Надежда Александровна Лухманова

Золотое сердечко

Анна Сергеевна сидела в гостях и играла в винт, только сегодня она делала промах за промахом, сердце её щемило, грудь была полна какой-то необъяснимой тревоги, её тянуло домой, и она не знала как отделаться от игры. А между тем чего бы кажется? Сегодня 12 января, Татьянин день, муж, бывший студент, на товарищеском обеде и, по примеру прежних лет, вернётся домой слегка выпившим и не раньше 2–3 часов ночи. Дети здоровы, гувернантка, ах, эта француженка Lucie! Где были глаза, когда она её брала к себе? Гувернантка дома, теперь ещё нет 12, через час Анна Сергеевна тоже будет уже дома. А сердце вот так и ноет.

— Нет, это невозможно, Анна Сергеевна, — вскричал полковник Седлов, — это нарочно, нельзя так играть, у вас дама, десятка червей, я два раза говорю черви, и вы меня не поддерживаете. Играем простые и делаем малый шлем!

Анна Сергеевна, всегда такая тактичная, сдержанная, вдруг заволновалась.

— Вы мне бубны не показали, я не могла вас на одних червях поддерживать!

— Да позвольте… — завопил партнёр.

— Анна Сергеевна, милая, — запела тучная хозяйка, подходя к ней, — что, мне кажется, вы как не в себе, у вас здоровы ли все? Алексей Петрович что?

— Алёша здоров, Марья Павловна, мерси, он сегодня на товарищеском обеде, а у меня мой старшенький Андрюша что-то горит, — солгала Анна Сергеевна, — меня это так мучает, уж если бы не к вам, ни за что бы не поехала, ни за что, уж вы меня простите, Марья Павловна, я не знаю как и сижу.

— Да Господь с вами, Анна Сергеевна, я вас сменю, уж лучше вы поезжайте, чем так-то мучиться.

— Вот уж мать-то и жена образцовая, — бросила ей вдогонку хозяйка и объявила, — три в бубнах.

— Вот это так игра! — захохотал полковник.

Анна Сергеевна, распорядившаяся, чтобы лошадь приехала за нею в час, теперь летела домой на извозчике и поощряла его гривенником, лишь бы быть скорее дома. Остановившись у ворот раньше, чем швейцар заметил подъезжавшую, она вышла и через двор, по чёрной лестнице, была дома. Дверь ей отворила горничная Саша и не успела ничего сказать, как барыня сбросила ей на руки ротонду и, не снимая мягких, суконных калош, тихо ступая, прошла в комнаты. Едва войдя в коридор, она услышала мягкое сопрано гувернантки:

Si tu le vois, dis lui, que je l'adore.

Rappelle lui, qu'il m'a donné sa foi

Demande le, s'il m'aime encore,

S'il me regrette quelquefois

Тихо, но без аффектации, боясь, что горничная следит за нею, она прошла мимо закрытой двери и повернула в гостиную; там была спущена портьера; она тихонько, почти не дыша, раздвинула крошечную щёлку и посмотрела.

За роялем, в профиль к ней, сидела прелестная девушка, стройная, бледная, темноволосая, с большими карими глазами, оттенёнными пушистыми ресницами, она пела с большим выражением, и глаза её сияли и меркли, как бы в такт словам.

Прямо против портьеры, в глубоком кресле сидел Алексей Петрович, он был тоже бледен и, видимо, взволнован, рыжеватые волосы его были взъерошены, большие близорукие глаза без pince-nez [1] глядели пристально на француженку, то правой, то левой рукой он нервно крутил усы.

«Ну, я, кажется, приехала вовремя», — вздохнула Анна Сергеевна, отошла от портьеры и, проходя мимо парадной двери, тихонько отворила её и снаружи нажала электрический звонок.

В зале зашевелились, горничная вбежала, но барыня увела её в свою комнату и самым весёлым натуральным образом удивилась, узнав от неё, что барин уже с полчаса как вернулись, застали француженку за роялем и с тех пор всё слушают, как та поёт.

Вскоре все сидели за чаем. Анна Сергеевна была весела и ласкова как всегда.

Какой милый сюрприз, что муж вернулся раньше обыкновенного с этого обеда. Какая добрая m-lle Lucie, что пела для него. А дети спят? Ну, и слава Богу, они так хорошо приучены ложиться вовремя, эта Lucie, право, маленькая волшебница.

Люси, однако, было несколько не по себе, а Алексей Петрович и серьёзно был взволнован, потому что понимал, что если его жена немолода и не особенно хороша, то зато это просто ангел по характеру, доброте, а главное, искренности.

Когда, наконец, Алексей Петрович заснул, Анна Сергеевна встала со своей кровати, убавила огонь в лампаде, поправила тёмно-зелёный щиток, чтобы свет не упал на лицо муха, и тихонько прошла в уборную, там она зажгла свечу, на всякий случай бесшумно задвинула у дверей в спальню задвижку и осмотрела карманы жилета, сюртука и брюк своего мужа, каждую бумажку она прочла и положила обратно, в бумажнике она нашла тоненький моточек пунцового шёлку.

«Образчик, — прошептала она, — это Люси вышивает и верно велела ему докупить. Значит, он у неё на посылках. Ну, кажется, после сегодняшнего тянуть дольше опасно, пора действовать».

Она вернулась обратно, помолилась горячо Богу и мысленно перекрестила мужа.

«Спи спокойно, мой дорогой, я ещё раз отведу беду от твоей головы».

И она заснула.

В свете Анну Сергеевну Лебедеву считали умною и тактичною женщиною, безупречною женой и матерью. Она и сама была о себе совершенно такого же мнения.

Умудрившись 30 лет выйти замуж за человека богатого и моложе себя, она, вопреки всем предсказаниям, прожила с ним совершенно счастливо уже 10 лет, отлично воспитывала своих детей и пользовалась безграничным доверием и уважением своего мужа. Один Бог да её собственное сердце знали, чего ей это стоило. Служба под Севастополем во время осады города была шуткою в сравнении с теми ухищрениями, с тою бдительностью, которые ей приходилось проявлять для охранения своего домашнего очага. Она решила быть ангелом-хранителем своего молодого мужа и в качестве такового оберегать его от всевозможных увлечений, потому что, по её убеждению, никакое «увлечение» для женатого человека не окупалось тою массою неприятных осложнений, которые неминуемо влекло за собою. В этой трудной задаче Анну Сергеевну поддерживала вера в свою правоту и девиз: «цель оправдывает средства». Чтобы быть всегда наготове помочь, Анна Сергеевна должна была знать все дела мужа, ради этого она не пренебрегала ничем, прислуга тонко выспрашивалась, по ночам, как и сегодня, все карманы мужа, его портмоне и бумажник тщательно осматривались, письма всевозможными способами незаметно вскрывались и утаивались по мере необходимости. От его письменного стола и конторки у неё имелись двойные ключи и время от времени ею производились тщательные ревизии бумагам и деньгам. За эти 10 лет сколько козней было ею разрушено, сколько начатых интриг разорвано, сколько убито возникавших симпатий, и всё это само собою, без всякого скандала, без малейшей размолвки с мужем, без тени её видимого участия в этих делах. Напротив, в часы таких тяжёлых и всегда совершенно неожиданных «финалов», Алексей Петрович искал опоры в жене и находил её всегда ровною, весёлою, ласковою, он мучился угрызениями совести и старался всегда ласками и подарками загладить перед женою свою тайную вину.

Месяцев шесть тому назад Анна Сергеевна, говоря вульгарным языком, «опростоволосилась», она дала уговорить себя одним уезжавшим знакомым и приняла от них в дом гувернанткою m-lle Lucie. Высокая темноглазая девушка оказалась кладом для детей. Её манера вскидывать пушистыми ресницами, её изящные ручки, торопившиеся за столом передать monsieur всё, что надо, её воркующий смех, игра на рояле, романсы и баллады, которые она распевала «для детей», всё это внесло тепло и оживление в дом Лебедевых, тревогу и ужас в сердце хозяйки. Над её изголовьем снова был выкинут красный флаг, и более чем когда-либо она напоминала собою часового у порохового склада. Никогда Анна Сергеевна никого так не баловала, как m-lle Lucie: она с Татьяниного дня почти не расставалась с нею и часто, даже в ущерб детям, увозила с собою молодую девушку, чтобы развлечь её. Никто не догадывался, что несчастная женщина играет «в волка, козу и сено», напротив, все, более чем когда-либо, кричали о необыкновенно мягком сердце доброй Анны Сергеевны. Отказать гувернантке она не находила никакой причины, ни одного факта преступности она не подстерегла, а между тем она чувствовала, сознавала, что на этот раз её спокойствию грозит серьёзная опасность.

Алексей Петрович, не имея теперь никакой возможности говорить с Lucie, становился сумрачен, раздражителен, придирался к жене, никуда не ходил.

Анна Сергеевна подозревала, что он переписывается с Lucie, но ни у него, ни у неё не находила никакого признака. Она даже из корзины, стоявшей под письменным столом гувернантки, высыпала к себе весь сор и, перебрав все бумажки, нашла только разорванный, испорченный конверт, по которому узнала, что Люси отсылала в Ним, откуда она была родом, какому-то Шарлю Рувье пятьдесят рублей денег. Конверт этот Анна Сергеевна спрятала. У неё в голове назревал один план, но он даже ей казался очень опасным.

Однажды вечером Анна Сергеевна объявила о невыносимой головной боли и, простившись со всеми, просила не беспокоить её и заперлась у себя в комнате, но через полчаса, надев мягкий фланелевый капот, такие же войлочные туфли, что позволило ей двигаться бесшумно как тень, она скользнула из спальни в уборную, оттуда в ванную и узеньким, тёмным коридором прошла в гостиную, где снова было темно. За портьерой, отделявшей зал, она услышала голос мужа и Люси.

— Нет, нет и нет, — говорила кокетливо Люси, — я ничего не хочу слушать и ничего понимать.

— Люси, не сводите меня с ума вашим кокетством, вы знаете, что я вас обожаю.

— Не верю, не верю, — смеялась девушка, — у вас есть жена.

— Ах, оставьте мою жену. Я знаю, что моя жена ангел, но…

— Немолодой и неинтересный! — со смехом добавила Люси. — До свиданья, пора спать.

Злые глаза Анны Сергеевны прильнули к скважине портьеры, она видела, как её муж схватил у самой двери француженку и старался поцеловать её, но та ловко вывернулась, махнула рукою, причём что-то золотое блеснуло под лучом лампы, и, отстранив его от себя, кокетливо смеясь, выбежала в коридор, и вдали слышно было, как сухо щёлкнул замок её комнаты. Алексей Петрович постоял минуту, провёл рукою по лбу и, тихо посвистывая, как бы в раздумье, прошёл к себе в кабинет.

Анна Сергеевна вошла в зал и нагнулась к полу, поискала и подняла с ковра маленькое золотое сердечко, которое Люси носила всегда в виде брелка на браслете.

«Вот, что блеснуло», — подумала она и положила к себе в карман.

Злость, настоящая злость наполнила теперь её сердце. Злость на себя за свой непростительный промах. Взять к себе в дом девчонку смазливую, кокетливую и поставить её с собою рядом, как для сравнения мужу, который, как все мужчины, конечно, прежде всего глядит на красоту, молодость и свежесть. Злость на француженку, которая, очевидно, хочет превратить простое ухаживание — любовное passe-temps [2] в серьёзную страсть.

«Я старый ангел, ну, подожди же, хоть и старый, а всё-таки ангел и своего мужа спасу из твоих демонских сетей».

Она ушла к себе и стала серьёзно обдумывать план окончательного сражения. Когда Алексей Петрович вошёл в спальню, он нашёл жену спящей. Минуту он глядел на её жёлтое, худое лицо, на тонкий, ястребиный нос, на узкие, поджатые губы, посмотрел на реденькие, сухие волосы, завитые колечками, на костлявое очертание тела под одеялом и, вздохнув, подумал:

«Да, она очень, очень добрая женщина, и она меня так любит».

Он снова вздохнул и лёг спать, отвернувшись к стене.

Анна Сергеевна проснулась рано, точно её кто толкнул, и сразу вспомнила и вчерашнюю сцену и план, созревший в её уме. Она встала неслышно как мышь, накинула капот, надела мягкие туфли и, ощупав в кармане, что нужно, вышла из комнаты; было пять часов утра, весь дом спал. Войдя в кабинет мужа, она на всякий случай заперла за собой дверь на защёлку, затем подошла к письменному столу, достала из кармана ключ, открыла правый ящик, там лежал красный кожаный портфель, она вынула из него деньги, ровно 500 рублей, положила обратно бумажник, затем уронила в ящик золотое сердечко, поднятое ею вчера на ковре зала, и заперла ящик снова на ключ. Анна Сергеевна была убеждена как всегда в правоте всех своих поступков, но, тем не менее, эта «экстренная» мера заставила её побледнеть. Минуту её руки так тряслись, что она не находила своего кармана, чтобы спрятать туда деньги и ключ. Когда она дошла до двери, ей послышались в коридоре чьи-то шаги, что, ежели муж? Сердце её болезненно замерло. Она открыла дверь — никого! Вернувшись в спальню, она, дрожа, легла в постель и закрылась одеялом, но сон уже не являлся. Она встала в восемь часов утра и скользнула в уборную, избегая как всегда делать мужа свидетелем неграциозных деталей своего утреннего туалета.

За чаем Анна Сергеевна имела вид строгий и пристально подолгу поглядывала на Люси, этою тактикою она скоро привела молодую девушку в волнение и смущение; m-lle Люси начала говорить невпопад, нервно смеяться и обратила на себя внимание Алексея Петровича. Тогда Анна Сергеевна, улучив минуту общего молчания, вдруг спросила:

— M-lle Lucie, вы потеряли ваше сердце?

Люси вспыхнула, Алексей Петрович не донёс стакана до губ и тоже взглянул на жену.

— Я спрашиваю, где ваше золотое сердечко? Я так привыкла видеть этот брелок у вашего браслета.

Люси, заметившая утром свою пропажу, уже искала брелок в зале, на ковре, теперь, подозревая, что Анна Сергеевна говорит неспроста, чуя намёк на вчерашнюю сцену, растерянно поглядела на Лебедева. Но тот не понимал ничего, он видел только смущение, почти испуг девушки, но не находил объяснения, потому что не связывал потерю брелка со вчерашним вечером, притом он был убеждён, что жена его ничего не видала и ничего не подозревала.

Не давая возможности Люси объясниться с Алексеем Петровичем, Анна Сергеевна немедленно после чаю отправила её с Андрюшею к своей матери, надавав ей мимоходом массу поручений, она сама проводила ребёнка и гувернантку до прихожей и стояла там, пока человек не запер двери.

Алексей Петрович пошёл в свой кабинет, открыл ящик письменного стола, чтобы достать деньги, и вдруг остановился как испуганный; золотое сердечко, оторванное от тонкой цепочки, лежало перед ним на бумагах. Он ничего не мог понять, что такое, зачем, каким путём? Он взял брелок с суеверным недоверием, как будто тот мог исчезнуть из его руки. Да, это «её» сердечко, то самое, которое он подарил ей два месяца тому назад; но как могло оно попасть сюда? Ничего не понимая, он положил его в свой боковой карман, затем взял портфель, открыл его и ахнул: денег в нём не было. Он посмотрел внизу, наверху, дрожащими руками перебрал бумаги, и вдруг краска стыда залила его лицо. Мысль, пришедшая ему в голову, даже испугала его. Между тем это сердечко, очевидно, оторванное второпях и упавшее в его ящик… Разве это не доказательство?

В дверь Алексея Петровича постучали, он быстро захлопнул ящик и, обернувшись, спросил:

— Что надо?

— Это я, друг мой…

— Аня? Войди…

Анна Сергеевна подошла, взяла его за голову двумя руками и мягкой, почти материнской лаской поцеловала в волоса.

— Я бы хотела, Алёша, поговорить с тобою по одному очень печальному и щекотливому делу, но боюсь расстроить тебя.

— Меня? По какому делу? Ты, пожалуйста, говори, если начала, я не люблю недомолвок.

Алексей Петрович волновался: «Неужели жена что-нибудь подметила, пойдут слёзы, упрёки, жалобы. Ах, чёрт знает, вечно вляпаешься, сколько раз давал себе клятву дома никогда не заводить ничего»…

— Алёша, не волнуйся, ради Бога, ни ты, ни я, мы тут не можем ничего, — Люси…

— Что такое Люси? Верно какие-нибудь сплетни!

— Алёша, ты знаешь, что я не способна слушать никаких сплетен. Я знаю, что ты добр, справедлив, знаю, что мне ты первый друг и помощник, вот я пришла переговорить с тобою.

Алексей Петрович ничего не понимал, но тон жены начинал успокаивать его душевную тревогу.

— Ты так добр, сколько я наблюдала твоё поведение с Люси… — она остановилась.

— Ну… — нервно подогнал её муж.

— Я поняла, что ты жалеешь молодую девушку, так же, как и я… Молода, талантлива, хороша собою и — гувернантка. Ведь ты видел, что я делала всё, что могла: я вывозила её, баловала, она была у меня в доме скорее как дочь…

— Ты добрая, милая, — Лебедев поцеловал руку жены и подумал: «Вот женщина! Никогда в её чистом сердце даже не умещаются подозрения!»

— Видишь, Алёша, я начинаю бояться, что это — ловкая интриганка…

— Аня!..

— Подожди, дай мне высказаться: она служила у Трипольских. Те подержали её всего полгода.

— Но Трипольский не давал ей прохода!..

— Алёша, это говорит она; может быть, уйдя от нас, она будет говорить то же самое о тебе. Она жила у Прохоровых, и те, уезжая за границу, взяли другую гувернантку с собою, а её рекомендовали нам.

— И как рекомендовали!

— Ах, Боже, да неужели я теперь, если отпущу её, решусь скомпрометировать молодую девушку? Прохоров говорил только об её занятиях и умении обращаться с детьми; что же, это всё справедливо, но дальше…

— Аня, да в чём ты её обвиняешь?

— Знаешь, мне даже стыдно сказать. — Анна Сергеевна подошла к дверям, плотнее закрыла их и продолжала вполголоса. — У меня с некоторых пор стали пропадать из комода и туалета деньги и вещи…

— Аня! — Алексей Петрович весь вспыхнул и невольно рукою ощупал в боковом кармане золотое сердечко.

— Я бы никогда не посмела сказать ничего такого, — продолжала жена, — но вот ключи. — она подала ему связку небольших ключиков. — Вот этот подходит ко всем моим ящикам.

Алексей Петрович взял в руки металлическое кольцо, на нём был костяной ярлычок с надписью: «Lucie Mureau». Между другими ключами он увидел дубликат своего от письменного стола и чуть не выронил связку из рук.

— Ты где это взяла?

— О! Она их прячет, но сегодня, желая поговорить с тобою, я так неожиданно отослала её с Андрюшей, и она почему-то так волновалась, что забыла всё, — эти ключи она носит всегда с собой, но она забыла их на своём туалете. Вот, что меня ещё беспокоит…

Анна Сергеевна достала из кармана, разорванный начетверо, конверт и подала мужу, это был найденный ею денежный конверт, адресованный Шарлю Рувье. На нём искусно была исправлена цифра и подпись и из пятидесяти переделано пятьсот.

— Сегодня она сказала мне, что заедет с Андрюшей на почту, ей надо переслать домой деньги, но она, надписывая, испортила один конверт, разорвала и бросила его в камин за приготовленные дрова, надписала другой и уехала.

Алексей Петрович сидел совсем уничтоженный, в его руках был конверт, подписанный рукою Люси, на клочках он мог разобрать: «France, Nime. Monsieur Charle Rouvié cinq cents (500 р.)» [3] И именно пятисот руб. у него не хватало в портфеле. Мысли его кружились, он не способен был ни приглядываться, ни анализировать, — девушка, казавшаяся ему идеальною, оказалась простою интриганкою, хуже — заурядною, дерзкою воровкою.

— Что же ты хочешь сделать? — спросил он нетвёрдым голосом.

— Я хочу отпустить её, но спасти её честь. Я ничего не скажу никому, и даже ей самой ни слова, я не в силах отнять кусок хлеба у девушки, да и её мне жаль. Может быть, это нужда, может быть, она жертва шантажа, этот Шарль Рувье (Анна Сергеевна знала, что это муж сестры Lucie) её бывший amant [4] — и теперь требует от неё денег, может быть, у неё есть ребёнок на родине, мне на что-то подобное намекали… Я хочу просить только тебя. Ты должен был завтра ехать в «Подгорное» на охоту к Вальяшиным, поезжай сегодня, сейчас, и останься погостить там у них неделю. Он так просил тебя, а я за это время, со всею деликатностью, со всею материнской добротой, потому что у меня не хватает сил обвинить её, я отправлю её, предложу ей денег. Я объясняю себе эту посылку «пятисот» рублей пропажей моих бриллиантовых серёжек… но Бог с ними, главное, мы покончили с нею, без слов она поймёт, что я всё знаю, потому что я положу на видное место ключи и этот конверт. Она всё поймёт.

— Да, а что ты такое спрашивала её сегодня о золотом сердечке?

— О, это-то пустяки, это к делу не относится, я просто заметила, что её любимой игрушки — этого сердца, которое она с такой аффектацией всегда называла «своим сердцем», у неё нет, вероятно, она потеряла его или подарила на память…

— А… — Алексей Петрович посмотрел на жену, её небольшие серые глаза глядели на него так прямо, так просто, что он притянул её к себе и горячо поцеловал, — сокровище ты моё, кто может не любить тебя за твою доброту, чистоту и такт. Ты, кажется, врагу не способна сделать зла.

Анна Сергеевна заплакала; она играла опасную игру, и нервы её были страшно напряжены; теперь она поняла, что ещё раз одержала победу и на этот раз самую блестящую. Она поцеловала обе руки мужа.

— Я нехороша, немолода, — сказала она кротко, — но я люблю тебя и иду прямою дорогой в жизни.

— Ты ангел! — Алексей Петрович ещё раз обнял её. — Итак, вели собирать мне всё, я сейчас еду, а ты уже без меня покончишь это тяжёлое дело. Деньгами не стесняйся, дай, сколько тебе подскажет твоё сердце.

Он лихорадочно поспешил уехать, чтобы только не встретиться более с Люси.

Когда Lucie вернулась домой, на её туалете как и всегда лежали её ключи, за исключением двух, теперь снятых, а раньше надетых рукою Анны Сергеевны. Конверт был давно сожжён. К своему удивлению, гувернантка узнала массу неожиданных новостей. Алексей Петрович уехал в «Подмосковную», в имение своей «внезапно» захворавшей матери, и туда же должна отправиться и Анна Сергеевна с детьми. Взять с собою к больной в дом чужого человека они не решались, и тут Анна Сергеевна вынула носовой платок и даже прослезилась, она так полюбила Lucie, ей так тяжело с нею расстаться. Кроме сентиментальных фраз, Анна Сергеевна предложила Lucie и награду пятьсот рублей (своеобразная честность заставила её отдать эти деньги гувернантке), чтобы молодая девушка могла исполнить свою заветную мечту — отдохнуть и съездить за границу повидать сестру. Lucie была искренно, глубоко тронута, она понимала, что Лебедева ревнует её к мужу и удаляет из дому, но в то же время, полагая, что Анна Сергеевна видела вчерашнюю сцену объятия, знала, что многие поступили бы гораздо хуже.

В тот же день вечером Люси, расцеловавшись с детьми и добрейшей Анной Сергеевной, уехала на время заграницу. Лебедева в этот вечер, ложась спать, особенно долго молилась перед иконами, благодарила Господа за видимую ею помощь. Долго смотрелась в зеркало и нашла, что она мало занимается собою; затем легла и в первый раз, после долгих месяцев, заснула безмятежным, счастливым сном честного человека.

1899

Примечания

1

пенсне — фр.

2

времяпровождение — фр.

3

Франция, Ним. Месье Шарль Рувье пятьсот — фр.

4

любовник — фр.

Content

Надежда Александровна Лухманова
Золотое сердечко

Примечания