Ананта Мурти

Посвящение

Еще не рассвело, а Удупа уже стоял во дворе, сжимая в руке котомку из оленьей шкуры.

— Зайду по пути к твоим родителям, — сказал он.

Я протер глаза. Дома я бы еще сладко спал в мамином сари. Потом она разбудила бы меня, умыла бы и дала кофе. Удупа сделал несколько шагов, остановился и позвал дочь. Пряча лицо, Ямуна выглянула из-за двери. Свободный конец ее красного сари был натянут поверх бритой головы.

— Ну, вот, ухожу, — сказал Удупа. — Вернусь через три месяца, а, может, и позже. Как только в Гокарне закончится Яга[1], отправлюсь в наш фамильный храм. Следи за мальчишками. Главное, смотри, чтобы они у тебя не купались.

Я побаивался Удупы, он редко улыбался, никогда не говорил с нами по душам. Удупа очень благочестивый, рассказывал отец, — ведь он преподает веды. Глядя, как уменьшается вдалеке его фигура, я заплакал, что хочу домой. На двор как раз вышли Састри и Ганеш и принялись гоготать и корчить рожи. Ямуна вытерла мне слезы и сказала, что нужно умыться. Я успокоился и пошел к колодцу за мальчишками. Они бросили ведро в воду.

— А знаешь, Састри, что говорят о Посвящении? — спросил Ганеш. — Накануне ночью приходит демон и засовывает тебе лягушку между ног — прямо туда. Представляешь, этот молокосос поверил. Всю ночь ревел.

Он вытащил ведро и засмеялся. Я убежал на кухню.

Ямуна размешивала пахту.

— Не плачь, — сказала она. — Дай я сама тебя умою.

На ней было ее простое красное сари, а лоб натерт сандаловым пеплом.

Муж Ямуны умер вскоре после свадьбы. Ганеш сказал — от укуса кобры. Ямуна осталась с матерью, а после ее смерти переехала к отцу. Когда она умыла меня, я отправился во двор к Джоис за цветами чампака для утреннего подношения, взял длинную палку и стал подпрыгивать, пытаясь достать до цветов; тут меня заметила Годаварамма, сестра Джоис, и вызвалась помочь.

— Что-то Ямуна давно не была в храме, — сказала Годаварамма, глядя мне в глаза. — Я слышала, она хворает. Она что, не встает с постели?

— На днях слегла. Сказала, ее тошнит, и пила лекарство, — ответил я.

— Неужели? — засмеялась Годаварамма.

Она вошла в дом и крикнула брату:

— Ты слышишь? Ямуна принимает лекарство от тошноты. Бедняжка! Но это не малярия. А я думала, у нее малярия — живот-то все растет.

И оба засмеялись.

Дерево пипал росло в конце дороги. К стволу были прислонены плоские камни и на них высечены кобры с раздутыми клобуками. Я обошел дерево три раза, не десять, как полагается. Потом поклонился священному нагу и подобрал упавшие с дерева сухие ветки. Во время утренней молитвы я окуну их в масло и предам огню.

Упадхуа, наш новый учитель, был недоволен. «Будешь у меня знать, как правильно поются мантры», — кряхтел он, выкручивая мне уши. Из-за опоздания он заставил меня пропеть текст еще раз. Састри хитро подмигнул Ганешу. С Удупой было легче — он никогда не наказывал.

Наконец утренняя молитва перед огнем завершилась, на землю постелили банановые листья, и мы бросились рассаживаться к завтраку.

Ямуна подала рис, политый сверху ложкой кокосового масла и еще положила маринованный манго. Мы шумно зачавкали.

Когда мы оказались одни, Ямуна спросила:

— Почему ты так опоздал, Нани? Ты же знал, что Упадхуа будет ругаться.

Я рассказал ей о том, что произошло возле дома Годавараммы.

— Если тебя еще кто спросит, говори, у меня малярия.

Она зарылась лицом в сари и заплакала.

В ту ночь Састри, Ганеш и я легли на веранде, а Ямуна — в доме. Мне сделалось страшно — ведь теперь рядом в темноте не было Удупы. Я сказал, что хочу в дом, к Ямуне, но Састри стал дразнить меня девчонкой. Я не мог заснуть и все время думал о маме. Састри лежал рядом. Вдруг он придвинулся ближе, его рука скользнула мне в дхоти[2], потом в набедренную повязку и между ног. Он стал гладить меня там и засопел у меня над ухом. Я испугался, оттолкнул его, вскочил. Он попытался уложить меня, успокоить, но я убежал к Ямуне. Я не смел рассказать ей о случившемся. Я просто сказал, что мне стало страшно, и она обняла меня и накрыла своим сари, как мама.

Прошло немного времени, и мне показалось, будто вокруг дома кто-то бродит. Я прижался к Ямуне, по спине у меня пробежал мороз; только демон мог вот так кружить вокруг дома, неслышно пятясь в кромешной тьме. Потом два раза хлопнула задняя дверь. Неужели там он, чьи стопы повернуты назад? В сахарном тростнике завыл шакал. Зашуршали листья манго. Осторожно разомкнув мои руки, Ямуна встала. Я тоже вскочил. «Спи, — шепнула она. — Если там демон, я брошу в окно метлу. Это их отпугивает». Я зажмурился, закрыл лицо руками, принялся повторять про себя имена богов и услышал, как Ямуна смело приказывает демону исчезнуть.

На следующее утро мне было страшно идти одному за цветами чампака и я неохотно согласился, чтобы Састри пошел со мной. По дороге он не дразнил меня, как обычно, спросил только, что демон ответил Ямуне. Это очень важно, сказал он, и, если демон ответил ей то, что он, Састри, как раз думает, мы все отправимся по домам.

— Ты ведь хочешь домой? — спросил он, ковыряя на лице прыщи и глядя на меня своими косящими глазами.

Ганеш называл его премудрым Шукрой[3] — Шукра тоже косил и к тому же был гуру демонов. Но я молчал — Ямуна просила не выдавать тайну.

— Когда кошка пьет молоко, она зажмуривается, — засмеялся Састри. — А знаешь, почему? Ну, не горюй, узнаешь. Ты ведь уже не малыш, запомни. В твоем возрасте я знал больше.

Я не проронил ни слова. Когда мы подошли к пипалу, Састри сказал:

— Ну-ка, докажи, что ты мужчина. Дотронься до священного нага, прямо сейчас. Я не боюсь, а ты?

Если дотронешься, говорила мама, не совершив омовения и не надев ритуальной одежды, тебя будет преследовать пятиглавый царь нагов. Я подумал, Састри шутит. Хотя кто осмелился бы предложить такое ради смеха? Я пустился наутек, но Састри схватил меня.

— Да ты хуже девчонки. Смотри, я дотронусь!

Завороженный, я глядел, как он направился к священному дереву и положил обе ладони на каменное изображение. Мне хотелось убежать и рассказать обо всем Ямуне, но от страха я не мог двинуться с места. Састри подошел ко мне и спросил с издевкой:

— Ну, не стыдно? Так ты никогда не вырастешь.

И потащил меня к дереву. Через какое-то мгновение святыня очутилась прямо передо мной. Я вырывался изо всех сил, укусил Састри за руку, но он был сильнее меня. Не успел я опомниться, как он схватил мою руку и прижал ее к холодному каменному нагу. Потом отпустил меня, отскочил от дерева и восторженно заорал. А я заплакал.

— Ну, а теперь смотри! — сказал он, протягивая мне открытую ладонь. — Видишь вот эту линию под большим пальцем. Это линия священного орла. Ни одна змея, даже самая священная и самая пятиглавая, не посмеет тронуть человека с такой линией. Ну, а у тебя есть такая? Дурак ты дурак!

Я начал кричать «мама». Састри пританцовывал и хлопал в ладоши, призывая царя нагов к отмщению, но вскоре подошел и сказал ласково:

— Ну, вот что. Будешь меня слушаться, я защищу тебя линией орла. Только поклянись матерью никогда не рассказывать Ямуне о том, что будет между нами. Теперь я у нас главный. Делай, как я тебе скажу.

Но я продолжал реветь.

Однажды я увидел во дворе отца Ганеша. Он отказался войти в дом и не притронулся к лимонному соку, который приготовила для него Ямуна, а день был душный, солнце светило вовсю. Ганешу он приказал побыстрее собираться, а Ямуне — ни слова. Когда они ушли, Ямуна села в углу и заплакала. После ужина я отправился на задний двор вымыть руки и вдруг услышал шаги — кто-то шуршал сухими листьями манго, тихо так, по-змеиному. От страха я закричал. На мой крик прибежала Ямуна, за ней несся Састри, и мы увидели удаляющуюся фигуру.

— Наверное, это Катира-неприкасаемый приходил за едой, — сказала Ямуна.

— А я думал, это демон, что был здесь прошлой ночью, — съязвил Састри.

— Помолчи, — обрезала его Ямуна.

Хоть бы отец забрал меня отсюда. Повезло же Ганешу!

А на следующий день произошло нечто совсем уж странное. Когда Годаварамма пришла справиться о здоровье Ямуны, та не захотела к ней выйти. Упадхуа тоже отказался от ямуниного лимонного сока и, более того, к моей великой радости, перестал с нами заниматься. А Састри переехал к местному помещику — родителей у него не было. У меня камень с души свалился, хотя иногда нападал страх — кто теперь защитит меня линией орла?

Однажды ночью Ямуна притянула меня, размотала на себе сари и прижала меня ухом к своему мягкому животу. «Слышно что-нибудь, Нани?» — спросила она и несколько раз всхлипнула. Я заплакал вместе с ней. Она подняла меня, прижала к своей обнаженной груди и, гладя по спине, сказала: «Не уезжай, мой мальчик. Не покидай меня». Я ничего не ответил, но был ужасно счастлив. В ту ночь мне так сладко спалось.

И больше никто не ходил вокруг дома. С Катирой-неприкасаемым стали обращаться лучше, по крайней мере, с ним заговорили. Наша дверь всегда была закрыта, даже вечером, когда закрыты только дома, где есть покойники. Так прошла неделя. Ямуна начала раздражать меня своими ласками, мольбами и надоедливыми рыданиями. Я просил Бога, чтобы отец забрал меня домой.

Однажды я сидел у окна и завистливо смотрел, как малыши и мальчишки, мои ровесники, пускают на солнце волчков. Вскоре пришел Састри и с ним сын помещика. Састри поманил меня, я помотал головой, и тогда он ткнул пальцем в линию орла. Я прошмыгнул на кухню спросить разрешения у Ямуны, но ее там не оказалось. Я был озадачен. Так надоело дома сидеть, хотелось выйти погулять, пусть даже с Састри.

Кроме сына помещика с Састри пришли еще трое мальчишек браминов — все старше меня. На окраине деревни был у нас лотосовый пруд — женщины стирали в нем белье, а в жаркие дни приходил на водопой скот. Туда-то мы и отправились. «Не пойду дальше», — сказал я, но Састри изогнул ладонь, изображая клобук кобры, и сказал, что я много потеряю, к тому же на обратном пути не исключена встреча с самой змеей. «Так что решай. Пора бы тебе повзрослеть». И я решил идти. Поделом же и Ямуне — нечего держать меня целый день в духоте.

Дорога шла через густой лес и меж холмов и наконец вывела нас к заброшенной деревне. Место оказалось знакомым. Мы с Ямуной приходили сюда однажды за хворостом. Поговаривали, будто здесь нечисто. Был там храм, за храмом — река, а вокруг — баньяновые деревья[4]. Еще сохранилось два ряда потрескавшихся стен, поросшие кактусами фундаменты домов, да всякая утварь — каменные ступки, старые горшки, сковороды. Ямуна рассказывала, будто в храме висят вниз головой гигантские летучие мыши, а огромный царь нагов стережет зарытые под алтарем сокровища.

Я услышал шум реки, и на сердце стало легко. Если пойдем к реке, подумал я, и сядем на каменные ступени, я опущу ноги в воду. Так приятно, когда рыба щекочет пальцы ног. Но Састри повел нас к потрескавшейся стене и приказал сидеть смирно и не шуметь. Он кивнул на щель в стене и велел смотреть в нее, а сам сел рядом и стал смотреть в другую щель. Мальчишки были выше нас — как раз со стену ростом, так что могли выглядывать через верх.

— А теперь смотри, — хрипло прошептал Састри.

В нескольких метрах от нас я увидел Ямуну. Она сидела на плоском камне, спиной к нам, уронив лицо в ладони. Может, она пришла за хворостом, подумал я, но из-за Састри не решился ее позвать. Вскоре я устал щуриться одним глазом и начал вспоминать о доме. Я жил в небольшом городке. Иногда по улицам проезжал грузовик, и мы с мамой выскакивали на него поглядеть.

Наступал вечер, время вечерней молитвы, которую я с удовольствием забросил с тех пор, как Упадхуа перестал нас наставлять. И все же я попросил Бога поскорее отправить меня домой и охранить от царя нагов. Вдруг Састри прищелкнул пальцами и ткнул меня в бок:

— Смотри, вон демон, что бродил вокруг дома.

Но демон скорее напоминал школьного учителя из дальней деревни, где, как он утверждал, ходили поезда. По праздникам, когда мы садились за еду в доме помещика, он всякий раз с гордостью отзывался о своем городе, а однажды объяснил, что такое кино — как разговаривают и поют тени на экране. Никто ему не поверил. В школе своей он и детей учил, и спал, и готовил. Иногда он обедал у помещика, а иногда у нас, если Ямуна стряпала что-нибудь вкусненькое.

Чтобы окончательно удостовериться, я посмотрел на его стопы — они были повернуты вперед. А вообще я удивился — и зачем только он забрел в эти развалины?

— Смотри-смотри, маленький святоша, — прошипел Састри, выкручивая мне уши.

И тут я удивился еще больше — учитель сел на камень рядом с Ямуной и взял ее руки в свои, но она вырвалась. Я и раньше замечал, как они разговаривают, но это было совсем другое. Сейчас Ямуна яростно ему возражала и плакала.

И вдруг я увидел змею, она ползла медленно-медленно. Я заплакал, но Састри успокоил меня: это из тех, что ловят крыс. Их часто встречают в развалинах, а вообще они безобидные и вовсе неядовитые. И сын помещика подтвердил, что обычно такие вот тонкие длинные змеи не ядовитые. Но я вспомнил священного нага и задрожал — кто знает, какой облик ему вздумается принять? Но Састри сказал, нечего морочить голову священным нагом: смотри, лучше, смешно будет. Его голос звучал почти нежно.

А змея в это время бесшумно скользнула к Ямуне и стала принюхиваться, как они это умеют. Теперь я молился, чтобы Ямуна ее заметила. Но надежды было мало — Ямуна видела только школьного учителя. Если это наг из храма, хоть бы он поскорее туда вернулся — сокровища-то остались без присмотра! А, может, Састри нарочно привел меня сюда, чтобы змея покарала меня? Неужели Ямуна тоже согрешила? От бессилия я тихо заплакал. Что я мог поделать? Змея ползла прямо к Ямуне. Один из мальчишек сказал:

— Эта сука вдова осквернила статую в храме. Вот змея и приползла к ней.

Састри кивнул в знак согласия, потом покосился на меня:

— От Бога ничего не скроешь. Говорят, у него глаза, как у змеи.

Я в ужасе оглядел землю под ногами.

Змея остановилась, свернулась кольцом, раздула свой клобук и осмотрелась. Это был наг. Я остолбенел.

— Ха! Кобра, кобра! — в один голос зашипели мальчишки.

Я вскочил, но Састри усадил меня обратно. Наступила тишина, и мы увидели ужасное — наг пополз к Ямуне. Я принялся молиться, мальчишки тоже.

Школьный учитель обнял Ямуну, но видно, это было для нее уже чересчур. Она встала, но не обернулась и ничего не заметила. Потом опять села.

Теперь наг стал ощупывать ртом камень. Его тело влажно светилось в сумерках. Меня затрясло. Даже Састри, казалось, потерял дар речи.

Учитель снова обнял Ямуну, и тут у меня промелькнула искорка надежды — сейчас она опять вырвется от него и тогда уж точно заметит нага — ведь он так близко, у самых ее ног. Я возопил к Богу. Но нет — Ямуна только ближе придвинулась к учителю, обняла его и положила ему голову на плечо.

Тогда я вскочил и, прежде чем успел понять, что делаю, ринулся к ней. Чьи-то руки пытались меня задержать, но я пробился и, выскочив с той стороны стены, на бегу заорал:

— Айо-о-о, Ямуна! Там Кобра, кобра!

Школьный учитель подпрыгнул и, поспешно подобрав фалды своего дхоти, помчался прочь. Мальчишки издевательски заорали и, как последние трусы, понеслись в сторону деревни. Руки и грудь Ямуны были обнажены, верхний конец ее сари упал. Она встала, вся дрожа, но не двигалась с места. Сам не свой я схватил камень и со всей силы швырнул в нага. Я попал ему по хвосту. Он начал извиваться и поднял клобук. Ямуна все еще стояла в оцепенении. Тогда я толкнул ее головой, пробежал с ней так несколько метров и остановился, тяжело дыша, уткнувшись головой в ее голый живот. Я понял, что наг следит за нами, шипит и в ярости бьется о камень. Я опять швырнул в него камнем, но не попал. Он соскользнул с каменной плиты и, выгнув свое бесконечно длинное тело, устремился к нам. Я схватил Ямуну за руку и потащил за собой. Пробежав несколько метров, она упала. Я обернулся и увидел, как наг юркнул в нору недалеко от нас. Я стоял и завороженно смотрел, как длинное-предлинное кобрино тело всасывается в землю — это было похоже на сон. Когда наконец, блеснув, исчез и его длинный хвост, я еще постоял немного и понял, что обмочился — моя набедренная повязка так гадко липла к телу.

Когда мы вернулись домой, я не плакал — наверное, был очень горд собой. Заперев на засов все двери и закрыв окна, я оказался в кромешной тьме. Ямуна стонала от боли. Она позвала меня, и я ощупью пробрался к ней. Она лежала навзничь на холодном полу. Обняв меня, она стала кататься по полу, и я с ужасом обнаружил, что она совершенно голая. Я чуть не задохнулся от таких объятий. Она зажала меня между ног, а лицом уткнула себе в живот и все всхлипывала: «Ой, как горит, как горит». А потом застонала, протяжно так, как воют только одинокие собаки в глухую ночь. Я стал вырываться и даже брыкнул ее в руку, когда она попыталась сгрести меня. Потом сел в углу и сказал:

— Хочу домой. Пожалуйста, отправь меня домой.

Она не отвечала. Я начал хныкать, что хочу есть. Ямуна встала, надела в темноте сари, пошла на кухню и принесла мое любимое кушанье — поджаренную рисовую муку с сахаром и молоком.

В дверь постучали. Ямуна не шелохнулась, не произнесла ни звука. Састри кричал, чтобы она отправила меня к помещику. Она сказала:

— Если хочешь, иди. Утром они отвезут тебя домой.

Не пойду, — ответил я.

Они еще раз бухнули в дверь и заорали:

— Такова воля всей деревни. Не будешь осквернять статуи в храме. Уже и за отцом твоим послали. Он вернется, и тебя сразу выкинут из касты — по всем правилам. И запомни: не смей входить в храм и не смей кормить мальчишку своими грязными руками.

И снова наступила скорбная тишина. Наверное, на улице уже давно стемнело, когда я заснул — не помню.

Открыв глаза, я увидел, что лежу на постели, накрытый сари. Но Ямуны рядом не было. Я разозлился. Мне пришло в голову, что она опять могла пойти к развалинам. Я вышел на задний двор, и через какое-то мгновение все мои страхи переросли в невыразимый ужас перед оскверненным нагом и демоном, висящим вниз головой под крышей. Я вздрогнул, услышав тихий голос, и тут же с облегчением вздохнул — это был Катира-неприкасаемый, который каждый день приходил за объедками. Я объяснил, что Ямуна могла пойти к развалинам и попросил его проводить меня туда.

Мы отправились — Катира шел впереди. Я нервничал, и от этого начал рассказывать ему о вчерашнем. Катира молчал — ведь он был неприкасаемый и потому должен был делать то, о чем его просят, но не произносить ни слова. Мы вошли в лес. Катира начал мурлыкать себе под нос какой-то мотив и раскачивать бамбуковый факел, чтобы он ярче разгорелся. Мне стало жутко — а вдруг он не человек, а дьявол, это темное неопрятное существо, раскачивающее факел? Я слышал, будто глухой ночью дьяволы владеют неприкасаемыми. Мне необходимо было убедиться, и я пошел на то, чего никогда не сделал бы ни один мальчишка брамин. Я бросился вперед и хотел дотронуться до него, но он отбежал в сторону — неприкасаемые не позволяют до себя дотрагиваться — это для них, как проклятие. Я знал, но гигантские деревья и блестящая черная фигура в свете факела были невыносимы. Меня потянуло обратно. Я остановился: вокруг росли кусты и деревья, и я почувствовал, как ко мне поползли обитатели леса. Ничего не соображая, я снова побрел за Катирой.

Когда мы подошли к змеиной впадине, Ямуна была уже там, одна. Она полулежала, засунув руку в нору кобры. А может, она умерла? Ну, что же, тогда пойду домой, подумал я и безудержно затрясся. Наги помнят обиду двенадцать лет, говорила мама. Вот он лежит сейчас там, в темноте под землей, свернувшись кольцом, и ждет меня. И все же я поднял палку и ткнул Ямуну. Она встала.

— Уходи, — сказала она.

— Не уйду.

Она пошла с нами. Катира повел нас домой и на обратном пути снова мурлыкал себе под нос свой мотив.

Дома я поднял бучу, только напрасно. Ямуна злилась и настаивала, чтобы я проводил ее в соседнюю деревню за несколько миль, где жили люди низшей касты. «Ах, не хочешь! Почему тогда не даешь мне умереть?» — спрашивала она. Мы шли вдоль проселочной дороги, и я все время дулся и плакал. Вскоре мы набрели на глинобитную хижину, с крыши свисал фонарь, и под ним я увидел школьного учителя. На сей раз он поглядел на Ямуну безжалостно и спросил, сколько можно ждать, он ведь велел ей поторопиться. Потом он крикнул: «Готово, Парбу», и оба скрылись за дверью. Меня Ямуна попросила подождать на улице.

Хижина принадлежала человеку низшей касты. Я понял это по запаху, ненавистному запаху рыбы и курятника во дворе. Я воспитывался в очень религиозной семье браминов и в такие места даже носа не совал. Прямо перед домом стоял медный таз для омовений. В дверях появилась женщина, подошла к пиалу[5], где я сидел, и плюнула. С моим хохолком и одеждой — на мне была накидка и маленькое дхоти — я был здесь явно не к месту и про себя ругал Ямуну за то, что она меня сюда притащила. Ну, ничего, подумал я, вот приедет мой отец, он тебе покажет.

Пришли несколько человек низшей касты и стали звать Парбу. Он вышел, держа в руке фонарь, — смуглый парень с бандитскими усами — и я ужаснулся: в глиняных чашках, которые он им вынес, было, скорее всего, пальмовое вино. Значит, это питейный дом, откуда, покачиваясь и болтая, выходили под вечер люди низшей касты. На пороге показалась жена Парбу — та, что плевала. Она вынесла своим посетителям жареную рыбу на листе. Запах от нее шел такой, что меня чуть не стошнило. Из темноты вынырнула фигура. Это был пьяный. Он хотел еще раз наполнить свою глиняную чашку и, увидев меня, громко рассмеялся и стал надо мной глумиться. Ему смешно было видеть мальчика брамина в питейном доме. Я встречал таких пьяниц на праздниках у нас в городке — они бывали опасны. Я бросился в хижину.

Ямуна лежала навзничь на подстилке. Она была голая, только низ живота прикрывало полотенце, а сам живот был намазан коровьим навозом, и на нем стоял зажженный глиняный светильник. Я растерялся. Парбу накрыл ей живот круглым горшком и сказал:

— Ну, а теперь не мешайте. Пусть отсасывает.

Мне стало не по себе — Ямуна лежала, как мертвая, вытянув руки вдоль тела и закрыв глаза. Я подошел, прикрыл ей грудь своей накидкой и, глотая слезы от страха перед темным человеком и школьным учителем, прошептал:

— Ямуна, вставай. Я хочу домой, я хочу спать.

Но меня подняли и вынесли на двор. Это был школьный учитель. Я не смел сопротивляться. Из хижины вышел Парбу и сказал школьному учителю:

— Ну вот, теперь можешь идти.

Учитель пробормотал что-то в ответ, достал из кармана рубашки деньги и сунул ему в руку. Кажется, он сказал, что уезжает домой, завтра сядет на поезд, а ночь проведет у нас в городе. Как только он произнес название моего города, я завопил, чтобы он взял меня с собой. Но он велел мне заткнуться, заторопился прочь, и я лишь увидел, как полыхает в темноте его фонарь.

Это было, как в кошмарном сне. Когда я заснул, не помню. Проснувшись, я увидел свет чистого солнечного утра. Где я? Как я сюда попал? Я только помнил, как родители сажают меня рано утром в повозку, запряженную волами, и я еду к Удупе учиться у него языку вед. Но зачем я пришел в этот дом? Здесь было мерзко: во дворе курица копошилась в грязи и кисло пахло пальмовым вином. И там, где она копошилась, кого-то вырвало. Уж не меня ли? По двору носился мальчишка — моих лет, коротко остриженный, в грязных штанишках и рубашонке. И вот он стягивает штаны и начинает, насвистывая, вырисовывать кривой струйкой картинки, а потом носится за курицей. Она мечется от него по двору, но он все равно хватает ее и вниз головой тащит матери; та уже зовет его. Я зачарованно смотрел, как он ловит птицу. Она так жалобно попискивала, потом смолкла на время и вдруг закричала — протяжно, пронзительно, а потом еще раз — коротко и резко. Я содрогнулся.

На двор, спотыкаясь и держась за стену, вышла Ямуна. Она была очень бледная и как будто уменьшилась. Увидев меня, она заплакала. Я подошел и обнял ее.

— Можешь здесь передохнуть, — сказал Парбу, но она даже не взглянула на него.

Она шла неверными шагами, держась за мою руку. Я был рад отправиться домой. Когда хижина Парбу скрылась из вида, я вдруг заметил пятна крови на выцветшем сари Ямуны и вскрикнул:

— Ямуна, у тебя кровь!

За ней тоже тянулась полоска кровавых капель. Она упала на землю. Я присел рядом. Может, надо сбегать за водой, подумал я? Вскоре она открыла глаза, но ничего не сказала.

Тут я увидел Састри, сына помещика и еще нескольких деревенских парней браминов. Они шли к нам. Я толкнул Ямуну:

— Вставай. Они идут. Пошли!

Она не отвечала.

Я снова нетерпеливо толкнул ее:

— Пошли, Ямуна. Я отведу тебя к маме. Она поможет тебе!

— У меня нет сил. Ты иди с ними.

— Ты что, не понимаешь? Они пришли за тобой, Ямуна. Ну, вставай, пожалуйста, вставай.

Я заплакал.

— Это ничего, малыш. Пускай…

Она гладила меня по щеке и все бормотала: «Пусть идут». Они подошли ближе. Не поднимая головы, Ямуна сказала:

— Не плачь, сынок. Они отвезут тебя домой, к родителям.

Нас окружили. Я вцепился в Ямуну. Она провела рукой у меня по спине. Потом Састри оттащил меня в сторону. Я брыкался и орал: «Ямуна! Ямуна!» Но она подняла глаза к небу и смотрела в никуда.

Ананта Мурти (род. в 1930 г.) — индийский писатель, поэт и прозаик. Пишет на языке каннада. Автор одиннадцати книг, в том числе двух поэтических сборников и трех романов. Наиболее известен роман «Самскара». На языке каннада он вышел в 1974 году. Рассказ «Посвящение» переведен с английского.

Перевела с английского и составила комментарии Ольга Слободкина-фон Брэмзэн

© Copyright Слободкина Ольга (slowboat@mail.ru)

Примечания

1

Яга — жертвоприношение.

2

дхоти — набедренная повязка у индусов.

3

Шукра — персонаж «Махарабхараты», получивший от богов дар возвращать к жизни мертвых.

4

Баньяновые деревья. Баниан и баньян — название двух индийских видов фикусов, достигающих огромных размеров (Ficus bengalensis и Ficus religiosa)

5

Пиал — глиняное возвышение перед домом, где постилают коврик и семья проводит свободное время.

Content

Ананта Мурти
Посвящение

Примечания