѣмъ-то радостнымъ, чего не могли дать ни лѣтній воздухъ, ни самый яркій блескъ солнца.

Люди, счищавшіе снѣгъ съ крышъ, были радостны и веселы; они перекликались другъ съ другомъ изъ-за перилъ, перебрасывались снѣжками — перестрѣлка, болѣе невинная, чѣмъ шутки словесныя — и одинаково добродушно смѣялись, когда снѣжки попадали въ цѣль и когда пролетали мимо.

Между тѣмъ какъ лавки съ битой птицей были еще не вполнѣ открыты, фруктовыя уже сіяли во всемъ своемъ великолѣпіи. Разставленныя въ нихъ круглыя пузатыя корзины съ каштанами походили на жилеты веселыхъ пожилыхъ джентльменовъ, которые, вслѣдствіе своей чрезмѣрной полноты подвержены апоплексіи, и которые, развалившись у дверей, точно собираются выйти на улицу. Смуглый, красноватый испанскій лукъ, напоминающій своей толщиной испанскихъ монаховъ, съ лукаво-игривой улыбкой посматривалъ съ полокъ на проходившихъ дѣвушекъ и съ напускной скромностью на висящія вверху омелы. Груши и яблоки были сложены въ цвѣтистыя пирамиды. Прихотію лавочниковъ кисти винограда были развѣшены весьма затѣйливо, весьма соблазнительно для прохожихъ. Груды коричневыхъ, обросшихъ мхомъ лѣсныхъ орѣховъ своимъ благоуханіемъ заставляли вспоминать былыя прогулки въ лѣсу, когда доставляло такое наслажденіе утопать ногами въ сухихъ листьяхъ. Пухлыя сушеныя яблоки изъ Норфолька, смуглымъ цвѣтомъ еще рѣзче оттѣнявшія желтизну апельсиновъ и лимоновъ, были сочны и мясисты и, казалось, такъ и просились, чтобы ихъ, въ бумажныхъ мѣшкахъ, разнесли по домамъ и съѣли послѣ обѣда. Даже золотыя и серебряныя рыбы, выставленныя въ чашкѣ среди этихъ отборныхъ фруктовъ — тупыя существа съ холодной кровью, — кругобразно и беззаботно плавая въ своемъ маленькомъ міркѣ другъ за другомъ и открывая ротъ при дыханіи, казалось, знали, что творится нѣчто необычное.

А лавки колоніальныхъ товаровъ! Онѣ еще заперты. Быть можетъ, снята только одна-другая ставня. Но чего, чего не увидишь тамъ, хотя бы мелькомъ заглянувъ въ окна!

Чашки вѣсовъ съ веселымъ звукомъ спускались на прилавокъ, бечевки быстро разматывались съ катушки, жестянки съ громомъ передвигались, точно по мановенію фокусника, смѣшанный запахъ кофе и чаю такъ пріятно щекоталъ обоняніе. А какое множество чудеснаго изюма, какая бѣлизна миндаля, сколько длинныхъ и прямыхъ палочекъ корицы, обсахаренныхъ фруктовъ и другихъ пряностей! Вѣдь отъ одного этого самый равнодушный зритель почувствовалъ бы истому и тошноту! Винныя ягоды, сочны и мясисты, французскій кислый черносливъ скромно румянится въ разукрашенныхъ ящикахъ — все, все въ своемъ праздничномъ убранствѣ пріобрѣтало особый вкусъ!

Нo, этого мало. Надо было видѣть покупателей! Въ ожиданіи праздничныхъ удовольствій, они такъ суетились и спѣшили, что натыкались другъ на друга въ дверяхъ, (при чемъ ихъ ивовыя корзины трещали самымъ ужаснымъ образомъ), забывали покупки на прилавкахъ, прибѣгали за ними обратно и продѣлывали сотни подобныхъ оплошностей, не теряя однако прекраснаго расположенія духа.

Но скоро съ колоколенъ раздался благовѣстъ, призывавшій добрыхъ людей въ церкви и часовни, и толпа, разодѣтая въ лучшее платье, съ радостными лицами, двинулась по улицамъ. Тотчасъ же изъ многочисленныхъ улицъ, невѣдомыхъ переулковъ, появилось множество людей, несшихъ въ булочныя свой обѣдъ. Видъ этихъ бѣдняковъ, которые тоже собирались покутить, очень занималъ духа, и онъ, остановясь у входа булочной и снимая крышки съ блюдъ, когда приносившіе обѣды приближались жъ нему, окуривалъ ладаномъ своего факела ихъ обѣды. Это былъ удивительный факелъ: всякій разъ, когда прохожіе, натолкнувшись одинъ на другого, начинали ссориться, достаточно было, духу излить на нихъ нѣсколько капель воды изъ своего факела, чтобы тотчасъ же всѣ снова становились добродушными и сознавались, что стыдно ссориться въ день Рождества. И поистинѣ они были правы.

Спустя нѣкоторое время, колокола смолкли, булочники закрыли лавки. Надъ каждой печкой остались слѣды, въ видѣ влажныхъ талыхъ пятенъ, глядя на которыя, было пріятно думать объ успѣшномъ приготовленіи обѣдовъ. Тротуары дымились, словно самыя камни варились.

— Развѣ ѣда пріобрѣтаетъ особый вкусъ отъ того, что ты брызгаешь на нее? — спросилъ Скруджъ.

— Да. Вкусъ, присущій только мнѣ.

— Всякій ли обѣдъ сегодня можетъ пріобрѣсти такой вкусъ?

— Всякій, который даютъ радушно. Особенно же обѣды бѣдныхъ людей.

— Почему? — спросилъ Скруджъ.

— Потому что бѣдняки нуждаются въ обѣдѣ болѣе, чѣмъ кто-либо другой.

— Духъ, — сказалъ Скруджъ, послѣ минутнаго раздумья. — Меня удивляетъ, почему изъ всѣхъ существъ безчисленныхъ міровъ, которые окружаютъ насъ, именно ты препятствуешь этимъ людямъ пользоваться иногда самыми невинными наслажденіями.

— Я? — воскликнулъ духъ.

— Ты даже не допускаешь, чтобы они обѣдали каждое воскресеніе, а вѣдь только въ этотъ день они, можно сказать, обѣдаютъ по-человѣчески, — сказалъ Скруджъ.

— Я? — воскликнулъ духъ.

— Да вѣдь ты же стараешься, чтобы по воскресеньямъ эти мѣста были закрыты, — сказалъ Скруджъ.,

— Я стараюсь? — воскликнулъ духъ.

— Если я не правъ, прости меня. По крайней мѣрѣ, это дѣлается отъ твоего имени или отъ имени твоей семьи, — сказалъ Скруджъ.

— Много людей на землѣ,- возразилъ духъ, — которые нашимъ именемъ совершаютъ дѣла, исполненныя страстей, гордости, недоброжелательства, зависти, ханжества и себялюбія. Но люди эти намъ чужды. Помни это и обвиняй ихъ, а не насъ.

Скруджъ обѣщалъ, и они, оставаясь, такъ же, какъ и прежде, невидимыми, направились въ предмѣстья города. Духъ обладалъ замѣчательнымъ свойствомъ, заключавшимся въ томъ, (Скруджъ замѣтилъ это въ булочной) что, несмотря на свой гигантскій ростъ, могъ легко приспособляться ко всякому мѣсту и также удобно помѣщаться подъ низкой крышей, какъ и въ высокомъ залѣ. Можетъ быть, желаніе проявить это свойство, въ чемъ добрый духъ находилъ удовольствіе, а можетъ быть, его великодушіе и сердечная доброта привели его къ писцу Скруджа, въ домъ котораго онъ вошелъ вмѣстѣ со Скруджемъ, державшимся за его одежду. На порогѣ двери духъ улыбнулся и остановился, дабы кропаніемъ изъ факела благословить жилище Боба Крэтчита. Вѣдь только подумать! Бобъ зарабатывалъ всего пятнадцать шиллинговъ въ недѣлю; въ субботу онъ положилъ въ карманъ пятьдесятъ монетъ, носившихъ его же имя «Бобъ» [1] — и однако духъ благословилъ его домъ, состоявшій всего изъ четырехъ комнатъ. Въ это время мистриссъ Крэтчитъ встала. Она была бѣдно: одѣта въ платье, уже вывернутое два раза, но украшенное дешевыми лентами, которыя для шести пенсовъ, заплаченныхъ за нихъ, были положительно хороши. Со второй своей дочерью, Белиндой, которая также была разукрашена лентами, она накрыла столъ. Петръ погрузилъ вилку въ кастрюльку съ картофелемъ и, несмотря на то, что углы его большого воротника (воротникъ этотъ принадлежалъ Бобу, который по случаю праздника передалъ его своему, сыну и наслѣднику), лѣзли ему въ ротъ, очень радовался своему элегантному платью и охотно показалъ бы свое бѣлье даже гдѣ-нибудь въ модномъ паркѣ. Два маленькихъ Крэтчита, мальчикъ, и дѣвочка, сломя голову вбѣжали въ комнату съ криками, что изъ пекарни они слышатъ запахъ своего гуся. Мечтая съ восхищеніемъ о шалфеѣ и лукѣ, маленькіе Крэтчиты начали танцовать вокругъ стола и превозносить до небесъ Петра Крэтчита, который несмотря на то, что воротнички окончательно задушили его, продолжалъ раздувать огонь до тѣхъ поръ, пока неповоротливый картофель не сталъ пускать пузыри, а крышка со стукомъ подпрыгивать, — знакъ, что наступило время вынуть и очистить его.

— Что случилось съ вашимъ отцомъ и братомъ, Тайни-Тимомъ? — спросила мистриссъ Крэтчить. — Да и Марта въ прошлое Рождество пришла раньше на полчаса.

— А вотъ и я, мама! — сказала, входя, дѣвушка.

— Вотъ и Марта, — закричали два маленькихъ Крэтчита. — Ура! Какой гусь у насъ будетъ, Марта!..

— Что же это ты такъ запоздала, дорогая? Богъ съ тобою! — сказала мистрисъ Крэтчитъ, цѣлуя дочь безъ конца и съ ласковой заботливостью снимая съ нея шаль и шляпу.

— Наканунѣ было много работы, — отвѣтила дѣвушка, — кое-что пришлось докончить сегодня утромъ.

— Все хорошо, разъ ты пришла, — сказала мистрисъ Крэтчитъ. — Присядь къ огню и погрѣйся, милая моя. Да благословитъ тебя Богъ!

— Нѣтъ, нѣтъ! — закричали два маленькихъ Крэтчита, которые поспѣвали всюду. — Вотъ идетъ отецъ! Спрячься, Марта, спрячься!

Марта спряталась. Вошелъ самъ миленькій Бобъ, закутанный въ свой шарфъ, длиною въ три фута, не считая бахромы. Платье его, хотя и было заштопано и чищено, имѣло приличный видъ. На его плечѣ сидѣлъ Тайни-Тимъ. Увы; онъ носилъ костыль, а на его ножки были положены желѣзныя повязки.

— А гдѣ же наша Марта? — вскричалъ Бобъ Крэтчитъ, осматриваясь.

— Она еще не пришла, — сказала мистриссъ Крэтчитъ.

— Не пришла, — сказалъ Бобъ, мгновенно дѣлаясь грустнымъ. Онъ былъ разгоряченъ, такъ какъ всю дорогу отъ церкви служилъ конемъ для Тайни-Тима. — Не пришла въ день Рождества!

Хотя Маргарита сдѣлала все это въ шутку, она не вынесла его огорченія и, не утерпѣвъ, преждевременно вышла изъ-за двери шкапа и бросилася къ отцу въ объятія. Два маленькихъ Крэтчита унесли Тайни-Тима въ прачечную послушать какъ поетъ пудднигъ въ котлѣ.

— А какъ велъ себя маленькій Тайни-Тимъ? — спросила мистрисъ Крэтчитъ, подшучивая надъ легковѣріемъ Боба, послѣ того какъ онъ долго цѣловался съ дочерью. — Прекрасно, — сказалъ Бобъ. — Это золотой ребенокъ. Онъ становится задумчивымъ отъ долгаго одиночества и потому ему приходятъ въ голову неслыханныя вещи. Когда мы возвращались, онъ разсказалъ мнѣ, что люди въ церкви при видѣ его убожества съ радостью вспомнили о Рождествѣ, и о томъ, кто исцѣлялъ хромыхъ и слѣпыхъ. Все это Бобъ говорилъ съ дрожью въ голосѣ и волненіемъ, которое еще болѣе усилилось, когда онъ выражалъ надежду, что Тайни-Тимъ будетъ здоровъ и крѣпокъ.

По полу раздался проворный стукъ его костыля, и не успѣли сказать и одного слова, какъ Тайни-Тимъ вмѣстѣ съ своимъ братомъ и сестрой вернулся къ своему столу, стоявшему возлѣ камина, — какъ разъ въ то время, когда Бобъ, засучивъ рукава (Бѣднякъ! Онъ воображалъ, что ихъ возможно износить еще болѣе!) составлялъ въ глиняномъ кувшинѣ какую-то горячую смѣсь изъ джина и лимоновъ, которую, размѣшавъ, онъ поставилъ на горячее мѣсто на каминѣ. Петръ и два маленькихъ Крэтчита отправились за гусемъ, съ которымъ скоро торжественно и вернулись.

Съ появленіемъ гуся началась такая суматоха, что можно было подумать, что гусь самая рѣдкая птица изъ всѣхъ пернатыхъ — чудо, въ сравненіи съ которымъ черный лебедь самая заурядная вещь. И дѣйствительно, гусь былъ большой рѣдкостью въ этомъ домѣ.

Заранѣе приготовленный въ кастрюлькѣ соусъ мистриссъ Крэтчитъ нагрѣла до того, что онъ шипѣлъ, Петръ во всю мочь хлопоталъ съ картофелемъ, миссъ Белинда подслащивала яблочный соусъ, Марта вытирала разогрѣтыя тарелки. Взявъ Тайни-Тима, Бобъ посадилъ его за столъ рядомъ съ собою на углу стола. Два маленькихъ Крэтчита поставили стулья для всѣхъ, не забывъ, впрочемъ, самихъ себя и, занявъ свои мѣста, засунули ложки въ ротъ, чтобы не просить гуся раньше очереди.

Наконецъ, блюда были разставлены и прочитана молитва передъ обѣдомъ. Всѣ, затаивъ дыханіе, замолчали. Мистриссъ Крэтчитъ, тщательно осмотрѣвъ большой ножъ, приготовилась разрѣзать гуся и, когда послѣ этого брызнула давно ожидаемая начинка, вокругъ поднялся такой шопотъ восторга, что даже Тайни-Тимъ, подстрекаемый двумя маленькими Крэтчитами, ударилъ по столу ручкой своего ножа и слабымъ голоскомъ закричалъ: «Ура!»

Нѣтъ, никогда не было такого гуся! По увѣренію Боба, невозможно и повѣрить тому, что когда-либо къ столу приготовлялся такой гусь. Его нѣжный вкусъ, величина и дешевизна возбуждали всеобщій восторгъ. Приправленный яблочнымъ соусомъ и протертымъ картофелемъ, гусь составилъ обѣдъ для цѣлой семьи. Увидѣвъ на, блюдѣ оставшуюся небольшую косточку, мистриссъ Крэтчитъ замѣтила, что гуся съѣли не всего. Однако, всѣ были сыты и особенно маленькіе Крэтчиты, которые сплошь выпачкали лица лукомъ и шалфеемъ. Но вотъ Белинда перемыла тарелки, а мистриссъ Крэтчитъ выбѣжала изъ комнаты за пуддиномъ, взволнованная и смущенная.

— А что, если онъ не дожарился? А что, если развалился? Что, если кто-нибудь перелѣзъ черезъ стѣну задняго двора и укралъ его, когда они ѣли гуся. — Это были такія предположенія, отъ которыхъ два маленькихъ Крэтчита поблѣднѣли, какъ смерть. Приходили въ голову всевозможные ужасы.

Цѣлое облако пару! Пуддингъ вынули изъ котелка, и отъ салфетки вошелъ такой запахъ мокраго бѣлья, что казалось, будто рядомъ съ кондитерской и кухмистерской была прачечная. Да, это былъ пуддингъ! Спустя полминуты явилась мистрисъ Крэтчить, раскраснѣвшаяся и гордо улыбающаяся, съ пуддингомъ, похожимъ на пестрое пушечное ядро, крѣпкимъ и твердымъ, кругомъ котораго пылалъ ромъ, а на вершинѣ въ видѣ украшенія былъ пучокъ остролиста).

Какой дивный пуддингъ! Бобъ Крэтчитъ замѣтилъ — и притомъ спокойно — что мистриссъ Крэтчить со времени ихъ свадьбы ни въ чемъ не достигала такого совершенства.

Почувствовавъ облегченіе, мистриссъ Крэтчитъ призналась въ томъ, что она очень боялась, что положила не то количество муки, которое было нужно. Каждый могъ что-либо сказать, но всѣ воздержались даже отъ мысли, что для такой большой семьи пуддингъ недостаточно великъ, хотя всѣ сознавали это. Развѣ можно было сказать что-нибудь подобное? Никто даже не намекнулъ на это.

Наконецъ, обѣдъ конченъ, скатерть убрана со стола, каминъ вычищенъ и затопленъ. Отвѣдавъ смѣсь въ кувшинѣ, всѣ нашли ее превосходной; яблоки и апельсины были выложены на столъ, и совокъ каштановъ былъ брошенъ на огонь. Потомъ вся семья собралась вокругъ камина, расположившись такимъ порядкомъ, который Бобъ называлъ «кругомъ», подразумѣвая полукругъ, и была выставлена вся стеклянная посуда: два стакана и стеклянная чашка безъ ручки.

Но посуда эта вмѣщала все содержимое изъ кувшина не хуже золотыхъ кубковъ. Каштаны брызгали и шумно потрескивали, пока Бобъ съ сіяющимъ лицомъ разливалъ напитокъ.

— Съ праздникомъ васъ, съ радостью, дорогіе! Да благословитъ васъ Богъ!

Вся семья и послѣднимъ Тайни-Тимъ повторили это восклицаніе.

Тайни-Тимъ сидѣлъ рядомъ съ отцомъ на своимъ маленькомъ стулѣ. Бобъ любовно держалъ его худую ручку въ своей рукѣ, точно боялся, что его отнимутъ у него, и хотѣлъ удержанъ.

— Духъ, — сказалъ Скруджъ съ участіемъ, котораго раньше никогда не испытывалъ, — сказки, будетъ ли живъ Тайни-Тимъ?

— Въ уголкѣ, возлѣ камина, я вижу пустой стулъ, — отвѣтилъ духъ, — и костыль, который такъ заботливо оберегаютъ! Если тѣни не измѣнятся, ребенокъ умретъ.

— Нѣтъ, нѣтъ! — воскликнулъ Скруджъ. — О, нѣтъ! Добрый духъ, скажи, что смерть пощадитъ его.

— Если тѣни не измѣнятся, духъ будущаго Рождества уже не встрѣтитъ его здѣсь, — сказалъ духъ. — Что же изъ того? Если онъ умретъ, онъ сдѣлаетъ самое лучшее, ибо убавитъ излишекъ населенія.

Скруджъ склонилъ голову, услышавъ свои собственныя слова и почувствовалъ печаль и раскаяніе.

— Человѣкъ, — сказалъ духъ, — если въ тебѣ сердце, а не камень, воздержись отъ нечестивыхъ словъ, пока не узнаешь, что такое излишекъ населенія. Тебѣ ли рѣшать, какіе люди должны жить, какіе умирать? Передъ очами Бога, можетъ быть, ты болѣе недостойный, и имѣешь меньше права на жизнь, чѣмъ милліоны подобныхъ ребенку этого бѣдняка. Боже! Каково слушать букашку, разсуждающую о такихъ же, какъ она сама, букашкахъ, живущихъ въ пыли и прахѣ!

Скруджъ, дрожа, наклонилъ голову и опустилъ глаза. Но онъ снова быстро поднялъ ихъ, услышавъ свое имя.

— За мистера Скруджа! — сказалъ Бобъ. — Пью за здоровье Скруджа, виновника этого праздника

— Дѣйствительно, виновникъ праздника! — воскликнула мистриссъ Крэтчитъ, краснѣя. — Какъ бы я хотѣла, чтобы онъ былъ здѣсь. Я бы всѣ высказала ему откровенно, и, думаю, мои слова не пришлись бы ему по вкусу.

— Дорогая моя, — сказалъ Бобъ, — вѣдь сегодня день Рождества!

— Конечно, — сказала она, — только ради такого дня и можно выпить за здоровье такого противнаго, жаднаго и безчувственнаго человѣка, какъ мистеръ Скруджъ. Никто лучше тебя не знаетъ его, бѣдный Робертъ!

— Дорогая, — кротко отвѣтилъ Бобѣ,- вѣдь сегодня Рождество!

— Только ради тебя и такого дня я выпью за его здоровье, — сказала мистриссъ Крэтчитъ, — но не ради Скруджа. Дай Богъ ему подольше пожить! Радостно встрѣтитъ праздникъ и счастливо провести Новый годъ! Я не сомнѣваюсь, что онъ будетъ веселъ и счастливъ!

Послѣ нея выпили и дѣти. Это было первое, что они сдѣлали безъ обычной сердечности. Тайни-Тимъ выпилъ послѣднимъ, оставаясь совершенно равнодушнымъ къ тосту. Скруджъ былъ истымъ чудовищемъ для всей семьи, упоминаніе его имени черной тѣнью осѣнило всѣхъ присутствующихъ, и эта тѣнь не разсѣивалась цѣлыхъ десять минутъ.

Но послѣ того, какъ они отдѣлались отъ воспоминаній о Скруджѣ, они почувствовали такое облегченіе, что стали въ десять разъ веселѣе.

Бобъ сказалъ, что имѣетъ въ виду мѣсто для Петра и, если удастся получить это мѣсто, то оно будетъ приносить еженедѣльно пять шиллинговъ и шесть пенсовъ.

Два маленькихъ Крэтчита страшно смѣялись при мысли о томъ, что вдругъ Петръ станетъ дѣльцомъ; а самъ Петръ задумчиво смотрѣлъ изъ-за своихъ воротничковъ на огонь, точно соображая, куда лучше помѣстить капиталъ, съ котораго онъ будетъ получать фантастическій доходъ. Марта, служившая ученицей у модистки, разсказала о своихъ работахъ, о количествѣ часовъ, которые она работала подъ рядъ, и мечтала о томъ, какъ завтра она будетъ долго лежать въ постели и наслаждаться отдыхомъ. Завтра праздникъ, и она проведетъ его со своими. Она разсказывала еще о томъ, какъ нѣсколько дней тому назадъ видѣла лорда, который былъ такъ же высокъ ростомъ, какъ Петръ; при этомъ Петръ такъ высоко потянулъ воротнички, что почти не стало видно его головы. Все это время каштаны и кружка переходили изъ рукъ въ руки, а вскорѣ Тайни-Тимъ запѣлъ пѣснь о заблудившемся въ снѣгахъ ребенкѣ — запѣлъ маленькимъ жалобнымъ голоскомъ, но по-истинѣ чудесно.

Во всемъ этомъ праздникѣ не было ничего особеннаго. Одѣты всѣ были бѣдно, красивыхъ лицъ не было. Башмаки были худы, промокали, платья поношены, и очень вѣроятно, что Петръ отлично зналъ, гдѣ закладываютъ вещи. Но всѣ были счастливы, довольны, благодарны другъ другу, и когда исчезали въ яркихъ потокахъ свѣта, исходившихъ изъ факела духа, то казались еще счастливѣе, и Скруджъ до послѣдней минуты своего пребыванія у Боба не спускалъ глазъ съ его семьи, а особенно съ Тайни-Тима.

Тѣмъ временемъ стало темно, и пошелъ довольно сильный снѣгъ. Въ кухняхъ, гостиныхъ и другихъ покояхъ домовъ чудесно блестѣли огни, когда Скруджъ и духъ проходили по улицамъ. Тамъ, при колеблющемся свѣти камина, шли, очевидно, приготовленія къ пріятному обѣду съ горячими тарелками, насквозь прохваченными жаромъ; тамъ, чтобы заградить доступъ мраку и холоду, можно было во всякій моментъ опустить темно-красныя гардины. Тамъ всѣ дѣти выбѣжали на улицу, въ снѣгъ, встрѣтить своихъ веселыхъ сестеръ, братьевъ, кузинъ, дядей и тетокъ и первыми повидаться съ ними. Тамъ, напротивъ, на оконныхъ шторахъ ложатся тѣни собравшихся гостей; а здѣсь толпа дѣвушекъ, наперебой болтающихъ другъ съ другомъ, перебѣгаетъ легкими шагами въ сосѣдній домъ — и плохо тому холостяку, который увидитъ ихъ съ пылающими отъ мороза лицами, — а объ этомъ хорошо знаютъ коварныя чародйки!

Судя по множеству людей, щедшихъ въ гости, можно было подумать, что никого не осталось дома и некому было встрѣчать гостей, которыхъ однако ожидали повсюду, затопивъ камины. Духъ радостно благословлялъ все. Обнаживъ свою широкую грудь и большую длань, онъ понесся впередъ, изливая по пути чистыя радости на каждаго.

Даже фонарщикъ, усѣивающій сумрачную улицу пятнами свѣта, одѣлся въ праздничное платье въ чаяніи провести вечеръ гдѣ-нибудь въ гостяхъ, и громко смѣялся, когда проходилъ духъ, впрочемъ, нимало не подозрѣвая объ этомъ.

Но вотъ, безъ всякаго предупрежденія со стороны духа, они остановились среди холоднаго пустыннаго болота, гдѣ громоздились чудовищныя массы грубаго камня, точно это было кладбище гигантовъ; вода здѣсь разливалась бы гдѣ только возможно, если бы ее не сковалъ морозъ. Здѣсь ни росло ничего, кромѣ моха, вереска и жесткой густой травы. Заходящее на западѣ солнце оставило огненную полосу, которая на мгновеніе освѣтивъ пустыню и все болѣе и болѣе хмурясь, подобно угрюмому глазу, потерялась въ густомъ мракѣ темной ночи.

— Что это за мѣсто? — спросилъ Скруджъ.

— Здѣсь живутъ рудокопы, работающіе въ нѣдрахъ земли, — отозвался духъ. — И они знаютъ меня. Смотри.

Въ окнахъ хижины блеснулъ свѣтъ, и они быстро подошли къ ней. Пройдя черезъ стѣну, сложенную изъ камня и глины, они застали веселую компанію, собравшуюся у пылающаго огня и состоявшую изъ очень стараго мужчины и женщины съ дѣтьми, внуками и правнуками. Всѣ были одѣты по-праздничному. Старикъ пѣлъ рождественскую пѣснь, и его голосъ изрѣдка выдѣлялся среди воя вѣтра, разносясь въ безплодной пустынѣ.

То была старинная пѣсня, которую онъ пѣлъ еще мальчикомъ; время отъ времени всѣ голоса сливались въ одинъ хоръ. И всякій разъ, когда они возвышались, старикъ становился бодрѣе и радостнѣе, и смолкалъ, какъ только они упадали.

Духъ недолго оставался въ этомъ мѣстѣ и, приказавъ Скруджу держаться за его одежду, полетѣлъ надъ болотомъ. Но куда онъ спѣшилъ? Не къ морю ли? Да, къ морю. Оглянувшись назадъ, Скруджъ съ ужасомъ увидѣлъ конецъ суши, рядъ страшныхъ скалъ; онъ былъ оглушенъ неистовымъ гуломъ волнъ, которыя крутились, бушевали и ревѣли среди черныхъ пещеръ, выдолбленныхъ ими, и такъ яростно грызли землю, точно хотѣли срыть ее до основанія. Но на мрачной грядѣ подводныхъ скалъ въ нѣсколькихъ миляхъ отъ берега, гдѣ весь годъ бѣшено билось и кипѣло море, стоялъ одинокій маякъ. Множество морскихъ водорослей прилипало къ его подножію, и буревѣстники, рожденные морскимъ вѣтромъ, какъ водоросли — морской водой, поднимались и падали вокругъ него, подобно волнамъ, которыхъ они чуть касались крыльями.

Но даже и здѣсь два человѣка, сторожившіе маякъ, развели огонь, который сквозь оконце въ толстой стѣнѣ проливалъ лучъ свѣта на грозное море. Протянувъ другъ другу мозолистыя руки надъ грубымъ столомъ, за которымъ они сидѣли съ кружками грога, они поздравляли другъ друга съ праздникомъ: тотъ, который былъ старше и лицо котораго отъ суровой непогоды было покрыто рубцами, какъ лица фигуръ на носахъ старыхъ кораблей, затянулъ удалую пѣсню, звучавшую, какъ буря.

Снова понесся духъ надъ чернымъ взволнованнымъ моремъ, все дальше и дальше, пока, наконецъ, далеко отъ берега, они не опустились на какое-то судно. Они побывали позади кормчаго, занимающаго свое обычное мѣсто, часового на носу, офицеровъ на вахтѣ, стоявшихъ на своихъ постахъ, подобно призракамъ. Каждый изъ нихъ думалъ о Рождествѣ, тихонько напѣвалъ рождественскую пѣснь или разсказывалъ вполголоса своему товарищу о прошедшихъ праздникахъ и дѣлился своими мечтами о родинѣ, тѣсно связанными съ этими праздниками: Каждый изъ бывшихъ на кораблѣ моряковъ, бодрствовалъ онъ или спалъ, былъ ли добръ или золъ, каждый въ этотъ день становился ласковѣе и добрѣе, чѣмъ когда-либо, и вспоминалъ о тѣхъ далекихъ людяхъ, которыхъ онъ любилъ, вѣря, что и имъ отрадно думать о немъ.

Прислушиваясь къ завываніямъ вѣтра, Скруджъ думалъ о томъ, какъ сильно должно поражать сознаніе, что ты несешься, сквозь безлюдную тьму надъ невѣдомой бездной, глубины которой таинственны, какъ смерть. Занятый такими мыслями Скруджъ очень удивился, услышавъ, вдругъ искренній смѣхъ, и удивился еще болѣе, когда узналъ смѣхъ своего племянника и очутился въ теплой, ярко освѣщенной комнатѣ рядомъ съ духомъ, который привѣтливо улыбался его племяннику.

— Ха! ха! — смѣялся тотъ;- Ха, ха, ха! —

Если вамъ, благодаря какому-либо невѣроятному случаю приходилось знать человѣка, превосходящаго племянника Скруджа способностью такъ искренно смѣяться, то я скажу, что охотно познакомился бы и постарался сблизиться съ нимъ.

Какъ прекрасно и цѣлесообразно устроено все на свѣтѣ! Заразительны печали и болѣзни, но ничто такъ не заражаетъ, какъ смѣхъ и веселость. Вслѣдъ за своимъ мужемъ, который смѣялся, держась за бока и корча всевозможныя гримасы, не менѣе искренно смѣялась жена. Собравшіеся гости также не отставали отъ нихъ

— Ха, ха, ха, ха!

— Онъ сказалъ, что Рождество вздоръ! Честное слово! — вскричалъ племянникъ Скруджа. — Мало того, онъ твердо убѣжденъ въ этомъ!

— Тѣмъ стыднѣе для него! — съ негодованіемъ сказала племянница Скруджа. — Да благословитъ Богъ женщинъ: онѣ никогда ничего не дѣлаютъ наполовину и ко всему относятся серьезно.

Жена племянника Скруджа была очень хорошепькая женщина. Ея личико съ ямочками на щекахъ, нѣсколько удивленнымъ выраженіемъ, яркимъ маленькимъ ротикомъ, точно созданнымъ для поцѣлуевъ и который, конечно, часто цѣловали — было очень привлекательно. Прелестныя маленькія пятнышки на подбородкѣ сливались, когда она начинала смѣяться, а пару такихъ блестящихъ глазъ вамъ врядъ ли случалось видѣть. Словомъ, она была очень пикантна и никто не пожалѣлъ бы, познакомившись съ ней поближе.

— О, онъ забавный старикъ, — сказалъ племянникъ Скруджа, — это правда, и не такъ пріятенъ, какъ могъ бы быть. Я не упрекаю его: за свои ошибки онъ самъ же и получаетъ должное.

— Я увѣрена, что онъ очень богатъ, — попробовала намекнуть племянница Скруджа. — По крайней мѣрѣ, ты всегда увѣряешь въ этомъ:

— Что же изъ того, дорогая, — сказалъ племянникъ Скруджа, — его богатство не приноситъ ему никакой пользы. Что хорошаго онъ изъ него извлекъ? Онъ не видитъ отъ него никакой радости. Его нисколько не утѣшаетъ мысль, что онъ могъ бы осчастливитъ насъ своимъ богатствомъ. Ха, ха, ха!

— Невыносимый человѣкъ, — замѣтила племянница Скруджа. И сестры ея и всѣ другія женщины присоединились къ ея мнѣнію.

— Нѣтъ, я не согласенъ съ этимъ, — сказалъ племянникъ Скруджа. — Мнѣ жаль его. Я не могъ бы на него сердиться, еслибы и хотѣлъ. Кто страдаетъ отъ его чудачествъ? Только онъ самъ. Видите ли, онъ забралъ себѣ въ голову, что не расположенъ къ намъ и не хочетъ притти обѣдать. Ну и что же? Онъ же и теряетъ, хотя, правда, немного.

— А по-моему, онъ лишился очень хорошаго обѣда, — прервала племянница Скруджа.

Всѣ подтвердили ея слова, и съ темъ большимъ основаніемъ, что обѣдъ былъ конченъ, и всѣ собрались вокругъ стола за десертомъ при свѣтѣ лампы.

— Мнѣ очень пріятно это слышать, — сказалъ племянникъ Скруджа, — ибо я не очень-то довѣряю искусству молодыхъ хозяекъ. Вы что скажете, Топперъ?

Очевидно, имѣя виды на одну изъ сестеръ племянницы Скруджа, Топперъ отвѣтилъ, что холостякъ — человѣкъ жалкій, отверженный и не имѣетъ права выражать своего мнѣнія по этому поводу. Одна изъ сестеръ племянницы Скруджа, полная дѣвушка въ кружевной косынкѣ (не та, у которой были розы), покраснѣла при этихъ словахъ.

— Продолжай же, Фредъ, — сказала племянница Скруджа, захлопавъ въ ладоши. — Никогда онъ не договариваетъ того, что начнетъ. Смѣшной человѣкъ!

Снова племянникъ Скруджа, такъ расхохотался, что невозможно было не заразиться его веселіемъ. Всѣ единодушно послѣдовали его примѣру, хотя сестра племянницы Скруджа, полная дѣвушка, желая удержаться отъ смѣха, усиленно нюхала ароматическій уксусъ.

— Я хотѣлъ только сказать, — промолвилъ племянникъ Скруджа, — что слѣдствіемъ его нерасположенія къ намъ и нежеланія повеселиться вмѣстѣ съ нами выходить то, что онъ теряетъ много прекрасныхъ минутъ, которыя, конечно, не принесли бы ему вреда. Все же, я думаю, ему гораздо интереснѣе было бы посѣтить насъ, чѣмъ носиться со своими мыслями или сидѣтъ въ затхлой старой конторѣ или пыльныхъ комнатахъ. Мнѣ жалъ его, а потому ежегодно я намѣренъ приглашать его къ намъ, не обращая вниманія на то, нравится ли это ему или нѣтъ. Пусть до самой смерти онъ относится съ Рождеству такъ, какъ теперь; не считаясь съ этимъ, а все-таки ежегодно буду приходить къ нему и радостно спрашивать: «Какъ ваши здоровье, дядюшка?..» и, надѣюсь, онъ перемѣнить, наконецъ, о немъ мнѣніе. И если, подъ вліяніемъ этого, онъ оставитъ своему бѣдному, писцу 50 фунтовъ стерлинговъ послѣ смерти, то и этого будетъ довольно съ меня. Думаю, что вчера мои слова тронули его.

Всѣ засмѣялись при послѣднихъ словахъ. Но будучи предобродушно настроенъ и нисколько не смущаясь тѣмъ, что смѣются надъ нимъ, лишь бы только смѣялись, племянникъ Скруджа поощрялъ ихъ въ этомъ веселіи, передавая съ сіяющимъ видомъ изъ рукъ въ руки бутылку вина.

Семья была музыкальна, и сейчасъ же послѣ чая началась музыка. Всѣ отлично знали свое дѣло, а особенно Топперъ, который во время исполненія хоровой пѣсни и канона рычалъ басомъ, даже не покраснѣвъ и не напруживъ толстыхъ жилъ на лбу. Племянница Скруджа хорошо играла на арфѣ, и среди другихъ пьесъ исполнила простую коротенькую пѣсенку (ее можно было выучиться насвистывать въ двѣ минуты), знакомую даже тому маленькому ребенку, который пріѣзжалъ за Скруджемъ въ пансіонъ, какъ объ этомъ ему напомнилъ духъ минувшаго Рождества.

Когда раздалась эта мелодичная пѣсенка, Скруджъ вспомнилъ все то, что показалъ ему духъ. Пѣсенка очень растрогала его, и онъ подумалъ, что если бы онъ прежде слышалъ ее чаще, онъ относился бы сердечнѣе къ людямъ и достигъ бы счастія и безъ помощи могильщика, закопавшаго тѣло Якова Марли. Но музыкѣ былъ посвященъ не весь вечеръ. Спустя нѣкоторое время начали играть въ фанты. Хорошо иногда сдѣлаться дѣтьми, а лучше всего быть ими въ дни Рождества, когда самъ Великій Основатель его былъ ребенкомъ, Сначала, разумѣется, играли въ жмурки. Я также мало вѣрю тому, что глаза Топпера были завязаны, какъ тому, что они были у него, въ сапогахъ. Между Топперомъ и племянникомъ Скруджа былъ, очевидно, уговоръ помогать другъ другу о чемъ зналъ и духъ Рождества. Уже одно то, какъ онъ ловилъ полную сестру племянницы Скруджа, было издѣвательствомъ надъ человѣческой довѣрчивостью. Преслѣдуя ее повсюду, онъ опрокидывалъ каминныя принадлежности, спотыкался о стулья, наталкивался на фортепіано, запутывался въ занавѣсахъ; онъ всегда зналъ, гдѣ она, и ловилъ только ее одну. Если бы вы умышленно старались попасться ему подъ руку (что и дѣлали нѣкоторые), онъ сдѣлалъ бы видъ, что ловитъ васъ, а на дѣлѣ стремился бы только къ полной дѣвушкѣ. Она все кричала, что это не честно и была, конечно, права. Но, наконецъ, онъ поймалъ ее, загнавъ въ уголъ, откуда не было выхода, несмотря на всѣ старанія ея пропорхнуть мимо него, шурша шелковымъ платьемъ. Здѣсь поведеніе его стало еще возмутительнѣе! Онъ притворился, что не узнаетъ ее. Ему, видите ли, надо было дотронуться до нея, чтобы убѣдиться въ этомъ, ощупать кольцо на ея рукѣ или цѣпочку на ея шеѣ. Гадко и омерзительно! Воспользовавшись моментомъ, когда ловилъ другой, а они оставались наединѣ за занавѣсками, она, конечно, откровенію высказала, ему свое мнѣніе о его поведеніи.

Усѣвшись на большомъ стулѣ въ уютномъ утолкѣ и поставивъ ноги на скамейку, племянница Скруджа совсѣмъ не играла въ жмурки. Позади нея стояли духъ и Скруджъ. Въ фанты же играла и она — и играла дѣйствительно искусно. Когда она играла въ игру «Какъ, когда и гдѣ», она, къ великому удовольствію своего мужа, перещеголяла своихъ сестеръ, несмотря на то, что и онѣ были очень находчивы въ этой игрѣ,- это могъ подтвердить и самъ Топперъ. Скруджъ также принималъ участіе въ игрѣ, ибо играли всѣ присутствующіе двадцать человѣкъ, молодые и старые. Играя, Скруджъ иногда совершенно забывалъ о томъ, что не слышно его голоса, и часто вслухъ давалъ вѣрные совѣты. Порой ни одна иголка самаго лучшаго издѣлія не могла своей остротой превзойти Скруджа, хотя онъ и дѣлалъ видъ, что мало догадливъ.

Духъ былъ очень доволенъ настроеніемъ Скруджа и такъ ласково смотрѣлъ на него, что тотъ, какъ мальчикъ, просилъ еще побыть здѣсь до тѣхъ поръ, пока гости не разойдутся. Однако духъ не согласился.

— Начинается новая игра, — сказалъ Скруджъ. — Еще полчаса, духъ.

Игра называлась «Да и нѣтъ». Всѣ должны были отгадать то, что задумывалъ племянникъ Скруджа.

На вопросъ онъ имѣлъ право отвѣчать только словами: «да» и «нѣтъ». На него полился цѣлый потокъ вопросовъ — и выяснялось, что задумалъ онъ животное, не совсѣмъ пріятное, дикое, которое иногда рычитъ и хрюкаетъ, иногда говоритъ, проживаетъ въ Лондонѣ и расхаживаетъ по улицамъ, — животное, котораго не показываютъ, не держатъ въ звѣринцѣ и не предназначаютъ на убой, которое — ни лошадь, ни оселъ, ни корова, ни быкъ, ни тигръ, ни собака, ни свинья, ни кошка, ни медвѣдь. При каждомъ новомъ вопросѣ, который предлагали загадавшему, онъ разражался звонкимъ смѣхомъ, точно его щекотали, и въ припадкѣ такого смѣха соскакивалъ съ дивана и топалъ ногами.

— Угадала, знаю, Фредъ, что это, — воскликнула, наконецъ, полная дѣвушка, сестра племянницы Скруджа, разразившись такимъ же смѣхомъ. — Знаю!

— Что? — воскликнулъ Фредъ.

— Вашъ дядя Скруджъ.

Она угадала. Всѣ были въ восторгѣ, Нѣкоторые, впрочемъ, замѣтили, что на вопросъ: «Медвѣдь ли это?» надо было отвѣтить «Да», а отрицательный отвѣтъ повелъ къ тому, что отвлекъ мысли отъ Скруджа, хотя многіе и думали о немъ.

— Мы ужъ достаточно повеселились по его милости, — сказалъ Фредъ. — Въ благодарность за это удовольствіе выпьемъ за его здоровье. Вотъ стаканъ глинтвейна. Итакъ: «За здоровье дяди Скруджа!»

— Прекрасно! За здоровье дяди Скруджа! — воскликнули всѣ.

— Желаемъ ему радостно встрѣтить праздникъ. Каковъ бы ни былъ старикъ Скрудхъ, мы желаемъ ему счастливаго Новаго года! — сказалъ племянникъ Скруджа.

Незамѣтно для самого себя дядя Скруджъ сдѣлался такъ веселъ, и на душѣ у него стадо такъ радостно, что онъ, если бы духъ не торопилъ его, съ удовольствіемъ отвѣтилъ бы тостомъ всѣмъ присутствующимъ, которые и не подозрѣвали, что онъ находится среди нихъ… Но все исчезло раньше, чѣмъ племянникъ Скруджа договорилъ послѣднія слова. Скруджъ и духъ снова уже были въ пути.

Чего, чего они ни видали въ своихъ долгихъ странствованіяхъ! Они посѣтили множество домовъ, всюду принося счастье; останавливались у кроватей больныхъ — и духъ облегчалъ ихъ страданія, тѣ же, которые были въ чужимъ странахъ, чувствовали себя, благодаря ему, какъ на родинѣ. Въ людей борьбы духъ вселялъ надежды, бѣдные чувствовали себя въ его присутствіи богатыми. Въ богадѣльнѣ, госпиталѣ, тюрьмѣ, въ притонахъ нищеты, — вездѣ, гдѣ только человѣкъ не закрывалъ дверей передъ духомъ, онъ разсыпалъ свои благословенія и поучалъ Скруджа.

Если только все это совершилось въ одну ночь, то ночь эта была очень длинна, — казалось, что она вмѣстила въ себя много рождественскихъ ночей. Странно было то, что въ то время, какъ Скруджъ оставался такимъ, какимъ былъ, духъ, видимо, старѣлъ. Замѣтивъ въ немъ эту перемѣну, Скруджъ однако ничего не сказалъ о ней до того момента, какъ они вышли изъ дома, гдѣ была дѣтская вечеринка. Тутъ, оставшись наединѣ съ духомъ подъ открытымъ небомъ, онъ вдругъ замѣтилъ, что волосы духа стали сѣдыми.

— Развѣ жизнь духовъ такъ коротка? — спросилъ Скруджъ.

— Моя жизнь кончится сегодня ночью.

— Такъ для тебя эта ночь послѣдняя! — воскликнулъ Скруджъ.

— Да, конецъ мой нынче въ полночь. Часъ мой близокъ. Слушай.

Въ этотъ моментъ часы пробили три четверти двѣнадцатаго.

— Прости за нескромный вопросъ, — сказалъ Скруджъ, внимательно присматриваясь къ одеждѣ духа. — Я вижу подъ твоей одеждой что-то странное, тебѣ несвойственное. Нога, это или лапа?

— Какъ будто лапа, — печально отвѣтилъ духъ.

Изъ складокъ его одежды вышло двое дѣтей, несчастныхъ, забитыхъ, страшныхъ, безобразныхъ и жалкихъ. Возлѣ ногъ духа они стали на колѣни, цѣпляясь за полы его плаща.

— О, человѣкъ! — воскликнулъ духъ. — Взгляни сюда!

То были мальчикъ и дѣвочка. Желтые, худые, оборванные, они, точно волчата, смотрѣли исподлобья, но взглядъ ихъ былъ несмѣлый, покорный. Казалось бы, прелесть и свѣжесть молодости должна была свѣтиться въ ихъ чертахъ. Но дряхлая, морщинистая рука времени уже обезобразила ихъ. Тамъ, гдѣ должны были царить ангелы, таились и грозно глядѣли дьяволы. Никакая низость, никакая извращенность, какъ бы велики онѣ ни были, не могли создать въ мірѣ подобнаго уродства.

Скруджъ въ ужасѣ отшатнулся. Онъ хотѣлъ сказать, что дѣти красивы, но слова сами собой замерли у него на устахъ, которыя не осмѣливались произнести подобной лжи.

— Духъ, они твои? — только и могъ сказать Скруджъ.

— Нѣтъ, это дѣти человѣка, — произнесъ духъ, смотря на нихъ. — Они не выпускаютъ края моей одежды, взывая о защитѣ отъ собственныхъ своихъ родителей. Мальчикъ — невѣжество, дѣвочка — Нужда. Остерегайся ихъ обоихъ и всѣхъ подобныхъ имъ, а пуще всего мальчика, ибо на челѣ его начертано: гибель. Остерегайся его, если только не сотрется это роковое слово. Возстань на него! — вскричалъ духъ. — Или же, ради своихъ нечистыхъ умысловъ, узаконяй его, увеличивай его силу! Но помни о концѣ!

— Развѣ у нихъ нѣтъ крова, развѣ никто не протягиваетъ имъ руку помощи? — воскликнулъ Скруджъ.

— Развѣ ни существуетъ тюремъ? — спросилъ духъ, обращаясь къ нему въ послѣдній разъ. — Развѣ нѣтъ рабочихъ домовъ?

Колоколъ пробилъ двѣнадцать.

Скруджъ хотѣлъ взглянуть на духа, но духъ уже исчезъ. Когда замеръ послѣдній звукъ колокола, Скруджъ вспомнилъ предсказаніе Якова Марли и, поднявъ глаза, увидѣлъ величественный образъ, привидѣніе съ закутанной головой, которое, точно облако тумана, подвигалось къ нему.

Строфа IV

Послѣдній духъ

Призракъ подходилъ безмолвно, медленно важно. При его приближеніи Скруджъ упалъ на колѣни. Что-то мрачное и таинственное разсѣивалъ призракъ вокругъ себя.

Голова, лицо, вся фигура его были закутаны въ черную мантію, и, если бы не оставшаяся на виду простертая впередъ рука, его трудно было бы отдѣлить отъ ночного мрака.

Когда призракъ поровнялся со Скруджемъ, Скруджъ замѣтилъ, что онъ былъ огромнаго роста, и таинственное присутствіе его наполнило душу Скруджа торжественнымъ ужасомъ. Призракъ былъ безмолвенъ и неподвиженъ.

— Я вижу духа будущаго Рождества? — спросилъ Скруджъ.

Призракъ не отвѣтилъ, но указалъ рукой впередъ.

— Ты покажешь мнѣ тѣни вещей, которыхъ еще нѣтъ, но которыя будутъ? — продолжалъ Скруджъ. — Да?

Казалось, духъ наклонилъ голову, ибо верхній край его мантіи на мгновеніе собрался въ складки. Это былъ единственный отвѣтъ, который получилъ Скруджъ. Онъ уже привыкъ къ общенію съ духами, но этотъ безмолвный образъ вселилъ въ него такой страхъ, что ноги его дрожали; онъ чувствовалъ, что едва держится на нихъ, что не въ состояніи слѣдовать за духомъ. Духъ помедлилъ мгновеніе, точно наблюдая за нимъ и давая ему время опомниться.

Но отъ этого Скруджу сдѣлалось еще хуже. Безотчетный, смутный страхъ охватилъ его цри мызли, что изъ-подъ этого чернаго покрывала на него устремлены безплотныя очи, тогда какъ онъ, сколько ни старался напрягать свое зрѣніе, ничего не видалъ, кромѣ призрачной руки и безформенной черной массы.

— Духи будущаго! — воскликнулъ Скруджъ. — Ты страшишь меня больше прежнихъ духовъ, видѣнныхъ мною. Но зная твое желаніе сдѣлать меня добрымъ, и надѣясь стать инымъ человѣкомъ, чѣмъ прежде, я готовъ съ благодарностью слѣдовать за тобою. Почему ты ничего не говоришь мнѣ?

Духъ попрежнему молчалъ. Его рука была направлена впередъ.

— Веди меня! — сказалъ Скруджъ. — Веди меня! Ночь убываегъ, а время; дорого мнѣ — я знаю это. Веди меня, духъ!

Призракъ сталъ отдаляться отъ Скруджа точно такъ же, какъ и подходилъ къ нему. Въ тѣни его мантіи Скруджъ послѣдовалъ за нимъ и ему казалось, что она уносила его съ собой, а городъ какъ будто самъ надвигался и окружалъ ихъ.

Они очутилисъ какъ разъ въ центрѣ городка, на биржѣ, среди купцовъ, суетливо бѣгавшихъ. взадъ и впередъ, звенѣвшихъ деньгами, толпившихся и разговаривавшихъ между собой, посматривавшихъ на часы, задумчиво игравшихъ золотыми брелоками часовъ, — словомъ, они очутились въ обстановкѣ, хорошо знакомой Скруджу.

Духъ остановился возлѣ небольшей кучки купцовъ. Замѣтивъ, что рука духа указывала на нее, Скруджъ подошелъ послушать разговоръ.

— Нѣтъ, — сказалъ крупный, толстый госдрдинъ съ громаднымъ подбородкомъ. — Я объ этомъ совершенно ничего не знаю. Знаю только, то, что онъ умеръ.

— Когда же? — спросилъ другой. — Кажется, прошлой ночью?

— Что же случилось съ нимъ? — спросилъ третій, взявъ изъ объемистой табакерки большую щепотку табаку. — А я думалъ, что онъ никогда не умретъ.

— Богъ его знаетъ, — сказалъ первый, зѣвая.

— А что онъ сдѣлалъ съ деньгами? — спросилъ господинль съ краснымъ лицомъ и висячимъ, трясущимся, какъ у индюка, наростомъ на концѣ носа.

— Я не слыхалъ, — сказалъ человѣкъ съ большимъ подбородкомъ и опятъ зѣвнулъ. — Но, можетъ быть, онъ завѣщалъ деньги своей гильдіи? Мнѣ онъ ихъ не оставилъ, я это прекраано знаю.

Эта шутка вызвала общій смѣхъ.

— Вѣроятно, похороны будутъ очень скромныя, — сказалъ тотъ же самый господинъ. — Я не знаю никого, кто бы пошелъ его проводитъ до могилы. Чеетное слово! не пойти ли намъ не дожидаясь приглашенія?

— Я, пожалуй, не прочь, но только въ томъ случаѣ, если будетъ завтракъ, — замѣтилъ господинъ съ наростомъ на носу. — Только тогда я приму участіе въ проводахъ, если меня угостятъ.

Снова раздался хохотъ.

— Чудесно! А я вотъ безкорыстнѣе васъ всѣхъ, — сказалъ первый господинъ, — я никогда не носилъ черныхъ перчатокъ и не ѣлъ похоронныхъ завтраковъ. Но все же и провожу его, если найдутся еще желающіе. Мнѣ теперь сдается, — не былъ ли я его близкимъ другомъ, ибо, встрѣчаясь съ нимъ, мы обыкновенно раскланивались и перекидывались нѣсколькими словами. Прощайте, господа! Счастливо оставаться!

Говорившіе и слушавшіе разбрелись и смѣшались съ другими группами. Скруджъ хорошо зналъ этихъ людей — и вопросительно взглднулъ на духа, ожидая объясненія того, что только что говорилось на биржѣ.

Но духъ уже двинулся далѣе, по улицѣ. Онъ указалъ пальцемъ на двухъ встрѣтившихся людей. Стараясь и здѣсь найти объясненіе толковъ на биржѣ, Скруджъ снова прислушался. Онъ зналъ и этихъ людей: то были очень богатые и знатные дѣловые люди. Скруджъ всегда дорожилъ ихъ мнѣніемъ, конечно, въ сферѣ чисто дѣловыхъ отношеній.

— Какъ поживаеге? — сказалъ одинъ изъ нихъ.

— А вы какъ? — спросилъ другой.

— Хорошо, — сказалъ первый. — Старый хрычъ, такъ-таки допрыгался,

— Я слышалъ, — отвѣтилъ второй. — А холодно, не правда ли?

— По-зимнему, вѣдь Рождество! Вы не катаетесь на конькахъ?

— Нѣтъ. Нѣтъ, мнѣ не до того! Мнѣ и кромѣ этого есть о чемъ подумать! До свиданія!

Сначала Скруджъ удивился, почему духъ придавалъ такую важность столь пустымъ, повидимому, разговорамъ, но, чувствуя, что въ нихъ кроется какой-то особенный смыслъ, задумался. Трудно было допустить, что разговоръ шелъ о смерти его стараго компаньона Якова Марли, ибо то относилось къ области прошлаго; здѣсь же было царство духа будущаго. Онъ не могъ вспомнить никого изъ своихъ знакомыхъ, кто былъ бы связанъ непосредственно съ нимъ и къ кому онъ могъ бы отнести ихъ разговоръ. Не нисколько не сомнѣваясь, что, къ кому бы онъ ни относился, въ немъ скрывается тайный смыслъ, клонящійся къ его къ собственному благу, онъ старался сохранить въ памяти каждое слово, — все, что видѣлъ и слышалъ. Онъ рѣшилъ тщательно наблюдать за своимъ двойникомъ, какъ только тотъ появится, надѣясь, что поведеніе его двойника послужитъ руководящей нитью къ изъясненію всѣхъ загадокъ.

Онъ оглядывался вокругъ себя, ища взорами своего двойника. Но въ томъ углу, гдѣ обычно стоялъ Скруджъ, былъ другой человѣкъ, часы же показывали какъ разъ то время, когда долженъ былъ быть тамъ Скруджъ. Притомъ въ толпѣ, которая стремительно входила въ ворота, онъ не замѣтилъ ни одного человѣка, похожаго на него самого. Однако, это мало удивило его, ибо, рѣшившись измѣнить образъ жизни, онъ свое отсутствіе здѣсь объяснялъ осуществленіемъ своихъ новыхъ плановъ.

Протянувъ впередъ руку, стоялъ сзади него спокойный, мрачный призракъ. Очнувшись отъ сосредоточенной задумчивости, Скруджъ почувствовалъ, по повороту руки призрака, что его невидимые взоры были пристально устремлены на него. Скруджъ содрогнулся, точно отъ холода.

Покинувъ бойкое торговое, мѣста, они отправились въ смрадную часть города, куда Скруджъ никогда не проникалъ прежде, хотя и зналъ ея мѣстоположеніе и дурную славу, которой она пользовалась. Улицы были грязны и узки, лавки и дома жалки, люди полуодѣты, пьяны, безобразны, обуты въ стоптапную обувь. Закоулки, проходы въ ворота, мѣста подъ арками, словно помойные стоки, изрыгали зловоніе, грязь и толпы людей. Ото всего квартала такъ и вѣяло порокомъ, развратомъ и нищетой.

Въ глубинѣ этого гнуснаго вертепа находилась низкая, вросшая въ землю, съ покосившейся крышей и навѣсомъ, лавченка, — лавченка, въ которой скупали желѣзо, старое тряпье, бутылки, кости и всякій хламъ. Внутри ея, на полу, были навалены кучи ржавыхъ гвоздей, ключей, цѣпей, дверныхъ петель, пилъ, вѣсовъ, гирь и всякаго скарба. Мало охотниковъ нашлось бы узнать тѣ тайны, которыя скрывались здѣсь подъ грудами безобразнаго тряпья, подъ массами разлагающагося сала и костей. Среди всего этого, возлѣ печки, топившейся углемъ и сложенной изъ старыхъ кирпичей, сидѣлъ торговецъ — сѣдой, старый, семидесятилѣтній плутъ. Защитившись отъ холода грязной занавѣской, сшитой изъ разныхъ лохмотьевъ и висѣвшей на веревкѣ, онъ курилъ трубку, наслаждаясь мирнымъ уединеніемъ.

Скруджъ и духъ вошли въ лавку одновременно съ женщиной, тащившей тяжелый узелъ; почти слѣдомъ за ней и жоже съ узломъ въ лавку вошла другая женщина, а по пятамъ за ней вошелъ человѣкъ въ полинялой черной парѣ. Увидавъ и узнавъ другъ друга, они остолбенѣли. Затѣмъ, послѣ нѣсколько мгновеній смущенія и удивленія, которымъ охваченъ былъ и самъ хозяинъ, державшій трубку въ рукѣ, всѣ разразились смѣхомъ.

— Позвольте поденщицѣ быть первой, — сказала прежде всѣхъ вошедшая женщина. — Прачка пусть будетъ второй, а слуга гробовщика — третьимъ. Каково, старикъ Джо! Нежданно-негаданно мы всѣ трое встрѣтились здѣсь.

— Мѣсто, какъ нельзя болѣе подходящее, — сказалъ старикъ Джо, вынимая трубку изо рта. — Но идемъ въ гостиную! Вы знаете, что вы тамъ съ давнихъ поръ свой человѣкъ, да и тѣ двое не чужіе. Подождите, я затворю дверь въ лавку. Ахъ, какъ она скрипитъ! Мнѣ кажется, что въ моей лавкѣ нѣтъ ни одного куска желѣза болѣе заржавленнаго, чѣмъ ея петли, и, я увѣренъ, что нѣтъ ни единой кости старѣе моихъ; ха, ха! Наша профессія и мы сами — мы стоимъ другъ друга. Но въ гостиную! Идемте же!

Гостиной называлось отдѣленіе за зававѣской, сшитой изъ тряпокъ. Старикъ сгребъ угли въ кучу старымъ желѣзнымъ прутомъ, бывшимъ когда-то частью перилъ, лѣстницы и, оправивъ коптящую лампочку (была ночь) чубукомъ своей трубки, снова взялъ ее въ ротъ.

Въ то время, когда онъ дѣлалъ это, говорившая до этого женщина бросила свой узелъ на полъ и развязно усѣлась на стулъ, положивъ руки на колѣни, нахально и вызывающе смотря на прочихъ.

— Ну, что изъ того? Что изъ того, миссъ Дильберъ! — сказала женщина. — Каждый человѣкъ имѣетъ право заботитьая о самомъ себѣ. Онъ такъ и дѣлалъ всегда.

— Это совершенно вѣрно, — сказала прачка. — Но, кажется, никто не воспользовался этимъ правомъ въ большей степени, чѣмъ онъ.

— Ну, чего вы таращите глаза другъ на друга, точно другъ друга боитесь? Кто знаетъ объ этомъ? Кажется, намъ нѣтъ смысла строить другъ другу каверзы.

— Конечно, — сказали въ одинъ голосъ Дильберъ и слуга гробовщика. — Конечно!

— Ну, и отлично, — воскликнула женщина. — Довольно объ этомъ. Кому станетъ хуже отъ того, что мы кое-что взяли? Не мертвецу же!

— Разумѣется, — сказала Дильберъ, смѣясь.

— Если этотъ скаредъ хотѣлъ сохранить всф эти вещички послѣ смерти, — продолжала женщина, — то почему при жизни онъ никому не дѣлалъ добра: вѣдь если бы онъ былъ подобрѣе, навѣрное нашелся бы кто-нибудь, кто приглядѣлъ-бы за нимъ при кончинѣ, не оставилъ бы его одинокимъ при послѣднемъ издыханіи.

— Нѣтъ словъ справедливѣе этихъ! — сказала Дильберъ. — Вотъ и наказаніе ему.

— Было бы даже лучше, если бы оно было потяжелѣе! — отвѣтила женщина. — Оно и было бы таковымъ, повѣрьте мнѣ, еслибы только я могла забрать еще что-нибудь. Развяжите узелъ, старикъ Джо и назначьте цѣну за вещи. Говорите на чистоту. Я не боюсь того, что вы развяжете мой узелъ первымъ, а они увидятъ содержимое его. Кажется, мы довольно хорошо знаемъ занятья другъ, друга, еще и довстрѣчи здѣсь. Въ этомъ нѣтъ грѣха. Развязывайте узелъ, Джо.

Но деликатность ея сотоварищей не позволила этого, и человѣкъ въ черной полинявшей парѣ отважился первымъ показать награблвивую добычу: ея было немного. Одна или двѣ печати, серебряный карандашъ, пара запонокъ и дешевенькая булавка для галстука — вотъ и все! Старикъ Джо разсматривалъ и оцѣнивалъ каждую вещь въ отдѣльности, мѣломъ записывая на стѣнѣ сумму, которую разсчитывалъ дать за каждую вещь.

Кончивъ дѣло, онъ, подвелъ итогъ.

— Вотъ! — сказалъ Джо. — Я не прибавлю и шести пенсовъ, даже если бъ меня живьемъ сварили въ кипяткѣ. Теперь чья очередь?

Слѣдующей была мистрисъ Дильберъ. У нея было нѣсколько простынь, полотенецъ, немного носильнаго платая, одна или двѣ старомодныхъ чайныхъ серебряныхъ ложки, сахарные щипцы и нѣсколько сапогъ.

Ея счетъ записывался на стѣнѣ тѣмъ же порядкомъ.

— Женщинамъ я даю всегда очень дорого, Это моя слабость, и она въ конецъ разоритъ меня, — сказалъ старикъ Джо. — Вотъ вашъ счеть. Если вы будете настаивать на прибавкѣ даже въ одинъ пенни, я раскаюсь въ своей щедрости и вычту полкроны.

— А теперь развяжите мой узелъ, Джо, — сказала первая женщина.

Чтобы развязать его, Джо для большаго удобства опустился на колѣни и, развязавь множество узловъ, вытащилъ большой тяжелый свертокъ какой-то темной матеріи.

— Что это? — спросилъ Джо. — Постельныя занавѣски?

— Да, — отвѣтила женщина со смѣхомъ, наялюѵ щнась, — Постельныя, занавѣски?

— Беужели ты хочешь сказать, что ты снялп ихъ вмѣстѣ съ кольцами, когда онъ еще лежалъ на кровати? — спросилъ Джо.

— Разумѣется, — отвѣтила женщина. — А почему бы мнѣ и не снять ихъ?

— Тебѣ на роду написано быть богатой, — сказалъ Джо, — и ты, навѣрное, добьешься этого.

— Разъ представляется случай что-нибудь взять, да еще у такого человѣка, я стѣсняться не стану! — возразила женщина хладнокровно. — Не капните масломъ на одѣяло.

— Развѣ это его одѣяло? — спросилъ Джо.

— А чье же еще, вы думаете? — отвѣтила женщина. — Небось, не простудится и безъ одѣяла.

— Надѣюсь, онъ умеръ не отъ какой-либо заразной болѣзни? — спросилъ старикъ Джо, оставляя работу и смотря на нее.

— Но безпокойтесь, — возразила женщина. — Не такое ужъ удовольствіе доставляло мнѣ его общество, не стала бы я изъ-за этаго хлама долго возиться съ нимъ, если бы онъ дѣйствителыго умеръ отъ такой болѣзни. Разглядывайте сколько угодно, не найдете ни одной дыры, ни одного потертаго мѣста. Это — самая лучшая и самая тонкая изъ всѣхъ его рубашекъ. Не будь меня, она такъ бы и пропала зря!!

— Что вы этимъ хотите сказать? Почему пропала бы? — спросилъ старикъ Джо.

— Навѣрное, ее надѣли бы на него и похоронили бы въ ней, — отаѣчала женщина со смѣхомъ. — Да и нашелся было такой дуракъ, который сдѣлалъ это, но я снова сняла ее. Если и коленкоръ не хорошъ для этой цѣли, то на что же послѣ этого онъ годенъ! Коленкоръ очень идетъ къ покойнику, и, авось, онъ не станетъ хуже въ коленкорѣ, чѣмъ въ этой рубашкѣ.

Скруджъ съ ужасомъ слушалъ этотъ разговоръ. Когда всѣ грабители собрались вокругъ своей добычи при тускломъ свѣтѣ лампочки старика, онъ съ омерзеніемъ и отвращенімъ смотрѣлъ на нихъ, онъ не чувствовалъ бы себя лучше, даже если бы сами демоны торговали его трупомъ.

— Ха, ха! — смѣялась та же женщина, когда старый Джо выложилъ фланелевый мѣшокъ съ деньгами и сталъ считать, сколько приходятся каждому. — Вотъ и развязка! Всю жизнь онъ скряжничалъ, словно для того, чтобы послѣ своей смерти дать намъ поживиться. Ха, ха, ха!

— Духъ, — сказалъ Скруджъ, дрожа всѣмъ тѣломъ. — Я вижу, вижу. Участь того несчастнаго можетъ быть и моей. Мнѣ не избѣжать ея! Но, Боже милосердный! Что это?

Онъ отшатнулся въ ужасѣ, ибо сцена измѣнилась, и онъ очутился возлѣ голой, незанавѣшенной постели, на которой, подъ изорваннымъ одѣяломъ, лежало что-то говорившее своимъ молчаніемъ больше, чѣмъ словами.

Комната была настолько темна, что ее почти, невозможно было разсмотрѣть, хотя Скруджъ, повинуясь какому-то тайному влеченію, внимательно разглядывалъ окружающее, стараясь опредѣлить, что это за комната. Блѣдный свѣтъ, проникавшій снаружи, падалъ прямо на кровать, на которой лежалъ забытый, ограбленный, безиризорный и неоплаканный трупъ.

Скруджъ смотрѣлъ на духа. Его неподвижная рука указывала на голову. Покровъ былъ накинутъ такъ небрежно, что достаточно было легкаго прикосновенія, чтобы онъ спалъ съ лица, Скруджъ подумалъ о томъ, какъ легко это сдѣлать, томился желаніемъ сдѣлать это, но не имѣлъ силы откинуть пркрывала, равно какъ и удалить призракъ, стоявшій рядомъ съ нимъ.

О, смерть, суровая, ледяная, ужасная, воздвигни здѣсь свой алтарь и облеки его такимъ ужасомъ, какимъ только можешь, ибо здѣсь твое царство! Но по твоей волѣ не спадетъ и единый волосъ съ головы человѣка, заслужившаго любовь и почетъ. Ты не въ силахъ, ради страшныхъ цѣлей своихъ, внушить отвращеніе къ чертамъ лица его, хотя рука его тяжела и падаетъ когда ее оставляютъ, хотя прекратилось біеніе сердца его и замеръ пульсъ; эта рука была вѣрна, честна, открыта; это сердце было правдиво, тепло и нѣжно, этотъ пульсъ бился по-человѣчески. Рази, убивай! Ты увидишь, какъ изъ ранъ прольется кровь его добрыхъ дѣлъ и возрастить въ мірѣ жизнь вѣчную!

Никто не сказалъ Скруджу этихъ словъ, но имъ слышалъ ихъ, когда смотрѣлъ на кровать. Онъ думалъ о томъ, каковы были бы первыя мысли этого человѣка, если бы онъ всталъ теперь. Алчность, страсть къ наживѣ, притѣсненіе ближняго? Поистинѣ, къ великолѣпному концу они привели ero.

Онъ лежалъ въ темномъ, пустомъ домѣ, всѣми покинутый, не было ни одного мужчины, ни одной женщины, ни одного ребенка, которые сказали бы: онъ былъ добръ къ намъ, и мы заплатимъ ему тѣмъ же. Кошеа царапалась въ дверь, а подъ каменнымъ поломъ, подъ каминомъ что-то грызли крысы. Почему онѣ старались проникнуть въ комнату покойника, почему онѣ были такъ неугомонны и безпокойны, — объ этомъ Скруджъ боялся и думать.

— Духъ, — сказалъ онъ, — здѣсь страшио. — Повѣрь, оставивъ это мѣсто, я не забуду твоего урока. Уйдемъ отсюда!

Но духъ указалъ на голову трупа.

— Понимаю тебя и сдѣлалъ бы это, — сказалъ Скруджъ, — но не могу. Не имѣю силы, духъ, не имѣю.

И снова ему показалось, что призракъ смотритъ на него.

— Есть ли хоть одинъ человѣжъ въ городѣ, который сожалѣетъ о кончинѣ этого несчастнаго? — спросилъ Скруджъ, изнемогая. — Покажи мнѣ такого, духъ.

Призракъ раскинулъ передъ нимъ на мгновеніе черную мантію, подобно крылу, и, открывъ ее, показалъ комнату при дневномъ свѣтѣ, комнату, гдѣ была мать съ дѣтьми. Она тревожно ожидала кого-то, расхаживая взадъ и впередъ по комнатѣ и вздрагивая при малѣйшемъ звукѣ, смотря то въ окно, то на часы. Несмотря на всѣ усилія, она не могла приняться за иглу и едва переносила голоса играющихъ дѣтей.

Наконецъ, услышавъ давно ожидаемый стукъ, она поспѣшно подошла къ двери и встрѣтила своаго мужа. Это былъ еще молодой человѣкъ, но лицо его уже носило отпечатокъ утомленія, заботъ и горя. Выраженіе его лица свѣтилось, какою-то радостью, которой онъ, повидимому стыдился, которую онъ старался подавить. Онъ сѣлъ за обѣдъ, подогрѣвавшійся для него, и когда она, послѣ долгаго молчанія, нѣжно спросила, какія новости, онъ, казалось, затруднился, что отвѣтить.

— Хорошія или дурные? — спросила она, желая вывести его изъ этого затрудненія.

— Дурныя, — отвѣтилъ онъ.

— Мы разорены въ конецъ?

— Нѣтъ, еще осталась надежда, Каролина.

— Если онъ смилостивится, — сказала пораженная женщина, — то, конечно, еще не все пропало, если бы случилось такое чудо, осталась бы нѣкоторая надежда.

— Ему уже теперь не до того: онъ умеръ, — сказалъ ея мужъ.

Судя по выраженію лица, Каролиа была кроткимъ, терпѣливымъ существомъ — и все-таки она не могла скрыть своей радости при этомъ извѣстіи. Но въ слѣдующее мгновеніе она. уже раскаялась, подавивъ голосъ сердца.

— Значить, это правда, — то, что вчера. вечеромъ сказала мнѣ эта полупьяная женщина, — я о ней уже разсказывала тебѣ,- когда я хотѣла повидаться съ нимъ и попросить отсрочки на недѣлю. Значитъ, это была не простая отговорка, не желаніе отдѣлаться отъ меня, но совершеннѣйшая правда. Онъ былъ не только боленъ, онъ лежалъ при смерти. Къ кому же перейдетъ нашъ долгъ?

— Я не знаю. Я думаю, мы еще успѣемъ приготовигъ деньги къ сроку. Едва ли его преемникъ окажется столь же безжалостнымъ кредиторомъ. Мы можемъ спокойно спать, Каролина.

Да. Какъ ни старались они скрыть своихъ чувствъ, они все-таки испытывали облегченіе. Лица притихшихъ, собравшихея въ кучку послушать непонятный для нихъ разговоръ дѣтей повеселѣли. Смерть этого человѣка осѣнила счастьемъ этотъ домъ. Единственное чувство, вызванное этой смертью, было чувство радости.

— Если ты хочешь, чтобы эта мрачная комната изгладилась изъ моей памяти, — сказалъ Скруджъ, — покажи мнѣ, духъ, такого человѣка, который сожалѣлъ бы о смерти покойника.

Духъ повелъ его по разнымъ знакомымъ ему улицамъ. Проходя по нимъ, Скруджъ всматривался во все, стараясь найти своего двойника, но нигдѣ не видѣлъ его. Они вошли въ домъ бѣдняка Крэтчита, гдѣ они уже однажды были. Мать и дѣти сидѣли вокругъ огня. Было тихо.

Очень тихо. Маленькіе шалуны Крэтчиты сидѣли въ углу тихо и неподвижно, точно статуэтки, глядя на Петра, державшаго передъ собою книгу. Мать и дочери, занятыя шитьемъ, тоже были какъ-то особенно тихи.

«И онъ взялъ ребенка и поставилъ его посреди нихъ».

Гдѣ слышалъ Скрудиъ эти слова? Не приснились же они ему? Навѣрное, мальчикъ прочелъ ихъ, когда они переступили порогъ. Почему же онъ не продолжаетъ?

Мать положила работу на столъ и подняла руки къ лицу.

— Этотъ цвѣтъ раздражаетъ мои глаза, — сказала она. — Ахъ, бѣдный, маленькій Тимъ! Теперь лучше, — сказала жена Крэтчита. — Я хуже вижу при свѣтѣ свѣчей. Мнѣ очень не хочется, чтобы вашъ отецъ, придя домой, замѣтилъ, что глаза мои такъ утомлены. — Давно бы пора ему придти, — отвѣтилъ Петръ, закрывая книгу. — Мнѣ кажется, что нѣсколько послѣднихъ вечеровъ онъ ходитъ медленнѣе, чѣмъ обыкновенно.

Снова воцарилось молчаніе. Наконецъ, жена Крэтчита сказала твердымъ веселымъ голосомъ, который вдругъ оборвалоя.

— Я знаю, что онъ… Помню, бывало, и съ Тайни-Тимомъ на плечѣ онъ ходилъ быстро.

— И я помню это, — воскликнулъ Петръ.

— И я, — отозвался другой. — Всѣ видѣли это.

— Но онъ былъ очень лёгокъ, — начала она снова, усердно занимаясь работой, — и отецъ такъ любилъ его, что для него не составляло труда носить его. А вотъ и онъ!

И она поспѣшила навстрѣчу. маленькому Бобу, закутанному въ свой неизмѣнный шарфъ.

Приготовленный къ его возвращенію чай подогрѣвался у камина, и всѣ старались прислуживать Бобу, кто чѣмъ могъ. Затѣмъ два маленькихъ Крэтчита взобрались къ нему на колѣни, и, каждый изъ нихъ приложилъ маленькую щечку къ его щекѣ, какъ бы говоря: не огорчайся, папа! Бобъ былъ очень веселъ и радостно болталъ со всѣми. Увидѣвъ на столѣ работу, онъ похвалилъ мистримсъ Крэтчитъ и дѣвочекъ за усердіе и быстроту; они, навѣрное, кончатъ ее раньше воскресенія.

— Воскресенія! Ты уже былъ тамъ сегодня, Робертъ? — сказала мистриссъ Крэтинтъ.

— Да, дорогая, — отозвался Бобъ. — Жаль, что ты не могла пойти туда, у тебя отлегло бы на сердцѣ при видѣ зеленой травы, которой заросло то мѣсто. Да ты еще увидишь его. Я обѣщалъ приходить туда каждое и воскресеніе. Мой бѣдный мальчикъ, мое бѣдное дитя!

Онъ не въ силахъ былъ удержать рыданій. можетъ быть, онъ и удержалъ бы ихъ, да ужъ слишкомъ любили они другъ друга!

Выйдя изъ комнаты, онъ поднялся по лѣстницѣ наверхъ, въ комнату, украшенную по-праздничному. Возлѣ постели ребенка, стоялъ стулъ и были замѣтны слѣды недавняго пребыванія людей. Немного успокоившись, Бобъ сѣлъ на стулъ и поцѣловалъ маленькое личико. Онъ примирился съ тѣмъ, что случилось и пошелъ внизъ успокоенный.

Всѣ придвинулись къ камину, и потекла бесѣда. Дѣвочки и мать продолжали работать. Бобъ разсказывалъ о чрезвычайной добротѣ племянника Скруджа, котораго онъ видѣлъ только одинъ разъ. «Да, только разъ, и однако, встрѣтивъ меня послѣ этого на улицѣ,- говорилъ Бобъ, — и замѣтивъ, что я разстроенъ, онъ тотчасъ же освѣдомился, что такое со мной случилось, что такъ огорчило меня. И я, — сказалъ Бобъ, — я все разсказалъ ему, ибо это необыкновенно славный человѣкъ». «Я очень сожалѣю объ этомъ, мистеръ Крэтчитъ, — сказалъ онъ, — и душевно сочувствую горю вашей доброй супруги». Впрочемъ, я удивляюсь, откуда онъ знаетъ все это?

— Что, мой дорогой?

— Что ты добрая, прекрасная жена!

— Всякій знаетъ это, — сказалъ Петръ.

— Ты сказалъ хорошо, мой мальчикъ, — воскликнулъ Бобъ. — Надѣюсь, это сущая правда. «Сердечно сочувствую вашей доброй женѣ. Если я могу быть чѣмъ-нибудь полезенъ вамъ, — сказалъ онъ, — то вотъ мой адресъ. Пожалуйста, навѣстите меня!» Это восхитительно, и прежде всего не потому, что онъ можетъ принести намъ какую-либо пользу, восхитительна прежде всего его любезность: онъ какъ будто зналъ нашего Тима и раздѣлялъ наши чувства.

— Онъ, вѣроятно, очень добръ, — сказала мистриссъ Крэтчитъ.

— Ты еще болѣе убѣдилась бы въ этомъ, дорогая, — отвѣтилъ Бобъ, — если бы видѣла его и поговорила съ нимъ. Меня, замѣть, нисколько не удивитъ, есла онъ дастъ Петру лучшее мѣсто.

— Слышишь, Петръ? — сказала мистриссъ Крэтчитъ.

— А потомъ Петръ найдетъ себѣ невѣсту, — воскликнула одна. изъ дѣвочекъ. — И обзаведется своимъ домкомъ.

— Отстань, — отвѣтилъ Петръ, улыбаясь.

— Это все еще въ будущемъ, — сказалъ Бобъ, — для этого еще довольно времени. Но когда бы мы ни разстались другъ съ другомъ, я вѣрю, что ни одинъ изъ насъ не забудетъ бѣднаго Тима! Не правда ли?

— Никогда, отецъ, — вскричали всѣ.

— Я знаю, — сказалъ Бобъ, — знаю, дорогіе мои, что когда мы вспомнимъ, какъ кротокъ и терпѣливъ онъ былъ, будучи еще совсѣмъ маленькимъ, мы не будемъ ссориться въ память о немъ, не забудемъ бѣднаго Тима.

— Никогда, отецъ, никогда, — снова закричали всѣ.

— Я очень счастливъ, — сказалъ маленькій Бобъ, — я очень счастливъ.

Мистриссъ Крэтчить, дочери и два маленькихъ Крэтчита поцѣловали его, а Петръ пожалъ ему руку.

— Духъ, — сказалъ Скруджъ, — мы должны скоро разстаться — я знаю это. — Но я не знаю, какъ это будетъ? Скажи мнѣ, кто тотъ покойникъ?

Духъ будущаго Рождества снова повелъ его впередъ, какъ велъ и прежде, хотя, казалось, время измѣнилось: дѣйствительно, въ видѣніяхъ уже не было никакой послѣдовательности, кромѣ того, что всѣ они были въ будущемъ. Они были среди дѣловыхъ людей, но тамъ Скруджъ не видѣлъ своего двойника. Духъ упорно, не останавливаясь, шелъ впередъ, точно преслѣдуя какую-то цѣль, пока Скруджъ не попросилъ его остановиться хотя на одно мгновеніе.

— Дворъ, по которому мы мчимся такъ быстро, былъ мѣстомъ, гдѣ я долгое время работалъ, — сказалъ Скруджъ. — Я вижу домъ. Позволь мнѣ посмотрѣтъ, что станетъ со мной въ будущемъ.

Духъ остановился, но рука его была простерта въ другую сторону.

— Вѣдь вотъ домъ, — воскликнулъ Скруджъ. — Почему же ты показываешь не на него?

Но рука духа оставалась неподвижна.

Скруджъ быстро подошелъ къ окну своей конторы и заглянулъ въ нее. Сама комната, ея обстановка были тѣ же, что и прежде, но сидѣвшій на стулѣ человѣкъ былъ не онъ. Однако призракъ неизмѣнно указывалъ въ томъ же направленіи.

Скруджъ снова обернулся къ нему, не понимая, куда и зачѣмъ ведутъ его, но покорился и слѣдовалъ за духомъ до тѣхъ поръ, пока они не достигли желѣзныхъ воротъ.

Кладбище. Здѣсь подъ плитой лежалъ тотъ несчастный, имя котораго предстояло узнать Скруджу. Это было мѣсто достойное его. Оно было окружено домами, заросло сорной травой и другой растительностью — не жизни, а смерти, пресыщенной трупными соками. Да, поистинѣ достойное мѣсто!

Духъ стоялъ посреди могилъ и указывалъ на одну изъ нихъ.

Съ дрожью во всемъ тѣлѣ Скруджъ приблизился къ ней. Призракъ оставался тѣмъ же, но Скруджъ теперь боялся его, видя что-то новое во всей его величественной фигурѣ.

— Прежде чѣмъ я подойду къ этому камню, на который ты указываешь, — сказалъ Скруджъ, — отвѣть мнѣ на одинъ вопросъ. Это тѣни будущихъ вещей или же тѣни вещей, которыя могутъ быть?

Духъ указалъ на могилу, возлѣ которой стоялъ Скруджъ.

— Пути жизней человѣческихъ предопредѣляютъ и конецъ ихъ, — сказалъ Скруджъ. — Но вѣдь если пути измѣнятся, то измѣнится и конецъ. Согласуется ли это съ тѣмъ, что ты показываешь?

Духъ былъ попрежнему недвижимъ.

Скруджъ, дрожа, подползъ къ могилѣ, слѣдуя указанію пальца духа и прочиталъ на камнѣ заброшенной могилы свое имя:

«Эбензаръ Скруджъ».

— Но неужели человѣкъ, лежавшій на кровати, — я? — воскликнулъ Скруджъ, стоя на колѣняхъ.

Палецъ поперемѣнно указывалъ то на него, то на могилу.

— Нѣтъ, духъ, нѣтъ!

Палецъ указывалъ въ томъ же направленіи.

— Духъ, — воскликнулъ Скруджъ, крѣпко хватаясь за одежду духа, — выслушай меня. Я уже не тотъ, какимъ былъ. Я не хочу быть такимъ, какимъ былъ до общенія съ тобою! Зачѣмъ ты показываешь все это, разъ нѣтъ для меня никакой надежды на новую жизнь?

Казалось, рука дрогнула — въ первый разъ.

— Добрый духъ, — продолжалъ Скруджъ, стоя передъ нимъ на колѣняхъ. — Ты жалѣешь меня. Не лишай же меня вѣры въ то, что я еще могу, исправившись, измѣнить тѣни, которыя ты показалъ мнѣ!

Благостная рука снова дрогнула.

— Всѣмъ сердцемъ моимъ я буду чтить Рождество, и воспоминаніе о немъ буду хранить въ сердцѣ круглый годъ! Я буду жить прошлымъ, настоящимъ и будущимъ! Воспоминаніе о духахъ будетъ всегда живо во мнѣ, я не забуду ихъ спасительныхъ уроковъ. О, скажи мнѣ, что я еще могу стереть начертанное на этомъ камнѣ!

Въ отчаяніи Скруджъ схватилъ руку призрака. Тотъ старался высвободить ее, но Скруджъ держалъ ее настойчиво, крѣпко. Но духъ оттолкнулъ его отъ себя. Простирая руки въ послѣдней мольбѣ, Скруджъ вдругъ замѣтилъ какую-то перемѣну въ одѣяніи духа… Духъ сократился, съежился, — и Скруджъ увидѣлъ столбикъ своей кровати.

Строфа V

Эпилогъ

Да, это былъ столбикъ его собственной кровати. И комната была его собственная. Лучше же всего, радостнѣе всего было то, что будущее тоже принадлежало ему — онъ могъ искупить свое прошлое,

— Я буду жить прошлымъ, настоящимъ и будущимъ! — повторялъ Скруджъ, слѣзая съ кровати. — Въ моей душѣ всегда будетъ живо воспоминаніе о всѣхъ трехъ духахъ. О, Яковъ Марли! Да будутъ благословенны небо и Рождество! Я произношу это на колѣняхъ, старый Марли, на колѣняхъ!

Онъ былъ такъ взволнованъ и возбужденъ желаніемъ поскорѣе осуществить на дѣлѣ свои добрыя намѣренія, что его голосъ почти отказался повиноваться ему. Лицо это было мокро отъ слезъ, — вѣдь онъ такъ горько плакалъ во время борьбы съ духомъ.

— Онѣ цѣлы! — вскричалъ Скруджъ, хватаясь за одну изъ занавѣсокъ кровати. — Все цѣло — я ихъ увижу, — всего того, что могло быть, не будетъ! Я вѣрю въ это!

Онъ хотѣлъ одѣться, но надѣвалъ платье наизнанку чуть не разрывалъ его, забывалъ, гдѣ что положилъ, — продѣлывалъ всякія дикія штуки.

— Я не знаю, что дѣлать! — вскричалъ Скрудижъ, смѣясь и плача, возясь со своими чулками, точно Лаокоонъ со змѣями. — Я легокъ, какъ перо, счастливъ, какъ ангелъ. Веселъ, какъ школьникъ! Голова кружится, какъ у пьянаго. Съ радостью всѣхъ! Съ праздникомъ! Счастливаго Новаго года всему міру! Ура! Ура!

Вбѣжавъ въ припрыжку въ пріемную, онъ остановился, совершенно запыхавшись.

— Вотъ и кастрюлька съ овсянкой! — вскричалъ онъ, вертясь передъ каминомъ. — Вотъ дверь, черезъ которую вошелъ духъ Якова Марли! Вотъ окно, въ которое я смотрѣлъ на рѣющихъ духовъ! Все какъ и должно быть, все, что было, — было. Ха, ха, ха!

Онъ смѣялся, — и для человѣка, который не смѣялся столько лѣтъ, этотъ смѣхъ былъ великолѣпенъ, чудесенъ. Онъ служилъ предвѣстникомъ чистой, непрерывной радости.

— Но какое число сегодня? — сказалъ Скруджѣ. — Долго ли я былъ среди духовъ? Не знаю, не знаю ничего. Я точно младенецъ. Да ничего, это не бѣда! Пусть лучше я буду младенцемъ! Ура! Ура! Ура!

Громкій, веселый перезвонъ церковныхъ колоколовъ, — такой, котораго онъ никогда не слыхалъ раньше, вывелъ его изъ восторженнаго, оостоянія. Бимъ, бомъ, бамъ: Донъ, динь, донъ! Бомъ, бомъ, бамъ! О, радость, радость!

Подбѣжавъ къ окну, онъ открылъ его и высунулъ голову. Ни тумана, ни мглы! Ярко, свѣтло, радостно, весело, бодро и холодно! Морозъ, отъ котораго играетъ кровь! Золотой блескъ солнца. Безоблачное небо, свѣжій сладкій воздухъ, веселые колокола! Какъ дивно-хорошо! Какъ великолѣпно все!

— Какой день сегодня? — воскликнулъ Скруджъ, обращаясь кь мальчику въ праздничномъ костюмѣ, которыя зазѣвался, глядя на него?

— Что? — спросилъ сильно удивленный мальчикъ.

— Какой у насъ сегодня день, мой другъ? — спросилъ Скруджъ.

— Сегодня? — отвѣтилъ мальчикъ. — Вотъ тебѣ разъ! Рождество, конечно!

— Рождество! — сказалъ Скруджъ самому себѣ. — Значитъ, я не пропустилъ его. Духи все сдѣлали въ одну ночь. Они все могутъ, все, что захотятъ. Разумѣется, все. Ура, дорогой другъ.

— Ура! — отозвался мальчикъ.

— Знаешь ли ты лавку, на сосѣдней улицѣ на углу, гдѣ торгуютъ битой птицей? — спросилъ Скруджъ.

— Еще бы не знать! — отвѣтилъ мальчшсъ.

— Умникъ! — сказалъ Скруджъ. — Замѣчательный мальчикъ! Такъ вотъ, не знаешь ли-ты, продана или нѣтъ индѣйка, висѣвшая вчера тамъ, — та, что получила призъ на выставкѣ? Не маленькая индѣйка, а большая, самая большая?

— Это та, что съ меня величиной? — спросилъ мальчикъ.

— Какой удивительный ребенокъ! — сказалъ Скруджъ. — Пріятно говорить съ нимъ! Да, именно та, дружокъ!

— Нѣтъ, еще не продана, — сказалъ мальчикъ.

— Да? — воскликнулъ Скруджъ. — Ну, такъ ступай и купи ее.

— Вы шутите?

— Нѣтъ, нѣтъ, — сказалъ Скруджъ. — Нисколько. Ступай и купи ее. И, скажи, чтобы ее доставили сюда, а тамъ я скажу, куда ее отнести. Вернись сюда вмѣстѣ съ приказчикомъ, который понесетъ индѣйку. За работу получишь шиллингъ. Если же вернешься разьше, чѣмъ черезъ пять минутъ, я дамъ тебѣ полкроны.

Мальчикъ полетѣлъ, какъ стрѣла изъ лука, да съ такой быстротой, съ которой не пустилъ бы ее и самый искусный стрѣлокъ.

— Я поіилю ее Бобу Крэтчиту, — прошепталъ Скруджъ, потирая руки и разражаясь смѣхамъ.

— И онъ такъ и не узнаетъ, кто ее прислалъ. Она вдвое больше Тайни-Тима… Джекъ Миллеръ никогда бы не придумалъ подобной штуки — послать Бобу индѣйку!

Почеркъ, которымъ онъ писалъ адресъ, былъ нетвердъ. Написавъ кое-какъ, Скруджъ спустился внизъ по лѣстницѣ, чтобы открыть дверь и встрѣтить лавочника. Ожидая его, онъ остановился. Молотокъ попался ему на глаза.

— Всю жизнь буду любить его! — воскликнулъ Скруджъ, потрепавъ его. — А прежде я почти не замѣчалъ его. Какое честное выраженіе лица! Удивительный молотокъ! А вотъ и индѣйка! Ура! Какъ поживаете? Съ праздникомъ!

Ну, и индѣйка! Врядъ ли эта птица могла стоять на ногахъ? Онѣ мгновенно переломились бы, какъ сургучныя палки!

— Да ее невозможно будетъ отнести въ Камденъ-Таунъ! — воспликнулъ Скруджъ. — Придется нанять извозчика.

Со смѣхомъ говорилъ онъ это, со смѣхомъ платилъ за индѣйку, со смѣхомъ отдалъ деньги извозчику, со смѣхомъ наградилъ мальчика — и все это кончилось такимъ припадкомъ хохота, что онъ былъ принужденъ сѣсть на стулъ, едва пероводя духъ, хохоча до слезъ, до коликъ.

Выбриться теперь, когда такъ сильно. дрожали руки, было нелегко: бритье требуетъ вниманія даже и тогда, когда вы совершенно спокойны. Ну, да и то не бѣда — если онъ сбрѣетъ кончикъ носа, можно будетъ наложить кусочекъ липкаго пластыря, и дѣло въ шляпѣ!

Одѣвшись въ самое лучшее платье, Скруджъ вышелъ, наконецъ, на улицу. Толпа народа сновала такъ же, какъ и во время его скитаній съ духомъ нынѣшняго Рождества. Заложивъ руки назадъ, Скруджъ съ радостной улыбкой смотрѣлъ на каждаго. Выраженіе его лица было такъ привѣтливо, что трое добродушныхъ прохожихъ сказали ему; «Добраго утра, сэръ! Съ праздникомъ!» — и впослѣдствіи Скруджъ часто говорилъ, что изъ всего, что онъ когда-либо слышалъ, это было самое радостное.

Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, онъ встрѣтился съ пожилымъ представительньшъ господиномъ, приходившимъ вчера въ его контору и сказавшимъ ему: «Скруджъ и Марли, не такъ ли?» — и что-то кольнуло его въ сердце, когда онъ подумалъ, какъ-то взглянетъ онъ на него. Все же онъ отлично зналъ теперь, что надо дѣлать, и прямо подошелъ къ нему.

— Дорогой сэръ, — сказалъ Скруджъ, ускоряя шаги и беря господина подъ руку. — Какъ поживаете? Полагаю, что вы поработали успѣшно. Какъ это хорошо съ вашей стороны. Поздравляю васъ съ праздникомъ!

— Мистеръ Скруджъ?

— Да, — отвѣтилъ Скруджъ. — Меня зовутъ Скруджемъ, но я боюсь, что это непріятно вамъ. Позвольте попросить у васъ извиненія. Будьте такъ добры… — И тутъ Скруджъ шепнулъ ему что-то на ухо.

— Боже мой! — воскликнулъ господинъ, съ трудомъ переводя духъ. — Вы не шутите, дорогой Скруджъ?

— Нѣтъ, нѣтъ, — сказалъ Скруджъ. — И ни полушки менѣе! За мной много долговъ, съ которыми я и хочу теперь расплатиться. Прошу васъ!

— Дорогой сэръ! — сказалъ господинъ, пожимая ему руку. — Не знаю, какъ и благодарить васъ за такую щедрость.

— Ни слова больше, пожалуйста, — быстро возразилъ Скруджъ. — Не откажитесь навѣстить меня. Навѣстите? Да?

— Съ удовольствіемъ! — воскликнулъ господинъ и такимъ тономъ, что было ясно, что онъ исполнитъ свой обѣщаніе.

— Благодарю васъ, — сказалъ Скруджъ. — Я многимъ обязанъ вамъ. Безконечно благодаренъ вамъ.

Онъ зашелъ въ церковь, а затѣмъ бродилъ по улицамъ, присматриваясь къ людямъ, торопливо сновавшимъ взадъ и впередъ, заговаривалъ съ нищими, ласково гладилъ по головѣ дѣтей, заглядывалъ, въ кухни и въ окна домовъ, — и все это доставляло ему радость. Ему и во снѣ ни снилось, что подобная прогулка могла доставить столько радости! Въ полдень онъ направился къ дому своего племянника.

Но прежде чѣмъ онъ отважился постучать и войти, онъ разъ двѣнадцать прошелъ мимо двери. Наконецъ, стремительно схватился за молотокъ.

— Дома ли хозяинъ, милая? — сказалъ онъ горничной. — Какая вы славная! Просто прелесть!

— Дома, сэръ.

— А гдѣ, милая моя?

— Онъ въ столовой, сэръ, вмѣстѣ въ барыней. Я провожу васъ, если вамъ угодно.

— Благодарю. Онъ знаетъ меня, — сказалъ Скруджъ, берясь за дверь въ столовую.

Онъ тихо отворилъ и украдкой заглянулъ въ комнату. Хозяева осматривали обѣденный столъ, накрытый очень парадно, ибо вѣдь молодые въ этомъ отношеніи очень взыскательны, очень любять, чтобы все было какъ у людей.

— Фредъ, — сказалъ Скрудажъ.

Батюшки мои, какъ вздрогнула при этихъ словахъ его племянница. Онъ совершенно забылъ, что она сидѣла въ углу, поставивъ ноги на скамейку, иначе онъ не сказалъ бы этого.

— Съ нами крестная сила! — воскликнулъ Фредъ. — Кто это?

— Это я. Твой дядя Скруджъ. Я пришелъ обѣдать. Можно войти, Фредъ?

Можно ли войти! Ему чуть не оторвали руку! не прошло и пяти минутъ, какъ Скруджъ почувствовалъ себя уже совсѣмъ какъ дома. Нельзя было и представить болѣе радушнаго пріема. И племянница не отставала въ любезности отъ мужа. Да не менѣе любезны были и пришедшіе вслѣдъ за Скруджемъ. Топперъ и полная дѣвушка, сестра племянницы, не менѣе любезны были и всѣ остальные гости. Какая славная составилась компанія! Какія затѣялись игры! Кажая царила радость, какое единодушіе!

На слѣдующее утро Скруджъ рано пришелъ въ свою контору. И, да, ранехонько! Непремѣнно надо было придти раньше Боба Крэтчита и уличить его въ опозданіи. Этого онъ хотѣлъ больше всего — и такъ оно вышло. Да. Часы пробили девять. Боба нѣтъ. Прошло еще четверть часа. Боба нѣтъ. Онъ опоздалъ на цѣлыхъ восемнадцать съ половиной минутъ! Скруджъ сидѣлъ, широко растворивъ дверь, чтобы увидѣть, какъ войдетъ Бобъ въ свою каморку.

Прежде чѣмъ отпереть дверь, Бобъ снялъ шляпу, а затѣмъ и шарфъ. Въ одно мгновеніе онъ былъ на своемъ стулѣ и заскрипѣлъ перомъ съ необыкновенной поспѣшностью.

— Гм! — проворчалъ Скруджъ, стараясь придать своему голосу обычный тонъ. — Что значитъ, что вы являетесь въ такую пору?

— Я очень огорченъ, сэръ, — сказалъ Бобъ. — Я опоздалъ.

— Опоздалъ? Я думаю! Потрудитесь пожаловать сюда, сэръ. Прошу васъ!

— Это случается только разъ въ годъ, — сказалъ Бобъ, выходя изъ каморки. — Этого не повторится больше. Вчера я немного засидѣлся, сэръ.

— А я, мой другъ, хочу сказать вамъ слѣдующее, — сказалъ Скруджъ. — Я не могу болѣе терпѣть этого. А потому, — продолжалъ онъ, соскакивая со стула и давая Бобу такой толчокъ въ грудь, что тотъ отшатнулся назадъ, въ свою каморку, — я прибавляю вамъ жалованія!

Бобъ. задрожалъ и сунулся къ столу, къ линейкѣ. У него мелькнула мысль ударить ею Скруджа, схватить его, позвать на помощь народъ cо двора и отправить его въ сумасшедшій домъ.

— Съ праздникомъ! Съ радостью, Бобъ! — сказалъ Скруджъ съ серьезностью, не допускавшей ни малѣйшаго сомнѣнія, и потрепалъ его по плечу. — Съ праздникомъ, дорогой мой, но не такимъ, какіе я устраивалъ вамъ раньше: я прибавлю вамъ жалованья и постараюсь помочь нашей бѣдной семьѣ. Объ этомъ мы еще поговоримъ сегодня послѣ обѣда за чашкой дымящагося пунша. Прибавьте огня и купите другой ящикъ для угля. И не медля, Бобъ Крэтчитъ, не медля ни минуты!

Скруджъ сдержалъ свое слово. Онъ сдѣлалъ гораздо болѣе того, что обѣщалъ. Для Тайни-Тима, который остался живъ, онъ сталъ вторымъ отцомъ.

Онъ сдѣлался мовершенно другимъ — добрымъ другомъ, добрымъ хозяиномъ и добрымъ человѣкомъ, такимъ добрымъ, котораго врядъ ли зналъ какой-либо добрый старый городъ въ доброе старое время.

Нѣкоторые смѣялись, видя эту перемѣну, но онъ мало обращалъ на нихъ вниманія: онъ былъ достаточно мудръ и зналъ, что есть не мало людей на землѣ, осмѣивающихъ вначалѣ все хорошее. Зналъ, что такіе люди все равно будуть смѣяться, и думалъ, что пусть лучше смѣются они на здоровье, чѣмъ плачутъ. Съ него было достаточно и того, что у него самого было радостно и легко на душѣ.

Больше онъ уже не встрѣчался съ духами, но всю свою послѣдующую жизнь помнилъ, о нихъ. Про него говорили, что онъ, какъ никто, встрѣчаетъ праздникъ Рождества. И хорошо, еслибы такъ говорили окаждомъ изъ насъ, да, о каждомъ изъ насъ! и да благословить Господь каждаго изъ насъ, какъ говорилъ Тайни-Тимъ.

1843

Примечания

1

«Бобъ» — народное названіе шиллинга. (Прим. перев.).

Content

Ч. Диккенсъ
Переводъ съ aнглійскаго Пушешникова
Рождественская пѣснь въ прозѣ

СТРОФА I Духъ Марли

СТРОФА II Первый духъ

СТРОФА III Второй духъ

Строфа IV Послѣдній духъ

Строфа V Эпилогъ

Примечания