Аширов Акмурат

Годы на привязи (сборник рассказов)

ВЫСТРЕЛ

Мне было шесть лет, когда я чуть было не убил человека. И тут же забыл об этом. Через тридцать лет это происшествие всплыло вдруг из глубины памяти. С тех пор я ношу в себе страшную тайну, с тех пор мучаюсь. А что, если бы я тогда убил? Как бы жил на свете? Как носил эту тяжесть? Нет, не смог бы я жить — однажды взял бы и…

Боже мой, я ведь тогда не отдавал себе отчета в собственных поступках! И сберегла меня какая-то сила. Ради чего? И неужели я теперь не буду ценить эту мою жизнь? А как теперь я должен распорядиться ею?

Иногда мне мерещится, что я убийца. И тогда ужас охватывает меня. Я теряю покой, я выбегаю из дому, сажусь в электричку, вываливаюсь на какой-нибудь станции и бегу по лесу, волочусь по топям, пока не упаду, не от усталости — усталости не чувствую, а от головокружения и тошноты, запаха пороха. Но от себя не убежишь. Картина чуть было не свершившегося убийства во всех подробностях встает у меня перед глазами…

Я был капризным и избалованным ребенком. Как первенцу, как мальчику, мне во всем потакали. Годы были не очень отдаленные от войны, мужчин было мало в селах. Я привык к беспрекословному исполнению любых своих капризов. Я был маленьким домашним деспотом.

Баловали меня не родители. С ними я редко виделся, они уходили с восходом солнца на полевые работы, пока я еще спал, и возвращались затемно, когда я уже спал. Так как выходных дней и отпусков в те годы не было, я с ними, можно сказать, вообще не виделся. Да и увидевшись, я бы не сразу признал в них своих родителей.

Баловали меня бабушка и две тети, папины младшие сестры, с которыми я оставался дома. Правда, и тети полдня находились в школе. Тетя Кырмыз училась в десятом классе, тетя Гунча — классом ниже. Наверное, они были тогда взрослыми девушками, возможно даже и красавицами, почти невестами, облагороженные тем возрастом цветения, когда наступает пора создавать семью, стать матерью. Пора необъяснимой грусти и безудержного, беспричинного, на людях сдерживаемого, веселья — при мне они давали ему полную волю, играя со мной вовсю, тиская меня и нежа, доводя до гнева, слез и злости, а потом умоляя простить, становясь на колени, целуя, угодничая, льстясь, а потом снова дразня. Они были моими добрыми и злыми пери. Такое их отношение ко мне, конечно же, развязывало мне руки и язык. Я мог бить их и ругаться злыми словами. А они могли только умолять меня, изображая обиду на лицах, делая горестную мину. Я же в таких случаях еще больше распалялся, шлепая их по симпатичным личикам с румянцем смущения, выкручивая их мягкие, налитые нежностью и слабостью округлые руки в тяжелых серебряных браслетах, дергая их за сережки и чуть не вырывая их с мясом из покрасневших от стыда мочек. Или я догонял их, неловко бегущих, путающихся в платьях с длинными до щиколоток подолами, и толкал сзади в арык, в вешнюю, умащенную лепестками фруктовых деревьев, воду; а если они поворачивались ко мне лицом, я толкал их спереди, зарывшись лицом в их бедра.

Я, конечно, не вел бы себя с ними так развязно, если бы не чувствовал их покорности, молчаливого их согласия.

Жили мы в глубине амударьинских зарослей в бывшем лепрозории. Лепрозория как такового давно уже не существовало, но изолированность местечка сохранилась. На изрядном расстоянии друг от друга стояло несколько камышовых куполообразных хижин, насквозь продуваемых, в которых мы жили зимой и летом.

Кругом был дженгел, иначе говоря, джунгли, и много было вокруг диких зверей: шакалов, волков, кабанов, рысей — по ночам они выли прямо за порогом, — а с воздуха угрожали нам крупные, черные, хищные птицы: орлы, грифы, келчаи. Они парили над нашими бедными хижинами, бросая темные тени на бахчу, кидались камнем вниз и поднимали в воздух наших кудахтающих кур и блеющих жалобно ягнят, не придавая никакого значения проклятиям и увещеваниям бабушки, размахивающей на земле руками. И в доме держали ружье, так как только пулей и можно было их достать.

Двустволка была прислонена к стене хижины за мешками зерна. А патронташ висел на хачже — крючке, вырезанном из тамариска.

Днем, после обеда, я любил поспать. Просыпался, как обычно, к вечеру, когда солнце склонялось над рекой.

И в тот день я проснулся к вечеру и, умывшись, сел в тени хижины на циновку. Тетя Кырмыз расстелила сачак с чуреком, развела огонь в очаге и поставила кувшин, наполнив его в арыке. Я стал ждать завтрака, еще не вполне очнувшись ото сна. Я думал, сейчас утро. Эти дневные сны в полуденную жару очень тяжелы. В них проваливаешься, как в бездонную пропасть, и потом выныривать из глубины многослойных сновидений очень трудно.

Я сидел, сложив ноги, и смотрел на огонь. Хворост горел с треском, стреляя углями в небо, будто кинули туда горсть патронов. И вот хворост прогорел весь, а из кувшина стал валить пар. Тетя Кырмыз подошла к очагу, сняла бурлящий кувшин, подхватив его сложенной газетой, но все равно обожглась, и вылила кипяток в чайник, который стоял уже с открытой крышкой, привязанной за шишечку к ручке. Она принесла и поставила передо мною мой маленький любимый чайник. Пока все шло как обычно. Придраться было не к чему. Хотя чурек можно было погреть на углях, но это было неважно — чурек мягкий, даже теплый на ощупь. Когда только успели испечь, подумал я, ночью, что ли?

Я терпеливо стал ждать каймака. Дело в том, что в доме был заведен такой порядок: к завтраку мне всегда подавали в пиале каймак. Бабушка держала корову. Вечерний удой она, не прокипятив, в ведре подвешивала на крюк, который висел на туте во дворе, чтобы не достала кошка. За ночь верхний слой парного молока застывал, образовывая тоненькую пленку, каймак, который впитывал в себя сияние луны и звезд, звуки и шорохи ночи. Шелест ночных темных листьев баюкал каймак, его охлаждало дуновение ночного ветерка. В каймак падала утренняя роса. Каймак впитывал все вожделения кошек и зверей, облизывающихся в зарослях за изгородью, сплетенной из ивовых веток. В каймаке было еще что-то…

Я очень любил каймак. Утром осторожно снимали его железной ложкой и собирали в пиалу — всегда получалась полная пиала, — эту самую вкусную часть молока мне и подавали к завтраку. Только я знал вкус каймака. И вот я ждал каймака, а каймак почему-то не появлялся. Тетя Кырмыз, вместо того, чтобы принести и подать мне в моей любимой пиале с алыми узорами мое любимое лакомство, занималась в это время ишаком, бросала перед ним сухую колючку, корм. О-о, как я ненавидел сейчас ишака! Виляя хвостом, фыркая, выделяя обильную слюну, он с наслаждением жевал крупными белыми зубами колючку. А мне каймак не подавали!

Может, она забыла? Я терпеливо ждал, не притрагиваясь к хлебу и чаю. На сачаке лежал большой кусок желтоватого сахара. Сахар я очень любил, но как ни любил, я к нему тоже не притрагивался, потому что сахар я любил к ужину, а к завтраку предпочитал все же каймак. Отламываешь кусочек чурека, макаешь в каймак и ешь, запивая чаем. Есть надо, точно рассчитывая, чтобы пиалы каймака точно хватило на ломоть чурека и чайник чая. Иначе истинного удовольствия не получишь. И так, плотно поев, можно потом пойти пройтись по окрестностям, все еще ощущая вкус чурека с каймаком. Можно заглянуть через дыру в хижину чернокнижника Шукура и увидеть, как он сидит в странной позе и играет, не прерываясь, на дутаре. Он ждет волшебную птицу Мекил. Птица должна прилететь и сесть на его плечо или же на гриф дутара. Он ждет денно и нощно. Когда мифическая птица прилетит, она будет исполнять все его желания. И чернокнижник Шукур будет повелевать нашим поселком, делая с нами все, что ему вздумается.

Я каждый день ходил после утреннего каймака посмотреть, не прилетела ли к нему Мекил. Если прилетела, я думал ее прогнать, а может, и застрелить. Потому что мне не хотелось, чтобы чернокнижник имел власть над нами. Вдруг в голову ему придут бредовые идеи? Однажды на собрании жителей поселка он угрожал: «Вот прилетит Мекил, я вам всем покажу!»

Чернокнижник ждал птицу, я ждал каймак. Вот я вырасту на каймаке большим и сильным, и тогда покажу чернокнижнику с его птицей!

Я ждал терпеливо, хотя негодование во мне подымалось все выше и выше, по позвонкам вверх к макушке, такой упругой волной, что я сидел уже как надутый шар; еще чуть-чуть и мог взлететь.

Но я ждал со злым терпением, не выпуская наружу наполнявшие меня крик, обиду, ругательства, слезы и сопли. В горле накопилась у меня страшная сила.

А тетя Кырмыз, закончив кормить ишака, прошла мимо меня к курам, которые жутко кудахтали за моей спиной. К тому же она, как назло, улыбнулась мне и спросила мимоходом:

— Чего не ешь?

Не понимает, что ли, почему я не ем?!

Я вскочил с места, схватил этот кусок сахара и швырнул его в кур. Тетя Кырмыз прижалась спиной к хижине, поднеся испуганно руки к лицу.

— Душа моя, что с тобой? — притворялась, что не понимает.

Я сел и снова стал ждать. Я хотел, чтобы она сама поняла, догадалась и принесла наконец-то каймак. Но она ничего не понимала. Вошла зачем-то в хижину. Я ждал — она не выходила. Чай остывал, в животе свербило.

Я сжимал от злости пальцы ног. Тетя не выходила. Тогда я на цыпочках приблизился к хижине — она сидела на кошме перед маленьким обломком зеркала и, распустив черные, атласные волосы, расчесывалась.

Вместо того, чтобы подать мне каймак! О, какая злость меня охватила! Я ворвался в хижину как ветер-джинн, смерч. Я едва не лопнул, как шар, от злости! Она испуганно вытаращила глаза, отползла в сторону.

— Где каймак?! — заорал я.

— Какой каймак? — Тетя округлила глаза, всем своим видом показывая готовность устранить оплошность, если даже таковая не совершена.

Почему не приносишь, почему, почему не даешь мне каймак?

— Какой каймак, бог с тобой!

Такое непробиваемое притворство! За это нужно ее наказать!

— Ах, ты не понимаешь, какой каймак! Я сейчас тебе покажу!

Я схватил ружье, вынул из патронташа патрон и зарядил. Я много раз видел, как дядя заряжал ружье. У меня неумело вышло, но я справился. Тетя следила за моими действиями, ничего не понимая, испуганно. Ружье было тяжелое, но, уперев приклад о колени, я двумя руками отвел курок. Зачем делают такой тугой курок!

Тетя Кырмыз совсем отползла к стене и подняла в ужасе ладони:

— Что ты делаешь, душа моя? Поставь, пожалуйста, ружье. Нельзя шутить с ружьем. Ружье может выстрелить. Пожалуйста… Раз в год ружье само стреляет…

— Где каймак? — спросил я.

— Сладкий мой, мой самый-самый хороший братик, мой любимец, вай, стану твоей жертвой, поставь ружье на место! Прошу тебя, не шути так! Какой каймак, откуда? О алла, какой каймак, ничего не понимаю… — умоляла она, устремив глаза в небо.

— Ах, не понимаешь!

Направив дуло прямо в сердце ее, я нажал на спуск.

И в этот момент, поверите ли, словно какая-то сила отвела ствол невидимой рукой — я это настолько ощутил, что даже увидел эту руку, протянувшуюся с потолка хижины, где чернело отверстие дымохода. Возможно, никакой руки и не было. Образ руки возник потом в моем воображении. Я сам его создал. Скорее всего, мои руки плохо справились с ружьем во время отдачи. А может, я все-таки не хотел ее убивать, а только попугать, что сказалось невольно на моих движениях.

Картечь в нескольких сантиметрах прошла мимо тети и пробила дыру в камышовой стене. Дыра была черная и дымилась. Потом долго еще зияла она в стене нашей хижины. Я любил просовывать в нее кулак, чтобы проверить, насколько кулак у меня вырос. И очень скоро я забыл, откуда эта дыра появилась у нас в стене.

…Раздался выстрел, оглушивший меня. Прикладом ударило в грудь. Я, побледнев, выронил двустволку, но еще не упал, и еще видел, как летают пыжи под куполом хижины, кружатся как снежинки, и как тетя Кырмыз, которая сейчас могла быть убита, подскочила в страхе за меня, подползла ко мне, причитая:

— Вай, джаным, вай, что с тобой? Вай, не умирай! Я упал на ее руки и потерял сознание. Я полетел в черную пропасть, где остро, неприятно пахло серой, порохом. Почему порох делают с запахом, от которого подташнивает, почему затвор ставят на тугой пружине, почему прикладом бьет так больно, почему выстрел оглушает таким грохотом? Неужели не могут делать ружья получше? А когда вернулся из бездны, куда я падал и падал, и как будто вылетел с другой стороны, оказавшись все-таки на том же месте, то услышал голоса женщин, словно их была целая толпа, при этом отчетливее всех говорила только одна:

— Дайте ему сажу, чтобы сердечко вернулось на место, он испугался!

Потом увидел, что тетя Кырмыз держит одной рукой мою голову, другой черную воду, сажу с казана, разведенную в воде, и упрашивает выпить. А женщин не так уж много: жена Сумасшедшего Ишанкула и Сумасшедшая Мамур — ближайшие соседки, прибежавшие на звук выстрела.

Была слабость, не было сил сопротивляться. «Боже, как побледнел!» — говорила Сумасшедшая Мамур-Я отпил глоток, меня уложили на одеяло и укрыли ватным халатом. Тетя Кырмыз массировала мне сердце и говорила, говорила хорошие слова. Жена Сумасшедшего Ишанкула отвлекала ее советами:

— Кырмыз-джан, надо бы его поднять ногами кверху и потрясти три раза, сердечко и вернется на место…

Совету ее вняли и, опрокинув вниз, меня потрясли несколько раз, пока кровь не прилила к голове. Потом снова уложили в постель, укрыв ноги стеганым халатом бабушки. И тетя Кырмыз снова массировала мне сердце и говорила, говорила хорошие слова. Мне хотелось спросить, где же тетя Гунча, где бабушка, но не было сил шевелить губами.

Я закрыл глаза и забыл об этом происшествии на целых тридцать лет, будто вмешалась та же сила, которая отвела ствол в момент выстрела.

На тридцать лет убаюкали меня слова этой доброй самоотверженной девушки и затолкали происшедшее в глубину памяти. Когда на следующий день я проснулся, все проявляли ко мне внимание, но никто не напоминал о случившемся. Только черная дыра в камышовой стене нашей хижины удивляла: откуда она и зачем здесь? И куда ведет? А вела она вот куда.

Мне казалось, что я куда-то держу путь. Притом целенаправленно. Паруса моей мечты были раскрыты прекрасным дуновениям неизведанного. И лодку мою несло. Иногда какой-нибудь дурной соблазн, упрямство, сомнение, дух противоречия пытались меня сбить с курса. Но я ощущал, порою смутно, порою ясно, знаки предупреждения, и если я пренебрегал ими или делал вид, что не замечаю, тогда получал по голове, и затем снова мощный толчок в спину кидал меня туда, откуда шел зов судьбы.

Куда же меня вело?

К той обожженной дыре от картечи в камышовой стене.

Она появилась однажды странным образом — вокруг головы одного человека, убийцы. Десять лет просидел он в заключении. Однажды он рассказал нам, как убил человека, там, в лагере. Он и еще двое его товарищей совершили самосуд над одним подонком, тоже зэком. Выяснив, что этот человек стал причиной гибели их товарища, очень хорошего парня, незаслуженно отбывавшего срок, они решили отомстить за друга. Утопили его в отхожей яме. Когда его бросили туда, связав руки и ноги, повесив на шею пудовый камень, полетели брызги и запачкали их. Я обратил внимание на эту деталь про брызги.

Вы бы слышали, как он рассказывал! Со смехом, без капли раскаяния! Слушая его, я успокоил разум, погасил восприятие, чтобы не слова слышать, а заглянуть за них, принять рассказ не в том толковании, в каком он преподносил, а увидеть суть человека, стоящего передо мной. Я сосредоточил все нервные токи во взгляде и направил в одну точку на его переносице: ток пронзил его лоб молнией, он осекся на полуслове, на полухохоте, челюсть его отвисла, дальше я лица его не различал — оно расплылось. Я увидел черный ободок вокруг его головы, цвета сажи, черное свечение, которое росло и полыхало темным пламенем, тьмой змеиных язычков вокруг розового лица.

Я отвел взгляд. Во мне нарастал страх, и оказалось, недаром. Тогда я и увидел обугленную дыру в розовой камышовой стене хижины, в которой я жил до семи лет, и вдруг мне почудилось, что я стремительно влетаю в нее и оказываюсь где-то… где-то по другую сторону.

Теперь мне стало ясно, что какой-то отрезок моей жизни получил завершенность. И как только я это осознал, почувствовал неведомую мне до тех пор ответственность. Словно меня слепого вел некий невидимый поводырь, провидение, что ли, теперь же оставил с напутствием: дальше иди сам и отвечай за свои дела и мысли, будь в ответе за все, что происходит вокруг. Будь сам себе поводырем!

УРОК

Жаркий солнечный день. В винный отдел гастронома входит молодой человек с плоским чемоданчиком.

— Что дают? — спрашивает он, становясь в хвост очереди.

— «Южное», — отвечают ему.

— А водки нет?

— Сегодня же воскресенье!

— А-а, скажите, что я за вами.

Молодой человек отходит к кассе выбивать чек. В очереди привычная ему публика. Быстро хватают за горло бутылку и, спрятав за пазуху, энергично уходят. Он тоже снимает с прилавка литровую бутыль-бомбу, пробует впихнуть ее в «дипломат», где лежит отпечатанная на машинке рукопись, но бутылка не лезет, тогда он заворачивает ее в газету так, чтобы незаметно было горловой узости, и сует под мышку.

Молодой человек поднимается по лестнице старинного дома. На лестничных окнах витражи. Смотрит на часы и нажимает на кнопку одной из дверей. Придав своему лицу соответствующее выражение, ждет. Но дверь не открывается. Он снова нажимает, но за дверью по прежнему тишина. Он растерянно оглядывается по сторонам: вроде то же парадное, та же дверь, вот даже на стене рисунок Ксюши. Или он перепутал дверь? Поставив бутылку на цемент пола, он вытаскивает свой ежедневник. Все правильно. Ясно записано: каждое второе воскресенье месяца, Ларин, 14 часов. Он еще раз звонит. Настойчивее.

Открывается соседняя дверь, и оттуда задом, выкатывая хозяйственную сумку на колесах, выбирается старушка.

— Бабушка, давайте помогу!

— Дай бог тебе здоровья, сынок.

— Вы случайно не знаете, Лариных, что, нет дома?

— Лариных? Так они ведь, сынок, на даче.

— Разве у них дача есть?

— А как же, у них-то да чтобы не было дачи!

— Это не в Комарово, не литфондовская?

— Комаровскую дачу их не знаю, а в Дибунах у них хорошая дача, профессорская. От покойного Покровского досталась, отца Ляли.

— Адреса не знаете?

— Найти найду, бывала раз, вот адреса не знаю. Да ты сразу ее признаешь, сынок, дача видная.

— Спасибо, бабуля!

Молодой человек ставит сумку старушки прямо при выходе из парадного и летит.

Когда умолкает шум электрички, он вдыхает чистый воздух и блаженную тишину дачного поселка, потом бросает взгляд по сторонам: что-то такой уж заметной дачи не видно.

По асфальтированной дорожке идет мужичок с пилой.

— Простите, пожалуйста, — обращается к нему наш герой, угадав в прохожем местного жителя.

Прохожий останавливается. Основательно.

— Не скажете, где здесь дача писателя Ларина?

— Что, есть такой писатель? Серьезно?

— Есть такой писатель! — запальчиво.

— Не зна-аю! Пушкина знаю, Лермонтова знаю, Шукшина знаю, а Ларина? Ларина не зна-аю.

— Теперь вот узнаете!

— Всех будешь знать, в дурдом попадешь. Молодой человек хочет уйти, но вокруг никого нет, у кого бы можно спросить.

— Может, профессора Покровского дачу знаете?

— Так бы сразу и сказал, а то — пис-са-ателя Ла-арина! Это пожалуйста! Сейчас прямо, потом налево, справа и будет первый дом, сразу узнаете!

Дверь открывает Ляля в смешном халате-мешке, в руке ее половая щетка. Она удивлена.

— Я, кажется, не вовремя? — вежливо спрашивает молодой человек.

«Сами видите!», — говорят ее глаза.

— Ничего, заходи! — отвечают уста.

— Льва Сидоровича нет?

— А его нет, — говорит, как будто она спрашивает его, где Лев Сидорович. Странная интонация. — Но должен скоро прийти.

Ляля сорокалетняя женщина, некрасивая, но не лишенная своеобразного обаяния. Наш герой не хочет ей мешать убирать и стесняется оставаться с ней наедине, пока не придет Лев Сидорович. Он в растерянности.

— Можно, я погуляю и приду попозже? — спрашивает он разрешения.

— Хорошо, — соглашается Ляля, улыбаясь его наивности.

Он вынимает завернутую бутылку и ставит на столик в прихожей. Ляля брезгливо смотрит на сверток, пытаясь угадать через газету, что там.

— «Южное» — никому не нужное, — говорит он сам себе вслух. — Юное дарование — тоже, — добавляет потом громко.

Он идет улицами поселка. Набредает на продмаг. Магазинчик пуст. Он изучает марки вин. «Южное» тоже есть. Но его внимание останавливается на марочном вине, и, недолго раздумывая, он покупает, прячет в «дипломат».

Он сидит на лавочке у магазина. Вспоминает, как в прошлый раз они с Львом Сидоровичем пили водку из белой узкой бутылки с длинным горлом, с красной этикеткой, и закусывали белыми грибами.

— Ты открыл белые? — спросила тогда Ляля у мужа, делая ударение на «белые».

— Да-а! — Лев Сидорович вопросительно уставился на жену.

— Думаю, у нас не будет более дорогого гостя? — Потом обратился к гостю: — Я сам мариновал.

Когда пустую красивую бутылку переместили со стола под стол, при участии Ляли, Лев Сидорович сказал:

— Тебе не трудно сбегать?

— С удовольствием! — ответил гость, действительно с удовольствием.

— Успеешь? — проникновенно спросил Лев Сидорович. — Пятнадцать минут осталось.

— Успею. — Он выскочил с легкостью, присущей только молодости и любителям спиртного.

— Деньги возьми!

— У меня есть! — крикнул он уже с лестницы, летя вниз.

Он бежал как угорелый. Успел. Как раз после него прекратили продавать. Часы на стене показывали секунда в секунду семь. Те, которые за ним, зря просили, хитрили — продавщица была неумолима. Молодой человек воспрянул. Обратно бежал уже радостный, желая быстрее поделиться своим счастьем с друзьями. Заставлял шарахаться прохожих, подпрыгивал, как лихой жеребец. Пугливость прохожих еще больше подзадоривала его. Он прямо несся на них, показывая глазами, что в них целится, а когда те отшатывались, ловко, шустро лавировал.

Сияя и задыхаясь, он влетел:

— Если бы даже напечатали мои «штучки», я не испытал бы такой радости!

— Ты же еще не знаешь, что приятнее! — сказал добродушно-хитро Лев Сидорович.

Молодой человек смотрит на часы, встает с лавочки и направляется к даче Лариных. Он с благоговением нажимает на кнопку. Дверь открывает сам хозяин, аккуратно причесанный. Влажные волосы, чистый ворот сорочки, чистота выражения лица свидетельствуют, что он только что из ванны. Протягивает обе руки:

— О, Вася, здравствуй! Проходи! Как ты нашел нас?

— Просто.

Вася делает движение, показывающее готовность снять обувь. Возражений нет. Снимает. Уверенно.

— Ну, рассказывай, что нового написал?

— Повесть, — молодой писатель лезет в свой чемоданчик.

— Хорошо! Потом посмотрим. А сейчас будем ужинать.

— Я руки помою, — говорит он и направляется в ванную.

Освежает лицо холодной водой, чтобы снять с лица остатки застывших за день выражений. Смотрит в зеркало: у меня лицо тоже свежее, как у вас, Лев Сидорович! Видит свежее полотенце, страшно вытираться, настолько свежее, а он чуть было не дотронулся. Достает свой мятый платок. Слышит голос Льва Сидоровича из кухни:

— Вася!

Вася открывает свой чемоданчик и, улыбаясь, ставит бутылку марочного вина на стол. На бутылку не обращают внимания. Ляля накладывает в тарелки кружочки жареных кабачков.

— Ты извини, что у нас такая еда, — говорит Лев Сидорович.

— Какая? Прекрасная же! — Освеженные лицо и руки его бодрят. Он ведет себя непринужденно.

— Ну, не мясо.

— Я люблю кабачки.

— Мы сейчас неизвестно где, то на даче, то в городе, — извиняется Ляля.

— А Ксюша где?

— Ксюша здесь, в гости ее забрали.

Вася открывает бутылку и придвигает к себе стаканы, чтобы разлить.

— Разве пьют вино в такую жару?

— А что пьют? — спрашивает гость испуганно.

— Пиво.

— А как же тогда на юге? Вино ведь южный напиток, а на юге жара?

Настроение падает. Лев Сидорович берет бутылку и наливает: ему полстакана, себе четверть, а Ляле не наливает.

— Ляля у нас будет работать.

— Ты ведь не хотел пить. — Ляля многозначительно смотрит на мужа.

Лев Сидорович опускает поседевшую голову. Потом поднимает и нарочито бодро:

— С Васей-то можно, — говорит.

— Сдержал свое слово! — На лице Ляли презрительная усмешка.

Лев Сидорович ей что-то отвечает прежним тоном, но Вася уже не слышит. Он ушел в себя. Муж и жена выясняют отношения, забыв о нем. Он чувствует себя лишним и все больше и больше сердится на себя.

— Пойду искупаюсь. — Ляля собирается. За стеной бежит вода.

Вася разворачивает плечи и поудобнее садится. Лев Сидорович, наклонив голову набок, смотрит на недопитый стакан и вертит его.

— Я показал твои работы в журнале. Не решились.

— Да, я понимаю… — спешит Вася показать, что понимает. — Я бесталанен, — и сразу же сникает от сказанной глупости, он ждет, что Лев улыбнется его наивности, категорической его самооценке. Но Лев, наоборот, становится серьезен.

— Талантлив-то ты чертовски талантлив. Ему легче.

— Мне не хватает мастерства.

— Мастерство сразу не приходит. Это ясно всем. Для начинающего твои работы даже неплохо исполнены.

— Тогда комплексы мои? — нерешительно пытается сообразить он.

— Господи, у кого их нет!

— Но мои — слишком. Они и в авторском взгляде — я догадываюсь. Мне еще не удается быть объективным, не поднялся я еще над собой…

— Да, может быть, это тоже. Но это, пожалуй, пройдет. Не в этом суть… — Лев Сидорович молчит и вдруг спрашивает. — Тебя очень занимает форма?

— Разве нельзя искать, экспериментировать?

— Можно, но ты слишком увлекаешься. Потом, ты описываешь действительность такой, какая она есть. Не надо идти прямо от жизни, совсем не считаясь с накопленным опытом художественного освоения действительности, традициями.

— Я хочу найти новый язык воздействия, хочу полнее показать реалии жизни.

— Ты не думаешь, что это может принести вред?

— Я уверен, что это принесет пользу. Оторвитесь вы от книг, взгляните на жизнь смелее! Надо раскрывать суть происходящего. Молодежи противны полуправдивые книги, благостность, пассивность, инертность, осторожность! Такие книги только дискредитируют высокие мысли.

— Не слишком ли дерзко, самонадеянно с твоей стороны? Не забывай, что тебе еще дебютировать. Для первой публикации это не годится. Тебе надо пока завоевать право писать, высказываться.

— А если я не могу уже иначе?

— Тогда печататься не будешь.

Вася хватает бутылку, наливает полный стакан и опрокидывает залпом.

— Мне надо печататься, Лев Сидорович, я не могу больше находиться в неопределенности. Сколько можно! Потому я и зациклился на своих душевных болячках. Чтобы перерасти себя, мне надо хотя бы слегка утвердиться в литературе, чтоб жизнь не казалась такой безысходной, тогда и в рассказах будет свет. Я всю жизнь хотел стать писателем, шел к этой цели, и до сих пор им не стал, и ничему другому не научился. Близким не могу доказать, что я не пустозвон, не неудачник. Мне уже не верят, смеются надо мной. Я сам уже стал сомневаться в себе, мнительным стал. Столько лет тычусь в редакции — какая-то глухая стена, никак не пробиться…

Его прорвало.

— Вы же что-то значите там, Лев Сидорович.

— Ну, полно тебе, что-нибудь придумаем…

Гуденье в ванной прекращается. Вася успокаивается. Лев крутит стакан с вином, так и недопитым. Выходит Ляля, размягченная, раскрасневшаяся, в купальном халате, голова обмотана полотенцем.

— А Ляля в чалме! — радостно сообщает Лев, как мальчик. — Хорошо искупалась?

— Ага-а! — отвечает Ляля.

— Выпейте вина, — предлагает Вася.

— Нет, я молочка…

Ляля и Лев разговаривают между собой, забыв о госте.

— Ты будешь работать?

— Да. Надо сделать до завтра.

— Статью?

— Ну да, Березин уже ждет.

— И я запустила монографию.

Вася слышит их разговор, понимает намек, если это намек, но не может встать и уйти.

Звонит телефон. Ляля уже направилась, но Лев Сидорович по-юношески опережает ее и бежит в другую комнату поднять трубку.

— О-о, у вас телефон? — говорит Вася обрадованно, когда он вернулся.

— Да, — отвечает Лев, как о незначительном.

— Жаль, я не знал, предупредил бы. Можно записать номер?

— Конечно, — но Лев не диктует, хотя заметил, как гость полез в карман за записной книжкой.

«Наверное, после скажет», — думает Вася и прячет обратно книжку.

Ляля появляется в очках, с раскрытой книгой, так внезапно посерьезневшая — не узнать. Лицо сосредоточенное, чистое, ясное, углубленное в какую-то проблему, холодное, словно снег с лица идет. Выходит. Вновь появляется. С другой книгой.

Мужчины внимательно следят за ней.

— Давай перейдем в кабинет, — Лев хватает бутылку. Вася несет свой стакан.

Кабинет разделен боковым книжным шкафом. За шкафом — тахта и журнальный столик. У окна, с двух сторон зажатый книжными полками, письменный стол. На нем портативная машинка «Эрика». Два кресла. Сбоку пианино, как и положено в хороших домах. На полках книги в переплетах и толстые папки. На папках название содержимого, срок и место написания.

— Здорово! Вам, наверное, здесь отлично работается?

— Плохо работается.

— Как? Мне бы хоть закуток с такими книгами! Я бы с утра до вечера не вылезал оттуда.

Входит Ляля. С тем же умным видом. Встает у стеллажей. Ищет нужную книгу. Чего ее искать! Очки придают ей ученый вид. Ляля уходит. Слышится хлопанье входных дверей. Вася вздрагивает. Ерзает.

— Я не отнимаю у вас время? — вежливо осведомляется он.

— Сиди! — сурово отвечает Лев. — У меня еще есть время, — добавляет чуть мягче.

— У меня еще есть бутылка, — Вася направляется в коридор, за свертком.

На тумбочке, там, где он оставил, свертка не видно. Он ищет по сторонам. Кто-то переставил сверток на пол, рядом с мусорным ведром. Видимо, Ляля. Причем сверток явно приобрел форму бутылки. Вася вскрывает пробку и возвращается обратно.

— Ты еще хочешь? — спрашивает Лев.

— Вы не будете?

— Нет, мне уже достаточно.

Вася наливает себе полный стакан и опустошает, потом еще наливает, словно выплескивает воду на огонь. Лев задумчиво вертит свой недопитый стакан. Васе обидно за свое вино.

— Вам противно пить дешевое вино? — глаза Васи сузились.

— Отчего же? Просто не идет.

— Забыли, как одеколон пили?

В глазах Льва мелькает любопытство.

— Ну, скажем, одеколон я никогда не пил. Это, брат, ты загнул.

— Мне пришло в голову, я и сказал. Мое правило — говорить то, что думаешь. Я никогда не буду лицемерить!

— Ну-ну!

— Вы же знаете, что все равно надо пить, хочется не хочется, раз пришли к вам с эт-тими бу-бу-тылками, ин-н-наче…

— Полно тебе, мне просто не хочется пить.

— Я же к вам чистосердечно зашел. После долгого перерыва. Даже сам оттягивал.

— Ну и хорошо, мы рады.

— Вы не рады. Я людей чувствую, у меня чутье. Вам жена запретила. Возможно, вам надо было работать. Я что, не понимаю? Но вы прямо не сказали: заходи в другой раз, а все намеками…

— Раз ты это понял, мог бы и уйти, — говорит иронично Лев.

— Мог бы. — Вася обмякает. — Но не встал вовремя, все сидел. Приятно было, соскучился по разговорам, я ведь прямо со стройки, а там не поговоришь на таком уровне.

— Чего уж теперь.

— Потому и злюсь, злюсь на себя, а срываю на вас. В это время послышалось, как во двор въезжает машина: смех, шум голосов, среди них детский. Лев и Вася встают и подходят к распахнутому окну. Лев приветствует тех, кто во дворе.

В комнату влетает девочка лет пяти-шести.

— Дядя Вася приехал! — Она бросается к Васе.

— Ксюша! — Вася обнимает девочку и сажает ее на колени.

— Почему тебя так долго не было?

— Я уезжал.

— Куда?

— На заработки.

— А зачем уезжать? Папа мой не уезжает на заработки. Он дома зарабатывает…

— Папа твой большой человек.

Входят гости, сорокалетние женщина и мужчина, по виду представители творческой интеллигенции. С ними Ляля и Лев, которые вдруг изменились, чувствуют себя бодро, весело. Мужчины подшучивают друг над другом, женщины не отстают от них.

— Старик, подумать только, уже десятая книжка! Это же юбилей! Давай, покажи!

Лев берет из перевязанной шпагатом пачки, которая стоит на полу, небольшую книжку и протягивает Борису. Борис переворачивает книгу и сразу смотрит в конец:

— Пятнадцать листов? Тридцать тысяч — тираж, конечно, не ахти!

— Да, так себе. Вот Сарычев, тот действительно делает…

— Сарычев — да.

— Эти серьги тебе идут, новые? — спрашивает Ляля Вику.

— Что ты, шутишь? Еще зимой купила. Три тысячи, — отвечает Вика.

— Зимой — уже старые, ну Знаменские, ну Знаменские!

— Давай расписывайся, — говорит Борис Льву.

— Сарафанчик от «Левиса»? — оказывает ответную любезность Вика, приглядываясь к фирменному знаку.

— О-о, ублажил, друг! — говорит Борис, пряча книжку в свою молодежную спортивную сумку, заодно вываливая оттуда на стол консервные банки с пивом. На столе уродливо торчит литровая бутыль-бомба, «Южное», не допитое Васей. Борис, как кролик, быстро-быстро моргает, глядя на вино. Лев тоже, чуть косясь на бутылку, берет в руки одну из красивых банок.

— Баварское? Прекрасно! У меня тоже кое-что припасено.

Лев направляется к буфету и вынимает черную красивую пузатую бутылку и ставит на стол, подальше от «Южного».

— Мужики, мужики, — тараторит Ляля, — сейчас буду стол делать.

Она вдруг видит бутыль-бомбу и чуть в обморок не падает. Кончиками двух пальцев берет ее, брезгливо морщась: «Фу, гадость!», относит в тот угол, где сидят Вася с Ксюшей, и ставит на пол.

— Иди руки мыть и переоденься, потом будешь есть и рисунком заниматься! — приказывает она Ксюше.

— Ну ладно, я скоро приду и покажу тебе свои рисунки, а ты пока не скучай без меня, — говорит Ксюша.

Вася остается один со своей бутылью-бомбой. Ляля накрывает на стол. Лев и гости увлеченно разговаривают между собой. Вася ушел в себя и не слышит их разговоры. Теперь все расположились вокруг журнального столика, на котором коньяк, пиво в жестянках, бутерброды с икрой и балыком, фрукты и кофе. Лев гостеприимно наполняет рюмки.

— А где Вася? Вася, что ты там сидишь, присоединяйся к нам! — зовет Лев.

Гости оглядываются на Васю, словно впервые заметив его, и снова занимаются приготовлениями. Вася подходит со своей бутылкой, поставив ее перед собой на край стола, садится.

— Вася? Очень приятно. Коньячка не отведаете?

— Нет, спасибо, я вина, — Вася булькает в стакан. — Не буду мешать, а то утром голова болит. И вообще, я не люблю коньяк «Наполеон». А вы не хотите «бормотухи»?

— Нет, увольте! Это вы сами! — хихикает Борис.

— Вася, и впрямь, оставь свое вино! — просит Лев. Все чокаются, все протягивают свои маленькие хрупкие рюмки, а Вася — свой большой граненый стакан.

— Вася у нас со стройки, а там, как известно, предпочтение отдают не столь изысканным напиткам, — говорит Ляля.

— Период адаптации?

— В принципе, нужно ли адаптироваться? Мне кажется, каждый должен оставаться самим собой и на своем месте.

— Вопрос сложный.

— Звонил Алеша из Москвы.

— Да? Идет статья?

— В ноябре. Не думаю, что после нее Петров останется в плане.

Борис и Лев, довольные, хихикают.

— Старик звонил, интересовался. Позвоню завтра.

— Звони, конечно, обрадуй!

— Как твой Коля? — спрашивает Вика Лялю на ухо.

— Дала отставку.

— Так быстро?

— Ах, надоел.

— Смазливенький был…

— Да, в нем была «вечная женственность русской души».

— Это что, Бердяев?

— Да, Бердяев.

— Это не Бердяев! — встревает в разговор Вася. Все замолкают, поднимают головы, соображая, откуда идет этот голос, из какого космоса, кто это говорит, о чем, зачем?! Потом соображают: ах, это же Вася! Разве он еще тут?

— Это сказал Розанов, а Бердяев привел его слова в книге «Судьба России».

Вася снова уходит в себя. А они возвращаются к прерванному разговору.

Держа в руке яблоко, Вика читает:

— Храня под пепельным загаром

Укусов лунных тайный след,

Они лелеяли недаром

Свой томный дух и тусклый цвет.

Висят и ждут руки девичьей.

Затем, что бог осенний сам

Сулил их сладкою добычей

Голодным розовым губам.

И нежно-сладковатый мускус…

— Неверно! — перебивает ее Вася. — И нежно-горьковатый мускус…

— И нежно-горьковатый мускус, —

продолжает Вика,—

Их золотого естества

Размелют весело и хрустко

Зубов прекрасных жернова.

И сгусток солнечного яда,

Ночей тоскующая гроздь

Родной железистой прохладой

Проступит в девственную плоть, —

Чтоб в жизни яростной…

— Не яростной, а гибельной, — поправляет Вася.—

Чтоб в жизни гибельной и щедрой,

Где свят любовью каждый дом,

Вся терпкость яблочного недра

Была в объятье молодом.

— Какой образованный юноша! Кто это? — спрашивает Борис.

— А это Вася! Мой ученик! — с оттенком гордости отвечает Лев. — Ребята, познакомьтесь! Вася подает большие надежды! Пишет талантливую прозу.

— Настолько талантливую, что пока не печатают? — по-доброму подтрунивает Борис.

— У него все впереди, всему свое время.

— Когда вы освободите место для нас!

— Вася из деревни, но успешно осваивается в городе, все-таки уровень культуры разный.

Вася молча смотрит на Льва. Лев понимает, что сморозил. Вася медленно встает.

— Да, я талант, а вы, вы кто такие? Вот вы, вы, кто такие? Лев Сидорович, я наконец понял, кто вы такой!

Все ошарашены. Вася встает и тычет пальцем им в лицо.

— Лев Сидорович, я наконец понял, кто вы такой, и рад, что понял!

— Ну скажи, кто же я по-твоему?

— Соглашатель! Почему вы не пишете проблемных вещей?

— У меня нет такого темперамента, скажем, как у Шукшина или у тебя. И потом, я считаю, что делаю полезное дело.

— Не делаете! Потому что вы ремесленник. А я считал вас своим учителем, другом. Я хочу порвать с вами, пока не заразился вашим прагматизмом, конформизмом!

Лев усмехается, иронично.

— Да не надо рвать, зачем? Ты садись.

— Я вам еще не надоел? — удивленно спрашивает Вася.

— Нет, интереснее становится.

— Вы лишены мук и совести художника, вы не страдаете от душевного разлада!

— Ты меня не знаешь, как можешь об этом судить?

— Я читал ваши книжки. Вы бездарны. Прощайте! Вася берет свой «дипломат» и под презрительными взглядами идет в прихожую обуваться.

— Дядя Вася, ты уже уходишь? — к нему подбегает Ксюша. — А рисунки мои не будем смотреть? Дядя Вася!

— В другой раз, Ксюша, ладно?

Дверь захлопывается.

— Ксюша, вернись!

— Хам какой-то! Надо бы ему преподнести урок! — возмущается оскорбленный Борис.

— Не надо, пусть уходит, — отвечает грустный Лев.

— Явился с этой своей бутылкой! — говорит Ляля. — Как будто мало подворотен! Лев, сколько раз я тебе говорила, отвяжись от него!

— Прет в литературу всякий плебс! — возмущается Борис.

— Я всегда знала, чувствовала, что он что-то выкинет, а Лев хочет выглядеть демократичным!

— Вообще, при желании, можно ему перекрыть кислород, — размышляет Борис.

— Не надо, он талантлив, — говорит Лев.

— Да брось ты! Из-за одного такого литература не обеднеет! Говорить с учителем так по-хамски!

— Насчет меня он прав. Он сказал то, в чем я себе не признавался…

Гости ошарашены.

Вася выходит во двор, и лучи солнца бьют ему в глаза. Он машинально ощупывает карманы, еще сам не сознавая, что ищет, заглядывает в «дипломат». Там тоже нет того, что он ищет.

Вдруг вспоминает, что оставил очки. Ему представляется: гости разошлись, и Ляля со Львом заняты уборкой. В прихожей на тумбочке Ляля обнаруживает черные очки. Она отскакивает испуганно назад, как будто увидела змею. «Лев!» — кричит она. Подавляя тошноту, она показывает кивком на очки. Лев ищет, чем бы взять их. Под его тяжелым взглядом очки крошатся, как под подошвами. Наконец, он тряпкой цепляет их и несет в вытянутой руке, как гадость какую, за дверь и выбрасывает как можно дальше. Потом идет мыть руки. Тщательно, как врач, намыливает руки, вытирает чистым белоснежным полотенцем, обнимает Лялю, и радость и блаженство охватывают их.

Вася решительно возвращается в дом. Лев и Ляля, Борис и Вика, как по команде замолчав, следят за ним. В глазах у них настороженность: от этого всего можно ожидать!

— Дядя Вася вернулся!

— Сейчас, Ксюша, сейчас. — Насупившись, Вася ходит по комнате.

— Ты ищешь что-то? — спрашивает Ксюша.

— Да, очки.

— Ты и очки носишь? — иронизирует Лев.

— Они не такие, как у вас!

Вася находит свои очки, цепляет тут же на глаза, и на ощупь открывает дверь.

Он шагает по улице дачного поселка в черных смешных очках и с плоским чемоданчиком в руке. Прекрасный воздух чист. Маленькое чистое озеро с лодочками. Вырвав из своего ежедневника листок бумаги, он пишет что-то. Возвращается к двери Лариных. Отколупывает старую кнопку на дверях и прикрепляет записку. «Лев Сидорович, извините за форму, за содержание — никогда!»

Он переходит железную дорогу. Рядом возвышаются бетонные помосты платформы. Одновременно, с обеих сторон, оглушая, обдавая его воздушным вихрем, проходят электрички. Он делает шаг к одной платформе, потом к другой — и садится в поезд.

Он сидит. Ощущение долгой-долгой езды. Потом вдруг ощущение это проходит.

КАРАВАН

По утреннему городу, шумному, людному, двигался караван. Сигналили машины, звенели колокольцы. Верблюды, навьюченные и связанные друг с другом, степенно следовали по проспекту.

На верблюде Инэр во главе каравана гордо восседал Хал-ага. Старик был неподвижен, как бронзовый идол. Лишь изредка, снимая мохнатую шапку, вытирал пот с наголо обритой головы яйцевидной формы.

За ним, через два верблюда, ехал его помощник, внук Клыч, поджарый юноша с узкой талией, решительным лицом, которому впору сидеть на резвом скакуне, а не на допотопном жвачном животном.

Аспирант Алик в кожаном пиджаке, фирменных штанах сидел будто не на горбу верблюда, а на высоком крутящемся табурете у стойки бара.

Следом за ним ехал литератор Дмитрий Логинов, серьезный бородач.

Замыкал караван странный молодой человек лет двадцати семи, одетый в белые штаны и длинную белую рубаху навыпуск. Темные длинные волосы обрамляли смуглый лоб. Определить его национальность, род занятий было бы трудно.

Люди с любопытством глазели на это необычное зрелище. Водители, высунув головы из кабин, шутили:

— Кому хорошо, так это верблюдам!

— Запчастей не требуется!

— Бензобак на горбу! Верблюд Амана гордо отвернулся.

— Здорово, а! — воскликнул Алик, обернувшись к Аману. — Вот это качка! Прекрасно себя чувствую. Слушай, может это и полезно, а? Вот тема для исследования, да?

— Езда на ишаке тоже полезна, встряхиваются потроха, массируются. Напиши и об этом! — съязвил Аман.

— А что, принимаю! Хорошая идея!

Был апрель, цветущая пора в пустыне. Холмы покрыты зеленью и усеяны красными маками. Солнце вошло в темные тучи, тучи надвинулись на караван. Кончился оазис. Началось великое безмолвие пустыни.

Стал накрапывать дождь. При спуске с очередного бархана показался ярко раскрашенный автобус «Интуриста». Двое мужчин в белых халатах и колпаках жарили шашлыки. Были расставлены складные столы и стулья. Стоял «уазик» с фургоном.

Скоро караванщикам встретилось несколько верблюдов с иностранцами. Верблюды были покрыты коврами. Туристы сверх меры галдели, смеялись, махали хлыстами. Небольшая их толпа стояла недалеко, громко говорила, щелкала фотоаппаратами, бегала вокруг седоков. Звучала рок-музыка.

Неожиданно раздался пронзительный женский крик.

Верблюд, на котором сидела интуристка, чего-то испугался. Пуская густую слюну, раскрыв пасть, с ревом крутился на месте, то поднимаясь, то приседая. Иностранка, увешанная сумками, биноклем, солнцезащитными очками, качалась, как щепка, попавшая в шторм, цеплялась за шерсть животного и колотила его кулаком.

Вдруг верблюд пустился в бег, настолько стремительный, что вой женщины тут же стал неслышным. «Уазик» помчался вдогонку и застрял где-то между барханами.

— Вас ис дас?

— Хиз эфрейд эф самсинг!

Все увидели всадника, скачущего наперерез взбесившемуся верблюду.

Догнав иностранку, бледную от испуга, Клыч поскакал рядом. Приблизившись, схватил за уздечку дромадера и попытался его остановить, но тщетно. Единственный выход — снять женщину на всем скаку, так он и сделал. Она сперва схватила парня за шею, но потом вдруг стала требовать, чтобы ее отпустили. Клыч посадил верблюда.

Подоспел «уазик». Иностранка вынула из портмоне несколько бумажек и протянула спасителю. Клыч смотрел, ничего не соображая. Тогда туристка добавила еще несколько бумажек.

— Бери, на чай дает! — сказал человек из «уазика». — Потом сдашь государству, можно мне.

Клыч вежливо отказался от вознаграждения, вернулся в караван, стал навьючивать своего верблюда.

— Молодец! — похвалил Логинов, неумело помогая ему.

— Мужик! — протянул Алик.

— Мальчишество! — заявил Аман. — Парень хотел отличиться, добиться наших похвал. Заурядный поступок, а сколько фальши вокруг! Это все перечеркивает!

Неожиданное заявление Амана удивило Логинова и Алика, они переглянулись. Клыч еще не пришел в себя и ничего не понял, сдержанно улыбался, довольный собой.

И город, и горы, и раскрашенный автобус с туристами остались позади. Накрапывал мягкий весенний дождь. Горизонт был завешан легкой дымкой дождя. Холмы и долы зеленели в нежном бархате трав. Тут и там встречались стройные акации пустыни. Над песчаной рябью барханов развевались желтые снопы селинов. Проехали мимо темного саксаулового леса, забинтованного выгоревшими тряпичными лоскутками. Головы верблюдов на гордо изогнутых шеях плыли над песками, как морские змеи. Караванщиков укачивало, тянуло ко сну. От свежего воздуха беспрестанно хотелось зевать.

Логинов дышал полной грудью, впервые за последние годы. От непривычки немели ноги. Алик сделал стойку на руках. Караванбаши неподвижно смотрел вперед. К полудню он остановил караван.

— Дедушка говорит, перекусим, отдохнем, — объяснил Клыч. — Я заполню кумганы, а вы соберите дров.

Поднимая обломок саксаула, Логинов увидел на песке белые шляпки грибов. Грибы были огромные. Аман подошел к Алику:

— Прости за иронию, забылся.

— Не понял.

— За ишака прости!

— А что, об ишаке — мысль! — засмеялся Алик. — Что там Логинов копает, не клад ли нашел, пошли посмотрим!

За чаем Аман ударился в рассуждения:

— Вроде лучше и лучше живем, а все мало. И портимся, чтобы еще лучше жить. Хитрим, торгуем, на лицах сладкая улыбка, угодливость, лесть, а исподтишка — козни, взятки…

— Дух времени, — бодро сказал Алик.

— Отсутствие духовности! — возразил Аман. — Нужно, чтобы в народе появился Учитель, чистый и честный человек, имеющий право на открытую проповедь. Большой писатель с именем и авторитетом. Говорил о сути. А писатели пошли сами видите какие! — Аман кивнул в сторону Логинова.

Сидящие были удивлены бесцеремонностью Амана.

— Хотите пива? — Логинов вытащил из сумки красивые консервные банки.

— Финское? Шик! — Алик выдернул колечко и красиво пробил треугольник.

Хал-ага потянулся к пиву. Клыч подал. Старик внимательно рассматривал банку, поглаживал.

— Хотите попробовать, оп! Вот так лейте в рот! Хорошо-о! Ка-ак хорошо!

Хал-ага думал, что льет себе в рот, а полилось в бороду, поперхнулся:

— Гадость, моча! Сидящие хохотали.

— Ай, как хорошо! — повторял Алик, каждый раз отпивая глоток.

— Что нам принесла цивилизация? Эти банки? Эти джинсы? — Аман кивнул на штаны Алика. — Этикетки, машины — это все ведь шелуха! Гонимся за вещами — о душе забыли! Откуда взялись эти Алики!

Алик выкатил глаза:

— Я? От моих родителей, — сказал, не обижаясь. Аман неожиданно сник. Все молчали.

— Не обижайтесь. — Аман объединил взглядом Логинова и Алика.

Никто не понял внезапного его превращения. Клыч робко подошел к Логинову:

— У вас нет с собой вашей книжки? Если можно, дайте почитать?

Логинов подумал: критики его обложили, любопытно, что скажет простой читатель? Вынул из сумки книжку и протянул Клычу.

Солнце пекло в меру. Зелени в этих местах было не густо.

— Идем по тропе Вамбери! — объявил Алик. Вдоль дороги встречались черепки, белели кости: человечьи, лошадиные, верблюжьи. Полоски выцветших тряпиц на ветках созенов, саксаулов указывали верное направление.

Неожиданно Логинов различил на горизонте нить неизвестного каравана. Темные силуэты верблюдов и путников едва проглядывались. Доносился завораживающий звон незнакомых колокольчиков.

— Смотрите, еще какой-то караван! — показал на него Логинов.

— Караван у нас один, и ведет его Хал-ага! — торжественно сказал Алик.

Но вскоре многие повернулись к таинственному соседу. Логинов усомнился, что вдали настоящий караван. Очень уж призрачным он выглядел. Через некоторое время незнакомый караван стал приближаться, как бы подплывать. Верблюды казались вырезанными из темной бумаги, плоскими, такими же казались силуэты седоков.

Быстро увеличившись, таинственный караван так же быстро стал уменьшаться, а потом и вовсе исчез.

— Что же это могло быть? — Логинов был встревожен.

— Черный караван!

— Летучий Голландец пустыни!

— Да бросьте, просто галлюцинация. Вам померещилось! — махнул рукой Алик.

Взгляды обратились на неподвижную спину старика.

— Хал-ага, что вы скажете?

Караванбаши ничего не ответил, даже не обернулся.

— Он знает, — сказал Аман. — Но не хочет говорить.

— Что он знает, что он может знать! — перебил его Алик. — Старик и представления не имеет о зрительных галлюцинациях, безграмотный человек!

— Он может не знать, как это называется по науке, но видит его не впервые!

— Ладно, давайте успокоимся, — предложил Логинов. — Поглядим, что будет дальше.

Солнце ушло в сторону, удлиняя тени верблюдов и караванщиков. Внезапно животные отпрянули назад.

— Назад! Назад! — кричал Клыч.

Верблюды столпились, дрожали. Зрелище было не из приятных. Дорогу пересекали змеи, они шли сплошным потоком, видимо-невидимо, ползли, мотали головами. Логинову стало тошно. Змеи были разные, большие и малые, разных пород, дети и старички, пищали, как котята, шипели. Верблюды фыркали от страха. Змеи не видели, не замечали людей, верблюдов, как будто нет их.

— Назад подайте!

Когда шествие змей кончилось, на песке осталось множество следов. Люди были поражены увиденным.

— Что же это может быть?

Караванбаши стегнул веревкой верблюда, но Инэр не хотел идти, широкими ноздрями внюхиваясь в воздух. Алик истерично хохотал, сгибаясь.

— Змеиный запах чует, придется объезжать, — объяснил Клыч, предвосхитив решение Хал-аги.

— В жизни не видел столько змей!

— Думаю, это неспроста, — тихо заметил Аман.

— Змеиный ход, переселение змеиных народов, бывает раз в столетье, — объяснил Клыч.

— Это не просто змеиный ход, — предположил задумчиво Аман.

Красный диск солнца уже спускался за барханы, когда с очередного холма открылось причудливой формы, сверкающее зеркалами сооружение из будущего — гелиосистема. Лучи заходящего солнца падали на зеркала и отражались многокрасочно. Вокруг кошары лежали овчарки с обрезанными хвостами и ушами. К каравану бежали чумазые детишки и иссушенные солнцем чабаны в бараньих шапках.

— Чему ты радуешься? — спросил Логинов.

— Смотрите, как бегут! Обрадуем их. Все есть, даже дефицит! — сказал Клыч.

Но никто ничего не купил, разочарованно разошлись.

Клыч и Аман недоумевали. Алик пожал плечами:

— Сюр какой-то! Зачем же мы нужны, кому? Невдалеке от колодца сушилось множество смушек, расстеленных на земле. Над просоленными шкурками вились мухи. Поодаль несколько человек энергично занимались какой-то работой. Логинов подошел поближе.

Из вырытой в песке огромной ямы, заполненной только что родившимися ягнятами, чабан вытаскивал блеющих красивых существ, ухватывая их за ноги, шею, уши, и подавал другому, а тот передавал дальше, где острыми ножами мгновенно срывали с них шкурки.

Кто-то сунул ему под нос что-то мокрое, пахнущее кровью и мочой. Мех переливался золотом.

— Сур, на валюту идет! — сказал с гордостью чабан с красными сухими глазами. — Возьми жене на воротник!

Логинов представил жену в этом воротнике. На ее шее воротник превратился в ягненка, живого, блеющего.

— Нет, спасибо! — замахал он руками, защищаясь от подарка.

К вечеру жара спала. Сидели недалеко от костра, где жарился молодой барашек. Вдруг залаяли собаки, животные заволновались — ишаки, верблюды, лошади, овцы. Сидящие у костра насторожились. Отчетливо послышался звон незнакомых колокольчиков, звон приближался. И приближалась темная тень каравана. Медленно ползла в сторону сидящих. На черных верблюдах сидели черные караванщики.

Сидящие у костра замолкли, словно потеряли дар речи. В глазах застыл ужас.

— Да мираж это, призрак, что вы все с ума сходите! — возмутился Алик, придя в себя.

Так же быстро, как и появились, черные силуэты стали исчезать, постепенно затихли и колокольцы. Собаки успокоились. Логинов поставил дрожащую пиалу с чаем на кошму. Хал-ага и Клыч о чем-то озабоченно говорили.

Клыч вернулся бледный:

— Дедушка знает караван. Говорит, раз он появился, значит, что-то у нас не так. Надо что-то делать, иначе быть беде!

— Черт побери, мы же взрослые люди! Что за ерунда! — возмутился Логинов.

Аман и Клыч задумались. Алик лег на спину. Хал-ага усердно молился.

Всю ночь бушевал песчаный буран, невесть откуда взявшийся, а потом прошел сильный ливень. Утро выдалось спокойное, ясное. У колодца толпились чабаны. Склонясь над колодцем оживленно обсуждали что-то.

— Ишак упал в колодец! — объяснил один чабан, радуясь тому, что он умный, а ишак глуп.

— Десять овец волк погубил, съел одну, а остальных просто так попортил. Ради удовольствия, — сказал другой чабан.

— Волк прямо как шакал, — сравнил рабочий из гелиосистемы, бывший житель оазиса. — Шакал на бахче съедает от силы одну лучшую дыню, а остальные портит. Знаете, надкусанные им, оказываются самыми сладкими!

— Получается, шакалы прямо как бабники, — тоже сравнил Алик.

Одни чабаны посмотрели на него с удивлением, другие нехорошо покосились.

— Был у колодца, чабаны косятся, в случившемся винят нас. Надо давать деру! — соврал Алик, вернувшись.

Караван покидал кошару. Из колодца вытаскивали труп ишака. Гелиосистема исчезла за барханами. Солнце стало припекать. Верблюд укачивал. Логинов дремал, видел сон.

Он шел с рюкзаком по пустыне, усталый, изжаждав-шийся, и вот встретил кибитку в мареве жары. Вошел. На кошме сидели старушка и мальчик. Валялся пустой кувшин. Старушка собирала крошки с кошмы и морщинистыми руками кидала мальчику в рот. Логинов раскрыл свой рюкзак, в котором осталась высохшая соленая рыбка и луковица. Поднес ко рту сочную неочищенную луковицу и вдруг заметил голодный взгляд мальчика. Мальчик не отрывал глаз от еды. Логинов отдал ему луковицу и дальше пошел. Устал. Хотелось есть и пить. Вдали показалось что-то. Подошел. Бывшее стойбище. Следы от юрт, куча мусора. Среди мусора росли роскошные перья лука.

Логинов проснулся. Под лапами верблюдов скрипел и осыпался песок. Вдали показалась пара вагончиков.

Метеорологи, мужчины и женщины, играли в мячики. Но по приближении мячики оказались луковицами. Игроки гонялись друг за другом и бросались луковицами. Кинув, не поднимали — брали новые из мешка.

— Что привезли? — спросили они, окружив караван.

— Лук.

— Лука у нас навалом.

— Картошки, консервов…

— Этого добра достаточно.

— Импортную одежду.

— Не носим.

— Батарейки для приемников.

— Батарейки у нас новенькие.

И тут же включили радио на всю катушку. Тишину песков огласили звуки органа, прекрасная музыка словно приподняла Логинова и унесла к небу. Оттуда он видел внизу маленьких людей, кидающихся луковицами.

Подремывали от жары и качки, когда Логинов услышал голос. Поднял голову.

В сторону каравана бежала женщина, падала, кричала, махала руками. Повернули караван ей навстречу. На песке лежала русоволосая девушка в ситцевом платье, обессилевшая от жажды. На незагорелых обнаженных коленях ее сидели мухи.

Хал-ага поплевал в ворот.

Стали рассуждать, как быть.

— Явно черный караван подбросил! — предположил Аман.

— Не поддавайтесь искушению, мужики! — воскликнул радостно Алик, спрыгивая с верблюда.

Но юный Клыч уже помогал девушке приподняться, поил водой. Девушка тянулась к фляге, Клыч отводил.

— Ну, дай! Еще один глоточек! — молила она, глядя на юношу с упреком. — Ай! — махнула потом рукой.

Хал-ага отошел подальше от молодежи, сел на песок и погрузился в себя.

— Надо оставить ее здесь, иначе влипнем в историю, — сказал Аман Логинову.

— Соображаешь, что говоришь?

— Довезем до ближайшей кошары и баста, пойду скажу старику!

— Как вас зовут? — спросил ее Алик.

— Наташа.

— Я — Алик. А этого бородача — Логинов, а того — Аман…

— Да погоди ты, — перебил его Логинов. — Представиться еще успеешь. Кто вы и откуда, что с вами случилось?

Алику не понравился раздраженный тон Логинова.

— Заблудилась. Увлеклась, далеко ушла от лагеря. У нас где-то здесь — теперь не знаю где — лагерь…

— Кто это вы? — спросил Алик.

— Мы собираем лекарственные травы. Мы — студенты ЛГУ, ботаники. Я искала…

— О, да вы земляки!

— Да? — слабо улыбнулась Наташа. Логинов кивнул.

— Что вы искали?

— Траву, описанную Авиценной. Далеко ушла, потеряла дорогу обратно. Шла, шла, никого, ни души вокруг, ни жилья — ничего! Пить хотелось, устала… А потом услышала звон колокольчиков…

Логинов подошел к Хал-аге:

— Она заблудилась, из лагеря.

— Где ее лагерь? — спросил караванбаши, показывая в разные стороны.

Алик массировал ступни девушке.

— Не надо, спасибо, — отказывалась она.

Клыч не отрывал от девушки робкого взгляда. Она пожала плечами.

— Во-о, хорошо? Сейчас усталость пройдет, и снова будешь как серна прыгать! — сюсюкал Алик.

— Дедушка так решил — довезем ее до Серного завода, там разберутся.

— Заботу о Наташе беру на себя, — поднял руку Алик.

— Овцу — волку, — хмыкнул Аман.

Белая верблюдица подошла к Наташе и понюхала ее.

— Ой, мамочки! — взвизгнула девушка от испуга.

— О, сама нашла хозяйку! — сказал Алик. Даже лежащий верблюд был для девушки высок.

— Никогда не каталась на верблюде.

— Вот сейчас покатаешься! Але-гоп! — Алик приподнял Наташу и посадил ее в седло. Ситцевый подол ее взвился в воздухе. Она села боком — обе ноги в одну сторону.

— Садитесь верхом, будет удобнее, — посоветовал Клыч.

Девушка стеснялась. Но потом послушалась, закинула ногу на другой бок животного и бедрами обняла его круп.

Хал-ага встал, отряхнув халат.

Верблюдица наклонилась вперед, потом назад и поднялась. Девушка завизжала.

Она ехала между Логиновым и Аликом. Алик ловко повернулся и сел лицом к ней. Логинов погрузился в работу над заметками и время от времени слышал обрывки их разговоров. Алик рассказывал ей анекдот, она смеялась.

Белобородый старец в рубище, с посохом, стоял на обочине дороги и протягивал руку:

— Люди милосердные и сострадательные, дайте кусок хлеба и глоток воды нищему страннику!

Караван не остановился. Хал-ага проехал мимо нищего так, будто его нет. Проехал мимо Клыч и увидел лукавое лицо. Проехал Алик — увидел бесстрастное лицо. Проехала Наташа — лицо странника оживилось. Проехал Логинов — лицо странника затуманилось. Проехал Аман — лицо странника стало вопрошающим.

— Почему не остановились? Нехорошо ведь!

— Хал-ага, остановитесь! — крикнул Аман.

— Все эти нищие — подпольные богачи. Спекулируют на наших добродетелях. Хал-ага правильно делает, — сказал Алик.

Обернулись. Странник, опершись на посох, смотрел им вслед. Караван остановился. Хал-ага дал знак посадить верблюдов.

Странник медленно приближался.

— Скажи мне, только правду, какое самое сокровенное твое желание? — спросил он у Логинова.

Логинов удивился вопросу, внимательно разглядел странника: ничем не примечательная внешность, в то же время чувствовалась в нем необъяснимая сила.

— Хочу покоя.

— Желание твое осуществится, сынок. Перестанешь страдать и будешь мечтать о страдании.

— А я хочу стать царем! — ответил Алик, смеясь.

— Зачем?

— Жажду наслаждений, что, плохо? Много наслаждений, власти и свободы! Каждый паршивец считает своим долгом поучать меня! Надоело!

— Ты получишь то, что желаешь, и будешь мучиться от отсутствия желаний.

— А какое у тебя самое тайное желание? — спросил странник у Клыча.

— Нет у меня желаний! — Клыч покраснел.

— Так не бывает, человек без желаний — что мертвец!

— Ну, поступить в институт, иметь семью, свой дом!

— Это не самое тайное твое желание, не стыдись!

— А зачем вам? — спросил Клыч с вызовом.

— Не хочешь отвечать?

— Нет.

— Хорошо, тогда я скажу. Ты хочешь то, чего хотят все в твоем возрасте, а в этом нет ничего предосудительного.

— А вам какое дело до меня?!

— Ты горяч, неразумен, весь во власти своей природы. Я на тебя не сержусь. Но учись признаваться в том, что есть в твоей душе, хотя бы себе самому. Хочешь быть мужественным, а сам малодушничаешь!

— А ты? — спросил странник у Амана.

— Я мечтаю о кристально чистом, честном, святом, божественном человеке. Чтобы он всегда был рядом и, общаясь с ним, мы очищались.

— Ты мечтаешь о невозможном, — сказал нищий и повернулся, чтобы отойти.

— Подождите! Почему это невозможно?

— Нет, даже среди лучших, таких людей, кто хотя бы раз в жизни не согрешил. Люди могут вообразить себя совершенными и искренне в это поверить. О людях могут так думать, такая молва о них пойдет, но…

— Самое сокровенное твое желание, девочка? Наташа засмеялась:

— Наверное, выйти замуж, иметь дочку и сына.

— Иншалла, так оно и будет.

Хал-ага угрюмо сидел на земле. Странник подошел к нему. Взгляды стариков столкнулись. Во взгляде старика твердость, убежденность, что-то земное, реальное. Во взгляде странника — пустота, лукавство.

— Вот ты старик…

— Я тебя знаю! Нищий внезапно исчез.

— Это был Хизр, — возвестил Аман. — Каждому смертному он показывается раз в жизни. Нам повезло.

Хал-ага бормотал молитву. Клыч подошел к деду. Потом, бледный, отошел:

— Это — злой дух, он от черного каравана. То, что он предрек, никогда не сбудется. Дед узнал его. А злой дух теряет силу, когда его узнают и называют по имени.

Огромный купол в руинах — гнездовье птиц, обиталище змей и насекомых — стоял на караванном пути.

Логинов пошел смотреть мазар. Напуганные птицы вылетели из пробитых стен. Посредине лежала могильная плита с арабской вязью.

Литератор вышел, красные лучи заходящего солнца ударили в глаза. Подошел к очагу. В казане жарилось мясо.

Его первым пропустили к кувшину. Шумно умыв лицо и руки очень уж скудно текущей водой, Логинов попросил Клыча слить ему на шею:

— Не жалей!

Клыч полил. Утираясь, довольный, посвежевший Дмитрий заметил, что старик чем-то недоволен. Алик взял кувшин и слил обильно Аману:

— Мойся, брахман ты наш, черная твоя душа!

Старик спокойно встал, подошел к моющимся, взял кувшин двумя руками, одной — за ручку, другой — за горло, и тремя скупыми струйками умыл Алика.

— Хал-ага, воды же много, тут и колодец есть, — с досадой сказал Алик, принимая это за чудачество.

Караванбаши ничего не ответил, но под его тяжелым взглядом Алик запнулся. Старик наполнил на четверть свой кумган и пошел за бархан совершать омовение.

— Дело тут не в воде. Безводье научило беречь каждую каплю, — объяснил Аман.

— С какой стати мы должны придерживаться изживших себя традиций? — возмутился Алик.

— Дедушка считает, что воду в пустыне надо беречь, как и слова, — сказал Клыч. — Слова сказанные не умирают, они живут в пустыне вечно…

Сидели у костра, пили чай. Рядом чернел купол мазара. Небо было усеяно звездами.

— Хал-ага, чей это мазар?

Старик лежал на боку с пиалой чая и тихо задумч иво смотрел вдаль.

Клыч рассказывал:

— Жил на берегу многоводной реки садовник. Однажды ему нагадали, что он утонет. Садовник решил перехитрить смерть, уйти подальше от воды, в пески, и стал в пустыне пасти овец, забыв о своем страхе. Однажды в жаркий полдень искал он отару и заблудился. Кувшин на седле болтался пустой. Мучила нестерпимо жажда. И вдруг — о провидение! — увидел на такыре небольшую лужицу. Сошел с ишака и приник к ней ртом, да так и не смог поднять голову. Утонул.

— Психологически это можно объяснить. В тот миг вспомнилось ему предсказание, испугался и захлебнулся, — предположил Алик.

— Там, где он утонул, поставили купол, чтобы мазар напоминал путникам о божественном предопределении. Так гласит легенда.

— Да какое предопределение! — засмеялся Алик. — Все просто!

— Дедушка говорит, так оно, может, и есть, вам ученым людям виднее.

— Двумя силами управляемы и связаны все люди: божественным предопределением и человеческой деятельностью. Нельзя преуспеть, полагаясь только на одно предопределение, так же как и на одну человеческую деятельность: необходимо сочетание обоих, — процитировал откуда-то Аман.

Наташа веселилась, что-то рассказывала всем. Клыч прятал взгляд. Старику не нравилось, что она говорит свободно, не прикрыв рот. Логинов и Аман слушали ее внимательно. У Алика на лице была ирония.

— Пойду позагораю! — Наташа отошла чуть-чуть и, легко скинув платье, легла на песок.

Старик поперхнулся чаем, встал, подошел к ней, посохом подцепил платье и, отвернувшись, кинул ей. Алик, кивая на Хал-агу, хихикал.

— Гляжу на эти изумительные создания природы, созерцаю их и наполняюсь радостью, — сказал Аман. — Не понимаю этих кобелей вроде Алика. У них одно в голове. И это высшая цель! Природой обладать, женщиной обладать, всех и все покорять! Все портить и превращать в отхожее место. Скоты!

— А ты предпочитаешь слияние через созерцание? — язвительно ухмыльнулся Алик.

На краю такыра возвышалась гранитная скала. Под скалой белела гора костей и черепов.

— Я читал у кого-то, что на стыке вот таких гор и степей зарождаются новые этносы! — сказал Аман.

Над костьми и черепами парила огромная черная птица.

— Гриф! Ребята, гриф, мифическая птица! — закричал Алик.

Гриф дал круг над караваном и стал камнем падать на людей.

— Берегись! — вскрикнул кто-то.

Караванщики вжали головы в плечи. Но гриф уже воспарил в безоблачное небо и делал новый круг, чтобы снова обрушиться на караван.

— Сейчас зародится новый этнос! — заметил Алик.

— Но грифы же питаются падалью, я в учебнике читала! — воскликнула расстроенная Наташа.

— Значит, мы и есть падаль! Мы падаль! — крикнул Аман.

Эхо повторило его слова. Гриф приближался.

— Если не убьем, кому-то пробьет череп! — предупредил Алик.

Клыч вынул двустволку и прицелился в хищника.

— Остановись! Что ты делаешь! — закричал Логинов.

— Грифы редкая птица! — возмутился Аман.

— Хорошо бы, чтобы он полакомился твоим умным мозгом, может, от этого гриф станет благороднее! — издевался Алик.

— Ребята, мы же в ЛГУ проходили, как же так?! Огромный черный хищник снова пикировал.

— Машите над головой концом веревки! — подсказал Клыч.

Все отчаянно замахали, услышав трепет крыльев. Пронесло.

— Если убьем, самка будет мстить: вон она, на скале сидит!

— Ждет падали!

— Придется и ее прикончить!

— Давайте не убьем — попугаем выстрелом!

Один за другим раздались два выстрела. Но птицу это только раздразнило.

— Больше она не промахнется! Кому-то конец!

— Ну его! Давай, Клыч, прикончь!

Гриф упал камнем, но теперь уже до земли, и ударился о камень.

Самка поднялась с отчаянным клекотом.

— Не мы первыми напали! — оправдывался Клыч, заряжая ружье.

— Нам же читал сам профессор Шенкман! — недоумевала Наташа.

Самка еще долго кружила над ними.

Снова начались пески.

Неожиданно появилось, словно из-под земли, несколько солдат в ботинках и колониальных панамах и приказали дулами автоматов повернуть в сторону. Один из них сердито что-то кричал. Впереди пришел в движение большой холм и странным образом отъехал. Показался зев шахты со стальным сверкающим носом ракеты.

Караванщики никак не могли унять охватившую их дрожь.

— Да успокойтесь, ничего не случилось!

— А кто волнуется?

— Сейчас начнем ссориться из-за пустяка.

— Нашел пустяк!

— Старик прав. Нам действительно угрожает опасность.

— Что за суеверие! Взрослые люди, а верят в чепуху! — сплюнул Алик.

Клыч подошел к деду. Старик ему что-то сказал. Клыч вернулся:

— Дедушка предупреждает, если тот, на ком вина, не признается…

Алик:

— Вот ты сам и покайся!

— У меня совесть чиста!

— Может, ее надо подчистить? — съязвил Аман.

— Но я ничего плохого не делал!

— О чем вы спорите? — Наташа ничего не понимала.

— Успокойся, Наташа!

— Мало ли что! Чувство вины у каждого должно быть!

— А я говорю, ничего дурного не делал! — заорал уязвленный Клыч.

— Убивал? — подавил его голосом Аман.

— Откуда?

— От верблюда! — подсказал Алик.

— Отвечай прямо на вопрос, не увиливай: убивал? — Аман вплотную подошел к Клычу.

— Нет! — закричал ему в лицо Клыч.

— Распутничал?

Клыч покраснел, обмяк, стал заикаться.

— Отвечать на вопрос! Ну? Распутничал?

— Ты что, не видишь, что он девственник? — засмеялся Алик. — Натаха, как тебе кажется?

Клыч злобно покосился на Алика.

— Аман, оставь юношу в покое, — попросил Логинов.

— В самом деле, — поддержала его Наташа. Аман не отступал.

— Воровал?

— Да, — ответил Клыч с трудом. — В детстве, мелочь из кармана отца. — Он вспотел.

— Признался — уже хорошо. Стыдно?

— Не видишь, что ли? — разозлился Алик.

— Тебя не спрашивают, и до тебя дойдет очередь!

— Вот это видишь?

— Извинись!

— Сейчас! Дождешься!

Аман принял позу каратэка, мгновенно сосредоточившись, напрягшись, испустил целенаправленный резкий крик. У Алика закатились глаза, он пошатнулся и сел. Все были ошарашены.

— Ладно, продолжим. Завидовал? — спросил Аман, как ни в чем не бывало.

— Черной завистью — нет!

— Лгал?

— Врал. — Клыч покосился на Алика.

— Не отвлекайся! Насмехался над другими?

— Нет.

— Клеветал?

— Наговорил на себя.

— Злословил?

— Да, говорил плохо о бывшем друге.

— Озлоблялся?

Алик сидел смирный. Глаза стали кроткими, как у кролика. Наташа подошла к нему, потормошила:

— Алик, что с тобой, Алик?..

— Так. Озлоблялся?

— Да.

— Богохульствовал?

— Я в бога не верю!

— На словах или в душе?

— На словах.

— А в душе?

— Не знаю, не думал.

— Что ты с ним сделал? — Наташа сердилась.

— Хорошо, верну его в прежнее состояние. — Аман пронзительно крикнул, направив звуковой удар на Алика.

Алик пришел в себя. Покачивая головой, встал:

— Ну ты даешь!

— Сейчас Алика проверим. Ну-ка, посмотри мне в глаза!

— Пошел ты! Не дано тебе судить! Суди себя, если тебе это нравится! А других не трогай! Каждый сам знает, как ему жить. Надо будет, отвечу. Но не перед тобой!

Аман неожиданно обмяк. Он грустно смотрел на Алика.

— Несчастный ты человек! Жаль мне тебя! — сказал он тихо. — Не знаю, есть ли тот свет, будем ли держать там ответ. Но знаю, что мы в ответе за эту жизнь. И расплата — здесь! Каждый прожитый день надо подвергать суду своей совести, чтобы потом не делать кроличьи глаза: за что, мол, бог меня наказывает! Не бог наказывает, а сам человек себя. Не хочешь быть наказанным, живи по совести! Больше всего я ненавижу ложь! Логинов, я тебя тут наслушался. Ведь ты все время лжешь! Вернее, не лжешь, говоришь ты мало, — боишься сказать правду. Малодушничаешь. Отсюда все твои беды. Ты совестлив и в то же время труслив, вот и мечешься. Почему бы тебе не набраться мужества и не сознаться во всем? Ведь ты приехал в эти пески в поисках островка спасения, оазиса света? Так?

— В чем я должен сознаться?

— Прекрасно знаешь в чем! Сейчас в голове у тебя то, в чем должен сознаваться. Твоя совесть прекрасно знает — в чем. Она подскажет. Давай!

— Аман, я уже признался себе. Почему я должен перед всеми? И вообще это не тактично, брать на себя роль учителя!

— Да, я беру! И пускай каждый берет! И ты возьми! Пускай все будут требовательны друг к другу, исповедуйся перед простым человеком! Богу не нужна твоя исповедь. Ему нет дела до тебя! А мы тебе сообща поможем…

Старик сидел на песке, слушал их, презрительно щурясь.

Товар разложен на песке. Клыч и Аман стояли огорченные. Семьи чабанов, окружившие караван-лавку, теперь расходились недовольные. Хал-ага сидел грустный. Наташа подошла к лавке, робко спросила:

— Можно мне вот это? Клыч поднял рулон ткани.

— Сколько тебе?

— Три метра.

Алик отвел Логинова в сторону:

— Не нравится мне Аман. Строит из себя праведника. А сам не лучше других. Выгодно брать на себя этакую роль святоши. Тоже мне! Фарисей! Давай его проучим?

— Как?

— Это предоставь мне.

— Все же?

— Подкинем ему в чай лошадиный возбудитель. Вот! — Алик показал кристаллики, развернув клочок бумаги. Руки его тряслись. — На гелиосистеме знакомый ветеринар дал. Поглядим, какой он праведник. Вот будет хохма!

— Дай сюда!

Алик протянул. Логинов высыпал кристаллики в песок и растоптал:

— Пошел вон!

— Что-о-о?

— Вон!

— Ты! Осторожно! — Алик взял Логинова за грудки.

Логинов с силой его оттолкнул. Алик присел, встал и замахнулся. Логинов поймал его руку и завел за спину.

Наташа искала свою особую траву. Алик крутился возле нее. Все увидели, как он положил руки ей на плечи и что-то оживленно стал говорить.

Старик отвернулся.

— Женщины теряют достоинство. Раньше держали их в узде, и все было как надо. А теперь распустили. Женщины — существа безмозглые, не имеют своего мнения, все делают с оглядкой на мужчину. И попадают в руки наглецов и подонков.

— Ты слишком резок, — возразил Логинов. — Наташа по простодушию и деликатности…

Аман побагровел:

— По горло сыты вашей эмансипацией! Злость передалась и Логинову:

— А я сыт твоими рассуждениями!

Пустыня выгорела. Жара все испепелила. От зеленого бархата трав осталось одно желтое, жухлое сено. Пустыня на глазах преобразилась в серую, безжизненную. Все вокруг тонуло в горячем мареве жары и дрожало.

Заботливый Клыч установил полог над верблюдом Наташи, куб из рам, обтянутый полотном.

— Раньше в таких паланкинах возили невест, — сказал Алик и перебрался к Наташе.

— Чтобы девушка не скучала, — объяснил он, заметив неприязненный взгляд старика. Логинову подмигнул. Тот отвернулся.

Через полчаса по просьбе Наташи сделали короткую остановку.

— Натаха, ну погоди, что ты, я же… — уговаривал ее Алик.

— Слезай, а то сейчас…

— Постой!

— Хал-ага! — позвала Наташа.

— Зачем ты, я же сам… Старик остановил караван.

— Дедушка, Алик хочет пересесть. Алик пересел.

Караванбаши одобрительно кивнул, и тронулись.

Под вечер Аман и Клыч разгружали тюки, Хал-ага стреножил верблюдов, Логинов готовил ужин, Алик пошел за дровами.

Наташа появилась в немыслимом балахоне.

— Ну, как я? — покрутилась.

— Хорошо, — восхитился Логинов. Наташа пошла показаться Аману и Клычу.

— Очень вам идет, — сказал Клыч.

У Хал-аги потеплели глаза, зацокал языком.

— Спасибо! Пойду искать свою траву. Старик кивнул.

Издали Наташа походила на большую яркую бабочку над выцветшей травой. Рядом появился Алик, прямо черный жук. Стали вдруг горячо объясняться. Алик хватал ее за руку. Наташа пошла в сторону каравана. Алик догнал ее и еще раз потянул назад. Логинова передернуло. Кровь ударила Клычу в голову.

— От, бес блудливый! — возмутился старик.

— Негодяй! — Аман не находил себе места. Наташа быстро пошла в сторону каравана. Алик догнал ее и грубо потянул за руку.

Клыч пошел навстречу к ним, поравнявшись с Аликом, сказал ему что-то. «Пошел ты!» — Алик махнул рукой. Клыч кивнул в сторону бархана, сам пошел впереди. Алик последовал за ним. Они скрылись.

Все напряженно ждали.

Через какое-то время показался Клыч, подошел к своему верблюду и молча стал навьючивать его. Наташа посмотрела на него добрым благодарным взглядом:

— Больно? — потрогала его нос.

— Нет, — покачал юноша головой.

Пришел Алик, он шатался, был до крови избит.

— Ну, что вы все уставились на меня, что? Думаете, я не понимаю, за что вы меня ненавидите? Никто бы из вас не отказался от Наташи! Просто она вам не по зубам! За это меня ненавидите! Даже ты, старик! Зубов нет, а неравнодушен к ней. И ты! Притворяешься святошей, а сам… Думаете, мне стыдно? Вы же не любите тех, кто «высовывается». Потому что завидуете! А кто высовывается? Сильный! Кто живет? Я живу! Я — сильный! Толпа паршивая! Все хотите мерить на свой аршин! Рассуждают о свободе! Словоблуды! А кто свободен? Сильный! О нравственности рассуждали! Она вам нужна, толпе! Вам же надо защищать и оправдать свое рабство! Кулаками работать — мастаки! А сами запутались в словах. Я хочу и беру. Не притворяюсь, как вы! Я сильнее вас! Я лучше вас! Я естественно живу! — Алик ударил себя в грудь.

Постелился подальше от всех. Логинов писал в дневнике. Наташа и Аман гуляли. Хал-ага держал пиалу с давно остывшим чаем. Клыч дочитывал последнюю страницу книжки. Закрыв ее, вернул Логинову.

— Спасибо!

— Ну как? Не стесняйся, говори!

Клыч молчал, мялся.

— Дерьмо, да?

— Да нет…

— Ты же хороший парень, а врешь! Я сам знаю, что дерьмо. Никому это не нужно. И мне. А зачем пишу, не знаю. Ради денег? Деньги мизерные! Престижа? Какой престиж, когда чувствуешь себя полным дерьмом! Вот так, дружище. Тяжко…

Швырнул книжку в потухший костер.

Без конца и края простиралось матовое, зеркальное безмолвие. Ни одного растения, пылинки, песчинки, ни одного насекомого под лапами верблюдов. Рядом двигающиеся тени подобны зеркальным отражениям. Солнце пекло невыносимо, повиснув над этим безмолвием, над этим безумием.

— Гипсовая пустыня! Вот она, гипсовая пустыня! — повторял Аман, как завороженный.

Караванщики сбросили с себя все, только старик ехал в ватном халате и мохнатой шапке.

— Дедушка говорит, надо потеплее одеться!

Но никто не придал значения ее словам. Лишь сам Клыч облачился в стеганый ватный халат и обвязал голову рубашкой в виде чалмы.

На боках верблюдов в больших флягах болталась вода. Но пить было нечего. Болталась вода, фляги тяжелые на вес, когда наливали в кружки, булькала, но кружки оставались сухими.

— Что за чертовщина! Зачем поехал? Нужна была мне эта проклятая-пустыня. Сидел бы дома и страдал там. Нет, поехал! Вот и приехал! — Логинов лег на горб верблюда.

— Мы наказаны, мы все наказаны! Мы все гады, сволочи! Всю жизнь делали мелкие пакости, и не замечали. Мы лгали себе, людям, лгали природе. Никого никогда по-настоящему не любили. Любили только самих себя, а если любили других, опять же ради себя самих. Никому ничего доброго не делали. Если делали, то ради своего спокойствия. О себе только думали. Теперь расплачивайтесь! Я счастлив, я ликую! Пришла расплата! Приветствую тебя, черный караван! Пускай эти идиоты поймут наконец, кто они есть на самом деле. Эти горделивые людишки в сравнении с тобой, о космос! — вопил Аман на всю пустыню, простирая руки к небу.

Алик швырнул пустую кружку. Кружка, со звоном ударившись о гипс, покатилась куда-то.

— Ну, дура же ты была, мама! Зачем ты приехала в этот мерзкий край и вышла замуж за жителя пустыни? Где он теперь, этот житель пустыни? Он тебя бросил и растворился в своем племени. Но при чем тут я, почему должен расплачиваться за твою глупость! Зачем ты так, мама! Эти твари издеваются надо мной, бьют меня! — Алик заплакал. — Да пошли они все! Даже над именем моим смеялись, гады!

Хал-ага молчал, еще больше помрачнел. Молчал Клыч.

— Миленькие, что с вами? Вот, пейте! Вот! — Наташа выливала из бурдюка воду себе в ладони.

Алик и Клыч выпрыгнули с верблюдов. Аман и Логинов не изменили позу. Алик схватил влажный бурдюк из рук Наташи, поднял над головой и опрокинул на себя. Вода была, но не выливалась.

— Что ты врешь? — крикнул Наташе. Попробовал Клыч.

— Проклятие!

— Как же так? Была же вода, только что лилась, ведь вы же видели! — терзалась девушка.

Клыч швырнул бурдюк. Она подняла его и стала лить себе на лицо, губы, глаза целительную влагу.

— Вы подонки, на колени перед ней! — приказал Аман.

В эту минуту послышался завораживающий звон чужих колокольчиков. Приближался таинственный спутник. В полуденном ослепительном свете караванщики увидели своих двойников, сидящих на верблюдах в том же порядке, что и они сами.

Людей объял ужас.

Караваны поравнялись и пошли рядом на некотором расстоянии друг от друга. Рядом с Логиновым на горбу черного верблюда сидел похожий на него человек, только весь черный.

— Кто ты? — спросил Логинов.

— Я темная сторона твоей души! — ответил двойник.

— У меня нет темной стороны души.

— Как же нет, есть! С кем же ты тогда ведешь спор? Грань между добром и злом проходит в тебе самом. Ладно, ответь, ты — хороший человек? Совесть у тебя чиста?

— Думаю, что да.

— Если так, чего суетишься, не можешь успокоиться?

— Что ты мне в глаза смотришь и лжешь? — закричал на Алика его двойник. — Не лги, не лги! Глазки твои бегают, я тебя ругаю, а ты мне улыбаешься и замысливаешь месть, какую-нибудь гадость! И ты живешь на земле, и земля тебя носит, тварь ползучая! А ведь заболеешь, если будешь так жить! Заболеешь проказой, раком, душевной болезнью: будешь гнить как собака, и никто к тебе не подойдет, и тогда ты раскаешься, мерзавец! Сколько девочек испортил, а теперь помышляешь о более острых наслаждениях, думаешь тебе это даром пройдет? Скоро нос твой будет гнить и проваливаться, и исходить от тебя будет зловоние!

— Да, рассказывай байки, — поверил! Мы не верим в эти бредни. За такую агитацию хорошо бы тебя отправить куда следует!

— Дурак! Какая же это агитация! Думаешь, быть добрым нужно кому-то? Это тебе самому нужно.

— Хватит мозги пудрить!

— Глупый, зачем ты так безрассудно поступил? Плюнул в лицо преподавателю университета? — спросил черный Клыч.

— Так надо было!

— Намекал на взятку? Ты сперва не понял, куда он клонит, думал, вот добрый человек, бескорыстный, хочет помочь?

— Да.

— А ведь тебе повезло, что сами к тебе подошли, другие ищут и не могут найти лазейку. А ты не воспользовался. Сейчас бы сидел среди ровесников, гулял по парку.

— Я не жалею, что так поступил, нас так учили в школе.

— Ты, конечно, поступил как настоящий комсомолец, но в жизни-то все иначе, чем в учебниках!

— Я верю в справедливость.

— Жаль мне тебя, хороший ты парень, но ждут тебя большие разочарования, сломает тебя жизнь, сломает!

— Уйди!

— Ты знаешь, что ведешь последний свой караван? — спросил черный караванбаши.

— Нет, — старика охватила глубокая тоска. — Я умру?

— Больше не будет караванов.

— Как не будет?

— Прошли времена. Невыгодно посылать десяток верблюдов туда-сюда по пустыне. Зачем? Ходят вездеходы, летают вертолеты!

— Как же так? Не может этого быть!

— Тебе уже под семьдесят, пора на отдых.

— Сколько себя помню, всю жизнь ходил с караваном. Еще в детстве, до новых порядков в пустыне, меня брал с собой отец, тоже караванщик. С ним я побывал во многих городах. Во времена бесчинства басмачей я также водил караван, возил одежду и хлеб чабанам колхозных отар и забирал шерсть и каракуль. Я водил караваны и во время войны, и после войны. Всю жизнь. Бури времени прошли мимо меня и смели многих. Я остался. Многие уподобились перекати-полю — я делал по совести свое дело. Как же так?

— А ты никогда не задумывался: так ли водил караван, тот ли водил, туда ли водил и надо ли было водить?

— Я делал свое дело.

Вокруг в ослепительном сиянии простиралась гипсовая пустыня.

Верблюды отказывались идти. Их стегали веревкой, били ногами, но обессиленные животные лежали без движения. Караванщики выбились из сил. Тыкали в бока верблюдов горящими головнями, и они с ревом поднимались на ноги.

Начались странные видения. Впереди сверкали поливы. В них утопали корявые туты и пирамидальные тополя. Гнали туда караван, но верблюды еле передвигали ноги.

Этот мираж сменился другим — впереди стояла кибитка. У кибитки отрезали голову быку. Мясник, припав с жадностью к надрезу, пил кровь.

Видение исчезло.

Упал белый верблюд. Окружили труп. Клыч, еле шевеля запекшимися губами, вынул нож, вскрыл верблюда в нужном месте, нашел воду.

Поделили. Но ее оказалось мало, чтобы утолить жажду всех.

На горизонте снова нависла зловещая тень черного каравана. В полуденном свете люди увидели своих двойников, сидящих на черных верблюдах.

Аман, не целясь, палил по каравану-призраку.

— Прочь! Прочь!

Аман упал, ружье выпало из рук. Наташа подбежала к нему:

— Ой, Аман, Аман! Что ты сделал с собой!

Слова, которые не умирают, вернулись, нависли над людьми.

Звучали внутренние мысли, голоса умирающих, многократно усиленные в гулком пространстве. Голос Амана:

— Наташа, зачем я ссорился, злился? Теперь умираю, и мне стыдно…

— Погоди. Я перевяжу тебя, потерпи чуть-чуть. Наташа побежала назад.

Голос Логинова:

— Да, я кривил душой. Жил в обмане и хотел быть счастливым. Думал одно, писал другое.

— Дима, что же делать, я не знаю. Как вам помочь? Голос Алика:

— Я начинаю что-то понимать… Прости меня, Наташа.

— Ладно, ладно, хорошо, — успокаивала его девушка.

Голос Амана:

— Зачем я из себя праведника изображал! Разве я лучше вас, лучше тебя, Алик?

Старик и Клыч, забившись в тень своих верблюдов, покорно дожидались конца. Голос Алика:

— Клыч, забудем о ссоре, Хал-ага, я плохо думал о вас…

Голос Логинова:

— Мы не поднялись над собственной природой, ты прав, Аман…

Они вслух признавались во всех своих грехах и пороках.

— Дедушка, вы же мудрый человек, вы же все знаете, придумайте что-нибудь. Клыч, не сиди так! Ты же мужественный! — бегала между умирающими Наташа.

Послышались звуки двигателей. Приближался вертолет. Караванщики пошевелились, ожили. Вертолет пролетел очень низко, прямо над караваном, издевательски низко. Звуки отдалились, и скоро он совсем исчез. Алик схватился за голову, и, забившись в тень верблюда, завыл. Слезы навернулись на глаза Логинову, сидел, опершись о бок верблюда и думал о своей жизни. Мутные глаза караванбаши блестели. Клыча трясло от рыдания. Алик сидел, обняв своего верблюда, и плакал. Наташа плакала от жалости и бессилия помочь умирающим.

И чем больше они плакали, тем больше лица их очищались, просветлялись.

И в миге этого душевного озарения, торжества добра, в ярком свете дня, голубизне неба, черный караван стал исчезать вдали, тени постепенно растворились, скоро и вовсе пропали.

— Миленькие, родненькие, что с вами, вот же вода, пейте же! — металась Наташа, бегала между мужчинами и лила на их лица, губы, глаза целительную воду, смеялась и плакала, счастливая, видя, как жажда покидает ее спутников, как они, встрепенувшись, встают, а также как легко поднимаются верблюды.

Караван поднялся на холм.

Внизу вокруг колодца были рассыпаны кибитки. Рядом паслась большая отара коз и овец.

Черные чумазые детишки подбежали к каравану, опередив взрослых.

— Дяденьки, что привезли, дяденьки?

— Прибыл караван-лавка! Ура!

— Конфеты есть?

— А жвачка?

— Игрушки?

— Все есть, ребята, все есть, погодите!

— Теть-хорош, сосательные конфеты есть? — пристал один мальчик к Наташе.

— Есть, мальчики, есть.

— Она будет уколы делать! — сказал другой мальчик. — В попу!

Первый мальчик сразу отстал, и даже отбежал в сторону, и стал оттуда глядеть на Наташу с укоризной, обидой.

Наташа позвала его к себе:

— Ну иди сюда, не бойся! Что-то дам.

— А-а, обманете, хотите поймать и сделать укол!

— Нету у меня шприца и белого халата нет, вот гляди. — Наташа вывернула сумку, нашла там значок.

Мальчик подошел вдруг очень близко, вплотную к девушке и поднял покорные, преданные глаза. Наташа погладила его по голове и отдала значок. Прикрепить некуда, он был в одних трусах. Отойдя, мальчик пристегнул значок к трусам и, хвастаясь, стал делать виражи.

Шла торговля. Брали все и благодарили.

На краю пустыни возник город. Путников ждал благодатный оазис с плодами и водой.

Караван остановился. Люди торжественно расстелили на песке большую белую скатерть, выставили все, что у них было, и сели за последнюю трапезу. Вдали стоял город. До него было далеко. Но это был не мираж.

Счастье

I

Даже в лучший мой день, когда я стоял на зеленом холме Ялты со стаканом в руке, на донышке которого цвел глоток муската массандровского, лучшее вино, какое я когда-либо пробовал, не вино — глоток света, жизни, а внизу плескалось южное море и стояли белейшие теплоходы мечты, и раскинулась набережная пальм со всевозможными магазинчиками, столовыми, кафе, чайными, винными кабачками, и амфитеатром взбирался вверх город блаженства — к дымкам, туманам, тучам разных цветов, а выше недоступно белели горы с мороженым, а рядом — она; я молод, красив, а она чиста и прекрасна, — даже тогда я не мог предаться полному счастью, слиться с мгновением счастья. Что-то мешало, чего-то не хватало, чего-то недопонимал. Или я боялся полного счастья, или не умел быть счастливым? А может, не дано было мне испытать полное счастье?

И все же то мгновение мне запомнилось как самое лучшее, и я часто потом о нем вспоминал. Ни до, ни после у меня не было такого. Если детство казалось прекрасным, то лишь потому, что оно прошло и я по нему тосковал, а ранняя юность тяжелая пора, хотя любви в тебе с избытком, но много также и прыщей, робости, бедности, претензий, а счастья маловато. Видимо, тогда на зеленом холме я и в самом деле приблизился к тому состоянию души, которое всем желанно. Но приблизился, а не испытал. Испытал много позже, лет десять спустя, — об этом рассказ. Но прежде, хотелось бы вспомнить те дни: может, вовсе не так все было, как мне теперь представляется, может, я преувеличиваю?

II

Позднее утро. Белая комната залита яркими лучами солнца.

— Ты не знаешь, где моя сетка? — спрашивает она.

— Кажется, где-то у печки.

— Ну, я пойду. Бабка, наверно, ждет. Я поднимаюсь с дивана.

— Не забудь прийти к обеду, она тебя звала. Обратно пойдем вместе.

— Может, я тут?.. — отказываюсь я.

— Да зачем, когда можно горячего поесть?

— Да, но… не нравлюсь я ей.

— С чего ты взял?

— Не знаю, не нравлюсь я себе у нее. Как-то чувствую…

— А ты не чувствуй!

Веранда над садом. Теневая сторона. Пыльные кипарисы. В пене миндального дерева рой пчел. Она спускается по наружной лестнице, исчезает в дымке весны, в саду за ветхими сараями, на которых висят черные замки.

Бабушка маленькая, вертлявая. Когда-то работала продавщицей. В квартире пахнет торгашеским духом, церковной утварью, старостью. Монотонно тикают настенные часы. На столе дымятся тарелки. Мы стоим, старуха заканчивает молитву:

— Аминь. Ешьте, детки.

Я осторожно ем. Бабка надевает очки, роется в ворохе бумаг с псалмами, берет пожелтевший блокнот, краешком глаза, поверх очков, колко:

— Почитать тебе стихи?

— Да, пожалуйста.

— Сама написала. Ты оцени! Почему именно я? — думаю про себя.

— …Мой город родной. Люблю тебя всею душой.. — и дальше в таком духе. — Ну, что скажешь?

— Эмоционально прочла.

— Мне нравится, — сказал неправду.

— Ты искренне?

— Мне нравится, что вы пишете стихи.

— Не надо увиливать! Я спрашиваю: нравятся ли стихи? Если нет — почему? Я хочу анализа.

— Обратились бы к знатоку.

— А ты что, не учил литературу? Почтительная робость сменяется несдержанностью.

Раз добивается откровенности…

— Банально! — выпаливаю.

— А что такое банально?

— Это то же, что называть лопату лопатой. Таких, говорил один писатель, надо заставлять работать лопатой.

— А-а, теперь понимаю.

Аминь. Идем по пляжу, по шороху гальки. Пестрые тенты, под тентами на лотках разнообразные бутылки с вином, за бутылками белые халаты и колпаки. Ветерок с моря не подымает подолы тех, кто не в купальнике. На набережной шумно, красочно. На горизонте пароходы белы, красны, чисты; гудки их толсты, бодры.

— Глупо все вышло. — С досадой.

— Ничего не глупо, сама доводит!

Идем через парк. Большие белые платаны с кронами, как сердечные сосуды. Светлые листья, светлая тень. Мухи летят к нашим носам, на лапках несут запах дафны. Она останавливается, смотрит странно.

— Ты чего?

— Хочу тебя поцеловать.

— Я еще не отошел.

— Ты давно меня не целовал, — упрекает она меня. Она не горда.

— Будь терпеливой.

— Будь я терпеливой и жди, когда ты сам надумаешь, пришлось бы ждать ого-го!

Она тихо, обиженно идет. Я уже отошел, обнимаю ее за плечи и привлекаю к себе. Но она уже смягчилась:

— Видимо, и у нас начинается такое же, как у других.

— Какое?

— Видел молодоженов? Вначале им не оторваться друг от друга. Сплошные нежности. А потом быстро остывают. Я этого не хочу.

— Остывают, потому что девушки превращаются в баб.

— Каких это баб?

— В каких, помнишь, ты ужасно не хотела, боялась, — сварливых. Ты терпеть не могла тех, кто не умеет слушать другого, толстеет, перестает следить за собой. Топая ногой, клялась себе, что ни за что такой не станешь… Ты очень этого боялась.

— И что же, я стала такой? Я уже сожалею о сказанном.

Сумерки. Всевозможные голоса висят над городом на уровне нашего этажа в темном воздухе. Пока она звякает ключом в замочной скважине, я отламываю сухую ветку и бессмысленно ломаю. В черном теле тополя птички уже спят. Входим. Пустотой и скукой бьет в лицо. Я неохотно сажусь на стул, не знаю: остаться или снова на улицу.

— Тоскливо!

— Что же ты хочешь? Никого не знаем, никуда не ходим. Одни да одни! — объясняет она все по-своему.

Она суетится, что-то поправляет, что-то переставляет — дома всегда находит чем заняться.

— Хорошо бы иметь друзей, — говорит.

Теперь у меня другое состояние, безучастное, усталое. Мне кажется, так уже вечность сижу. Это, оказывается, от пожелтевшего, запылившегося плаката с двумя кулаками на стене. Еще год назад я его повесил как бы в шутку. Встал, сорвал, и сразу будто все изменилось.

— Наконец-то, — вздохнула она.

Ночь длинна, темная южная ночь, кажется, что вся прошла, но впереди еще ее половина, сон. В постели читаем. Слышен шум моря.

— Будем спать?

— Я почитаю.

— Спокойной ночи, — я привлекаю ее к себе. Пусть спокойно спит со сладкой мыслью, что я еще люблю.

— Да не приставай ты! И так сегодня достаточно злили.

— Кто?

— Да кто же еще! Сам знаешь!

— Бабушка, что ли?

— Ну да!

— Как?

— Ничего особенного.

— Расскажи.

— Просто глупости!

— Глупости тоже интересны.

Я сижу, облокотившись на подушку, и дергаю волосы на затылке. Интересно.

— Да не хочу я говорить! Просто бабье. Обо мне.

— Должно быть, и меня касается, иначе бы не скрывала.

— Оставь! Вот пристал! Дай почитать!

— Расскажи, не то разозлюсь. Предупреждаю — плохо кончится! Терпеть не могу упрямства, выдаваемого за принцип.

— На одну незначительную глупость десятки нанизываем.

— Сделай еще одну! Других не будет.

— Хорошо, уговорил. Бабушка сказала, что ты не любишь ее.

— И все?

— Нет, еще сказала, что ты стеснительный как красна девица, что такие в жизни ничего не добиваются.

— Что же, правильно.

— Да где же правильно? Какая она верующая, если людей хочет видеть дельцами!

— А может, деловыми?

— Давай спать.

— Давай поговорим.

— Ты говорил, что в твоих мучениях и заключается твоя сила, что каждый силен своим непреодолимым, что внутренняя борьба питает силой, или что-то в таком роде.

Я краснею:

— Я тогда оправдывался.

— А теперь настроение укорять себя?

— Почему-то чувствую потребность и в том и в другом.

— Ну-ну, выкручивайся!

— Больше ничего?

— Еще говорила, что я такая девушка, живая, и все такое, что могла бы найти лучшего. Черт-те что! Я так разозлилась! Я такой псих! Какое ей дело? Она даже испугалась.

Отвернулась и начала плакать, сморкаться.

— Ты хоть и разозлилась, но словам ее придала значение.

— Я знала, что ты это скажешь.

Гасим свет. Лежим в тишине. Перевалило за полночь. Где-то рядом — пугающая тьма, простор моря. Я шарю рукой, беру свой транзистор, приникаю ухом к его зеленому глазу и ищу музыку.

— Слушай… Ты как-то сказал, что взрослые редко бывают хорошими — все они ссорятся в семье…

— Думаю, что да.

— Но это же ужасно!

— Редко встречаются люди одного склада — вот почему.

— Не хочу быть взрослой…

— …а хочу быть дурой, да?

— Знаешь, мы с тобой разные!

— И с каждым годом эта разница будет усугубляться. Вначале люди видят только пол, потом человека, и — пошло самоутверждение! Да это и естественно, людям хочется следовать собственной природе, а не чужой, устаешь ведь в конце концов от самообмана.

— Ты в чем-то прав. Раньше мне нравилось все чужое, и сама хотела быть другою, родителей своих стыдилась. Теперь чувствую, как становлюсь похожей на мать, раньше заметить это было бы неприятно, но сейчас…

— Во-во!

— Ты холодный, черствый!

— А может, спокойный и трезвый?

— Нет!

— Вот видишь, ты ищешь во мне того, чего нет, а зачем? Я такой. Почему я должен быть другим?

— Таким ты мне не нравишься.

— Почему и зачем я должен кому-то нравиться?

— А зачем я тогда тебе?

— Почему ты у себя не спрашиваешь: зачем он мне?

— Слушай, давай разойдемся!

— Давай! Только отложим на завтра, ладно? Сегодня уже поздно. Я спать хочу.

— О-о, как я тебя ненавижу! Как я тебя ненавижу, если бы ты знал!

Она сидит в постели и рыдает. У меня никакого сочувствия к ней. Но дотрагиваюсь до ее волос — тонких, гибких, шелковистых. Имеют ли волосы нервы?

— Не прикасайся ко мне! Ты мне противен! Бездушный истукан! Как я могла связать с тобой свою судьбу, дура я, дура!

Разве есть в том моя вина, что я ее сейчас не люблю? Я не хочу никаких эмоций, страстей. В душе моей покой, и мне так хорошо от этого.

Она встает, зажигает свет, начинает собирать свои вещи, долго роется в ящиках, находит что-то, рассматривает:

— А что это у тебя?

Показывает на бархатный треугольник на полосатой нитке, который я до женитьбы носил на шее.

— Амулет.

— А что в нем?

— Точно не знаю, но, кажется, бумажка с заклинанием, кусочек каменной соли и какие-то ароматные зернышки.

— А почему соль, почему заклинания, почему зернышки?

Я не узнаю ее, она вдруг преобразилась.

— Каждое из них что-то значит.

— Ты носил его?

— Да.

— Интересно, зачем?

— Да это бабка моя… Когда мне исполнилось шестнадцать, сшила и наказала всегда носить на шее, чтоб оберегал меня.

— От чего?

— От злых чар нехороших женщин. Но я носил из уважения к ней.

Она хохочет.

— Чего ты смеешься?

— Смешная у тебя бабка.

— Не смей!

Она смеется.

— И ты веришь в эту чушь?

Куда делось мое спокойствие — я злюсь. Злят ее смеющиеся глаза, дразнящие властные губы, раздражают обнаженные колени. Вообще у нее какой-то властный вид.

— А что, может, и верю.

Стиснуть, поднять и бросить ее на диван, что ли? Но я почему-то стою, как пригвожденный, и смотрю на нее с ненавистью и…

Она хорошо сложена, она привлекательна.

— Что ты дрожишь, иди ко мне, — зовет она и смеется.

Теряю выдержку, двигаюсь к ней: надо бы влепить пощечину. Но руки скользят по ее плечам. Обессиленный, опускаюсь на колени. Ненависть превращается в нежность, послушание, обожание.

— Глупый, — говорит она серьезно.

— Да, — соглашаюсь, покрывая ее поцелуями.

— И мы сейчас выбросим его.

— Да, — беря ее на руки.

Где-то на шелку трав лягаются лошади, в теплых водах плещутся рыбы.

За окном светает, птички проснулись и вовсю чирикают. С набережной слышатся крики чаек. Синь утра. Пахнет глицинией.

— Давай по кофейку.

Мы сидим у распахнутых окон, пьем кофе и курим. О свежесть утра, о сладость ветра!

— Хочешь ликеру? — предлагает она.

— Чуть-чуть.

Горы в голубом тумане. Синь моря. Пыльные перья кипарисов ничего не пишут в книгу весны.

— Ты думаешь, сможешь им стать?

— Я об этом не думаю. Меня интересует не результат, а сам процесс работы.

— Ты думаешь, это сможешь делать не хуже?

— Не думал — не взялся бы.

— Хочешь, дам тебе добрый совет, только не сердись: брось ты это, не обманывай себя!

— Может, лучше жить опьяненным таким обманом, чем трезвой обыденностью?

Сказал это и подумал: противоречу себе, так быстро успело измениться настроение, так недолго пробыл я в праздности.

Я люблю думать. Почему человека ценят не по этой способности? В этом смысле я считаю себя выше многих, хотя те многие вряд ли считают так. Мысли — черви? Это удовольствие, чувствовать, как они разъедают. Не хочу быть канатоходцем. Нет, надо научиться балансировать!

Утро в разгаре. Ложимся спать. Весь мир залит ярким светом. Снится сон. Странный. А разве сон может быть другим?

На пляже находим кем-то оставленную сумку.

— Давай унесем с собой! — говорит она.

Я ее не узнаю. Я медленно поворачиваюсь к ней. Она стоит на двух ногах. Ноги голые до бикини. Почему-то я похож на хищника перед прыжком. Она настораживается и слабо, теперь уже по инерции, повторяет:

— Давай унесем…

Я теряю к ней интерес, встаю, поднимаю сумку и кричу:

— Эй, кто потерял?

Женщина, стоявшая поодаль, истерично ринулась Ј мою сторону:

— Моя!

Но несколько парней в полосатых майках сбивают ее с ног и устремляются в бешеном беге ко мне. Один из них выделяется и оставляет других в пыли полуденной жары. Вырывает у меня сумку и, не замедляя бега, выворачивает ее. Из сумки вываливаются сальные штаны. В штанах карманы. Проверив их, парень ничего не находит и равнодушно бросает сумку вбок. И все, как жеребцы, поворачивают обратно и удаляются мелким блатным шагом.

Я поднимаю штаны и роюсь в карманах. В карманах другие карманы. Я расстегиваю их и там обнаруживаю три карманчика, в каждом из них по несколько туго свернутых червонцев. Разглаживаю деньги и высоко поднимаю над головой:

— Во-от! Тут деньги! — кричу.

Женщина, ставшая уже равнодушной, снова истерично визжит:

— Мои!

Но тройка парней снова сбивает ее с ног. Я бегу в сторону сарайчиков, петляю между заборами, пытаюсь уйти от преследователей, но ясно, что они поймают меня и отберут деньги.

Я в тупике. Прижат к стене.

— Деньги!

Разжимаю кулаки. Скомканные потные бумажки падают на песок. Один из парней брезгливо переворачивает их пальцами ноги. На песке валяются лотерейные билеты.

— Где деньги, гнида?!

Из глаз сыплются искры. Как бы голову мою не прилепили к стене, как кизяк. Трещит подбородок. Сгибаюсь от удара в живот. В конце белого тупика розовым пятном растекается жена.

— Избивают!!!

Пляж почти безлюден. Вмешаться некому. И все же парни оставляют меня и удаляются блатным шажком.

— Чего орешь, дура! — сквозь зубы цедит один из них, поравнявшись с ней.

Выплюнув кровь, подымаю билеты. Тираж был недавно. Помню, в сегодняшней газете таблица.

— Где газета?

— Одежду завернула. Больно?

— Пошли.

Выходим на берег, направляемся к вещам. Ни истеричная женщина, ни парни, играющие в мяч, не обращают на нас внимания. Она открывает сумку и выдергивает из тряпок газету. Выигрыш! «Волга»!

— Я выиграл машину! — кричу я, вскакивая. Женщина кидается на меня:

— Моя!

Но парни сбивают ее с ног. Один из них перехватывает билет на лету. Между парнями начинается драка.

— Еще машину выиграл! — кричу я.

— Моя!!!

Двое оставляют третьего и снова сбивают женщину с ног.

— Бесстыжие! Имейте совесть! Это мой билет! Совсем облик человеческий потеряли!

— Еще машину выиграл!

Все выигрывают. Каждому по машине. И все довольны. Смеемся, обнимаемся.

Парни отворачиваются от нас, о чем-то совещаются, поворачиваются к нам, суровые.

— Гони сюда билет, старая крыса!

— Не отдам! — кричит женщина.

— Тебе говорят, по-хорошему!

— Зачем вам две машины? — вмешиваюсь я.

— Заткнись! И с тобой будет разговор.

— На одной будем ездить, другую загоним, — заявляет весело другой.

Вожак приближается к женщине и зажимает пальцами ее нос. Женщина царапается, бьется. Вожак кивает дружкам. Те закручивают ей руки.

— Ни мне, ни вам! — летят клочья.

— Ах ты, падла!

— Не надо! — прошу я. — Возьмите мой. Нам достаточно одной машины.

— А нам недостаточно! — со смешком говорит вожак.

Нам уже не хочется сопротивляться, уподобляться им. Мы сидим под тентом на прохладном песке и смотрим, как эти загорелые, здоровые ребята дерутся между собой. С моря приятно дует, охлаждая наши ладони.

— Что тебе приснилось? — спрашивает она. — Бормотал чего-то.

— Ничего, — говорю. — Ничего.

После обеда стоим за большим камнем, точнее, скалой, нагретой солнцем, на обочине дороги и строим планы на будущее.

— Поселимся где-нибудь, недалеко от города. И будем работать. Захочется шума городского — на платформу. Все придет в свое время. Чего торопиться! Не спеша будем доживать свой век.

— Я еще не жила, чтоб доживать!

— Тогда, ну что ж… Ты пойдешь жить, я — доживать.

— Заурядность есть сознание своей бездарности.

— Да брось ты.

— Талантливость тоже роль, ее нужно играть.

— Выше себя не прыгнешь.

— А вдохновение и есть прыжок выше себя. Ремесло становится искусством там, где есть такие прыжки. Это твои слова! — горячится она. — Я как попугай повторяю твои слова.

— Спасибо. Ты мне льстишь. Значит, больше не могу прыгать. Устал от неустроенности. Заведем мастерскую. Лес рядом. Снег. А на море можно ездить каждое лето.

— А телевизор, машина — будут?

— Конечно!

— Полная идиллия? Та, ненавистно-мещанская?

— Просто жизненная. Мы же не изменим самим себе.

— Изменим! Сам же говорил, что человек критически думает, пока у него ничего нет. Дай ему кусок полакомей, он тут же… Эти непризнанные гении недовольны всем до тех пор, пока не признаны. Признают, и у них сразу появится страх за свое благополучие. Художник должен жить на дне и смотреть на мир снизу — твои слова?

— Должен смотреть объективно.

— На многое раскрыл ты мне глаза. Но я тебя сейчас не понимаю.

— В чем ты меня обвиняешь?

— Сам прекрасно понимаешь!

— Да не собираюсь я сложить оружие, но и шею сломать не хочу.

— Но уже то, что ты предаешься таким настроениям…

— Пойми, мне уже двадцать пять. Ни кола ни двора у нас. Дети пойдут. Сколько можно витать там! Это же ненормально!

— Между прочим, я полюбила тебя за эту ненормальность!

— Действительно, я выделялся этим среди других в институте. Девушкам нравятся такие. Поначалу, конечно.

— Не знаю…

— Погоди, ребенок родится, и поймешь.

— Ей-богу, ты с каждым разом все больше и больше падаешь в моих глазах!

Мы говорим и ничего вокруг не замечаем. Взгляды наши обращены в себя. А вокруг хорошо, тепло. Май. Тропинки уводят в лес, наверх, по извилистому шоссе движутся потоки машин. Мы все говорим о своем, ничего вокруг не видим, а вокруг, оказывается, прекрасно — вдруг я это замечаю. Внизу плещется синее море, я стою со стаканом вина в руке, словно с драгоценным рубином, в котором играет солнце, шумят листья платанов, а стволы их как тела прокаженных. И я, и она, вдруг мы оба смолкаем, чувствуя, как музыка наших сердец приходит в созвучие с окружением, и с собой, и друг с другом, и мы разом видим: жизнь прекрасна.

III

Вот это мгновение я и имел в виду. А вообще и тогда, конечно, не все было безоблачно, как и само южное небо. Но с того дня пошло по-другому, да и небо сменили — обосновались в северном городе, и жили теперь в маленькой комнатке, в коммунальной квартире со склоками, шумными перебранками и пьянками, в трубном, дымном, грязном районе серого, сырого, плоского города; редко вспоминали, что где-то рядом с нами плещется холодное море, разбиваются о берег свинцовые волны. Надежды наши не оправдались, успех нам не светил, угрожало обыденное существование рядовых, ничем не приметных людей, да если бы только это, — людей сломленных, разочарованных, но все еще что-то о себе мнящих — вот в чем беда! Детей у нас не было. Она изменилась, стала раздражительной, нервной, я отчаялся, ушел в себя. Много раз мы делали тщетную попытку разойтись, начать все сначала. Но что-то нас удерживало, может, общие воспоминания, одиночество, общие несбывшиеся мечты, общий тупик, в который загнали мы себя сами.

Я стал выпивать, все больше опускаться, и подумывал, как бы разом со всем покончить. Однажды после ее неясной (в принципе ясной), для меня неоправданной ненависти, я вышел на кухню и, взяв бельевую веревку, повесился на газопроводе. Поступок недостойный. Подобные вещи продумывают до мельчайших деталей и не делают в таких местах, где могут этому помешать. Но в ту минуту я не думал, я сделал это на грани отчаяния, в каком-то порыве ненависти к себе и к жизни, и единственное, до чего я додумался, — добраться до кухни, завязать петлю, встать на табурет, вдеть голову в петлю и опрокинуть табурет. К своему удивлению, я висел в проеме двери минуты три, может, и пять, а петля почему-то не затягивалась так, чтобы удавить шею, хотя веревка была тонкая, шелковая, скользкая и намыленная. Потом причину этого я объяснил себе тем, что затяжную часть веревки пропустил спереди, а не за затылком.

Но надеюсь, это знание мне больше не пригодится!

Она вышла и увидела меня висящего в проеме двери. Подбежала и приподняла. Ее гордая обида рухнула. Она испугалась, плача и причитая, пыталась одной рукой дотянуться до табурета, чтобы подставить мне под ноги, другой — придерживала меня. Табурет не поддавался, отпустить меня тоже не могла.

Боль рассосалась, затмение прошло, я пришел в себя. И вдруг понял, как глупо, нелепо все это. Я что-то говорил, но голоса своего не слышал, пытался дотянуться до веревки, но руки не слушались. В конце концов она оставила меня, чтобы достать со стола нож. И вдруг все перед глазами расплылось, краски смешались…

Я вышел из дома. Пойти было некуда. Я пришел на вокзал, зашел в переполненный, пахнущий людьми, едой, туалетами зал. Пассажиры и не пассажиры спали на ступеньках, на полу, скамейках, в разных позах, скорчившись, сидя, пыхтя, раскрыв рот. Ели у буфета, пили кофе, чавкали. В туалете, посыпанном опилками, курили, брились, чистили гуталином обувь.

Я нашел свободное место на лестнице и сел там. Долготам сидел. Потом заснул. Проснулся. Объявляли куда-то первую электричку. Посмотрел на часы, было пять. Я вышел на перрон и сел в пустой холодный вагон. Долго ехал среди ночи. На конечной станции вышел. Рассвело. Я увидел за платформой синюю стену позднеосеннего леса. Кое-где белел снег: на стволах, на ветках, под стволами. Я вошел под свод леса. Каркали вороны, кружились над головой. Я углублялся все дальше в лес. Стало совсем светло. В лесу было сухо, тепло, под ногами шуршало. Листья почти облетели. Разве что гроздья рябины, зажатые прутьями, и какой-нибудь желтый лист, еще упорно цеплявшийся за ветку, иногда все перед глазами окрашивали в ало-желтый цвет.

К полудню я вышел на шоссе, и, пройдя по обочине асфальта километра три, увидел избы и кирпичные дома. Я направился к магазину — хотелось есть. На плече у меня болталась сумка. Машинально захватил. С сумкой уже несколько лет не расставался, в ней было все мое добро, все добро мое было при мне: документы, книга, записная книжка, зубная щетка, ножик, таблетки от головной боли. Там же нашел немного денег. Я купил буханку хлеба, пачку сахара-рафинада, триста граммов колбасы, пачку чая, банку рыбных консервов, несколько пачек «Примы», бутылку водки и вернулся в лес. Открыл бутылку, выпил из горла, заел горбушкой хлеба, заткнул бутылку бумагой и двинулся дальше.

Я шел и думал о своей жизни. Прутья хлестали в лицо, ноги вязли в топи, стало быть, шел по болоту, но все было мне нипочем. Моросил дождь, я промок, в ботинках хлюпало.

С утра дождь шел. С болью, идущей из нутра, я шел к тебе. Я шел, не подняв капюшон. Я не знаю, я ничего не знаю, что со мной произошло. Я не радовался небу, дому одинокому, скошенному молнией, слепой, немой, только любви к тебе исполненный, но тебя не знающий, в поле пропавший. Я шел и знал, что назад не вернусь. Дождь шел. Ручьи набухали. Ветки мокли. Вокруг была сырая Русь. И я не знал, что ты — конец житейской прозы, о чем мечтал? Прозрение? Розы, печаль? Или гибель меня влекла: иди, милый, иди, и слезами жгла? Разберись поди! Или это был сена стог — в сухость его зароюсь. Или это был просто бог, или речка — сяду, умоюсь. Или раны хотел бередить, старое воскресить. И душа меня тащила по руслу детских слез, когда был счастлив от грез и грусти? Не знаю. Я шел. К полудню солнце взошло. А я все еще не знал, кто ты… Но потом все прошло.

Ближе к вечеру лес кончился. Я вышел к свалке и увидел вдали трубы и многоэтажные блочные дома. Туда мне не хотелось, да и не мог в таком виде. Я поглядел вокруг и нашел помятую кабину от легковой машины, без колес, без мотора, безо всего. Забрался туда. Там оказалась даже подушка от сиденья с рваной обивкой, из которой торчали пружина, клочья поролона. Двери были целые, но стекла все побитые. Дождь вовнутрь не попадал. У меня была кровля. Я насобирал хвороста и прямо в кабине развел костер.

Мне стало хорошо от теплого пламени и сладкого запаха дыма. Я сидел отрешенно на мягком ложе. От мокрой одежды шел пар. Я вытащил из сумки бутылку, отпил немного, и стало совсем хорошо. Захотелось есть. Вынул из огня сырую ветку, вдел колбасу, хлеб и подержал над жаром. Хлеб и колбаса прокоптились и стали вкусными. Из колбасы на угли капал сок, и запахло приятно жиром.

Я сидел и думал, а вообще, ни о чем не думал. Кругом была ночь, темная ночь, только угли краснели. Я курил свою «Приму», крепкую, вонючую, глубоко затягиваясь, сигарету за сигаретой. Потом плотно завернулся в пальто, свернулся, чтобы было теплее, подумал, сколько несчастных людей на свете, и я один из них, и тотчас провалился в сон.

Проснулся на рассвете. Белел иней. Я промерз, зуб на зуб не попадал. Меня лихорадило. Пощупал лоб, был жар. Я встал, насобирал и притащил веток, разжег костер. Потом открыл консервы, выгреб ломтики рыбы в томатном соусе и освободил банку. Выпил остаток водки. Наскреб снега и в жестянке вскипятил воду, насыпал заварку. Голову раскалывало. Порывшись в сумке, нашел анальгин и разжевал две таблетки, запил чаем. От горячей жести вскочили на губах волдыри. Горечь во рту от лекарства не исчезла, я откусил сахарку и еще раз хлебнул чая. Потом отставил банку и лег на спину.

Мне хотелось медленно уйти, исчезнуть, теперь уже без надрыва, без волевых усилий. Лежать без движения и растаять, как снег, как плод, упавший на землю, разлагается постепенно и рассасывается землей. Теперь я смерти не боялся, боялся ее, когда был далек от нее, теперь я точно знал, что не был счастлив до этого потому, что жил во мне страх, да, да, страх, страх смерти, теперь я чувствовал ее дыхание, это было не так страшно и даже притягательно. Я закрыл глаза и как будто заснул, хотя помнил, что пытался встать и идти…

Когда очнулся, была ночь. Как будто выли волки, хотя вряд ли здесь могли быть волки. Бродили лешие. Подмигивали черти. Потом наступила тишина, стало спокойно. Я увидел солнце из-за сосен и елей. Засверкали стволы берез. Снова забылся.

И явилась пустыня. Нить каравана вдали. Жаркие пери юга, дщери пустыни. Я лежал на циновке, высунувшись из глинобитной кибитки, на окраине города, взбирающегося на склон горы, у подола пустыни. И пустыня была моей женой, и я лежал у подола ее юбки. Я пил из глиняного кувшина воду, меня мучила жажда, я не мог напиться. Вода пролилась на песок, и у носа прекрасно пахло землей. Я нюхал и целовал землю и не мог насытиться. «Прекрати целовать подол моей юбки!» — говорила она. Я лежал на сквозняке. На стене, в ногах, чуть выше земляного пола, была пробита большая дыра, и оттуда дул суховей пустыни, охлаждаясь от побрызганной водой земли. На полу лежала полусгнившая циновка, а на циновке пиала с ломтем сухой лепешки.

В дыру, шипя, вползала большая белая змея. «Я — женщина, я ищу черную змею!» — сказала она. «Я не черная змея», — сказал я. В дыру вползала черная змея: «Я ищу белую змею». «Белая змея там!» — указал я. Они встретились, поднялись на полроста, потерлись друг о друга грудью, поиграли язычками, и, милуясь, забыли про меня. «Я не черная змея, — рассудил я. — Кто же тогда черная змея?»

Я лежал, обняв землю. Вся моя усталость, беды, уходили, как вода в песок. Солнце поднялось высоко и повисло над головой, как дамоклов меч, тени втянулись под стену и стали подниматься вверх. Лучи, пронзив макушку, варили мозги. Я увидел вдали белоснежную шапку гор, а внизу, на склоне холма, дрожащий в мареве город. Я повернулся на другой бок и увидел безбрежную коричневую ровную пустыню. И там на горизонте появился мираж. То, что виделось мне там, воздух сфотографировал в несуществующих странах и спроецировал здесь для меня на экране пустыни. Волшебные камеры сняли прошлое и будущее и показали мне.

Там маячило мое неузнанное, полностью не обретенное счастье, вся моя жизнь — вот мальчик, вот юноша, вот муж, вот старик, — моя другая жизнь, которой я не знал, и все мои осуществившиеся желания: вот я знаменитость, вот я мудрец, святой, вот я царь на троне, вот я земляной жук; вот я птица, преодолевшая земное тяготение, тяготы, свалившая с души камень небосвода, несвободы; вот я невидимка, умеющий проходить сквозь стены; я в другом городе, в другое время, и так далее, и тому подобное, всего не перечислить…

Я был всем, и все было мною.

Даже тогда, в лучший мой день, когда я стоял с ней на зеленом холме Ялты, а внизу плескалось южное море и белели теплоходы мечты, а гудки их были толсты и бодры, а мухи несли на лапках запах дафны к нашим носам, а пыльные перья кипарисов ничего не писали в книгу весны, а пестрая толпа на набережной выглядела размытой, как в картине Дега, а шампанское лилось под ярким солнцем на плетеные стулья, а хинкали пахли уксусом и горели перцем, а самовары сверкали и выпячивали пуза, чай сочил аромат, камни грелись, — я не испытывал ничего подобного.

Тут я испивал и насытился сполна. Чувство времени и пространства, чувство скорлупы, в которую я был замкнут, исчезло. В каждой желанной роли я побывал вечность.

Даже потом, когда я очнулся, весь потный, и вместе с потом вышла болезнь, улетучились видения, я встал и набрал снега, вскипятил чай, а потом оставил свою чудо-крышу, сказав: теперь я испытал, теперь можно вернуться домой и жить дальше, и никогда больше не делать подобных глупостей, а жить не ради собственного счастья, потому как это и есть самое настоящее несчастье, — и вернулся на электричке домой, к ней, обрадовавшейся, — и тогда то испытанное, увиденное не растворилось, как обычный сон, а врезалось в память сильнее, чем любой из прожитых мною дней.

Content

Аширов Акмурат Годы на привязи (сборник рассказов)

ВЫСТРЕЛ

УРОК

КАРАВАН

Счастье