Принцесса

Ольга Слободкина

(рассказ)

Зачем же было отдавать меня в детский сад! При двух неработающих бабушках и двух домработницах — оба мои дедушки были профессоры. Но родители решили твердо: ребенка надо обобществлять.

Детский сад — моя ненависть с первого вдоха. Как меня тошнило от жуткой смеси запахов общепита и казенного заведения.

Ночью дома я просыпалась, видела в окне крупные гроздья звезд и молила неизвестно Кого (Кто знал, как мне муторно, любил больше, чем мама, сострадал и бесконечно жалел), чтобы ночь никогда не кончалась и утро не наступало никогда.

— Мама! Я хочу, чтобы всегда была ночь и чтобы я всегда была дома! — взвывала я, но мама только посмеивалась, и каждое утро меня снова отводили в детский сад.

Он, кстати, находился в соседнем доме. Перед первым классом, когда мне исполнилось шесть, я вдруг поняла: ничего страшного — вот мой дом, вот я (весело прыгаю через свои резиновые прыгалки — к тому времени я уже научилась играть одна), и меня обязательно заберут. А как же иначе? Но в три года до этого было далеко.

Худющая («Девочка! Втяни животик!» — дразнили меня в Гаграх на пляже, куда мы всей семьей отправлялись в августе. Живот мой при втягивании в буквальном смысле прилипал к спине — мама обижалась и уводила меня), ела плохо, за что воспитательница однажды грубо и неожиданно ткнула меня носом в тарелку, когда я мечтательно над ней застыла — мои мысли витали далеко от каши.

Единственным спасением от детского сада были частые простуды и ангины — тогда я успокаивалась и с удовольствием болела, потом долго выздоравливала и играла в маленькой комнате — дедушкиной и бабушкиной спальне, открывая и соединяя ведущую в нее дверь с дверью на смежной стене — между спальной и гостиной. Получался чудесный маленький домик — мое Царство-Государство, и я в нем — Принцесса, настоящая, не придуманная. Видела я эту принцессу и во сне: она сидела на троне в зеленом сверкающем платье, с длинными белыми волосами и голубыми глазами — и это была я, хоть и смотрела на нее со стороны, изнутри себя самой, какая я была — с короткими каштановыми волосами и карими глазами.

Но это дома. А вот в детском саду все было иначе. Там тоже была принцесса. Звали ее Лена. Лена Талочкина. Она была заводила, она и ее подружка Надя Холодова. У них тоже имелось свое царство-государство — на задах игровой комнаты, около туалета, но меня туда не принимали никогда. А мне так хотелось разделить с ними свое принцесство — по правде, не во сне и не одной в своем домике, который то и дело разоряли входящие в комнаты и закрывающие двери взрослые.

Да, меня не принимали. Если воспитательница уходила посидеть с поварихой на кухне, девочки сооружали себе платья из простыней, но самое волшебство, конечно же, заключалось не в платьях, а в девчоночьем принцессном единении. Их было две, а то и три, и каждая знала, что остальные — тоже принцессы, а то, что я — принцесса, не знал никто. И Лена была красивая-прекрасивая.

— Мама! Меня Лена с Надей в принцессы не принимают…

— В принцессы? И где же они принцесс изображают? — поинтересовалась мама.

— Ну, там, за шкафчиками, около туалета…

Мама смеется:

— Доченька! Ты уже большая девочка, у тебя скоро экзамен по музыке, а ты страдаешь оттого, что тебя в туалетные принцессы не принимают.

Это была правда. Музыке меня начали учить очень рано, когда еще в музыкальную школу не брали. Ко мне приходила учительница из «Мерзляковки», и вот — мой первый экзамен: я буду играть наравне со школьниками.

— А я всю эту комиссию заплюваю, — заявляю я накануне экзамена, когда мама пытается объяснить мне всю ответственность предстоящего дня.

Мама опускает руки, долго смотрит на меня, так что становится страшно. Потом говорит:

— Как нехорошо. Как мне будет стыдно, что у меня такая дочь.

— Ладно, — соглашаюсь я, — тогда я буду играть с ошибками и без оттенков!

Экзамен прошел блестяще. Я совершенно не боялась несмотря на запугивания премудрых взрослых, и сыграла свой этюд и пьесу без ошибок и с оттенками.

Когда настала моя очередь выходить на сцену, я вдруг услышала, как сидящая сзади женщина шепнула другой:

— А где та маленькая девочка, что занимается с Ириной Михайловной частным образом?

В это время моя учительница уже шла по проходу и, взяв меня за руку, повела к роялю.

— Да вот же она, принцесса. С таким бантом! — ответила ей другая.

У меня екнуло сердце.

А вот первое выступление в детском саду прошло иначе. К Новому Году мне задали выучить четверостишие. «Снежинкой» мне быть не позволили — я проболела, и меня не включили в танец.

Выйдя на середину игровой комнаты, я вдохнула, чтобы начать читать, как вдруг воспитательница громко зашипела откуда-то сбоку:

— Стрелецкая! Здравствуй, дедушка Мороз. Ты подарки нам принес.

Я перевела дух и только хотела начать еще раз, как снова услышала сухой горячий шепот воспитательницы:

— Стрелецкая! Ты что забыла?! Здравствуй, дедушка Мороз. Ты подарки нам принес.

Тогда я сделала шаг вперед и выкрикнула — отчетливо и надрывно:

— ВЫ ВСЕ ДУАКИ!

Кроме того, что меня вскоре приняли в подготовительный класс музыкальной школы, произошло еще одно очень важное событие в моей жизни — я влюбилась. Влюбилась страстно, всем сердцем, всем волшебством своей принцессной никому неведомой души.

Мальчика звали Игорь Воронов. Он то и дело подбегал ко мне, показывал что-нибудь атлетическое и спрашивал с издевкой:

— А ты так можешь?

Конечно же, я не могла. Куда мне было мочь. Я только-только начала оправляться от двустороннего воспаления легких.

— Подумаешь, — пожала плечами мама. — А ты сделай ему «кольцо» и его спроси: «А ты так можешь?» Посмотрим тогда.

Однажды, улучив момент, когда группа пробегала за шкафчиками, Игорь, лихо прокрутившись колесом, встал, как вкопанный, и спросил — глаза смеющиеся, огоньки пляшут:

— Ну, можешь так?

И тут я легла животом на ковер и сделала кольцо. Я так старалась, что, кажется, не только коснулась ногами головы, но как будто свернулась в трубочку.

Игорь раскрыл рот. Потом пришел в себя, лег на ковер и… о, ужас! Это было настоящее бревно, негнущееся, скованное. А ведь я любила его больше, чем маму.

— Мама! Я люблю его больше тебя! — словно предательница, призналась я, обнаружив в себе это чувство.

Мама, как всегда, засмеялась:

— А помнишь, как ты маленькая говорила: «Мамочка! Я люблю тебя двумя руками и двумя ногами, головой и всем телом, свежо-свежо-не-мутно!»

Конечно, я помнила. Я так любила маму! Она была самая красивая на свете. То, что есть еще более красивая женщина — Элизабет Тэйлор, я узнала только следующим летом в Крыму на фильме «Синяя птица».

— Мама! Она еще красивее тебя! — изумилась я, когда мы вышли из кинотеатра на свет.

Мама улыбнулась и начала разговаривать с молодым человеком, примкнувшим к нашей компании и, по-видимому, не разделявшим мою точку зрения.

Летом, до августа, меня обычно отправляли с детским садом на дачу. Там у нас был корабль, который Лена быстро прибрала к рукам, превратив его в свой принцессный замок: устраивала балы — девочки танцевали с мальчиками (я стояла в стороне и любовалась: как красиво — такие изящные маленькие пары), а потом — застолье: все делали из песка и глины пирожные, заходили внутрь корабля и изображали, что едят и как это вкусно.

Меня не принимали.

Но вот однажды, когда я играла одна у березок, ко мне подошла маленькая девочка и прошепелявила:

— Севоня — свасьба Плинцессы. Лена Талотькина зенится. Плинесёс цветы, тебя тозе пустют.

Я ужасно обрадовалась и начала набирать красивый букет — колокольчики, травы, куриную слепоту: голубой и желтый мешались с зеленым… Потом лежала на спине и смотрела в небо. Я думала: если долго смотреть в небо, глаза проникнутся голубизной и тоже станут голубыми. Мне так хотелось прийти на свадьбу Принцессы с голубыми глазами, и чтобы Игорь увидел и удивился.

Свадьба была намечена на вечер, и торжество должно было происходить в корабле. Я говорю «в» корабле, а не «на» корабле, потому что корабль этот был, как шатер, то есть все пространство от бортов до мачты было покрыто досками, а внутри вдоль обоих бортов тянулись лавки. В общем, это был игровой домик на время дождя.

Когда я заглянула внутрь, оказалось, что все гости уже в сборе, и мне досталось самое крайнее к выходу место, самое далекое от Лены, от Принцессы, которая сегодня вечером выходила замуж. На лавках сидели одетые во все самое лучшее придворные и пели свадебные гимны собственного сочинения. Весь корабль был украшен травами и цветами. Принцесса сидела на корме, как на троне, недосягаемая в своем принцессном величии, в платье с оборкой, с распущенными волосами, а рядом с ней — Принц… Я не видела его лица, потому что его голова лежала у нее на коленях. Она погладила его по волосам. Я привстала со своего места, чтобы посмотреть, кто это… Глаза Принца были закрыты, он блаженно улыбался.

Это был Игорь Воронов…

Мир пошатнулся.

Пока я подрастала и превращалась из принцессы в пианистку, мама писала диссертацию. Я всегда так ждала ее прихода с работы. Так хотелось почитать что-нибудь вместе — Брэма, сказки Андерсена или «Песнь о купце Калашникове», от которой у меня сжималось сердце и холодели ноги, но вечером мама неизменно садилась за письменный стол, а утром мне снова нужно было идти в детский сад.

— Мамочка! Как же Наде Холодовой хорошо. Папа у нее — слесарь, мама — техник. Они всегда с ней вечером играют. А вы с папой всегда занимаетесь.

Мама смеется:

— А помнишь, как ты маленькая папин ластик называла? — Назимастик. Ты говорила: «Папа назимается — вместо «занимается».

Папа часто покупал у букинистов математические книги и, пока не стирал в них все записи, не приступал к работе. Вот и получился из ластика «назимастик».

— А как он «назимается»? — спрашиваю тебя. А ты говоришь: «Назимастиком».

Когда мы с мамой впервые побывали в цирке, там выступали слоны, и в конце номера на арену выехала девочка на маленьком слоненке — принцесса из моего сна, с длинными белыми волосами и голубыми глазами. Она сделала круг и исчезла за занавесом.

— Мама! Мамочка! Я хочу быть циркачкой! На слоне! Как та девочка! — рыдала я вечером дома.

— Но доченька! В цирке выступают только дети циркачей! — резонно возразила мама.

Я бросилась к папе:

— Папочка! Ну, тогда хоть ты устройся в цирк!

— Что же я буду там делать? — улыбнулся папа. — Я же не акробат.

— Ну, билеты отрывать… или — подковерным, в красной куртке!

Были в моем детстве и другие заветные неосуществленные мечты. Однажды, когда я ждала маму около магазина, я вдруг увидела в магазине девочку — через стекло — она катала на подоконнике крошечную колясочку с настоящими крутящимися колесиками и откидным верхом. В колясочке лежала маленькая резиновая куколка — вся в кружевах, в чепце и под стеганым одеялом. Заметив, как я застыла, не в силах оторвать взгляд от ее сокровища, девочка тут же задрала нос и начала катать с удвоенной силой.

— Мамочка! Купи мне такую колясочку! — бросилась я к маме, как только она вышла из магазина. И куколку с одеялом.

— Хорошо, — пообещала мама.

Через какое-то время у меня появился пластмассовый пупс с негнущимися руками и ногами, нарисованными волосами и туповатым выражением лица. Размерами он сильно превосходил малюсенькую резиновую принцессу и был безо всякой одежды и уж тем более — без одеяла, но бабушка утешила меня:

— Мы все ему сошьем и свяжем.

И верно. Вскоре мой пупс приобрел самодельную одежку — вязаную шапочку, пальтишко и сшитое одеяло, и я, замирая сердцем, сразу же понесла его в детский сад — ведь все девочки давно уже обзавелись «детьми», а я из-за болезней и музыки все еще ходила в «невестах». И вот, у меня — свой, хоть и не совсем такой, как думалось, «ребеночек». Коляски, правда, у него не было, но зато теперь я буду играть вместе со всеми, на выступе дома, где детсадовские «мамы» укладывали спать своих «новорожденных», когда нас выводили на улицу. Не успела я выбрать себе местечко, как Надя Холодова уже содрала с моего драгоценного сыночка и шерстяную шапочку, и шерстяное пальтишко.

— Как же так? — еле сдерживая слезы, выдавила я.

— А-а! Хочешь, чтоб твоей куколке было тепленько, хитренькая какая!

Таков был ее ответ.

Что я могла возразить…

Коляска у меня появилась гораздо позже, летом на даче. Она была большая — деревянная прогулочная коляска, настоящий бассейн без воды для моего малыша, и колеса у нее не крутились, и откидного верха не было.

Когда мне исполнилось пять лет, мы с мамой отдыхали на Рижском взморье. У нашей хозяйки была маленькая дочка. Однажды, когда я играла c ней в саду, а мама зашла взять меня на море, я с горечью воскликнула, указывая на девочку:

— Вот, смотри! Смотри! Она настоящая, живая! А это что?

Я тряхнула пластмассовым пупсом:

— Зацвятшая роза!

— Как-как? Зацвятшая роза? — рассмеялась мама.

И вообще я все детство надоедала маме:

— Ну, купи мне братика или сестричку, пожалуйста!

— У меня даже на шубу денег нет, а ты просишь ребеночка. Они дорогие.

Каково же было мое изумление, когда у маминой подруги тети Сони появился сыночек. Она была очень бедная. Мама говорила, я слышала.

Все прояснилось в пионерлагере после первого класса.

— А ты думала, тебя мама в магазине купила! Эх, ты, чудо в перьях. А еще музыкантша.

Потом я часто стала замечать, что мама меня обманывает.

Иной раз, когда глаза вдруг натыкаются на крошечную разодетую принцессу — мечта моего одинокого детства во всем совершенстве своей неисполненности — сердце падает: не привел Господь!

Другой несбыточной мечтой был олень. Принц-Олень, Он выбежал из леса на просеку, по которой мы шли на лыжах, и встал, как вкопанный. Мы тоже остолбенели — он был великолепен! Лучше всех. Лучше резиновой куколки. Лучше маленькой циркачки. Лучше даже Элизабет Тэйлор.

С минуту мы стояли завороженные, глядя друг на друга. Лес тоже замер. Лишь небо плыло, да иней покалывал на елях ослепительной филигранной белизной. И вдруг дедушка набрал в легкие воздух да ка-а-а-а-к свиснет! Олень взметнулся — только его и видели.

Я прорыдала почти всю неделю.

— Мамочка! Я так хочу, чтобы олень жил у нас, в нашей квартире!

— Но доченька! Ему здесь будет очень тесно. Он любит лес, волю. Любит бегать.

— А я бы с ним во дворе гуляла. У-y-y!

Как-то раз я пожаловалась маме на то, что Лена Талочкина не дает мне покататься на качелях.

Доставая с полки какую-то математическую книгу, мама, смеясь, посоветовала:

— А ты ей скажи: «Что ты лезешь, как старая шуба».

В голове у меня сразу же возник образ вытертой шубы, вернее полушубка, принадлежавшего нашей домработнице Дусете. Это была настоящая шкура — старая и облезлая.

— Что ты лезешь, как старая шкура! — выпалила я, когда Лена начала спихивать меня с качелей.

От неожиданного отпора Лена потеряла дар речи. Она посмотрела на меня так, будто видит впервые. Потом резко развернулась и побежала докладывать воспитательнице.

Когда мама пришла меня забирать, воспитательница не преминула выговорить ей за мой выпад.

— Зачем же ты так нагрубила?! — возмущалась мама по дороге домой.

— Ты сама мне так сказала! — оправдывалась я.

— Я тебе сказала «не лезь, как старая шуба». Знаешь, шуба лезет — мех из нее вылезает, как у нашей Дусеты, видела?

— Угу.

— А ты так грубо: «как старая шкура».

— А у Дусеты шуба и есть шкура! — запальчиво отрезала я.

Мама рассмеялась, и мы помирились.

В другой раз, когда вокруг музыкальной работницы, демонстрировавшей новогодние карнавальные маски, образовался кружок из детей, Лена с силой оттолкнула меня, так что я отлетела к стене и больно ударилась головой.

— А ты бы ее толкнула! Что ж так терпеть! — негодовала мама. — Нужно давать сдачи!

Учись за себя постоять!

На следующий день во время гуляния Лена снова начала мне вредить — мешала лепить принцессу из снега. Тогда я встала и пнула ее — легонько, но она поскользнулась, упала и сидела, растерянная, на снегу. Я подошла ближе и неуверенно схватила ее за помпон, потом за шарф. Несмотря на мамино указание я сомневалась, что поступаю правильно.

Вечером я поведала о своем «подвиге» маме:

— И за шарф оттрепала, и за помпон оттрепала.

— Ну, и правильно. Будет знать, как лезть!

Ночью, оставшись одна наедине со своей «победой», я почувствовала себя нехорошо. Вместо принцессы в волшебном замке мне почему-то все время представлялась Лена, беспомощно сидящая на снегу. Но ведь мама сказала, что я поступила правильно. Почему же я плачу? Почему мне так жаль Лену и так стыдно за себя? Зачем я это сделала? Ведь я люблю Лену!

В семь лет Лена с Надей пошли в общеобразовательную школу в нашем дворе, а я — в Мерзляковскую при Консерватории. Вот, пожалуй, и вся наша дружба. Хотя нет. Было еще празднование моего десятилетия. Пригласили девочек из музыкальной. Надя тоже пришла. Она жила в нашем подъезде, и с утра, увидев меня идущей с хлебом из булочной, кинулась поздравлять — о дне рождения знал весь двор. Пришлось пригласить. А вот Лену не позвали. Она пришла сама. В самый разгар праздника, когда бабушка внесла в темную гостиную торт с зажженными свечами. Как выяснилось позже, долго ходила вокруг дома, потом зашла к себе, взяла самую лучшую книгу и просто позвонила к нам в дверь. Все очень удивились, но не выгонять же!

У Лены к тому времени уже произошла трагедия — попал под электричку ее алкоголик-отец.

— Нет, в тот день он был трезвый, — объясняла она девчонкам во дворе.

Дома я никогда не слышала слова «трезвый».

Лена осталась одна — со своей мамой, дворничихой и паспортисткой, великой труженицей нашего двора.

Да, странная дружба. Хотя, по правде говоря, мне и дружить-то было некогда. Я занималась музыкой. Летом уезжала в лагерь или на дачу к папиным родителям, а зимой все свободное время проводила на катке. Новая невоплощенная мечта — стать фигуристкой. «Но кто же будет водить еще и на фигурное катание!» Приходилось ограничиваться телевизионными уроками — Союзными и Международными соревнованиями. А водить действительно стало некому. Дусета вышла замуж и ушла от нас. Дедушка тяжело болел. Мама с папой разошлись. Папа теперь все время жил у своих, в Уланском переулке.

На Новый Год, когда все писали на бумажках желания и потом сжигали их на свече, я загадала, чтобы дедушка поправился, а еще — научиться кататься на коньках змейкой.

Вскоре мне приснился страшный сон — как будто дедушка попал в какой-то серый лабиринтный замок без единого окна и не может оттуда выбраться. Наутро я бросилась к нему — рассказать про сон, но он только отмахнулся:

— Ну, из какого такого дома я не смогу выбраться! Что ты, малыш, успокойся! Если уж я при Сталине выбрался…

В тридцать седьмом дедушка сидел как политический. Я это знала. Но успокоиться не могла.

А летом дедушка умер…

Дедушка был единственным человеком, который знал, что мой пластмассовый пупс мочится во сне. Дедушка был единственным человеком, который знал, что я умею летать. Тело мое становилось легким, и я поднималась к потолку в гостиной, медленно плавала вокруг люстры, а дедушка лежал на диване, погруженный в свои мысли. Иногда с кем-то спорил, с кем-то невидимым, бурно жестикулировал, но всегда время от времени поглядывал на меня. Он видел. Он знал. Если я рассказывала бабушке или маме, они смеялись. Тебе это только приснилось, уверяли они, так что я и сама начала сомневаться. Но дедушка знал. Он задумчиво улыбался, видимо, не считая нужным переубеждать бабушку с мамой.

Мы с мамой едем в электричке после пионерлагеря.

— Дедушка умер. Мы должны беречь бабушку, — медленно произнесла мама.

Звезды пролетали в окнах, как полоумные. Как я смею ехать в этой глупой электричке — такая здоровая, загорелая, когда дедушки уже нет на свете. Дедушка умер, мы должны беречь бабушку, отдавалось у меня в голове.

— Когда твоего дедушку хоронили, у нас было столько машин во дворе! Никогда столько не было, — сказала Надя.

— Одни «Волги», одни «Волги». Даже в садике стояли, — подтвердила Лена.

Так в нашу семью впервые вошла смерть. После смерти дедушки умер папин отец, потом папина мать и… папа. С четким перерывом в два месяца. Мне казалось, следующей буду я. Не могло так кончиться. И то же думала мама — о себе.

В тот день, когда умерла папина мама, мы с папой ходили в театр. Но папа не видел действия на сцене. Он был как будто в забытьи. Когда он отвел меня домой и позвонил своим, бабушки уже не было. Я почувствовала это на пути из театра. Папа тоже почувствовал. И все же, прежде чем уйти от нас, набрал номер.

— Это конец, — сказал он.

Папа умер один, у себя в Уланском. В ту ночь он мне приснился. Он подошел ко мне и сказал:

— Я не умер. Никому не верь.

— Что ты, папа! — испугалась я.

— Ты видела меня мертвым? — словно не слыша, продолжал он.

Я покачала головой.

— Вот и не верь никому.

Наутро нам сообщил его сосед — по телефону. Но мама от меня скрыла. Она только сказала: «Папа — в больнице, в очень тяжелом состоянии».

Вечером я пошла гулять. Звезды пылали низко и яростно. Во дворе какие-то незнакомые девчонки играли в «вышибалы». Меня приняли, но стали издеваться. А я думала: как вы смеете. Может быть, моего отца уже нет в живых.

Я прибежала домой возбужденная, взмокшая.

— Что случилось? — спросила мама.

— Там девчонки сказали, что я… — начала я, задыхаясь.

— Все это такая ерунда, — оборвала меня мама и ушла в комнату.

Через три с половиной года мама снова вышла замуж и родила сына. Когда родился брат, я была уже совсем взрослая. Мне исполнилось четырнадцать с половиной. Я закончила школу. Поступила в училище.

Однажды зимой я возвращалась из концерта в Консерватории. Без шапки. В красивой шубе. С охапкой цветов. Настроение чудесное. Я давно уже жила отдельно от мамы — мой отчим отдал мне свою квартиру. Немного не доехав до дома, я отпустила машину — хотелось пройтись, вдохнуть свежего морозного воздуха, насладиться своим триумфом. Одной. Под ясным звездным небом, таким же торжественным, как Двадцатый Концерт Моцарта. C- moll.

Вот так я и шла, совершенно счастливая, на взлете, без тени усталости. Моцарт! Как мы могли разминуться! Но разминулись мы только во времени. Только во времени.

Переходя небольшую улочку по дороге к дому, я увидела женщину. Она шла слева, будто наперерез. И тоже была без шапки, но… почти совсем лысая и — в потертом пальто. Однако держалась довольно прямо — красивое лицо, знакомые черты… Лена! Лена Талочкина. Принцесса из детского сада, не отрываясь, глядела на меня. Я застыла. Не могла вымолвить ни слова. Потом бросилась к подъезду. Так и не поздоровалась.

Сидя за чаем на кухне, подумала: сколько же лет прошло с того дня рождения? Десять? Нет, миленькая, двадцать. Двадцать прошло.

Накануне моего тридцатилетия я давала концерт в Стокгольме. После концерта меня поджидал знакомый:

— Well, that was marvelous, Princess. But how can you know you're a princess? You've never been anything, but yourself, have you? («Ну, что же, принцесса. Это было превосходно! Хотя тебе, наверное, и в голову не приходит, что ты — принцесса. Ты ведь никогда не была никем, кроме себя самой, верно»?)

Мне тридцать шесть. Я живу в Нью-Йорке. Преподаю в Juliard School of Arts. Концертирую. Этой весной приезжала в Москву. Мама достраивает дачу. Брат закончил Университет. Женился. У него — двухлетний сынишка, мамин первый внук.

— И ты знаешь, кто мне приходил класть на втором этаже пол? Муж Нади Холодовой. Это у нее уже второй муж. И два мальчика. А сама — вся больная, без зубов. Курит. Я была рада, когда она ушла. Знаешь, в ней есть что-то неприятное. А муж у нее славный. И мальчишка чудесный. Она с ним приходила.

Спрашивает: «А у Виктории есть дети?» Я говорю: «Нет, она и не замужем, разошлась». А Лена… Помнишь Лену Талочкину? Умерла она… Несколько лет назад.

Совсем спилась. Каждое утро ходила к метро, чтобы ей налили стакан. Два года в ЛТП лечилась. Только ей это совсем не помогло. Может, это для нее лучше, чем такая жизнь.

Кто? Лена? Умерла? Спилась? Принцесса? Самая главная из всех? Такая красивая, боевая… Я не могла поверить. Потом вспомнила нашу встречу возле моего дома в Москве. Шесть лет назад. Наверное, уже тогда…

К вечеру мама не выдержала и рассказала правду. Лена действительно спилась. Но умерла она не от алкоголизма. Ее избил сожитель. Избил — и уехал на рыбалку. Какое-то время она пролежала у него в квартире. Потом умерла. «Она ведь была такая слабая. Может, это и лучше для нее, чем такая жизнь. Дочку жалко. У нее ведь дочка осталась. Она над ней мудровала, над девочкой! И мать жалко. Несчастная женщина».

Через несколько дней в молочном магазине я столкнулась с матерью Лены.

— Вита! Здравствуй! Ты приехала!?

— Здравствуйте.

— Ну, видела тебя по телевизору, как ты выступала, — прямо Королева. Такое красивое платье! Да и сама… Где же ты теперь живешь?

— В Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке…

А в глазах — вопрос: знаешь — не знаешь? И слезы готовы хлынуть из души.

— Значит, учеба не пропала даром.

— Вся жизнь на это положена.

— Вся жизнь…

Отвернулась. Смотрит в сторону.

— А как девочка?

— Она уже в девятом классе.

— В девятом классе? Так время летит…

— Да, летит…

В воскресенье я пошла в Донской монастырь. Он теперь действующий. Поставила свечи на канун — за папу, за бабушку, за дедушек и за невинно убиенную Лену. Может, девчонки уже тогда чуяли — не нашей стаи птица, поэтому и не принимали меня в игру.

Во время службы поняла, что ни на кого больше не обижаюсь, ни о чем не жалею. Боль от несбыточной мечты ушла. Я думала только о несчастной судьбе Лены.

Выйдя из храма, немного погуляла по кладбищу. Там были похоронены известные люди. А где Лена? Цвела сирень, на клумбах распускались чудесные цветы. Но было еще Нечто — Невидимое, Страшное. Оно протянулось Оттуда, Издалека, где был Тот, Который любил больше, чем мама, сострадал и бесконечно жалел.

Где ты, счастливая принцесса моего детства? Мне хотелось сказать Лене что-нибудь ободряющее, как-то приголубить ее, но вместо этого в голове закрутилось:

Ты теперь Там, Далеко.

Нас разделяет Завеса.

Может, твой дух угнетен,

Стиснутый толщей морей?

В мире ее упокой,

Боже! (Мечтала принцессой…)

И разреши ее сон

(В детстве, пока — на Земле…)

Весна 1995 года

Послесловие

Я задумала этот рассказ, когда встретила Лену зимой возле своего дома в 1987 или 88-ом году и содрогнулась от ее вида. Еще в школе я понимала, куда дуют ветры ее судьбы, хотя мы почти не общались. Мне хотелось показать, как жизнь сама все расставляет по местам, и не нужно ничего делать, ни на физическом плане, в смысле мстить, ни на духовном, в смысле — обижаться и переживать. Но начала писать лишь в 1995-ом, еще не зная, что Лены уже нет в живых. Когда рассказ был почти готов, мама сообщила мне о ее смерти. И потом я действительно встретила в магазине ее мать, причем у своего, а не у ее дома. Энергия рассказа притянула встречу или эта история должна была иметь такую концовку. Я описала ее почти с полной достоверностью, но со скидкой на художественную литературу.

Cмерть Лены была одной из первых смертей моих знакомых ровесников, которые теперь уже исчисляются, увы, десятками, и я пережила ее как потрясение.

С тех пор прошло десять лет. Рассказ не изменился, но изменилось мое представление о вопросах в нем поставленных. Кто же был настоящей принцессой? Принцессой Духа? А кто туалетной, выдуманной? Виктория Стрелецкая или Лена Талочкина? Теперь я отвечу так: обе были настоящими. Потому что обе страстно об этом мечтали. А в Мире Желания существуют только цельные мыслеобразы. Кстати сказать, спустя два года после ее смерти Лена приснилась мне с роскошной копной волос, и я поняла, что Там сбываются заветные мечты и реализуются наши представления — нужно только очень захотеть.

Что же до земной жизни, то обе стали мученицами — по разным причинам, но каждая проходила свои трагедии, испытания и боль — на своем уровне. Просто одна ушла раньше другой.

Прекрасный Принц, Игорь Воронов, остался в сознании детства. Обеих. А принцы более поздней поры мало соответствовали своему высокому предназначению. Виктория с мужем разошлась, значит, было плохо — ведь от хорошего не уходят, и маленькая разодетая принцесса отошла в область нереализованных желаний. А принц Лены обернулся ее личным домовым убийцей.

И хотя главную героиню зовут Виктория Стрелецкая (она и Стрелец, она и Victoria), а детсадовскую агрессивную принцессу — Лена Талочкина (то есть она в итоге тает, уходит с земного плана), в этом рассказе нет победительниц и побежденных. Так же и в жизни — побеждает только святость. Когда Виктория узнаёт о несчастной судьбе Лены, она понимает: обижаться не на кого. Даже Мир Желаний не побеждает земную реальность. Ведь во время Литургии Виктория чувствует, что ни о чем больше не жалеет — боль от несбыточности мечты уходит.

Что же остается? Только доброта. Доброта, сострадание и молитва. А значит, душа.

7 октября 2005 года

© Copyright Ольга Слободкина-von Bromssen (slowboat@mail.ru)

Content

Принцесса
Ольга Слободкина

Послесловие