Татьяна Лунина

Территория отсутствия

— Но их комната так пуста: она похожа на тюрьму.

— Нет, она похожа на храм: в ней так светло!

Л. Андреев. «Жизнь человека»

Пролог

1987 год

Высокий старик в островерхом черном клобуке и темной рясе, перехваченной пеньковой веревкой, склонился над девушкой в майке и шортах, лежащей без сознания на низком топчане. По юным щекам скользнула седая борода, спускавшаяся до веревочного узла на впалом старческом животе. Не разгибая спины, черный человек очертил собой, будто циркулем, деревянную койку, вернулся к изголовью, вперился неподвижным взглядом в загорелое лицо, застыл в неудобной позе, точно разбитый радикулитом. Затем неожиданно легко, по-юношески, выпрямился и, не спуская с девушки темных пронзительных глаз, принялся бубнить под нос странные, непонятные слова, заунывно растягивая гласные и с наслаждением выделяя согласные, словно гордился редкими шипящими и свистящими в той тарабарщине, которую нес. Его натруженные, с набухшими венами руки плавно описывали над светловолосой головой круги, то соединяясь, то разлетаясь подобно паре встревоженных ворон. Наконец старик закончил свою абракадабру и прошел в дальний угол пещеры, служившей, видимо, домом. Там, в очаге, сложенном из камней, булькало в медном котелке густое варево, распространяя вокруг терпкий мускусный запах. Привычно ухватив рукавом рясы раскаленную дужку, человек пошагал обратно. Водрузил посудину на грубо сколоченный из обструганных досок стол, задумчиво уставился на горку лучин в правом верхнем углу. Выбрал одну, самую длинную, и, не выпуская из цепких пальцев, обмакнул трижды в коричневый отвар, выплюнув при этом пару непостижимых фраз. Затем, держа перед собой лучину, как горящую свечку, развернулся к топчану, обошел три раза лежак, чертя лучиной в воздухе таинственные знаки, бормоча при этом необъяснимую заумь. Потом замер в изголовье и четко произнес единственную вразумительную фразу: «Да будет так!»

Глава 1

Август, 2001 год

По трапу Боинга 747–400, выполнявшего рейс «Рим-Москва» и застывшего на посадочной полосе московского аэропорта «Шереметьево-2», чинно двигалась вниз разноязыкая людская вереница. Среди других, шагавших к чемоданам, передышке и делам, заметно выделялась одна, лет тридцати. Она не спускалась — одаривала собой ребристые ступени, и те восхищенно цокали в такт черным шпилькам от Вивьера. Красавицей такую назвать нельзя, но не заметить невозможно. В ней словно спутались время и кровь, отразившие не одно столетие. К тому же Природа явно увлеклась, когда лепила свое чадо, и в азарте позабыла о мере: здесь всего казалось чересчур. Черные глаза с когда-то модной поволокой представлялись сегодня слишком большими, а веки — тяжелыми, родинка на правой щеке смахивала на старинную бальную мушку, искусственным выглядел точеный нос, и лишь едва заметная горбинка на нем убеждала, что он натуральный, чужеродными смотрелись веснушки, вызывающими — излишне пухлые губы, надменной — ямка на упрямом подбородке, и уж совсем сбивала с толку поразительно светлая пышная грива, разметавшаяся по плечам и плюющая на причудливое сочетание со смуглой от рождения кожей. Взгляд свысока отбивал у любого всякую охоту к знакомству. По правде сказать, к таким и подходят редко: уж очень велика опасность не отойти потом никогда, а любителей добровольно набрасывать петлю на шею собственной свободе, как известно, крайне мало. Блондинка коснулась рукой черного жемчуга не загорелой шее, небрежно перекинула через правое плечо сумочку из замши и ступила на землю, закатанную в бетон.

Мария Корелли после восьмилетней разлуки встречалась с родиной и не испытывала ни радости, ни грусти — ничего, кроме любопытства к собственному будущему, темному, как летняя римская ночь.

У пограничного контроля терпеливо сопела очередь, молодая женщина, обреченно вздохнув, стала в хвост. Не прошло и минуты, как за спиной пророкотал радостный басок.

— Какие люди! — она резко развернулась и едва не ткнулась носом в сияющую физиономию. — Здорово, Маня! Транзитом или решила бросить якорь? Загрызла ностальгия, и блудная дочь надумала вернуться? Тогда пади в мои объятия, непутевое дитя, — и на глазах изумленного пассажирского люда с иголочки одетый верзила сгреб ее в охапку и смачно расцеловал в обе щеки. Пахнуло «Кензо», виски и еще чем-то неуловимым, давно забытым, из детства, подтверждавшим, что беглянка наконец-то дома.

— Димка! Ты как здесь оказался?

— Я-то запросто, — ухмыльнулся друг детства, — а вот тебя каким ветром занесло? — подмигнул с заговорщицким видом, наклонился, шепнул в самое ухо: — Неужто деру дала от своего макаронника?

— Неужто ты не разучился лезть наглым своим носом в чужие дела?

Радость при виде Елисеева, которого выткал воздух, мигом выветрила из головы все неприятности последней недели. Объяснение с Пьетро, посчитавшим решение осчастливленной русской жены блажью избалованной дуры, высокомерие его адвоката, талдычившего, что в случае развода сеньора Корелли остается без лиры в кармане, мужнино напутствие, злобно брошенное в спину, все вышибла внезапная встреча, в коей Мария усмотрела добрый знак.

— Послушай, Мань, тебя кто-нибудь встречает?

— Кто?

— Мало ли, — пожал плечами Елисеев, — в никуда бабы с ветки не прыгают.

— Я, Митенька, не обезьяна, прыжкам предпочитаю ходьбу. И пусть тебе это покажется странным, но такой способ передвижения меня устраивает вполне. Особенно, когда не путается никто под ногами.

— Ну вот, обиделась. А я ведь просто хотел предложить свою тачку.

— С тобой небезопасно ехать, Елисеев. Любой гаишник в момент унюхает виски.

— А меня повезет водила, — довольно ухмыльнулся Димка. — Нет смысла самому напрягаться.

Она покосилась на дорогой костюм, солидный кожаный портфель, туфли из крокодиловой кожи.

— Успешный бизнес?

— Не жалуюсь. Так тебя подбросить?

— Если не затруднит.

Елисеев отступил на шаг, окинул ее с ног до головы внимательным взглядом, задумчиво протянул.

— А ты изменилась, Мария Николаевна, просто это не сразу можно просечь. Но рядом с вами, сеньора, даже я почему-то робею, честно.

— Не гипертрофируй факты, Елисеев, — улыбнулась «сеньора».

Когда-то Димку корежило от этих слов. В воспитательных целях школьная математичка запросто могла влепить пару способному ученику, которого частенько заносило в ответах. Лебединые двойки всегда сопровождались фразой, озвученной сейчас памятливой Марией. В старших классах Елисееву прочили карьеру ученого, уж больно оригинально крутились его мозги. Учительские надежды выпускник оправдал: легко зачислился в МФТИ, блестяще закончил, поступил в аспирантуру. А потом вдруг бросил науку и подался в коммерцию, видно, там его расчеты годились больше.

Елисеевским водителем оказался шустрый малый по имени Сергей, с курносым носом, осыпанным веснушками, толстыми, как у карпа, губами, светлыми бровями и ресницами, словно вытравленными перекисью, отчего голубой глаз, не защищенный темным волосяным частоколом, представлялся переполненным хитринками, которые, вываливаясь из глазного яблока, разбегались по лицу, выдавая плута. Заметив босса, шофер тут же перехватил у него тележку с багажом и резво покатил к серебристому «Мерседесу».

— Чем сейчас занимаешься, Дим? — спросила Мария, вышагивая рядом.

— Рекламой.

В девяностом году на пару с другом-химиком Елисеев наладил травлю тараканов и мышей. Дела пошли в гору, и скоро друзья-соучредители сляпали фирму с гордым названием «Делос». Что означали эти два слога, толком не знал никто, но деньги сыпались к удачливым дельцам, как просо к куриным лапам, брошенное щедрой хозяйской рукой. Митяй женился, забурел, оброс жирком и расслабился. А зря, потому как химику надоели мышиные яды, и он усиленно принялся изобретать отраву для партнера. Через три года, как раз накануне отъезда Марии в Италию, Елисеев приперся к ней с парой бутылок «Столичной» и в перерывах между стаканом, соленым огурцом и бородинским хлебом, припасенным для итальянского жениха, поведал, что дружок его кинул, а заодно увел красавицу жену.

— Представляешь, Манька, этот сучий пес втихаря открыл новый счет, перевел туда бабки и смылся с моей коровой. А я, козел, ему доверял, как себе, — отводил душу доверчивый бизнесмен и муж-лопушок, обижая ни в чем не повинных животных сходством с подлецами да дурнями. В тот памятный вечер Елисеев поклялся никому не верить, в чем теперь, наверняка, преуспел. Тогда же он накаркал возвращение Маши в Москву.

— Рекламный бизнес трудно освоить?

— Если точно все просчитать, нет, — ответил стреляный воробей, подходя к машине. В мгновение ока водитель отлетел от багажника, куда старательно впихивал чемоданы, и услужливо распахнул заднюю дверцу.

В кожаном салоне было уютно, пахло сосновыми почками, негромкая музыка расслабляла и настраивала на лирику. Дмитрий раздавал по мобильному телефону приветы, ругался, грозил, льстил, сопел с недовольной миной, расплывался в улыбке, пошлепывал изредка теплой ладонью по Машиной руке, и все его мысли прочитывались, как открытая книга с крупным шрифтом для детей. Особенно лезла в глаза одна, самая назойливая: с какого бодуна в Москву прилетела Манька Бодун? Хамоватую форму смягчала суть: искренняя радость от встречи с Марией. Она улыбнулась, откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза…

Елисеевы и Бодун жили на одной лестничной площадке окраинной пятиэтажной хрущобы. Когда-то здесь была деревня Фунниково, где заливались соловьи, цвели одуванчики и кудахтали куры. Потом зарычали бульдозеры, затарахтели самосвалы, желтые поляны застроили серыми коробками, куда со своим скарбом въезжали гордые новоселы. Среди счастливчиков оказалась и учительница Ангелина Елисеева с сыном-двухлеткой. Поселилась в начале лета, к концу все никак не могла пристроить ребенка и потому начала впадать в тихую панику. А за стеной, в маленькой двушке маялась от тоски и одиночества соседка-старушка. Месяц назад, сразу после новоселья, ее зять с дочерью укатили к черту на рога за длинным рублем, пожелав немолодым родителям счастливой жизни в новых хоромах. Через две недели после отъезда детей у мужа Анны Трофимовны случился инфаркт, и старик в одночасье сделал свою старуху вдовой. Видно, так надорвался на пути к заветной цели прилично пожить на старости лет, что, когда мечта реализовалась, перетруженное сердце не выдержало счастья, разорвалось. Бедную Анну Трофимовну спас соседский Митенька, за которым она охотно согласилась приглядывать. Когда в молодой семье, жившей по соседству сбоку от бабули, родилась дочка Машенька, баба Аня стала заботливой нянькой и второму ребенку. В общем, все обрели покой и ощущали себя дружным семейством, где у каждого есть собственный кров. Вместе встречали Новый год, отмечали дни рождения, делились рецептами, а молодые мамы повадились шушукаться вечерами, обсуждая проблемы каждой. Вот в такой большой семье, разделенной панельными стенами, и выросла Маша. Митю Елисеева она знала ровно столько, сколько помнила себя. Ушастый мальчик, старательно делавший Маняше козу, шпингалет, стоявший за Маньку горой, подросток, терпеливо сносивший приставшую хвостом настырную малявку, шафер на первой свадьбе и единственный гость на второй, пылкие объятия с «макаронником» в Риме и обалдевшая физиономия меньше часа назад — это все Димка. Мальчишка с окраины, безотцовщина, сорвиголова, математик, делец — заботливый, искренний, преданный друг. Единственный, других нет и не было никогда. Она, вообще, в отличие от родителей, росла дикаркой. Мать, хрупкая красавица-блондинка, в коей смешалась немецкая кровь со славянской, и отец, смуглый высокий цыган, сотворили нечто, не подобное себе. Каждый из них, конечно, отметился в дочери генами, но сделал это вроде впопыхах, на бегу. В итоге, при красивой родительской паре вылупилась дурнушка. Толстогубая, с вечно угрюмым взглядом исподлобья и смуглой, почти до черноты, кожей, белобрысая до неприличия, с длинными ногами и руками, готовыми укоротить все четыре конечности разом, — с такой внешностью можно запросто сделаться невротичкой. Да еще фамилия Бодун, какая у всех вызывала насмешки. Ну как тут не тронуться умом? От психопатии спасали книги. Читала Маша запоем: все, что подсовывала тетя Геля, что сама могла нарыть в школьной библиотеке или откопать в районной, что пряталось от юной книгоедки дома, на самых высоких книжных полках. К первому классу она перечитала пушкинские сказки, в третьем знала всего Гоголя, в четвертом познакомилась с Куприным, в седьмом наслаждалась Бальзаком. Маша научилась пропускать мимо ушей насмешки и ехидные подколы, перестала стесняться роста, пугаться взросления, заливаться краской при каждом чужом взгляде. Воображала себя то спящей царевной, то капризной чернобровой Оксаной, неприступной Татьяной, трепетной Суламифь. Ее большие черные глаза затягивались при этом дымкой, влажнели, в зрачках вспыхивал таинственный огонек, который завораживал и заставлял заткнуться самого отъявленного нахала. Последней школьной осенью в десятый «Б» вошла незнакомая красотка, в которой только по фамилии признали Бодун. Через месяц в нее влюбились одноклассники, через три — старшеклассники школы.

А в конце послешкольного лета, когда они с ребятами смотались на недельку в Афон и Маша чудом там уцелела, провалившись в пещеру, ей объяснился в любви Генка Белов, самый красивый мальчик, по ком сохло девчоночье население околотка. Ребята звали его Беленьким, и эта кличка не обижала, скорее, ласкала и грела. В августе они оба стали студентами, в сентябре им стукнуло по восемнадцать, в октябре расписались в ЗАГСе, в марте по-доброму расстались, насытившись друг другом до отвала. Два года она наслаждалась покоем, на третьем случилась беда. Прямо за кафедрой, во время лекции скоропостижно скончался кумир, на которого молились студенты искфака. Старый профессор называл будущих искусствоведов «сударями» и «сударынями» (последних было несравнимо больше), гордился своими питомцами и открывал перед ними такие кладовые познаний, от которых захватывало дух. Его преемника восприняли в штыки априори, как будто не могли простить молодому доценту профессорской кончины. Невзлюбили все, кроме одной. Студентка Белова втрескалась в нового преподавателя по уши, с первого взгляда. Каким-то чудом Маша повадилась угадывать мысли педагога, какие частенько крутились вокруг черноглазой блондинки. Тогда она припомнила пушкинскую Татьяну и решила открыться, от души надеясь, что Евгений Далеков окажется не таким дураком, как Евгений Онегин. Чутье не обмануло. На третий вечер после объяснения в пустой аудитории Машенька уже переступала порог запущенной берлоги, а еще через месяц обосновалась наводить там уют. Спустя полгода влюбленный доцент с радостью поставил крест на своей холостяцкой жизни. Прошло немногим больше года, когда доцентша сбежала, не выдержав ночного храпа над ухом, овсянки по утрам и абсолютной беспомощности мужа в быту. От злости на собственное неумение выбирать спутника жизни она записалась на курсы английского, где учили по новой методе, и уже через полгода вполне сносно трепалась на чужом языке. Когда одна из маминых пациенток, благодарная за омоложенное лет на десять лицо, узнала, что у хирурга-косметолога дочь сутками твердит английские фразы, тут же предложила разговорную практику, оплаченную твердой валютой.

— Не сомневаюсь, Татьяна Иванна, что у вас умная и красивая дочь, — льстила дама, подставляя опухшее лицо чутким пальцам хирурга. — Думаю, ей будет несложно поработать переводчицей. Деньги никому не бывают лишними, а для молодой девушки это еще и шанс неплохо устроить судьбу. Сами знаете, какая у нас страна, бежать отсюда надо, бежать без оглядки! У меня вот дочка в Афинах живет, за грека вышла. Грек, конечно, не швед, — со вздохом признала теща эллина, — но я за нее все равно спокойна: и муж неплохой, и живут, как белые люди. А что вы хотите, — риторически вопросила она, — граждане мира! Да и культура древнейшая, не нашей чета, — выдала под завязку «просвещенная» дама.

Так Маша перешла от теории к практике и познакомилась с Пьетро Корелли, сорокалетним адвокатом из Рима. Спустя десять месяцев получила на руки диплом и принялась за копейки трубить научным сотрудником в Пушкинском музее, облизываясь на недоступные шедевры. Чтобы не разбазаривать свободное время и выбросить из головы канувшего как в воду закордонного юриста, молодой специалист всерьез занялась языками, к которым оказалась способной. Основательно подчистила английский, принялась за немецкий, а когда соблазнилась французским, в Москву нагрянул Пьетро. После ужина в «Национале» они поднялись в его номер, а утром Маша Далекова согласилась стать Марией Корелли. Фамилия звучная, будущее заманчиво, секс приводит в восторг обоих — она воспарила в небеса и поверила, что третий — это последний и на всю оставшуюся жизнь. Дома объявила, что Бог любит троицу, и пригласила родителей в ресторан для знакомства с будущим зятем.

В тот февральский вечер падал снег и серебристым покрывалом укутывал землю. Было безветренно, морозно. Договорились встретиться в семь. За Машей обещал подъехать потерявший голову итальянский жених. Родители добирались своим ходом: мать — с Красносельской, отец — с Беговой, где тренировал своих неуемных жокеев. Влюбленные проторчали на морозе сорок минут, и окончательно окоченевший от русского холода Пьетро предложил, наконец, сесть за столик и ждать будущую родню в тепле. Они выпили по бокалу красного вина, не притронулись к шампанскому, перекурили, строя грандиозные планы, а к исходу второго часа Маша забеспокоилась не на шутку. Вяло поклевала закуски и после двух с половиной часов ожидания поняла, что родители не объявятся вовсе. Извинилась за необязательных родственников, попросила отвезти домой. Сердце сжимало предчувствие беды.

В комнатах было темно и тихо. Она щелкнула выключателем, сбросила шубку, прошла в гостиную, включила телевизор. По московской программе выдавали городские новости, какой-то гаишник возмущался безответственностью пьяных водителей, ведущей к авариям на дорогах, в кадре показывали битую «Волгу». И вдруг Маша увидела на экране лицо матери, залитое кровью, а рядом, на снегу — дубленку отца и что-то бесформенно темное под ней.

— Мань, приехали, — прервал воспоминания бодрый голос, — просыпайся!

— Я не сплю.

— Неужели? А я решил, что ты бессовестно дрыхнешь.

Она молча открыла дверцу и вышла из машины, следом вывалился довольный Елисеев.

— Надо же, — беззаботно удивился он, — а здесь почти ничего не изменилось, ты посмотри!

— Еще насмотрюсь.

— Слушай, да что с тобой сотворили эти макаронники?! Ты хоть оглянись вокруг, мы же выросли тут! Неужели в тебе ничего не дрогнуло?

— Все мы родом из детства, — она взяла чемодан из рук водителя, — но это совсем не означает, что надо дрожать. Спасибо, что подвез. Позвони, если будет желание. Телефон, надеюсь, помнишь. А сейчас, извини, я устала, — и невозмутимо направилась к подъезду.

Поднялась на третий этаж, долго копалась в сумке, отыскивая ключ, вставила, наконец, в замочную скважину, распахнула дверь, переступила порог, стараясь крепче держаться на ногах, поставила чемодан под вешалку. Медленно прошла в кухню, опустилась на плетеный стул, бездумно уставилась в замызганное окно. Над ухом противно жужжала здоровая черная муха. Хозяйка вспомнила «Делос», вытащила из сумки сигареты и начала обкуривать мерзкое насекомое, кружившее по чужой кухне, как по своей. После бесплодных усилий выкурить нахалку Мария раздавила в пепельнице окурок и принялась внимательно разглядывать гладкую поверхность стола, тупо рисуя круги. Через пару минут на серый пластик шлепнулась крупная соленая капля, ставшая центром все новых и новых геометрических фигур, старательно выводимых указательным пальцем…

Глава 2

Октябрь, 2001 год

— Иностранным языком владеете?

— Да.

— Каким?

— Итальянским, английским, немецким.

Молодая девица лет двадцати оторвала нос от бумаг и с интересом уставилась на потенциальную сотрудницу, ресницы хлопнули крашеными створками, в сонных серых глазах проснулось любопытство.

— У вас очень маленький стаж. Можно спросить почему?

— По семейным обстоятельствам.

Девушке явно хотелось узнать больше, но она важно кивнула и снова уткнулась в бумажки. Узкая юбчонка до колен, серый жакетик в талию, черная блузка с торчащим у нежной шейки крахмальным воротником, тонкая золотая цепочка — проницательная, собранная, деловая, какой и должна быть, по мнению Леночки Карасевой, референт солидной фирмы, кому доверено проводить собеседование. Таких, как эта блондинка напротив, за последнюю неделю перебывало в приемной немало. Сопливых и зрелых, выпендрежниц и скромниц, гуманитариев и технарей — проныр, мечтающих удачно пристроиться за четыреста баксов в месяц. Но эта была ни на кого не похожа. Искусствовед с университетским дипломом и знанием трех языков — стильная, сдержанная, уверенная в себе. Чтобы стать такой, наверняка через многое надо пройти или родиться в рубашке. Ни того, ни другого за плечами у Леночки не было, а потому оставалось пахать на чужого дядю за четыре тысячи деревянных да молиться судьбе, чтобы подсунула принца или бандита с большим кошельком. Карасева на любой вариант согласна, только бы не трястись над каждой копейкой.

— Простите, это ваша девичья фамилия?

— Нет.

«Все ясно, у мадам и муж иностранец. Везет же некоторым! Наверняка Подкрышкин вцепится в полиглотку клещом… А вдруг она окажется стервой? Естественно, шеф будет всегда на стороне белобрысой», — Елена отложила в сторону чужое резюме и приветливо улыбнулась.

— Я доложу о вас. К сожалению, Игорь Дмитрич сегодня отсутствует, у него важная деловая встреча. Но, думаю, вы нам подойдете. Мы позвоним, ждите — вот так, коротко и с достоинством. Пусть не думает, что только вошла и тут же положила всех на лопатки. Таких, как эта Корелли, может, и немного, но фирма «Ясон», вообще, одна.

— Хорошо, — ответила с улыбкой блондинка, поднимаясь со стула, — спасибо, — и вышла, вежливо кивнув на прощание. А у хозяйки офиса, непонятно с чего, возникло вдруг ощущение, что ее в чем-то пытались подбодрить.

Мария вышла на улицу в приподнятом настроении, чутье подсказывало, что эта работа у нее в кармане. Не Бог весть что, но на первых порах устроит вполне. Порыв осеннего ветра погнал вдоль бордюрного тротуара пустую сигаретную пачку, взметнул волосы, на лицо упали холодные капли. Она подняла воротник, зябко поежилась, раскрыла зонт. На дворе октябрь, на теле легкий плащ. Багаж до сих пор болтается где-то, хотелось бы верить, что на подходе к Москве. А сеньора Корелли дрожит от холода на куличках у черта, таскается по занюханным конторам в надежде получить хоть какую работу и не решается зайти даже в «Макдоналдс», не забыв еще вкус устриц в белом вине. Она, конечно, не нищая, но и двадцать тысяч не состояние. К тому же деньги любят сложение, не вычитание, а потому придется пока поприжаться. Но пустой желудок плевать хотел на здравый смысл и тянул в уютное кафе на углу, где топталась в раздумье скареда. При мысли, что в холодильнике хоть шаром покати, она развернулась на девяносто градусов и решительно толкнула деревянную дверь.

— Машка, — ахнул в ту же секунду женский голос за дверью. — Вот так встреча, сто лет не виделись! — Марию радостно дрелила острыми глазками соседка второго из российских мужей, того самого, кому успешно сдавала зарубежное искусство студентка Белова и завалила семейную жизнь Белова-жена. — А я слышала, ты вроде за иностранца вышла замуж, правда? — тараторила болтунья, загораживая проход. Мария, вздохнув, мысленно распрощалась с обедом. Наверное, со стороны этот вздох показался восторженным стоном, потому что Светка вцепилась в локоть и потащила к пустому столику у окна, где в пепельнице дымилась скукоженная сигарета, а на блюдце скучала чашка с кофейным осадком. Экс-соседка плюхнулась на плетеный стул и по-царски взмахнула рукой. — Садись, дорогая, я угощаю! Ты единственная, на кого можно взирать в Москве без отвращения. Что берем?

— А мы что, гуляем?

— М-м-м, — утвердительно промычала Светка и полезла в сумку за сигаретами. — Только здесь особо не разгуляешься: кофе да сладости с салатами. Ты пока выбирай, а я потравлюсь.

К столику подошла девушка в фирменном синем халатике и вопросительно уставилась на «гуляк».

— Капуччино и слойку с вишневым джемом, — не задумываясь, попросила одна.

— Мне то же самое, — приуныла другая, поняв, что кутежа не будет. — Пусть лопну от обжорства, но лучше с хорошим человеком согрешить, чем с плохим остаться безгрешной. — Может, все-таки по пятьдесят грамм коньячку?

— Нет, спасибо. Я в это время суток не пью.

— Тогда выкладывай.

— Что?

— Все! Правда, что ты за итальянца выскочила и свалила в Рим?

— Правда.

— По любви или по расчету?

— Ответ на такой вопрос дает только время.

— Темнишь? Не хочешь раскрыться перед старой подругой, ну да ладно, — на столе появилась пара чашек с пышной пенкой и аппетитные булочки. — А я вот до сих пор одна и сегодня подвожу под этим черту, — одиночка мрачно откусила половину слойки и уточнила с набитым ртом: — Жирную!

— Да? — Здесь было тепло, уютно, слушать забавную Светку казалось плюсом, а мокнуть до метро под дождем — никому не нужным минусом.

— Ага. Позавчера я рассталась с мужиком, который морочил мне голову десять лет, представляешь? Сволочь редкая! Десятку на него оттрубила, а этот подонок теперь заявляет, что нет резона вести меня в ЗАГС. Обещал жениться, как мальчишка его подрастет, и я честно ждала. Домой ему ни разу не звонила, мадам не беспокоила, в гости не набивалась, вылизывала, как кошка, два раза в неделю да молча сопела в тряпочку. Верила и ждала, ну не дура? Дождалась! А кому я теперь нужна? Мне на днях за тридцатник перевалило, — зеленые глаза наполнились слезами, — по нынешним меркам — старуха.

— По-моему, тебя заносит, тридцать лет — прекрасный возраст.

— Вон сколько их по Москве шляется, — не слушала оппонентку «старица», — длинноногих соплячек, готовых за баксы на все, — яростно высморкалась в салфетку. — А что я против них? Таким, кто мне нужен, я без надобности, а кто на меня глаз положил, на того бы мои глаза не глядели. Ты говоришь: время покажет. Оно и показало, что судьба содрала с меня шкуру. И ни расчет, ни любовь тут ровным счетом ничего не значат. Но я не унываю, — Светка достала пудреницу, уставилась в зеркальце, подмигнула отражению: — Сегодня заключила договор с брачным агентством, попытаю счастья за бугром. Говорят, иностранцы русских баб любят. Слушай, а у тебя, случайно, нет среди знакомых холостого итальянца? Я бы с дорогой душой согласилась, это ж такой кайф — жить в Италии! Погода, природа, Марчелло Мастрояни.

— Он умер.

— Ну и что? Другие-то живы! Нет, серьезно, может, сосватаешь меня кому? Представляешь, соседями были в Москве, и по соседству будем тусоваться в Риме — это же классно, Машка!

Дождь за окном прекратился, ветер стих, и все плюсы сразу скакнули на улицу, выслушивать наивную чушь больше не было никакой нужды. Мария положила сотню под блюдце.

— Мы не станем соседями, Света. Я вернулась домой. Спасибо за компанию, пока, — и скоренько испарилась, оставив архитектора счастья с разинутым от удивления ртом.

До метро можно прошагать четыре квартала, а можно проехать остановку муниципальным транспортом. Поразмыслив слегка, Мария двинулась вперед: двигаться лучше, чем топтаться на месте.

Встреча со Светкой напомнила собственные мысли десятилетней давности. Тогда, в девяносто третьем, здесь угнетало все. Приторная вежливость занудных коллег, копеечная зарплата, вечно пьяная президентская рожа, от какой в оргазме трясся полупьяный народ, дефицит, кустарное барахло с ярлыками «Italy style» — все казалось имитацией жизни, ее грошовой подделкой. Пьетро послала навстречу судьба, а может, молитвы матери, мечтающей выпустить дочку из сумасшедшего дома, где слуги народа стреляли по народным избранникам, а сам одураченный народ возводил на пьедесталы подлецов. Она вспомнила мрачное пророчество отца, высказанное за одним из воскресных обедов, чтимых в семье как традиция.

— Попомните мое слово, — мрачно изрек цыганский потомок, наблюдая по ящику за сытым ловчилой, сладко поющим про новые ценности, — обдерут эти жохи страну, как липку, не пожалеют ни старых, ни малых. Моя бабка, которая запросто могла обмишулить любого, и в подметки нынешним не годится.

Любила ли она Пьетро? Конечно. Но больше, чем сам симпатичный брюнет, возбуждали адвокатская практика с приличным доходом, средиземноморский загар, прекрасная квартира на виа Националь, устрицы, подарки, черный «Крайслер», обручальное кольцо с бриллиантом — яркая упаковка, куда с головой нырнула осатаневшая от российской убогости москвичка. Поначалу все вызывало восторг и упоение новизной — роскошные витрины дорогих магазинов, улыбчивые лица, музеи, рестораны, итальянская кухня, южный темперамент, язык, на котором изъяснялся Леонардо да Винчи, яркое солнце, фонтаны. Холодная, голодная, сбитая с толку Россия становилась чужой, а Москва вызывала в памяти только шок от нелепой гибели родителей да тускнеющие воспоминания о друге детства. Молодая сеньора быстро изучила язык и свободно общалась теперь в магазинах, сумела приручить друзей мужа, воспылавших любовью к сибирским пельменям, очаровать итальянскую свекровь, ладить с соседями. Она вживалась в чужой организм, как инородный орган, вшитый в живую ткань. Потом неожиданно стало все раздражать. Жаркое солнце, кичливые витрины, осточертевшие макароны, ротозеи-туристы, громкий смех, беспричинные ухмылки, постоянное «si», назойливость продавцов, болтливость случайных встречных, мужнина занятость, любопытство свекрови — все коробило и наводило тоску. В домашней аптечке появились антидепрессанты. Открыто злиться было не на что и нельзя. Пьетро много работал, искренне веря в свой талант делать деньги, делать детей ему теперь стало некогда. Он рано уходил, поздно возвращался, засиживался в офисе по субботам, отсыпался воскресными днями, а вечерами снова тянулся к бумагам. Его жена говорила со стенами на трех языках, улыбалась собственному отражению в зеркале да целовалась с котенком, которого подарил занятой адвокат в надежде, что адвокатша будет меньше к нему приставать. После трех лет такой жизни Мария осатанела и пристроилась гидом в музей, после пяти у нее появился любовник. А в семье любовь незаметно подменилась содружеством наций, устроенным по принципу «не»: не вмешиваться, не вторгаться, не досаждать. Решение послать к черту итальянские красоты вызревало давно, поводом, как это часто бывает, случился сущий пустяк: измена Пьетро. Напрасно муж тогда дергался, застигнутый с поличным врасплох, — не потому оскорбленная жена решила уехать. Просто устала быть наедине с чужим миром, так и не ставшим своим. Ее надежда на счастье оказалась плохим поводырем: завела в тупик. Но та же надежда проявила себя хорошим спутником, сделав легким обратный путь.

Опасность обожгла внезапно, со спины, мгновенно прочистила от воспоминаний мозги, заставила напрячь зрение и мышцы, сунуть руку в карман за газовым баллончиком. Мария замедлила шаг, незаметно огляделась. Справа, у торгового центра сновал озабоченный народ, слева проносились по дороге машины, навстречу шла пара подростков, в руках одного был кожаный мяч, впереди девушка выгуливала потешного кокера в кепке — обычный осенний день, где каждому ни до кого нет дела. Откуда же тогда этот панический страх? В двух шагах от автобусной остановки притормозила машина, из допотопного синего «жигуленка» с заляпанным грязью номером выскочил молодой мужчина и резво зашагал к торговому центру. Черные джинсы, черная кожаная куртка, темноволосый, с внешностью, к какой никак не привыкнуть москвичам-ксенофобам. За брошенной «пятеркой» остановился автобус и, недовольно фырча на занявшего законное место нахала, открыл переднюю дверь, вытряхивая пассажиров из набитой утробы. Как в дурном сне наблюдала за всем Мария. Вот из автобуса выползла старушка и, опираясь на палку, поковыляла по улице вниз. Следом вышла пожилая женщина с девчушкой лет пяти, не выпуская детскую руку, повела малышку к переходу, где желтым мигал светофор. Неспешно сошел со ступенек мужчина, затоптался на месте, похоже, готовился к пересадке. Пассажиры выходили с передней площадки, и Мария догадалась, что в салоне безбилетник, у которого контролер требует штраф, вынуждая водителя оставить закрытой заднюю дверь, чтобы «заяц» не ускользнул ненароком. И тут ротозейка рванула. Она мчалась подальше от этого места, чувствуя кожей беду. А через пару минут поняла, что избежала ада.

Сначала за спиной грохнуло так, что едва не разорвались барабанные перепонки, потом послышались крики, полные ужаса и боли, понесло горелой резиной и еще чем-то сладковатым, от чего к горлу подступала тошнота. Уже зная, что случилось, Маша оглянулась. Место, от которого она неслась сломя голову, превратилось в преисподнюю. Мощным взрывом разметало «Жигули», раскидало по проезжей части искореженные куски металла, снесло водительскую кабину автобуса, полыхавшего, точно просмоленная пакля, взрывной волной вышибло стекла соседней булочной. Из автобуса выскакивали живые факелы и с дикими криками падали на мокрый асфальт. Стоны, кровь, осколки, хрустевшие под ногами несчастных. Рядом с Марией в ужасе застыла старушка и, осеняя себя крестом, как заведенная, бормотала:

— Господи, спаси и помилуй, прости нас, Господи, грешных, смилуйся, Господи…

* * *

— Привет, сеньора!

— Доброе утро.

— Мань, не дуйся на меня, что пропал. Дела разгребал, сама знаешь: волка ноги кормят. Как ты, работаешь?

— Жду ответ из одной солидной фирмы, — приукрасила «Ясон» претендентка.

— А почему ко мне не хочешь пойти? У меня крупное агентство, бабки капитальные. Такие, как ты, нам позарез. Я мужик серьезный, это только с тобой расслабляюсь, с другими — зверь.

— Спасибо, я сама.

— Ну, смотри, — не стал спорить друг детства. — Только помни, моя дорогая: когда плывут в тумане, без компаса не обойтись.

— Это ты, что ли, компас?

— Почему нет? Нам, Маняша, друг друга терять теперь нельзя, наша дружба годами опробирована. А у нас с тобой за плечами столько лет на двоих, что это уже не годы — судьба. Ну так что, пойдем в кабак?

— Димка, — развеселилась Мария, — как ты умудрился разбогатеть? У тебя же мысли, как блохи, скачут!

— Мои мысли, Маня, не скакуны, но мудрости глаза, — важно изрек Елисеев. — И эти глаза не могут спокойно взирать на ваше одиночество, сеньора. Короче, я заеду за тобой завтра в восемь, годится?

— Вполне, — улыбнулась «сеньора».

Неприметный с виду ресторанчик потрясал и ошарашивал внутри. Прямо у входа, по обе стороны огромного, во всю стену, овального зеркала, в прозрачных футлярах высилась пара ледяных шутов, бубенцы на их колпаках покачивались и чуть слышно звенели. Маленький зал на десять столиков ослеплял белизной, здесь все точно покрыл сверкающий иней: потолок, стены, сине-белый ковер на вощеном паркете, гобеленовые стулья, скатерти и фарфор с тончайшим стеклом бокалов.

— Елисеев, — ахнула Мария при виде лилейной роскоши, — ты, часом, не ошибся? Уверен, что здесь обслуживают простых смертных?

— Простых — не уверен, — небрежно опустился на стул проводник, — но за те бабки, что тут спускают клиенты, Вадим вылижет задницу хоть ангелу, хоть черту, лишь бы платили.

— Кто такой Вадим?

— Владелец. Я помог ему в свое время с раскруткой, теперь хожу в почетных гостях. Мужик, как ни странно, вышел памятным на добро.

— А как…

— Все вопросы потом, — пресек любопытство Елисеев, — сначала подкрепимся, согласна? Советую попробовать карпа: тает во рту и ни единой косточки, пальчики оближешь!

Роскошной оказалась не только рыба, но и все, что выставлялось на стол вышколенным официантом. Мария не с ветки спрыгнула в этот «Ледяной дом», но и ее поразила высота планки, которую брал неведомый Вадим.

— Такое ощущение, что я вернулась в другую страну. Подобную роскошь не часто встретишь даже на Западе.

— Что твой хваленый Запад, Маня? Болото, мнившее себя океаном. Жаркие споры, каким сортом туалетной бумаги комфортнее, извини, подтираться, ажиотаж дешевых распродаж, вечный подсчет калорий и жадность — скучно, убого, банально. Полета нет, фантазии, страсти — одним словом, фантом. Вроде как и живой, а жизни в нем нет, одна только видимость, — он поднял сияющий золотом фужер. — Давай, Манька, выпьем за Россию! Ты молоток, что вернулась, я рад за тебя!

— Спасибо. А ты, Елисеев, оказывается патриот, я не знала.

— Да я и сам не знал. Но ты права: дам в морду любому, кто попытается охаять дом, в котором живу. Правда, сейчас в этом доме расплодились крысы, — вздохнул он, — но это все ерунда, Машка, поверь. В России интересно жить! Здесь время спрессовано, и от каждой секунды кайф похлеще любой наркоты. — Елисеев потянул носом, втягивая ароматы блюд. — А порядок мы наведем, дай только срок. Из такой домины, что наши предки отгрохали, можно картинку сделать, было бы желание.

Вокруг негромко переговаривались, позванивали бокалами, шутили, посмеивались, мягко наигрывал джаз, бесшумно скользили официанты, горели свечи на столах — все дышало покоем, ублажало и убеждало, что жизнь прекрасна.

— Твой Вадим — змей-искуситель, — неожиданно выдала размякшая гостья, — сотворил райский уголок, где можно совратить любого.

— Вовсе нет, — прозвучал над ухом вежливый баритон.

— Вадька, — оживился Елисеев, — здорово! А говорили, ты в Париже.

— Был, — сверкнул белозубой улыбкой лощеный брюнет и вопросительно уставился на Марию.

— Знакомьтесь, друзья, — спохватился «почетный гость». — Перед тобой, Машенька, Вадим Стернов — известный гурман, бильярдист, эстет, хозяин «Ледяного дома» и еще парочки других, любимчик Фортуны.

— Такой роскошный букет достоинств не войдет ни в одну вазу, — пошутила Мария и тут же прикусила язык: фраза вышла по-идиотски двусмысленной, пошловатой.

— Плененная вазой вода для любого букета опасна, — вежливо парировал брюнет.

— Один-один, — оценил короткий словесный поединок «рефери» и торжественно добавил: — А теперь, дорогой, представляю тебе Марию, лучшего человека и друга я не встречал.

— Тебе, Дима, судьба всегда дарит самое лучшее, — вздохнул Стернов и слегка наклонил голову, густые темные волосы прореживала седина. — Приятно было познакомиться, Мария. У вас красивое имя. Желаю хорошо провести вечер, — и отвалил от столика, невозмутимый, как вождь ирокезов.

— Ты сразила его наповал, — подмигнул Димка, едва «букет» удалился.

— Не выдумывай.

— Точно, Маня! Он даже не спросил, как тебе его харчевня, на моей памяти такого еще не бывало. — Старый друг разлил золотистое вино по бокалам, отмахнувшись от подбежавшего малого в темно-синем костюмчике. — Давай, Маняша, выпьем за тебя! Живи и здравствуй, моя дорогая, крути хвостом перед мужиками, дури нам головы, богатей да не забывай друзей. Ближе тебя у меня никого, честно!

— Почему?

Елисеев прищурился, пристально наблюдая за бегущими вверх пузырьками в тонком стекле.

— Это долгий разговор и не совсем приятный. Но если хочешь, могу просветить: не верю никому. Бабы клянутся в любви, а в ширинку лезут за баксами. Мужики набиваются в друзья, чтобы драть потом с тебя шкуру, конкуренты ненавидят открыто, партнеры — исподтишка, — он осушил бокал. — Сегодня, Маня, правит бал корысть, большинство она ослепляет, а мне, если честно, открывает глаза.

— И как тебе живется с открытыми глазами?

— Легко! И не мне одному. Сейчас многие так живут: играючи, не чувствуя под собой крепости человеческих отношений, извини за патетику. Хотя встречаются и белые вороны вроде Вадьки Стернова.

— Чем же отличаются эти вороны от остальных?

— Маразмом. Они мечтают впасть в детство. Когда ходили с румяными щечками, чистыми ручками, верили в красивые сказки, мечтали о высоком и клялись своим девочкам в любви до последнего вздоха. С годами ребятки, естественно, нахлебались многого, в том числе и дерьма. Другие-то хлебают и ничего, держатся на плаву, некоторые даже утверждают, что дерьмецо хоть с душком, но полезно, потому как в нем много органики. А нашим альбиносам неймется, им охота чистоты да свежести, но для этого необходимо, чтобы хоть разок снова трепыхнулась душа. Как в молодости, понимаешь? Когда в крови бушуют гормоны, в башке вместо бабок резвятся бабы и трясет так, что хоть подключай к генератору да гони электричество от пуза. Вот они и носятся с бредовой идеей заново пережить такую трясучку. Это же маразм, Маня, самообман, клюква развесистая! — Он усмехнулся. — Меня в свое время тоже потрясло, как вспомню, так до сих пор вздрагиваю… Ты спрашиваешь, почему я один. Да потому, что сладкими сказками сыт по горло! Теперь всем сказкам анекдоты предпочитаю. А эти придурки готовы выложить за свою блажь любые бабки. Пресыщенные, наивные идиоты, короли, которым для полного счастья не хватает жемчужного зерна в навозной куче, где они нарыли свое королевство. Еще шампанского?

— Нет, лучше домой. Я что-то совсем разомлела, спать хочется, — Димкин спич был, конечно, пламенным, но его гасили завистливые нотки, от этих ноток потянуло на сон.

А утром разбудил телефонный звонок.

— Здравствуйте, можно Марию Корелли?

— Слушаю вас.

— Это Карасева из фирмы «Ясон». Вы не могли бы к нам сегодня подъехать с паспортом и трудовой книжкой? Ваша кандидатура на должность эксперта утверждена.

— Конечно, — не замедлила с ответом «кандидатура».

Глава 3

Фирма «Ясон» занималась антиквариатом. В штате числились трое: секретарь, водитель-экспедитор, бухгалтер. Последняя выступала в двух ипостасях: супруги владельца и контролера деньжат. Деньги в «Ясоне» любили пылко, беззаветно, лаская родной синоним иноземного «баксы» всевозможными приятными суффиксами: денежки да деньжатки казались доступнее других обозначений звонкой монеты. Как ни странно, подхалимство к дензнакам возымело эффект: редкие денежные капли обернулись ручейком. Коммерсанты от свалки, которые прежде сбывали свое старье чохом, унизительно торгуясь за каждый рубль, смогли позволить себе уютный салончик на Садовом кольце, где не хуже других принялись обмахивать щеточкой замызганный веками товар. Куцый штат пополнился экспертом и продавцом-консультантом пенсионного возраста, способным своими сединами и презентабельной внешностью вызывать доверие у покупателей. Полковник бронетанковых войск в отставке приходился папой одному из депутатов Государственной Думы, в антикварный салон сунулся из грусти по прошлому да вредности к непутевому чаду. Когда в «Ясон» позвонил очередной претендент и представился, Леночка подумала о забавном совпадении двух редких фамилий: одной — уважаемой и желанной, другой — просто смешной. Однако прыскать в трубку не стала, вежливо задала пару-тройку дежурных вопросов, спросив для проформы о детях.

— Сын с дочерью.

— Мальчик ходит в школу? — провоцировала откровенность настырная Карасева.

— Взрослый. Еще вопросы есть?

— Нет, замечательно, нет, — зачастила Леночка, сообразившая, наконец, с кем говорит. — Приходите, пожалуйста, завтра, часам к десяти, устроит? Я доложу о вас Игорю Дмитриевичу.

— Буду! — рявкнул в трубку командный голос. Депутатову папе пришлось по душе, что девица не тыкала в нос «господином», а уважительно именовала свое руководство. Подобная манера свидетельствовала о дисциплине и добрых традициях в коллективе.

Бережно опустив трубку на рычажок, Карасева помчалась к высокому начальству.

— Игорь Дмитрич, только что звонил отец Козла, он хочет у нас работать!

— Милочка, — величаво остановила возбужденную секретаршу бухгалтер, — почему вы врываетесь в кабинет без стука? — Виктория Акакиевна, пообщавшись с дворянской рухлядью, вообразила себя аристократкой, а потому обращалась к другим снисходительно и свысока, убежденная, что подобный тон говорит о породе. — Будь то козел или корова, как можно столь возбуждаться? Разве кто вас бодает в спину? — пошутила жена шефа, довольная собственным чувством юмора.

— Успокойся, Елена, — высунулся из-за плеча супружницы Подкрышкин, — и перестань кудахтать! Что за домашний скот ты вздумала тут разводить и где твой пастух? — в умении острить муж старался не отставать от жены, ревностно подсчитывая количество острот на массу каждого тела. Друг с другом супруги состязались в остроумии редко: перед равным — резона нет никакого.

— Игорь Дмитрич, вы не поняли! — демонстративно игнорировала бухгалтера секретарь. Леночка терпеть не могла эту заносчивую колоду, справедливо полагая, что из Карасевой вторая Подкрышкина вышла бы куда лучше первой. — Только что я говорила по телефону с Козлом, отцом Геннадия Тимофеевича, ну, того, — она многозначительно закатила глаза, — понимаете? — Дети своей страны, они все, от мала до велика, красноречивые взгляды и жесты разумели лучше пустых слов.

— Серьезно?! — разом отреагировали, наконец, адекватно на необычную новость супруги. — Ты не шутишь?

— Я на работе! Козел Тимофей Иванович позвонил по объявлению, которое мы давали в «Экстра-М», и напросился к вам, Игорь Дмитриевич, на прием, — подкорректировала телефонный разговор сотрудница «Ясона». — Я предложила прийти завтра, в десять утра.

— Зачем? — никак не врубалась бестолковая пара.

— Он хочет работать у нас продавцом. Господи, я же вам уже целый час толкую: по объявлению!

— Игорь… — дошло в конце концов до одной.

— Вика… — прошелестел в унисон другой. И оба повернулись к третьей.

— Свободна! — бизнес с благородством несовместимы. Зажравшиеся бизнесмены часто беспардонно выдворяют за дверь способных на бескорыстное служение делу.

Так в антикварном салоне появился Тимофей Иванович, перещеголявший бухгалтера своей многоликостью, совмещая в одном лице продавца, консультанта, кассира и надежду на покровительство сына. Последняя подкачала: отец и слышать ничего не хотел о потомке, окопавшемся в одном из высших органов власти.

— Честному человеку туда вовек не прорваться, уж ты поверь мне, Машенька, — делился своими мыслями с экспертом старший Козел, — я знаю, что говорю. Геннадий с детства жульничал. То марками приторговывал, которые я дарил, то деньги на школьные завтраки с процентами в долг одноклассникам давал. Я, как узнал про эти проценты, порол его ремнем до посинения. А однажды что учинил, стервец! Пристал к сестре, дескать, давай играть в банк: скидываемся в общую кассу по рублю, через неделю я выдаю тебе рубль десять, потом — рубль двадцать, каждую неделю — на десять копеек больше, это называется «с процентами». Ты — вкладчик, я — банкир, согласна? Наша дуреха и согласилась. Одну неделю выплатил, другую, а на третью развесил по всей квартире бумажки: банк лопнул. Десять лет ему тогда было, ну не шельмец? — не удержался от восторга отец, потом спохватился и добавил со вздохом: — Я его, конечно, выпорол. Да разве ж натуру ремнем перебьешь? И не знаю, в кого он у нас такой уродился, не человек — деляга. Теперь вот вместо банкира в политика играет. Ох, доиграется!

Тимофей Иванович проникся к новенькой сразу, прикипел душой к серьезной и вдумчивой сотруднице, как к дочке. Собственная дочь вниманием не баловала, названивала для галочки по разу в полгода, чтобы помнил, кому наследство оставить, вот и вся ее дочерняя любовь.

— У меня квартира хорошая: рядом с метро «Фрунзенская», трехкомнатная, — похвастался как-то перед Марией отставной танкист. — Дом кирпичный, паркет дубовый, пластиковые окна недавно поставил, ремонт сделал. Комнаты все большие, изолированные, потолки трехметровые. Вот возьму назло всем да отпишу тебе, примешь от старика подарок?

— Живите, Тимофей Иванович, долго, — улыбалась Мария наивным планам, — и не обижайтесь на детей. Я уверена, они вас любят. Просто, жизнь сейчас сумасшедшая, некогда в зеркало посмотреться, не то что расхаживать по гостям.

— Про родных нельзя забывать никогда, — нахмурился старший Козел. — А в зеркала глядеться тебе ни к чему, и так хороша. Уж ты мне поверь, я знаю, что говорю. Жена, покойница, красавицей была, мужики гусаками за ней шеи тянули. А ты здорово мою Аню напоминаешь, — вздохнул вдовец. — Видно, все красавицы друг на дружку похожи. Это уродки каждая сама по себе: у кого нос длинный, у кого глаза щелками, у кого задница по земле волочится.

Она слушала пустые бредни и отдыхала душой. Здесь, в «Ясоне», экс-сеньора многому научилась: напускать на себя простодушный вид, выдавать желаемое за действительное, безошибочно угадывать мысли другого и не гнушаться ничем.

Специалист по русской иконографии познакомилась с блошиным рынком, куда ее повадился таскать за собой неугомонный шеф. Последний поход на блошинку неожиданно спровоцировал перемены в размеренной жизни эксперта.

— Сюда надо приходить пораньше, — вздыхал крупный спец по старью над сказкой об ушедшей пять минут назад панагии с алмазом, — часикам к шести, тогда еще можно что-то нарыть.

— Эт-точно! — охотно подтвердил «сказочник», шустрый шатен лет тридцати с хитрыми глазками и острой бородкой. — Как говорится, кто рано встает, тому Бог подает.

— Что же можно здесь увидеть в такую рань? Сейчас ведь не лето, в это время совсем темно, — изумилась блошиная дебютантка.

— А народ фонарики на шапки цепляет и шастает между рядами, как шахтеры в забое, нет проблем! — на крохотной территории, отхваченной шатеном у длинного лавочного ряда, предлагались собирателям всех мастей пара восточных дырявых кувшинов, ржавый немецкий шлем, медный чайник с расплющенным носом, бронзовые статуэтки разных калибров, потускневшая братина, слегка деформированная и покрытая патиной, под которой просматривался белый металл.

— Сколько? — нацелился на ковш Игорь Дмитриевич.

— Пятьсот. Восемнадцатый век, серебро.

— Рублей?

— Долларов.

— Дорого.

— Торгуйтесь, это не под запретом, — с ухмылкой предложил торговец.

Торг закончился победой Подкрышкина, скостившего цену на целую сотню.

— Маш, это правда серебро? — восторженно зашептал удачливый коммерсант, отлипнув, наконец, от «прилавка».

— Думаю, правда.

— И восемнадцатый век?

— Похоже.

— Здорово! Мы этот ковшик приведем в порядок и выставим за две штуки зелененьких. Как думаешь, клюнут?

— Не знаю, я в торговле ничего не смыслю.

— И напрасно! Думаешь, я торгашом родился? Жизнь заставила, с учительским дипломом куда сейчас рыпнешься? Я ведь физик, Маша, вел старшие классы. Потом плюнули мы с физикой друг на друга и разошлись, как говорится, любовь была без радости, разлука стала без печали. Мне кажется, ребятки мои и не заметили, когда в физкабинете перед ними загундил другой. А я пошатался-поболтался, что тебе дерьмо в проруби, да подался в антиквары, — откровенничал владелец «Ясона», вдохновленный удачной покупкой. — Первый раз на блошинку попал, когда Виктории шубу искали. Одеться-то женщине хочется хорошо, правда? А деньжат нет, вот и двинули сюда. По наводке, конечно, своим бы умом никогда не доперли.

— Нашли?

— Шубу? А то, за копейки и как новая! Нам это дело понравилось, еще кое-что здесь прикупили, потом свое старье стали сбывать. Поначалу стеснялись, знакомых боялись встретить, после ничего, попривыкли, — удивлял шеф. — А уж каким путем на антиквариат вышли, так это отдельная песня. Как-нибудь потом расскажу, если представится случай. Только ты не вздумай никому трепаться, ясно? — нахмурился предатель просвещенческой нивы, спохватившись, что с откровенностью переборщил.

— Конечно, Игорь Дмитриевич.

Успокоенный шеф прижал крепче к боку приобретение, сулившее неплохой барыш, бросил досадливый взгляд на ряды.

— Знаешь, сколько тут конкурентов шныряет? Не поверишь, если скажу. Саранча чертова! Я-то сюда теперь редко заглядываю, — бесстыдно соврал завсегдатай. — У меня ребята по Тверской губернии шарят, в Архангельскую иногда мотаются, — невысокий Подкрышкин вдруг съежился и забормотал: — Прикрой меня, Маша, не хочу натыкаться на этого типа, — юркнул за спину эксперта и прошмыгнул к выходу, бросив короткое «пока».

— Вот уж кого не ожидал здесь увидеть! — приветливо улыбаясь, в двух шагах застыл хозяин «Ледяного дома». — Добрый день, решили сравнить нашу блошинку с римской?

«Убью болтуна!» — разозлилась на старого друга Мария.

— Здравствуйте, я тут по работе, не для сравнения.

— Да? И кем трудитесь, если не секрет?

— Консультантом по антиквариату.

— Надо же, — уважительно заметил Стернов. — А меня не проконсультируете? Давно охотился за одной вещицей, а она всплыла здесь, на блошинке. Приятель позвонил, сказал, кто продает. Правда, продавец оказался с тараканами в голове: из принципа торгует только тут, никаких других путей сбыта своего товара не признает. Вот, пришлось Магомету идти к горе, — шутливо пожаловался он. — А вы не могли бы взглянуть на мою покупку? Очень интересно услышать мнение специалиста.

— Вы не похожи на человека, который тратит время на охоту за безделицей.

— Такие слова для меня комплимент. И все-таки очень хочется убедиться, что деньги не выброшены на ветер. Знаете, человек одержимый часто ведь совершает ошибки, — в ответ ясоновский эксперт равнодушно пожала плечами. — Спасибо, — обрадовался одержимый «охотник», приняв безразличие за согласие, — только отойдем в сторонку. Народ тут всякий, провоцировать неприятности ни к чему. — Он осторожно взял специалиста под локоть и повел к выходу. — А что за человек так спешно вас покинул? Друг?

— Сотрудник.

Стернов остановился под голой березой, где у сугроба топталась старушка с мужским тулупом на плечах и допотопной фетровой шляпой, нахлобученной на голову поверх серой вязаной шапки.

— Девушка, купите мужу дубленку! Натуральный мех, триста рублей. За эту цену никогда ничего приличного не найдете.

— Спасибо, уже купили, — довольно ухмыльнулся «муж» и зашел к «тулупу» в тыл.

— А шляпу? Шляпу не надо? Настоящий фетр, сейчас такой днем с огнем не найти! Отдам дешево, за десятку.

— Извините, мне надо идти, — не выдержала Мария и решительно шагнула вперед, подальше от одинокой березы и такой же бабки с ее барахлом, оставшимся от покойного мужа. Про Стернова старалась не думать, злясь на собственную способность вляпываться в идиотские ситуации. Она устала, замерзла и если Подкрышкину была подчиненной, вынужденной таскаться в свой выходной по помойке, то этот тип для нее — случайный прохожий, которого занес сюда не иначе как черт.

— Мария, подождите!

Беглянка резко тормознула и развернулась.

— Хотите консультацию? — процедила сквозь стучащие от холода зубы. — Извольте: антикварный салон «Ясон» открыт с десяти до семи, приходите, проконсультирую. Час работы стоит двадцать долларов, оплата вперед. Под березами и тулупами профессиональных советов не даю.

— А личных? Можете посоветовать безмозглому идиоту, который на радостях, что вас вдруг увидел, стал вести себя как последний дурак? Или таких советов женщина не дает?

— Почему же? Если психолог, легко, — и клацнула зубами.

— Да вы, никак, замерзли совсем! Может, пообедаем вместе? Не отказывайтесь, прошу! Обещаю, что не буду приставать с глупыми вопросами, а про панагию даже не заикнусь. Если захотите, расскажу что-нибудь интересное. Например, что Иисус не был евреем или о десертах. Кстати, на прошлой неделе вышла моя книга «Маленькие безумства больших людей», там много занятного о великих сладкоежках, начиная с Адама.

— Во-первых, я атеистка, а во-вторых, откуда вы можете знать про вкусы Адама?

— Так он же яблоко надкусил, — невинно доложился адепт углеводов, — потом пристрастился к яблочному пирогу.

Она невольно улыбнулась и неожиданно почувствовала зверский голод. С утра болтаться на морозе, плеснув в себя наспех чашку кофе, — дело неблагодарное, требует компенсации хотя бы хорошим обедом. Вспомнились ароматы «Ледяного дома», Маша сглотнула слюну.

— Хорошо, но при условии, что вы не будете меня пытать об антиквариате.

— Могила! — шутливо поклялся любитель старинных вещиц и потянул ее за руку: — Пойдемте быстрее к машине, не то сейчас вы окончательно замерзнете и превратитесь в ледышку. А мне совсем не хочется выставлять вас третьей у входа в мой ресторан.

…Маленький подвальный ресторанчик в подметки не годился «Ледяному дому». Черно-белые клетчатые скатерти, простая мебель, голые стены — любой дизайнер покраснел бы от стыда за своих собратьев. Разочарованная клиентка повела носом, стараясь уловить запахи и по ним определить качество здешней кухни.

— Шеф-повар — француз из Прованса, — уловил жалкие потуги спец. — Готовил самому Депардье, а Жерар знает толк в хорошей еде.

— Депардье ваш знакомый?

— Встречались, — проигнорировал иронию ресторатор. — Здесь подают потрясающего зайца в апельсиновом суфле. Хитрый Мишель не выдает рецепт, как я к нему ни подъезжал.

— Знаете французский?

— Нет, в языках я, увы, не силен. На бытовом уровне общаюсь по-английски, чуть получше знаю болгарский с польским, вот и все.

— Не так мало.

— Ерунда, не моя заслуга. Приятель болгарин, он и поднатаскал. Славянские языки вообще друг на друга похожи, у них же общий праязык.

— А польский?

— Тоже благодаря личным контактам, правда, менее приятным.

…Этот кухонный дока действительно знал немало. Правда, знаниями был нафарширован, как баклажан всякой всячиной, но выходило интересно и вкусно. Рассказчиком он оказался занятным: остроумным, не лезущим за словом в карман. Мария впитывала новую информацию, с удовольствием поглощая хваленого зайца. Когда перешли к кофе, за окнами стало темнеть. Известное дело, зимние сумерки самые ранние и всегда с намеком не засиживаться на чужой территории. Она подчеркнуто озабоченно посмотрела на часы.

— Понял, — улыбнулся Стернов и поискал глазами официанта. — Спасибо, Мария, что согласились со мной отобедать. Вас подвезти?

Нет, сама попрется в потемках! Если б не этот дурацкий обед, давно отдыхала бы дома. Под пледом, с чашкой кофе, перед уютно бормочущим телевизором или с книжкой в руках, а не развешивала уши, глядя на ночь.

— Нет, спасибо, мне недалеко. После сытного обеда полезно прогуляться.

— Как знаете, — равнодушно бросил Стернов и уткнулся носом в поданный счет.

В метро она покипела от злости, но быстро остыла (подобные типы эмоций не стоят) и переключилась на собственные проблемы, требующие действительно серьезного к себе отношения. Проблемы дышали в затылок, наскакивая одна на другую, решений не просматривалось даже на горизонте. Во-первых, квартира. Жить на отшибе в двухкомнатной хрущобе становилось все тягостнее и сложнее. Добираться до работы — одна головная боль. Мария перепробовала разные варианты, каждый был с нервотрепкой и занимал полтора часа, а то и все два. Она больше уставала от дороги, чем от рабочих дел. Это угнетало и вызывало тихую ненависть к околотку, в котором жила. Требовалась срочно машина или жилье в приличном районе, на то и другое не было денег. Во-вторых, становился проблемным мифический герой, который рыскал в поисках золотого руна по убогим деревенькам России, не гнушаясь свалками и блошинкой. Гордое «Ясон» прилепилось не к тому адресату, этому скорее подошло бы «хламида», поскольку чета Подкрышкиных рядилась в солидных антикваров неумело и тупо. Новая сотрудница осознала довольно быстро, что бросила якорь в ил: вязкий осадок не гарантировал надежности причала. После первой зарплаты, которой едва хватило до следующей, несмотря на удачную сделку с участием эксперта, она уныло признала, что приличных денег здесь не видать, а вот корысть, дилетантство и жадность мозолили глаза на каждом шагу. Мария удивлялась, как «Ясон» вообще умудрялся не пускать пузыри. Через три месяца стало очевидно, что работу также необходимо менять. Эти обмены, плодившиеся со скоростью мысли, не давали покоя, жужжа в голове, точно осы. Чтобы разогнать назойливых насекомых с их ядовитыми жалами, требовалось одно: деньги. Но где достать столько, чтобы разом от всех избавиться, не охочему до коммерции искусствоведу казалось неразрешимой задачей.

— Машенька, — вывел из задумчивости знакомый голос, — вот так встреча!

— Добрый вечер, Тимофей Иванович, — она поднялась с обшарпанного дерматина, — садитесь.

— Нет-нет, я вот молодого человека попрошу подвинуться, можно? — парень молча скользнул задом в сторону. — Спасибо. А ты, Машенька, разве по этой ветке ездишь? Твоя ведь, кажется, серая? — проявил осведомленность товарищ по работе.

— Серая.

— А почему без провожатых? В Москве вечерами красивой девушке одной ходить небезопасно.

— Я не боюсь. А опасности нас поджидают и днем.

— Это правда, — со вздохом поддакнул Тимофей Иванович. — Я вот, Машенька, от сына еду. Покушение было сегодня на оболтуса моего, машину взорвали. Сам-то Геннадий, слава Богу, не пострадал, а водителю досталось. Я, как по радио услышал, так и рванул к Генке. Родительское сердце отходчивое, в такие моменты забывает про все обиды.

— Почему же сын не отправил вас домой на машине?

— Э, нет, я уж лучше своим ходом. Как говорится, тише едешь, дальше будешь.

— Осторожно, двери закрываются, — пробубнил механический голос. — Следующая станция «Фрунзенская».

— Господи, — опешила ротозейка, — я же кольцевую проехала!

— Успокойся, Машенька, — пресек попытку вскочить Тимофей Иванович. И вдруг неожиданно предложи: — А знаешь что, пойдем ко мне в гости! Чайку попьем, у меня торт вкусный, «Птичье молоко» называется, пробовала?

— Девчонкой я его обожала.

— Ну вот, — довольно улыбнулся зазывала. — Правда, уважь старика, Маша. Ко мне уже давно в гости никто не захаживает. Как жену похоронил, так все боевые друзья разбежались. Понять их можно: дом без хозяйки пахнет не пирогами, а одиночеством. Кому охота сиротством дышать? Кстати, сегодня ровно пять лет, как Анюты моей не стало, день в день. Пойдем, Машенька, помянем ее светлую душу. Очень уж ты на нее похожа, как срисована. Только Аня брюнетка была, а ты светленькая.

— Хорошо, — решилась Мария, — но только ненадолго, завтра рано вставать.

— Спасибо, Машенька! — просиял старший Козел. — А за дорогу не волнуйся, я такси вызову и номер запишу, чтобы не вздумал шутки шутить, — отставной полковник обычно изъяснялся короткими, рублеными фразами, не разговаривал — вколачивал гвозди. Но с Машей его лексикон выворачивался наизнанку, делая нелепым словесный прикид.

…Тимофей Иванович скромничал, когда хвастал своим жилищем. Огромная трехкомнатная квартира сияла чистотой и вызывала желание потянуть с уходом.

— А кто вам убирает, — с интересом оглядывалась гостья, — домработница?

— Еще чего, стану я сюда чужих допускать! Сам я убираюсь, Машенька, сам. Надо же чем-то заполнять выходные? Да и не привык я без дела сидеть. Раздевайся, проходи. Хочешь руки помыть? Вот ванная, туалет рядом. У нас ведь в армии больше всего ценились порядок и дисциплина. Это на гражданке шалтай-болтай, а у военных не забалуешь. Подраишь пару раз вне очереди нужник, сразу вся дурь выскочит. Я, Маша, терпеть не могу лентяев, с малолетства приучен к труду. Хоть плотничать, хоть малярничать, хоть по электрике — все сам, — докладывал рукастый хозяин, подавая гостье чистое полотенце. — Это детки у меня косорукие, разбаловала их жена. Все жалела, что приходится часто отрывать от друзей, от школы. Нас же первое время где только не помотало! Ты сладкое любишь?

— По настроению.

— Будем считать, что для моего торта у тебя сейчас самое подходящее, согласна? — Она молча улыбнулась. — Вот и молодец, ненавижу кривляк. Присаживайся, Машенька, к столу, поухаживаю за тобой, давно себе такой роскоши не позволял, — он ловко разрезал торт, заварил чай, выставил на стол беленькую, пару рюмок, консервированные огурцы из банки, нарезал тонкими кружками салями и не умолкал при этом ни на минуту — Побросало нас по Союзу достаточно, в каком только округе не был. И в Северо-Кавказском, и в Туркестанском, Дальневосточном — везде Родине служил. После академии забрали в Генштаб. Сначала дали жилье в Кузьминках, потом, когда я возглавил отдел, переселили сюда. А ты, Машенька небось коренная москвичка?

— Да.

— Так я и думал. Ну что, дочка, помянем жену мою, Анну? Царство ей небесное, как говорят. Я хоть в Бога не верю, но обычаи соблюдаю, — он поднял рюмку. — Давай выпьем за ее легкую душу. Небось радуется сейчас на небесах, что мужу есть хоть словом с кем перемолвиться, — он понюхал водку. — Хороша! — и осушил одним глотком хрустальную стопку. — Закусывай, Машенька, не стесняйся.

«Дочка» молча захрустела огурцом.

— А у самой-то родители есть?

— Умерли.

— Оба?

— Да.

— Ну что ж, давай помянем и твоих, — Тимофей Иванович снова наполнил рюмки. — Царство небесное… Как звали-то?

— Татьяной и Николаем.

— Пусть земля будет пухом Николаю и Татьяне, — опрокинул стаканчик и, не закусывая, потянулся к чайнику: — Может, чайку?

— Спасибо.

— Имя хорошее у твоей матери, русское, — хлебосольный хозяин вывалил на тарелку огромный кусок торта и придвинул гостье.

— У меня бабушка была немка, Генриэтта.

— Надо же! А немчура, дураки, с нами воевали. Лучше бы их бабы в мужиков наших влюблялись, как твоя бабушка, да рожали красивых детей. Любовь — она куда лучше войны, — на тумбочке зазвонил телефон. — Извини, Машенька, — Тимофей Иванович снял трубку. — Козел слушает! — в следующую минуту лицо его вытянулось, и бывший танкист гаркнул командным голосом: — Прекрати, и слушать ничего не хочу! Мы с твоей матерью прожили тридцать лет, а ты, как шар от лузы к лузе гоняешь, не знаешь, в какую броситься. Смотри, сын, не пробросайся, — помолчал, выслушал абонента и сурово добавил: — Жизнь, Гена, не бильярдный стол, по бархату бесконечно кататься не будешь. А сейчас, прости, занят, гости у меня.

Размноженная гостья старательно жевала «Птичье молоко» и запивала торт чаем, избегая смотреть на хозяина. Она случайно оказалась чужой среди своих, когда невольно услышала слова, предназначенные не для посторонних ушей. Это явилось намеком, что пора выдвигаться из гостеприимного дома.

— Спасибо, Тимофей Иванович, пойду, поздно уже.

— Конечно, только вызову такси, самолично тебя посажу и поедешь. Но даже тогда не говори мне «спасибо», это я должен тебя благодарить, понятно? — Он выудил из-за телефонного аппарата записную книжку, нацепил очки и зашелестел потрепанными листками с едва заметными буквами по краям. — Ага, есть!

Заказ приняли без слов, обещали в течение часа выполнить. Этого времени хватило с лихвой, чтобы договориться о том, с чего круто изменится жизнь сговорчивой гостьи. Правда, сама она знать об этом пока не могла.

А отставной полковник оказался не только любящим отцом, отчаянным тактиком, хитрым стратегом. В нем по-прежнему жил наивный мальчишка, который упрямо верил в волшебную силу игры.

Глава 4

Май, 2002 год

В углу огромной студии, вместившей бездельников разных мастей, охочих выпить и закусить на халяву, внимательно разглядывала небольшую картину молодая высокая женщина. Строгий черный костюм, белая блузка, черные лодочки без каблуков, гладкая прическа с пучком на затылке, очки в тонкой оправе — вокруг нее была пустота, какая образуется, если в стаю вдруг залетает чужак, вызывающий у других настороженность и опаску. Геннадий подошел к одиночке, которую, кажется, ничуть не тяготило ее одиночество.

— Нравится?

— Да.

— Чем?

— Именно это я пытаюсь понять. — Женщина повернулась лицом, и подошедший остолбенел. С безразличной вежливой улыбкой на него смотрела Ольга Ивановна Высоцкая — школьная англичанка, первая любовь, идеал, под который он безуспешно подгонял всех встреченных после баб. И тяжелый крест, о каком не подозревала ни одна живая душа — ни сбросить, ни молиться, ни опереться, только тащить на себе. — Боюсь, пока не пойму, чем притягивает эта картина, отсюда никуда не уйду.

— Думаю, моему другу будет приятно, что его фантазии вызывают такой интерес.

— И как всегда, окажешься прав, дорогой! — перед носом вырос Валентин Коваль, хозяин сегодняшней тусовки, художник, чьими полотнами хвастались друг перед другом частные коллекционеры и галереи, талант, вынужденный иногда разменивать себя на халтуру, чтобы прокормить жену и трех своих ковалят. Просто Валька, с которым они как-то решили пойти на медведя, и весь полк, поднятый по тревоге, двое суток искал малолеток. Отцы их выпороли тогда так, что храбрые «охотники» неделю сидеть не могли. Случайно встретившись на Арбате лет восемь назад, старые приятели сначала обалдели, с интересом приглядываясь друг к другу, потом повздыхали над неумолимостью времени, пропустили в «Праге» по рюмке и не расставались уже никогда. Взявшие планку, за которой друзей нет, одни прихлебатели да лизоблюды, оба быстро смекнули, что надо сказать спасибо судьбе и до конца шагать вместе.

— А ты, как всегда, выпрыгиваешь из табакерки? — парировал приятель. — Можешь смело задирать нос: твою мазню умные люди находят притягательной, пытаются даже понять, в чем тут смысл.

— Вам, действительно, нравится?

— Да.

— Мне тоже, — признался художник, глядя на картину, — одна из моих любимых, никогда не продам. Но эта работа нигде не получила признания: ни у критиков, ни среди нашего брата, ни у толпы.

— Наверное, одних раздражает ее непонятность, у других именно это вызывает зависть, а третьи просто не хотят выкладывать деньги за то, над чем еще надо ломать голову.

Коваль с интересом вгляделся в молодую женщину.

— А вы оригинальный человек и, кажется, умница.

— Как можно с первого взгляда судить о чужом уме?

— Это вопрос спорный. Простите, забыл ваше имя.

— Ольга. Я согласна поспорить.

Геннадий решил, что ослышался. Невозможно, даже Природе, вытворять подобные штучки: делать точную копию одной и, награждая тем же именем, снова подбрасывать спустя годы другому, уже измочаленному оригиналом.

— Да тут и темы для спора нет. Об уме, милая Ольга, судят не по словам, а по умению слушать. Еще по глазам, по манере держаться, по осанке, о многом говорят движения тела, случайный поворот головы. Вы уж поверьте, это я со всей ответственностью заявляю как художник. Мы видим не только то, что нам предлагают увидеть, но в большей степени, что хотят утаить. Вот вы, например, как мне кажется, что-то скрываете, хоть и держитесь при этом уверенно, спокойно, не боитесь чужой оценки. Я убежден, вы не та, какой хотите казаться. Весь этот строгий антураж — не для вас. Вам скорее подошли бы цыганская юбка, мониста, обнаженные руки, распущенные волосы, вздыбленный конь, табор, степь. Зачем вы прячете свою суть?

— Ваши выводы слишком поспешны, — ничуть не смутилась она. — Человек не раковина, чтобы его раскрыть, нужны сердце, ум и время. Глаз, даже самый наметанный, здесь может легко ошибиться.

— Хотите, напишу ваш портрет? — внезапно предложил Коваль. — Или нет, лучше что-нибудь заковыристое, с чертовщинкой. В вас, Ольга, есть что-то дикое, неукротимое. Есть сила, страсть, но главное — вас хочется разгадывать. Соглашайтесь! Я даже денег не возьму, наоборот, сам заплачу. А наше общее с вами творение выставим в Штатах или у немцев, пусть бьются над тайной русской женской души, договорились?

— У меня, к сожалению, мало времени, — слегка опешила от такого напора сдержанная гостья, — и я…

— И вы будете умницей, если дадите слово хотя бы подумать, — художник досадливо поморщился. — Черт, визитки закончились, все некогда заказать. Старик, дашь мои координаты Оленьке?

— Конечно.

— Только пиши четко, не как курица лапой. А сейчас извините, друзья, вынужден вас покинуть. Но не вздумайте расходиться! Когда отвалит эта банда, — презрительно махнул рукой в сторону жужжащего роя, — начнется самое интересное. А вы, Ольга, не порите горячку с отказом. У вас есть шанс зависнуть в веках, по крайней мере, в этом уж точно, — весело подмигнул он. — Художники уходят, модели остаются.

Геннадий проводил друга взглядом.

— А секрет своей картины так и не выдал, хитрец.

— Тайна, раскрытая другим, кажется скучной. Гораздо интереснее самому докопаться до истины, разве нет? — Она ткнула мизинцем в пластмассовую перемычку очков, подобный нелепый жест позволял себе только один человек на свете. — Всего хорошего, мне пора.

— Как пора? Нас же просили остаться! Кстати, — «порученец» достал тисненную золотом визитную карточку, аккуратно вписал туда чужой телефон, постаравшись, чтобы отлично прочитывались свои, протянул несговорчивой гостье, — желанием таланта пренебрегать нельзя, согласны? Уверен, Валентин будет рад вашему звонку.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарила гостья и направилась к выходу, небрежно прихватив протянутую визитку.

Геннадий подошел к длинному столу у стены с жалкими остатками выпивки и закусок, отыскал ополовиненную бутылку водки, наполнил на треть стакан, опрокинул, вилкой подцепил ветчину и принялся размышлять, вяло жуя.

Откуда взялась эта чертова баба? Ему были известны все Валькины прихлебатели — каждую рожу хоть однажды, но видел. Это же лицо не мелькнуло ни разу, нигде. Коваль, конечно, натура широкая, но посторонним в его дом не попасть. А студия для Вальки больше, чем дом, здесь он шаманит с красками. Если хозяин знает всех приглашенных, почему не знаком с одной? Не знал ее имени, нес ахинею, распускал хвост и вообще вел себя, как мальчишка? Тогда какого рожна она тут очутилась? С кем-то пришла? Не похоже, иначе не торчала бы одиночкой в углу.

— Над чем размышляем? — возникший вдруг рядом хозяин обшарил глазами стол и весело изумился. — Надо же, черти, уже все сожрали! Сколько ни выставь, подчистую сметут, — художник выудил из-под стола непочатую бутылку грузинской чачи, открыл, разлил по стаканам. Другой посуды Коваль не признавал, и рядом с самой изысканной закуской у Валентина всегда стоял граненый стакан. — Давай, дружище, для разгону! Спасибо, что выкроил часок из своего драгоценного депутатского времени, мои извинения твоим избирателям. Наверное, кого-то из этих лопушков я обокрал.

— Уймись.

Друзья чокнулись, чача оказалась приятной — душистой, густой, без привкуса дешевого самогона.

— Нет, Генка, хоть убей, никак не пойму: какого черта ты полез в эту грязь? Оставался бы лучше в науке да пописывал спокойно летописи о нашем безумном времени. Глядишь, потомки бы добром помянули.

— Заткнись, другой темы нет?

— Есть, — ухмыльнулся Валентин. — Что за даму ты сегодня привел? Язык не поворачивается назвать ее по-другому. Я даже перед ней оробел, честно!

— Это ты меня спрашиваешь? Она же твоя гостья, я видел ее первый раз в жизни!

— Серьезно? Вот не подумал бы, вы так мило вместе смотрелись. Что, действительно, только здесь познакомились?

— Да.

— Странно, с кем же она пришла? Я не приглашал, это точно, не имею чести быть с ней знаком. Такую женщину забыть невозможно. Слушай, а что мы мучаемся? Давай у нее и спросим, каким Макаром эта дама тут оказалась?

— Не спросим.

— Почему?

— Ушла.

— Надо же, — хмыкнул хозяин, — прямо Золушка: свалилась нежданно на голову, заинтриговала и тут же исчезла. А жаль, весьма занятная личность. Есть в ней что-то… — он запнулся, подбирая слово, не нашел, восторженно щелкнул пальцами: — Бесовщина какая-то сидит в этой дамочке! Без дураков, очень хотелось бы ее написать. Телефончик мой дал?

— Конечно.

— Ладно, будем надеяться, что позвонит.

Не позвонила. Ни на следующий день, ни во вторую неделю, ни позже. Молодого политика закрутили дела, чертовщина с совпадением лиц и имен постепенно вытеснялась нормальными буднями. А через месяц они встретились снова.

…Он не хотел идти на эту идиотскую презентацию. Проблем навалом и на работе, и дома — ни передохнуть, ни вздохнуть. Но положение обязывало и, проклиная все на свете, добросовестный депутат потащился на очередную тусовку, ничего не дающую ни уму, ни сердцу, с одними и теми же гнусными мордами, затасканными фразами, фальшивыми улыбками и бесившей фамильярностью. Однако, как ни крути, выборы не за горами, надо быть ближе к электорату. Станешь чваниться, невзлюбят, вытащат на свет поносные пеленки, в которых еще мама принесла из роддома, и будут размахивать ими на каждом углу. Ситуацию не переломят, но нервы попортят, а нервные клетки еще пригодятся.

Нынешнее мероприятие оказалось чуть приятнее остальных, по крайней мере, не вызывало рвоту. Всего парочка журналюг, сатирик, набивший оскомину своим юмором, двое сопляков из фракции правых, остальные — солидный народ, с такими не жалко и время терять. К тому же вполне сносный фуршет, без позорной толкучки вокруг накрытых столов, с симпатичной закуской и выпивкой, какую можно пить без опаски загреметь на больничную койку. Удалось даже завязать весьма выгодное знакомство с одним хмырем из налоговой, подобных типов полезно иметь под рукой. Новый знакомый увлеченно перемывал косточки прежнему премьеру, когда над ухом раздался негромкий голос.

— Добрый вечер!

У налоговика округлились глаза, рот растянулся в плотоядной ухмылке, лицо в момент поглупело, и солидный чиновник превратился в мальчишку из коммуналки, подглядывающего за голой соседкой в дверную щель ванной.

— Добрый вечер, — машинально пробормотал Геннадий и обернулся. Но та, на чье приветствие он ответил, уже прошла мимо, ее независимая спина отбивала всякую охоту к движению следом.

— Кто это? — выдохнул чинодрал и приказал, вдруг перейдя на «ты»: — Познакомь! — видно, решил, что при подобном раскладе лучше сразу занять командную высоту — Слушай, сведи меня с этой девахой, немедленно!

— Человеку твоего положения и возраста посредники не нужны, — огрызнулся Геннадий.

— Думаешь, не пригожусь?

— Если честно, я и сам ее толком не знаю. Виделись мельком где-то. Кажется, журналистка, то ли газетчица, то ли телевизионщица, не помню, — приврал депутат. — Вроде зовут Ольгой. Извини, мне срочно нужно позвонить.

— Валяй, — безразлично бросил фискал и прямиком двинул к желанной цели.

А собеседник мысленно пожелал ходоку свернуть себе шею.

Не свернул, но и удача настырному типу не улыбнулась. Уединившись с бокалом мартини в укромном уголке, Геннадий внимательно наблюдал за жалкими потугами толстобрюхого коротышки произвести впечатление. Рядом с высокой стройной Ольгой тот выглядел просто комично. Нелепо размахивал руками, по-бабьи прыскал в кулак и, едва доходя предмету своих вожделений до носа, постоянно запрокидывал голову, отчего становился похожим на игрушечный экскаватор с поднятым кверху ковшом. Правда, этот минус выходил в то же время плюсом: скрывал чиновничью плешь. Наблюдатель усмехнулся и переключился на откровенно скучавшую девушку, перед которой метал бисер важный чиновник.

Тогда в Валькиной студии она потрясла своим сходством с Высоцкой. Теперь становилась понятно, что первое впечатление обмануло. Эта Ольга была старше, выше, смуглее, другие губы, глаза, заносчивый нос, который так и тянуло одернуть, независимая манера держаться, привычка всюду появляться одной — от нее за версту несло ферамонами, способными сводить мужиков с ума. Таких «тронутых» уже оказалось двое. Первым помешался Коваль, загоревшийся «поработать» с редкой моделью, второй, позабыв обо всем на свете, усердно виляет сейчас хвостом, выпрашивая хоть какую подачку. Впору бежать и делать прививку от любовной заразы. И все-таки эта Ольга чем-то неуловимым удивительно напоминала ту. Геннадий почувствовал нестерпимое желание поймать сходство обеих.

— В навозной куче всегда отыщется жемчужное зерно, правда? — перед депутатским носом вырос какой-то верзила и, приветливо улыбнувшись, добавил: — Добрый вечер, могу познакомить.

— С кем?

— С той девушкой, за которой наблюдаете вот уже десять минут. Вы — за ней, я — за вами, вполне возможно, что кто-то заинтересуется и мной, — его улыбка обезоруживала, но фамильярность раздражала. Кроме того, «наблюдатель» ненавидел неожиданности, а этот наглец возник внезапно и тем самым априори настроил против себя.

— Чтобы знакомить, надо самому быть знакомым со мной.

— А мы не просто знакомы, Геннадий Тимофеевич, — проигнорировал сухой тон улыбчивый тип. — Когда-то вы даже нуждались во мне. Мы глотали литрами кофе, курили пачками сигареты и клялись, что как только добежим до цели, сразу станем вести здоровый образ жизни. Помните нашу клятву? — Он выбросил вперед указательный и средний пальцы, плотно прижатые друг к другу. — Коарис! — потом хитро прищурился и невинно спросил: — Неужели депутатство так отбивает память, или я, правда, здорово изменился?

Абракадабра из двух слогов от фамилий будущего депутата и его правой руки, именуемая клятвой, напомнила первые выборы, дружную команду, отчаянно сражавшуюся за своего кандидата, восторг победы, с каким не сравниться даже оргазму, и вечно хмурого молчуна, генератора многих полезных идей, бросившего их сразу после предвыборной кампании, как будто процесс заменял для него результат.

— Извини, не сразу узнал. Как жизнь?

— Не жалуюсь.

— А чем занимаешься?

— Рекламирую всякую всячину.

— Успешно?

— Не жалуюсь.

Геннадий замолчал, не зная, о чем спрашивать дальше. Этот человек, пусть и нужный вчера, сегодня был ни к чему. Они пребывали в разных мирах, общаться с такими нет смысла. К тому же имя его выветрилось с годами из памяти, а разговаривать с безымянным — все равно, что есть без соли, удовольствия никакого.

— Геннадий Тимофеевич!

— Просто Геннадий.

— Тогда я просто Дмитрий Елисеев, — догадался рекламщик представиться заново. — Можно вопрос?

— Попытайся.

— Почему вы без охраны?

— Я должен отгораживаться от людей стволами?

— Лучше танками, — Ольга обошла застывшего столбом депутата и стала рядом с верзилой. — Правда, от таких, как мой брат, не спасет никакая ограда. Когда Митя рвется к цели, сам становится хуже любого танка: раздавит любого, кто попытается помешать.

— Надеюсь, мне не грозит подобная участь, я никому мешать не собираюсь.

— Редкая черта для политика. Если надумаете баллотироваться в президенты, буду голосовать за вас, — без очков, при ярком свете она казалась еще красивее. Ровные белые зубы, гладкая кожа с легким румянцем, черные глаза, в которые тянет, как в омут, роскошные губы и грудь, пучок на затылке сменился волнистой гривой. Геннадию вспомнился Коваль, который попал тогда в самую точку: к лепке этой девицы приложил руку сам сатана.

— Познакомьтесь, — спохватился рекламщик. — Это Геннадий Тимофеевич Ко…

— Мы знакомы, — перебила сестра и приветливо улыбнулась. Улыбка стерла различие лиц, но проявила сходство: интонация, мимика, взгляд — перед ним снова стояла Высоцкая и молча подбадривала растерявшегося ученика. А тот непривычно помалкивал, тихо радуясь своей находке. Так чувствует себя растеряха, вдруг обнаруживший давно утерянную любимую вещь, служившую талисманом. В подобных случаях хочется не говорить, а хватать быстрее, что найдено, и прятать от посторонних глаз.

— Знакомы? Серьезно? Ну и отлично, терпеть не могу церемоний, — чужой родич задумался и неожиданно спросил: — А как вы относитесь к рыбалке, Геннадий?

Он вспомнил радостные сборы, предутренний холодок, скрип уключин, плеск весла, тишину, нарушаемую комариным писком, тревожное дрожание поплавка, ожидание с обмиранием сердца, нырок рыбьей угрозы в воду, осторожный подсак, приятную тяжесть и, наконец, чешуйчатое мокрое тело, бьющее в сетчатом мешочке хвостом, — блаженнее этих минут нет ничего.

— Угомонись, — строго одернула брата сестра, — и не считай других такими же ненормальными, как сам, — она улыбнулась Геннадию. — Все заядлые рыболовы — люди со сдвинутой психикой, вы согласны со мной? — в блестящих зрачках плясали смешинки и еще что-то непонятное, что можно прочесть только вплотную.

— Не женское это дело — оценивать умных людей, — весело огрызнулся «сдвинутый». — Ну так что, порыбачим? А Оля сварит нам уху. Ты обещала, помнишь? Моя сестра хоть и умница, но отлично готовит. — Он ласково обхватил сестрины плечи и выжидательно уставился на званного в «психи».

— Нет, Ольга, — неожиданно для себя выдал тот, — с вами я не согласен.

— А со мной?

— Честно говоря, рыбак из меня никакой, но мальчишкой иногда любил посидеть с удочкой. Однажды даже выловил приличного судака.

— На сколько потянул?

— На семь килограмм.

— Ха, я как-то взял на десять!

— Не верю.

— Места знать надо. Мой рекорд вам, конечно, все равно не побить, даже если на одном метре будем сидеть, но там, куда мы собираемся, восемь кило можно запросто взять. Соглашайтесь! Выедем на рассвете, чтобы к утру быть на месте. Хотите, будем рыбачить в лодке, хотите — на берегу. Брать с собой ничего не нужно, у меня все необходимое есть. Червей накопаем там. Можно, конечно, ловить на блесну, но я предпочитаю по старинке, а вы?

— Я тоже, — чертов рекламщик все-таки вынудил вступить в бессмысленный разговор. Этот «братишка» не так прост, каким показался вначале. В нем чувствовались кураж, уверенность, сила — не удивительно, что он преуспел.

— Мне пора, — заявила вдруг Ольга, — всего хорошего.

— Ты нас бросаешь?

— Может быть, без меня вы быстрее придете к согласию, — она мило улыбнулась обоим, развернулась на сто восемьдесят градусов и неспешно направилась к выходу, не дожидаясь ответного «до свидания».

— Характер, — уважительно протянул Дмитрий, глядя вслед сестре. — Я иногда перед ней, как школяр перед строгой учительницей, честное слово! А иногда, как влюбленный, самому смешно, — вздохнул он и, как ни в чем не бывало, продолжил обработку «клиента»: — А помните запах ухи на костре? Вы в уху мяту бросали?

— Все, что росло под ногами.

— Серьезно? Мы тоже. Я вообще в травах разбираюсь неплохо, бабка научила. Обычно рыбки с полведра вывалишь в котелок, она там побулькает, потом потомится в травках. А ты пока скатерку расстелешь, огурчики выложишь, помидорчики, обязательно лук зеленый, буханку черного, бутылку, само собой — все подготовишь, после сунешь нос в ушицу — аж дрожь по телу!

— Вкусно рассказываешь.

— Просто люблю это дело. Ну так что, рискнете с нами поехать? Хотите вытянуть настоящего судака? Вот такого симпатягу, — он раскинул руки, — скользкого, верткого, сильного, с серебристой чешуйкой — сладкого, как сон на бабушкиной перине! Хотите такого?

Эти двое искушали не на шутку, одна — видом своим, другой — рыбьим. Откуда им известно про его страсть к рыбалке? Ни одна живая душа не знает об этом, только отец. Но отец и слышать ничего не хочет о сыне, не то что перемалывать языком с кем-нибудь сыновние интересы. И с чего бы вдруг человеку, бывшему когда-то подсобным материалом, а сейчас и вовсе никем, так активно зазывать в компаньоны? Ушлый рекламщик совсем не похож на простачка, значит, преследует какую-то цель. Какую? А может, просто в самом Геннадии депутатство отбило способность понимать обычных людей, и в любом слове ему мерещится опасный подтекст? Он вспомнил потрясение при виде свалившейся с небес тезки той, кого никак не забыть, вспомнил мягкую улыбку, пойманное сходство, представил все запахи, ощущения, краски, которыми мог бы запросто наслаждаться, рыбача, и — наступил на горло собственной песне, не позволив ей зазвучать.

— Вы когда собираетесь на рыбалку?

— Завтра.

— Не могу.

— Послезавтра?

— К сожалению, тоже. У меня расписано время на месяц вперед.

— Ну что ж, — Дмитрий достал из нагрудного кармана пиджака визитную карточку, — если надумаете, звоните. Приятно было вас увидеть, Геннадий, вы совсем не изменились. Я не жалею, что рвал тогда ради вас постромки. Среди рыл, которые всем обрыдли до чертиков, только у вас одного — лицо. Не принимайте мои слова за лесть. Льстят обычно из корысти, из страха, а я и ни в ком не нуждаюсь, и никого не боюсь. Звоните, вдруг опять пригожусь, иногда для полноты картины не хватает одного штриха, — он улыбнулся и ушел. Улыбки у них с сестрой были очень похожи, как и странная манера внезапно уходить.

…Дом встретил хозяина полным разгромом, точно здесь пронеслось стадо разъяренных слонов. В спальне — развороченная постель, на полу гостиной — одежда, щедро политая коллекционным вином, тут же валяются пустые бутылки, в кабинете — ворохи деловых бумаг, обрывки рабочих записей, книги, оголенными страницами вверх, в столовой — черепки битой посуды, в кухне — опрокинутые кофеварка и чайник. Он вернулся в гостиную и заметил то, что на общем разгромном фоне не сразу бросилось в глаза — пришпиленный к спинке любимого кресла лист, где черным по белому накарябано: «Ненавижу тебя, будь ты проклят!» Восклицательный знак продырявил бумагу, как будто автор лаконичного проклятия за что-то ей мстил. Геннадий опустился в кресло с машинально зажатой в руке запиской, тупо уставился на затоптанные рубашки и пиджаки вперемежку с брюками, отбросил ногой влажный скомканный свитер, потянулся к телефону, передумал, откинулся в кресле и устало прикрыл глаза…

В институт семнадцатилетний Гена поступил вопреки желанию отца, мечтавшего видеть сына в офицерских погонах. Именно тогда между ними случилась первая крупная ссора. Отец никак не хотел понять, что с генами не всегда передается призвание к родительской профессии. Родство родством, а дорога у каждого должна быть своя. Дорог семья полковника бронетанковых войск исколесила немало. После последнего переезда, когда в старой школе остался лучший на свете друг, а новая приняла провинциала с презрением и насмешкой, у подростка выработалась стойкая ненависть к переменам вообще.

Болезненная реакция на новое породила интерес к старине. Решив, что лучше рыться в архивах, чем скакать блохой по стране, школьный выпускник отнес документы в историко-архивный институт. Учиться было легко, любопытно, весело, и скоро первокурсник Козел стал одним из лучших студентов, а фамилия, служившая раньше предметом издевок, теперь произносилась другими с уважительной интонацией. Так, в упоении прошлым и легком презрении к настоящему пролетели пять лет, в начале шестого учебного года толковый студент сменился аспирантом. Все гляделось вполне предсказуемым, но, как это часто бывает, дальнейшую жизнь перевернул тот, кто казался гарантом стабильности. Научный руководитель Геннадия, умница и знаток старины, каких поискать, вдруг увлекся политикой. Обсуждение с любимым учеником смутного времени на Руси все чаще заканчивалось разговорами о сегодняшней смуте в партии и стране. В результате, молодой историк окончательно понял: жить прошлым невыгодно, неинтересно. Если хочешь чего-то добиться, нужно быть с теми, кто рвется хозяином в завтра. Аспирант стал тенью своего профессора, который был не просто знаком с такими людьми — стоял с ними рядом, плечом к плечу. Знакомство с самым ярким из них помогло сделать окончательный выбор, август девяносто первого убедил в верности этого выбора. Геннадий бросил аспирантуру и с головой окунулся в политику. В середине девяностых разочарованный, усталый учитель вернулся на кафедру, а его аспирант утвердился в Государственной Думе. Независимый депутат старательно «думал» за своих избирателей второй срок подряд и к третьему подходил с надеждой на повторение приятного результата. Умный, надежный, успешный — он был у всех на виду, являя собой образец мужчины, рядом с которым будет счастлива стать любая женщина. И наивные жертвы удачного имиджа останавливались, чтобы через какое-то время снова одиночкой следовать дальше. Первый брак продлился полгода, второй — вдвое дольше, третий загнулся сразу, спустя всего месяц, видно, добрачная дистанция оказалась чересчур длинной и вымотала обоих, напоследок «подбодрив» одного проклятием от другой. Приученный в свое время устанавливать причинные связи исторических фактов, Геннадий пытался сейчас понять, в чем причина его семейных провалов. Факты связывались легко, но вывод напрашивался такой постыдный, что признавать его даже перед собой совсем не хотелось. Он бы и не признал, когда бы не пара случайных встреч и этот погром. «Аналитик» поднялся из кресла и, шагая по одежде, как по осенней листве, прошел в кабинет, где в нижнем ящике книжного шкафа хранились старые фотоальбомы. Нашел нужную фотографию, вернулся в гостиную, отыскал в баре чудом уцелевшую початую бутылку, плеснул из нее в бокал, удобно устроился в кресле и, поцеживая коньяк, уставился на снимок двадцатидвухлетней давности. Серьезные лица выпускников, улыбающаяся директриса вверху, химичка, математичка. И еще одна, та, из-за которой все неприятности. Ольга Ивановна Высоцкая, учительница английского языка, пропоровшая его жизнь так, что не сшить никакому времени…

Они оба были чужаками, она — в учительской, он — в классе. О ней судачили коллеги, его в грош не ставили одноклассники. Ей в мае исполнилось двадцать три, ему в апреле — семнадцать. Он зубрил английский, как проклятый, а получал из жалости тройки, потому что немел, когда натыкался на странный взгляд, о разгадке которого даже боялся подумать. Бывший троечник вспомнил то февральское воскресенье, когда случайная встреча в метро стерла различия между ними и со стороны могла показаться, что увлеченно болтает молодая беспечная пара, которой без разницы, о чем говорить, куда и как ехать — только бы вместе. Может, тот день стал началом? А может быть, вечер, когда, сунув букетик гвоздик в дверную ручку и нажав на звонковую кнопку, он трусливо метнулся к лестнице, затаился там, точно вор, моля о хозяйском отсутствии. Молитву услышал не Бог, ушлый черт, нагло укравший в ту минуту мозги. Дверь открылась после второго звонка, зашуршал целлофан, и мягкий голос негромко позвал: «Гена!» Гена с восторгом вжимался в обшарпанную стену, никакая сила не могла бы сдвинуть его с места. «Гена, — повторилось опять, — я знаю, это вы. Пойдемте чай пить». В ответ — ни звука. Затем прозвучало «спасибо», хлопнула дверь, и наступила полная тишина. От этой тишины до сих пор лопаются барабанные перепонки.

Почему он так в ней нуждался? Из одиночества? Новичок и через год оставался по-прежнему новичком — замкнутый, старательный дылда с нелепой фамилией и косолапой походкой. В тот день, когда ему исполнилось семнадцать, кроме Высоцкой в школе его не поздравил никто. Этим прыщам, чье превосходство заключалось только в месте рождения, было глубоко наплевать, живет рядом с ними Геннадий Козел или нет. Они воспринимали своего одноклассника как муравья: ползает, пока не попадется под ногу. В прошлом году его разыскал один. Долго мычал по телефону что-то невразумительное о дружбе, о долгах перед юностью, а потом стал напрашиваться на работу кем угодно, но лучше, естественно, помощником депутата. Депутат вежливо обещал подумать, мысленно послав обнаглевшего просителя к черту. Геннадий скользнул равнодушным взглядом по забытым физиономиям и вернулся к лицу, которое тоже постепенно ускользало из памяти. О нем напомнила пара коротких встреч: вспомнилось не только лицо, вернулась потребность в подчинении женщине. Это не укладывалось в голове! Состоявшийся, зрелый мужчина нуждался в сильной женской руке — подсказывать, направлять, вселять уверенность, подбадривать, даже бранить. Он оказался слюнтяем и трусом — вечным мальчиком с комплексом страха брать на себя ответственность за другого. Струсил по обычаю и сегодня. Не из-за бедлама, который устроила очередная жена, а при виде человека, способного избавить от этого страха. С самого рождения, когда без спроса его выбросили на обжигающий свет, ему часто приходилось поступать вопреки своим желаниям. Ненавидел переезды — трясся в вагонах, в восемнадцать собирался жениться на Ольге — дал деру, в тридцать думал сбежать — расписался с дурой, в тридцать семь размечтался о сыне — заставил жену сделать аборт, в отместку та разгромила дом и исчезла. Конфликт желаемого с действительным разъедал изнутри, точно ржавчина, наводя на мысли о визите к психоневрологу. Однако больше невроза он боялся огласки: политик может стать кем угодно, хоть сумасбродом, неудачником быть не может никак.

Всю ночь Геннадий взвешивал «за» и «против», а на рассвете, измученный проблемой выбора, загадал: «Если сразу подойдет к телефону — поеду, если услышу второй гудок — брошу трубку». Поставил будильник на «девять» и с легкой душой тут же заснул, довольный мудрым решением.

Что это решение половинчато, трусовато и не делает «мудрецу» чести, подсказать было некому.

* * *

Сама судьба подпихнула его к этой березе и, расстелив под ней заботливо плед, позволила расслабиться на пару минут. Все складывалось просто отлично! Короткий разговор после первого же гудка, возбуждающая поездка в чужом джипе на следующий день, свежесть раннего утра, запах реки, тишина и острый привкус авантюры, придающий жизни особый шик. А главное — нарастающее чувство свободы. Не той, порционной, какую давал депутатский статус, но полной, первобытной, пьянящей. Наверно, так чувствовал себя дикарь после удачной охоты, когда жадно рвал мясо зубами, а рядом сидела дикарка и восторженно таращилась на добытчика.

— Геннадий, я поищу ветки для костра, а вы можете пока подремать. Кажется, свежий воздух действует на вас, как снотворное. Не выспались?

Он открыл глаза, о такой «дикарке» можно только мечтать.

— Помочь?

— Я сама. Пользуйтесь пока моментом, Митя со своими червями вернется, будет не до отдыха. Я хоть и не рыболов, но знаю, что сонному за удочку лучше не браться, можно проворонить улов, — улыбнулась Ольга и пошагала к березняку, кромка которого белела стволами в метрах ста, не больше.

— Если нападут разбойники, зовите. Я жизнь за вас положу, а в обиду не дам, — шутливо крикнул он в спину. Она, не оглядываясь, молча кивнула и через несколько минут скрылась за деревьями.

Первые лучи майского солнца пригревали лицо, волосы шевелил ветерок с реки, мирно стрекотали сороки, над головой парил ястреб — красота! Он счастливо улыбнулся, прикрыл глаза и задремал, убаюканный птичьим ором.

Разбудил резкий крик. Геннадий вздрогнул, прислушался — тишина, только зудит над ухом комар да по-прежнему надрываются птицы. Посмотрел на часы: прошло пятнадцать минут, а проспал, будто не меньше часа, вот что значит свежий воздух. «Померещилось», — решил соня, лениво потянулся, привычно полез в карман за сигаретами. Все трудятся. Один копает червей где-то на берегу, другая собирает ветки, а он бездельничает. Но по праву: пригласили, будьте последовательны, не каждому удается зазвать в свою компанию депутата. Со стороны леса донесся короткий женский крик, на этот раз в нем слышался неподдельный страх. Геннадий вскочил на ноги, нерешительно потоптался на месте. Бежать к березам — значит подвергать себя риску, оставаться — трусливо, подло, не по-мужски. Он старательно вглядывался в то место, где исчезла Ольга, успокаивая себя, что голос, кажется, принадлежал не ей. И тут по ушам полоснуло воплем, в котором отчетливо прозвучало: «Гена-а-а!» Не раздумывая, он бросился на этот панический зов. Теперь уже об опасности не думалось, главным было — успеть. Когда-то десятиклассник Козел пробегал стометровку за пятнадцать секунд, сейчас понадобилось втрое больше, но и этого времени хватило, чтобы не опоздать.

На молодой весенней траве, подминая собой одуванчики, отчаянно боролась с каким-то лысым ублюдком Ольга. Туго натянутая на мужской череп кожа была покрыта испариной, длинные ноги в кирзовых сапогах елозили по земле, спущенные темные брюки открывали крепкий зад, обтянутый белыми в черную полоску трусами с коричневой отметиной в середине, от этой отметины Геннадия чуть не вырвало. Одна рука зажимала девушке рот, другая пыталась сдернуть с нее джинсы. Лысый злобно матерился, сопровождая мат рычащим: «Заткнись, сука!» Было ясно, что голыми руками с этой тварью не справиться. Геннадий растерянно огляделся, заметил в двух шагах камень, наклонился, схватил грязный обломок и, подскочив сзади, шарахнул по влажному черепу. Из раны хлынула кровь, мужик странно дернулся, после затих. За спиной раздался топот и запыхавшийся голос спросил:

— Что случилось?

Глава 5

— Что случилось? — повторил Дмитрий. Повторяться в этой ситуации было глупо, даже идиоту с первого взгляда стало бы ясно, что здесь произошло.

— Я, кажется, убил человека.

— Туда ему и дорога! — Ольга выбралась из-под обмякшего тела, пнула ногой мясистую тушу, приблизилась к своему спасителю, ласково провела рукой по депутатской щеке и улыбнулась. — Спасибо, — потом повернулась к опешившему брату, невозмутимо спросила: — Что еще должна сказать женщина, когда спасают ее честь, а может, и жизнь? — этой выдержке мог бы позавидовать спикер Государственной Думы.

— Я его убил. Все кончено, я пропал.

Елисеев обошел паникера, склонился над лысым в траве, прижал пальцы к окровавленной шее, замер на несколько секунд и, разогнувшись, хмуро подтвердил.

— Похоже, парень отдал концы, — вытащил из кармана носовой платок, брезгливо обтер кончики пальцев. — Оля, может, объяснишь, наконец, что стряслось? Кто этот тип?

— Платок надо будет сжечь, — проигнорировала сестра навязчивость брата, — нам ни к чему лишняя улика. А вот что делать с этой мразью, честно говоря, понятия не имею.

— Я убил человека, — напомнил о себе убийца.

— Прекратить истерику! — неожиданно рявкнул рекламщик. — Топайте оба за мной, — повернулся спиной и решительно двинул к опушке, откуда только что примчался. Его сестра ухватила незадачливого защитника за руку.

— Пошли! Димка знает, что делает. Надо ему довериться, все будет хорошо.

— Все рухнуло, мне конец.

Спасенная вдруг с силой рванула на себя спасителя и, буравя взглядом, прошипела прямо в лицо:

— Все только начинается, идиот! Ты поступил, как настоящий мужик, не смей вести себя, как мальчишка, и размазывать сопли. Вспомни, кто ты и кто этот ублюдок. Я горжусь тобой, ясно? А теперь возьми себя в руки, пошли! — Она разжала цепкие пальцы и пошагала без оглядки вперед, уверенная, что ее заступник послушно поплетется следом.

Как ни странно, эта уверенность передалась. Геннадия перестала бить мелкая дрожь, он успокоился, даже повеселел. Все происшедшее начинало казаться испытанием его сути, выдержавшей с честью серьезный экзамен. В самом деле, другой мог бы смалодушничать, струсить, а он повел себя мужественно. По первому зову кинулся на помощь, не побоялся рискнуть собственной жизнью. «А если бы этот гад оказался ловчее? Да запросто убил бы обоих! Наверняка какой-нибудь вшивый бомж, их сейчас по стране, что крыс по помойкам. Подумаешь, раздавил одну! Избавил общество от потенциальной угрозы, освободил налогоплательщиков от прожорливой прилипалы». «Освободитель» испытывал гордость: он на деле доказал свою нужность. Без сомнения, ни один из тех, кто мнит себя устроителем жизни, не осмелился бы так же активно вторгнуться в эту самую жизнь — суровую, неприглядную, ежеминутно проверяющую человека на вшивость. Ведь промедли он хоть на миг, и одна оказалась бы жертвой насилия, а другой — ненужным свидетелем, с которым известно как поступил бы такой подонок. Депутат содрогнулся, представив иной поворот событий. «Воистину, эта Оля абсолютно права: между тем, кто уверенно шагает сейчас вперед, и тем, что валяется с размозженной башкой под березой, есть огромная разница. Она отличает свободу от рабства, ум от безумия, человека от червя, которого следует беспощадно давить. Только что эти грани проявились особенно четко, совершилось не убийство, а благо… Однако с «идиотом» Ольга, конечно, погорячилась и поэтому, безусловно, должна извиниться. Нервы нервами, но терять контроль над собой не годится».

— Простите за «идиота», — вторгся в мысли виноватый голос. — Я просто очень за вас испугалась.

— За меня?

— Конечно! Эта туша весила не меньше центнера, плюс тупая агрессия, злоба. Да ему ничего не стоило прикончить нас обоих! Он же угрожал ножом, видели его финку? Жуть! Ладно бы убил только меня, но ведь этот гад мог бы зарезать и вас. А ваша жизнь несоизмерима с моей.

— Жизнь каждого человека есть величайшая ценность, — приосанился депутат. — И это не зависит от социального статуса.

— Скромность — неплохое качество для девицы. Серьезный политик должен знать себе цену. Убить меня — значит причинить горе только моему брату, убить вас — уничтожить сотни тысяч надежд.

«Ошибаешься, моя умница, — хотел было возразить народный избранник, — за мной стоят миллионы». Однако не сказал ничего, молча с достоинством вышагивал рядом, пытаясь предугадать финал неприятной истории. Но финал прорисовываться никак не желал, мысли, только что радующие ясной логикой, снова путались, трусливо прячась за одной, самой главной: его судьба по воле идиотского случая оказалась в руках посторонних. Единственное, чем может она быть одарена, порядочность этих двоих, вымостивших дорожку в ад благими намерениями потешить рыбалкой.

— Я сейчас, подождите, — бросил, не оглядываясь, Елисеев и пошагал к машине. Через минуту он скрылся в ее черной утробе, еще спустя минуту выпрыгнул оттуда с бутылкой и парой стаканов. Один, подойдя, сунул сестре, другой — ее избавителю.

— Себе? — тупо спросил тот. Ситуация приобретала комический оттенок, словно здесь не убийство обсуждать собирались, а резались в «очко», пытаясь при этом сообразить на троих.

— Я за рулем, — Дмитрий разлил по стаканам водку. — Пейте!

— С утра не пью, тем более натощак.

— Думаю, обычно вы и не убиваете с утра, — безжалостно отрезал Ольгин братец. — Пейте, вам обоим необходимо снять стресс. А закуску я прихватил, — он вытащил из кармана небольшую прозрачную коробочку, ловко поддел верх указательным пальцем, вручил каждому по бутерброду с красной икрой на масле, ухмыльнулся: — Извините, на черную не заработал пока, — и активно задвигал челюстями, прикрывая от удовольствия глаза. Похоже, эту парочку удивить чем-нибудь было трудно.

Геннадий опрокинул стакан, вяло зажевал. Икринки, попадая на зуб, лопались, выпуская приятную солоноватую жидкость. Внезапно вспомнилось детство, праздничный отцовский паек, дележ на троих дефицитного деликатеса. Отец от икры отказывался, говорил, терпеть не может эти соленые рыбьи зародыши. Наверняка врал, просто не хотел обделять жену и детей, которым осточертели тушенка да крупы. Захотелось вдруг до боли вернуться в детство, зарыться лицом в отцовскую шинель, ощутить щекой жёсткость сукна, пахнущего снегом и табаком, спрятаться от всех бед за надежной спиной. Депутата охватило раскаяние: он совсем забросил своего старика. После смерти матери заскочил только раз, да и то на поминки: то ли на сорок дней, то ли на первую годовщину. С сестрой перестал общаться. Не потому, что не любил обоих, напротив, просто времени на общение катастрофически не хватало. А на эту рыбалку хватило. И вот теперь он один, без охраны, хлещет водку в компании малознакомых, пусть и приятных людей, рефлексирует и безвольно выжидает, когда кто-то другой разрубит этот чертов гордиев узел, завязанный бездумным царьком, свалившимся по такому случаю с того света в подмосковный лесок.

Рекламщик с ловкостью официанта выудил из необъятного кармана штанин другую коробочку копию первой, лихо поддел крышку, одарил каждого малосольным пупырчатым огурцом, не забыв про себя.

— Еще по сто — это вам, для передышки, а я пока пошевелю мозгами. За удачу! — и чокнулся своим рыночным огурцом с парой стеклянных боков. Его сестра послушно сделала глоток, захрустела душистой закуской.

Спорить в такой ситуации было глупо. Геннадий выпил, надкусил крепкую, пахнущую укропом и чесноком огуречную плоть. Водка грела, приятно обволакивая мозги и желудок. Над головой неспешно плыли кучерявые облака, вокруг беспечно чирикали птицы, лицо ласкал ветерок, перед глазами маячила красивая женщина, под боком аппетитно хрустел огурцом давний помощник — все призывало не унывать и обещало решить любую проблему Сильного не так-то просто сбить с ног, и уж совсем невозможно свалить успешного. Фортуна, конечно, дама с капризами, но любимчиков не предает.

— План следующий, — прорезался Елисеев, — сейчас вас обоих отвожу к себе…

— Лучше ко мне, — встряла сестра. — У тебя консьержка. Она любопытная, вредная, помешана на политике да к тому же сплетница. Наверняка сразу узнает Геннадия. Думаю, ему ни к чему там светиться. А в моих выселках никому ни до кого дела нет.

— Логично, — кивнул брат, — поправка принимается. Отвожу вас на Полетаева, потом обратно сюда. Наведу тут порядок и к вам.

— Какой порядок? — тупо спросил виновник переполоха.

— Полный. В подробности, извините, вдаваться не буду, но, надеюсь, неприятностей мы избежим.

Депутатский желудок внезапно сдавило спазмом, к горлу подкатила тошнота, и Геннадия вырвало прямо под ноги, на майскую зеленую травку, подъянтаренную желтизной одуванчиков. Правую кроссовку заляпало мерзостью, от которой тут же опять стошнило. Рвота мучила минут десять, слезы, смешиваясь с соплями, текли по подбородку, вызывая острую жалость к себе и страх от непонимания, что происходит. Его мутило, корчило, крутило — казалось, этому кошмару не будет конца. Потом выворачивать наизнанку перестало. На голову, лицо и в сложенные лодочкой ладони полилась прохладная вода.

— Бывает хуже, — коротко заметил Дмитрий, аккуратно наворачивая на горлышко пластиковой бутылки синий колпачок.

Перед глазами мученика вспорхнули загорелые руки и принялись бережно отирать лицо приятно пахнущей вафельной тканью. Прикосновения были такими нежными и осторожными, что невольно вызывали слезу. Страдалец на мгновение ощутил себя умытым любимым ребенком, согретым первой лаской юнцом, умиротворенным любовником — кем угодно, но только не бледным, заблеванным слабаком, едва державшимся на ногах.

— Вы сильный человек, — шепнул в ухо мягкий голос. — Сильный и смелый, такие встречаются редко. Спасибо, — она, несомненно, бесстыдно льстила, но внимать этому бесстыдству хотелось бесконечно.

— Ну что, едем? — спросил рекламщик.

— Да, — твердо ответил умытый герой и первым шагнул к джипу.

* * *

Панельная хрущоба в Кузьминках никак не соответствовала той, которая здесь проживала. Убогость дома и околотка скрашивали лишь роскошный сиреневый куст у подъезда да трогательные горшочки с вьюнками на свежевыкрашенных стенах внутри.

— У вас тут очень мило, — покривил душой депутат. — А почему без консьержки? Мне, кажется, с ней безопаснее.

— В соседнем доме префект живет, иногда и нам с барского стола перепадает. Вот ремонт недавно сделали. Горшки развесила Антонина Романовна с первого этажа, она цветы разводит, говорит, в квартире девать уже некуда.

А консьержку заводить нет нужды. Народ тут простой, не богатый, все друг друга знают, чужого заметят сразу. Да он сюда вряд ли и сунется: поживиться особенно нечем. — «У нас никому ни до кого дела нет», — вспомнилось гостю, шагавшему по чистым выщербленным ступеням следом наверх. — Но при этом никто не сует нос в чужие дела, — добавила Ольга, остановилась перед коричневой дверью, отличавшейся от других разве что цветом и скудностью кнопок на дерматине, вставила ключ в замочную скважину, пару раз повернула, нажала на ручку и обыденно пригласила: — Входите.

Он тщательно вытер ноги о плетеный из разноцветных лоскутов круглый половичок и переступил порог.

Дыхание перехватило сразу, как только вошел в квартиру. Память вспышкой осветила прошлое, но не ослепила — обострила зрение, выхватившее с зоркостью лупы то, от чего так бешено заколотилось вдруг сердце. Деревянная вешалка с одиноким светлым плащом, чуть потраченный молью овальный напольный коврик зеленого цвета, колченогая тумбочка с бормочущим допотопным приемником, зеркало в массивной дубовой раме, пришпиленная к полосатым обоям записка «Буду в восемь, жди!» — все точно срисовано с того дома, где он хотел тогда навек поселиться. И запах, от которого лет двадцать назад кружилась до одури голова…

Хозяйка подошла к окну, распахнула форточку. Свежий утренний воздух тут же принялся разгонять аромат, которым хотелось надышаться впрок, запастись. Так, в девяностом мать запасалась всем, без чего не прожить нормальному человеку.

— Пусть выветрится, а мы пока кофе попьем. У меня есть настоящий рижский бальзам, любите кофе с бальзамом?

— Я сандаловый запах люблю, — неожиданно для себя признался гость, тащась хозяйкиным хвостом по квартире. — Двадцать лет назад у меня был друг, помешанный на ароматизированных палочках. Где он их тогда доставал, ума не приложу, но жег постоянно. Этой страстью заразился и я. Сейчас ваш запах вернул меня в юность.

Хозяйка понятливо кивнула и приоткрыла белую дверь.

— Вот ванная, вот полотенце, жидкое мыло на полке. Займитесь собой, а я займусь завтраком. Предпочитаете омлет, яичницу или вареные яйца всмятку?

— Крутые.

— Тогда у вас достаточно времени даже на душ.

Умываясь, он яростно хлестал себя по щекам, резко переключал краны с горячей и холодной водой в надежде, что все это снится. Наивные манипуляции доказывали, что происходящее — явь, а сон здесь — мечта идиота, который запутался в ситуации, точно шмель в паутине: вырваться силенок, пожалуй, и хватит, да «ткач» завораживает, заставляя забыться.

Геннадий Козел давно уже распрощался с розовыми очками, в которых таращился когда-то на мир, и в свои тридцать семь твердо усвоил, что прошлое с настоящим если когда и сходятся, то это — случайное пересечение различных витков спирали, по какой крутится жизнь, совпадений тут быть не может. Здесь же совпадало все: от имени и текста записки на полосатых обоях до цвета этих самых полосок и «Поморина», которым сейчас не пользуются даже древние бабки. Он взял со стеклянной полки тюбик, выдавил на указательный палец белую змейку, с силой потер зубы и десны. Кто бы сказал, что такое с ним может случиться, схлопотал бы тут же по морде. Жесткий прагматик, далекий от сантиментов, умник, вечно просчитывающий наперед чужие ходы, отличный психолог, способный многим туманить мозги, оказался беззащитным перед одной — той, что дурманила голову ему самому. В чем секрет такого дурмана, понять оказалось трудно. То ли пьянили имя, улыбка и запах, то ли тоска по юности, то ли презрение к зрелости, безумная гонка в завтра, неистребимая тяга к вчера — тут и черту не разобраться. Но эта странная девушка, вдруг возникшая на его пути, будто шла с ним рядом всегда, совмещая в себе одной сразу двоих — ту, которую никак не забыть, и ту, кого не встретить нельзя. Теперь прилепилась и третья, уверявшая, что способна гордиться убийцей. И все, с той самой первой случайной встречи в студии до жирной трясущейся задницы под березой — все выходило неотвратимым, тем, что в народе зовется судьбой. Фаталист тщательно прополоскал рот, осторожно промокнул лицо полотенцем, памятуя, что вытираться насухо вредно для кожи, пригладил пятерней влажные волосы, придирчиво оглядел себя в зеркале, улыбнулся довольно и вышел, наконец, из ванной, аккуратно прикрыв дверь. А за дверью, некстати вспомнив, что ухмыляться своему отражению — плохая примета, снова запаниковал, испытывая острое желание вновь почувствовать прикосновения смуглых рук, вселявших уверенность и силу, в которых он так сегодня нуждался.

В кухне пахло «арабикой», свежим огурцом и немного сандалом, ускользающим от жадного носа. На столе в тарелках дымилась яичница, зеленели на блюдцах кружки огурцов, возвышался стеклянный кофейник, в плетеной корзинке громоздились тосты, в приоткрытой масленке желтело масло, розетки краснели вареньем — все так и прыгало в рот. Гость почувствовал острый голод. А хозяйка стояла на стуле, рылась в буфете, занимавшем добрую треть крохотной кухни, и озабоченно бормотала что-то себе под нос. Она успела переодеться в широкие штаны из мятой ткани неопределенного цвета и просторный хлопчатобумажный серый свитер с закатанными по локоть рукавами. Мешковатость наряда подчеркивала стройность фигуры похлеще любого платья в обтяжку, впрочем, судя по всему, самой фигуре ее собственный вид был глубоко безразличен. Она, пыхтя, выудила из глубины керамическую темную бутылку и с победным «yes!» легко соскочила со стула.

— Отлично выглядите, молодец! — похвалила добытчица, доставая из ящика огромный нож с тяжелой деревянной ручкой. — Садитесь к столу и ешьте, не то остынет. Ваш заказ я переиначила на свой вкус, ненавижу крутые яйца.

— А вы?

— Я тоже буду, вот только открою бальзам, — повернулась к раковине и, деловито ухватившись за лезвие, шарахнула рукояткой ножа по керамическому горлышку с сургучом. Большой палец тут же окрасился кровью. — Черт! — неумеха быстро открыла кран, сунула руку под воду. — Вы не могли бы подать мне зеленку и бинт, Гена? Я, кажется, прилично порезалась.

— Где?

— Что — где?

— Аптечка где?

— В буфете, на нижней полке, — голос срывался, лицо обрело землистый оттенок. Она старательно отводила взгляд от розоватой струи и никак не походила на ту, что совсем недавно пинала окровавленный труп и восторгалась убийцей. В нелепом наряде, как будто с чужого плеча, перед Геннадием стоял жалкий подросток и, напуская на себя храбрый вид, трясся от страха.

Порез оказался довольно глубоким. Каким образом бедняжка умудрилась так сильно пораниться, понять было трудно. И уж совсем невозможно — почему вдруг хлопнулась в обморок, когда он заливал лекарством порезанный палец. Только что улыбалась, как вдруг оказалась на полу, «лекарь» и глазом моргнуть не успел. Геннадий растерялся. Он общался с разными бабами. Они мурлыкали кошками, царапались, истошно вопили, но ни одна не казалась такой беззащитной. Они все чего-то хотели: подарков, уступок, законного права хозяйничать в доме. И не мытьем, так катаньем добивались всегда своего. Эта же не клянчила ничего, напротив, сама предлагала поддержку. А получалось, что помощь нужна ей. Сначала — там, на поляне, теперь — в этой кухне. И выходило так, что, кроме него, помочь больше некому. Внезапно Геннадия охватила гордость, что родился мужчиной с данным природой долгом быть в ответе за того, кто рядом. Легко отвечать за прирученного, за своего. За чужого — гораздо труднее. Тут потянут только сильные, умные, смелые — надежные, с кем пропасть невозможно. Похоже, он один из таких. И помогла ему это понять простая учительница, которая пыжилась стать орлицей, а оказалась беззащитной синичкой, случайно влетевшей в его непростую жизнь. От умиления «психолог» едва не пустил слезу. Здесь, в этой скромной квартирке, где прошлое спуталось с настоящим, наедине с молодой и красивой женщиной судьба раскошелилась не на интрижку, а на чистый восторг и душевный подъем, какие он испытал однажды во сне. На чужих шести с половиной кухонных метрах нечаянный гость постигал свою суть, открывая с изумлением силу, о которой раньше и мыслить не мог. Пока в это открытие верилось трудно, но, будоража мозги, оно сводило на нет прежние представления о себе самом и о тех, кто мог бы стать рядом. Исчезала тщательно скрываемая от всех постыдная потребность в бабской опеке, возникала способность опекать самому.

Как и все, только что произведенное на свет, новое ощущение жадно потребовало подкормки. «Кормилец» бережно отер кровь с тонкого пальца, тщательно обработал зеленкой порез, туго забинтовал, легко поднял бедняжку на руки (хоть и весила за полцентнера) и осторожно уложил на диван в маленькой комнате, которая явно считалась большой. После закатал рукава, отыскал на балконе тряпку со шваброй, по-хозяйски навел в кухне порядок. Вернулся к дивану, уселся рядом на полу, уткнулся подбородком в сплетенные руки и принялся терпеливо ждать, не спуская глаз с лица на диванной подушке.

Прошла целая вечность. Глаза устали, мысли без устали носились по прошлому. Последний школьный звонок, запах мокрой сирени, пара цветков с пятью лепестками, дождливая ночь выпускного, молчаливое бегство вдвоем из актового зала, где отмечалось прощание с детством, осторожный поворот ключа, бешеный стук сердца. А потом — сплетни, ссора с отцом, глаза матери, услышавшей от сына, с кем вместо вуза тот собирается в ЗАГС. И предательство самого себя, лучшего, что в нем было…

Почему он тогда спасовал? Испугался разницы в возрасте? Осточертели чужие ухмылки и пересуды? Пожалел мать, глотавшую по ночам валерьянку? Все — чепуха! Теперь честно можно признать: он струсил взросления, необходимости выйти из подчинения, чтобы по-мужски вести за собой. Ему нравилось быть ведомым: легко, безопасно, приятно. И ошибочно. Результатом этой ошибки явился душевный гермафродит с повадками мужика и бабской сутью. А еще — склонностью к рефлексии и мазохизму, когда от попыток понять самое себя становится тошно и сладко.

С дивана послышался вздох, потом — нелепый вопрос:

— Гена, вы кофе пили?

— Нет.

— Почему?

— Не пью в одиночку, — улыбнулся он.

Через пятнадцать минут за столом, покрытым скатертью в бело-синих разводах, наворачивали горячую яичницу двое. Судя по скорости, с какой оголялись тарелки, оба едока с совестью были в ладу, на жизнь смотрели оптимистично, и совместный процесс поглощения пищи каждому доставлял удовольствие, что бывает с людьми далеко не всегда.

— Ты в какой школе учился?

— Во многих.

— А у вас был буфет?

— Был. Отцу от друга в наследство достался. Дядя Игорь первым поступил в академию и на радостях подарил нам всю мебель, копейки не взял. Мог бы, между прочим, толкнуть по приличной цене, тогда же народ гонялся даже за книжными полками. Помню, мать меня как-то выпорола, что ручку буфетную оторвал. Хотя, если честно…

— При чем здесь твой дядя Игорь? — не выдержав, расхохоталась Ольга. — Я тебя про школьный буфет спросила. — Она очень заразительно смеялась, подхватить этот смешливый вирус оказалось проще простого. И он подхватил.

Смех вызывало все. Ругань дворничихи за окном, наглая муха, норовившая усесться на выступавшую из сиропа вишню, никчемный вопрос, ответ невпопад, безумное утро, непонятный день, легкость перехода на «ты», необъяснимая готовность идти друг у друга на поводу — все смешило, радовало и скидывало каждому хохотуну лет по двадцать, превращая обоих в дурашливых школьников.

— А с чего ты вдруг вспомнила про школьный буфет?

— Кофе больше нет, — прыснула хозяйка. — Могу предложить зеленый чай, очень полезно для здоровья.

— Может, лучше тяпнем бальзамчику?

— Легко! — Она вскочила из-за стола, и уже в следующую минуту желудок приятно обожгло черным, густым, крепким напитком, напомнившим тот счастливый июль, когда пятиклассник Гена впервые был вывезен на курорт с чудным названием «Юрмала». — Еще по пятьдесят? Вместо кофе?

— Легко! — скопировал гость хозяйку. Его охватил вдруг азарт подражания. Захотелось так же бесшабашно отвечать, знать, как облупленных, всех соседей, заходить в никому не известный подъезд со смешными горшками на синих стенах, выставлять отметки своим школярам (ведь он же историк, черт побери! Мог бы работать в школе) — захотелось ясной, спокойной, размеренной жизни. Не на ходу отвечать по телефону близким, расслабляться по выходным, по будням вкалывать от души, материть без страха правительство, без упрека быть патриотом — жить, а не пытаться перемудрить жизненные законы.

— Гена-а, Геннадий Тимофеевич!

— Что?

— Тебя не дозваться, что-то не так?

— Все нормально.

— А про школу я вспомнила, потому что ты ел в точности, как мой сосед по парте.

— Да? И что же с этим обжорой случилось?

— Стал миллионером.

— Общаешься?

— Нет.

— Почему?

Она равнодушно пожала плечами:

— Не знаю, Неронов никогда мне не нравился.

— Как и я?

— Не поняла?

— Говорят, манера выдает натуру. Если мы с твоим одноклассником в этом смысле схожи и тебе неприятен один, значит, другой должен тоже вызывать антипатию, согласна?

— Нет.

— Почему?

— Неординарная вы личность, Геннадий Тимофеевич. Политик, как правило, не спрашивает, а утверждает. У вас же, дорогой депутат, сплошные вопросы.

— В таком случае, мой дорогой избиратель, перед вами редкий экземпляр, можно сказать, раритетный. Надеюсь, вы это учтете, когда придет время выбирать среди многих.

Шел откровенный треп, пустой разговор ни о чем двух взрослых, серьезных людей. Являлось ли это естественной разрядкой после недавнего стресса или взаимным желанием слушать друг друга — неизвестно. Но ни к чему не обязывающая болтовня доставляла обоим удовольствие, позволяя наивно верить, что макромир вокруг так же хорош, как и тот уютный мирок, в котором они сейчас пребывали.

В комнате зазвонил телефон.

— Извини, я сейчас, — хозяйка вышла, не прикрыв дверь за собой, словно давала понять, что тайн от гостя нет никаких.

Оставшись один, Геннадий рассеянным взглядом обвел кухню, машинально выбивая пальцами на столе барабанную дробь. Узкая мойка, буфет, плита, небольшой стол, пара плетеных стульев, один из которых под ним, веселая шторка в горошек, холодильник — последний раз в похожей кухоньке он был очень давно. Тогда напротив сидела другая хозяйка и с застывшей улыбкой терпеливо выслушивала беспомощный бред, какой нес ее запоздалый гость. Теперь же он больше слушал, чем говорил, не опаздывал, напротив, примчался вовремя, но его, не других, испытывала судьба. И это справедливым не показалось. Подобную несправедливость могут скрасить только подарки, какими та же судьба смягчает свои удары. Встреча с хозяйкой этого дома, кажется, могла стать таким щедрым подарком.

— Звонил Митя, — вернулась Ольга, — будет, минут через пять.

— Отлично, надеюсь, ему не составит труда меня подвезти?

Она присела на стул и мягко добавила:

— Все будет хорошо, поверь мне. Люди попадают и не в такие переделки, как мы. Все образуется, вот увидишь.

Из всех сказанных сейчас слов ему понравилось только одно — «мы». Оно означало готовность быть вместе, что бы ни случилось дальше. Остальное — набор фраз, способных без подкрепления делом вызвать одно раздражение, на такое он и сам большой мастер.

— Посмотри на меня внимательно, Оленька: похож я на человека, который нуждается в помощи или поддержке? — Депутат хотел напомнить о месте, какое занимает под солнцем, о своем утреннем смелом поступке, но решил промолчать. Умный и без того поймет, в чем смысл этой фразы, к дуракам же эта учительница явно не относилась. Многословие тут ни к чему.

— Ты не против, если я зажгу сандаловые палочки? — неожиданно предложила она. — Очень хорошо расслабляет, создает настроение. Я люблю этот запах, наверное, в прошлой жизни была индианкой, — рассмеялась славянка. Она только притворялась школьной учительницей, а на деле являлась ведьмой, самой что ни на есть настоящей — завораживающей, сбивающей с толку, способной околдовать. И очень красивой.

— В таком случае я готов стать индийцем в жизни сегодняшней.

…Ему давно не было так хорошо, так спокойно, радостно и легко. Димка привез кофе, продукты, бутылку французского сухого вина. Гость предпочел бы русскую водку, но со своим уставом в чужой монастырь, как известно, не ходят, а потому пришлось выпить то, что разлил по бокалам хозяйкин брат. На осторожный вопрос сестры: «Как там?» братец ответил: «Нормально», на этом их скупой диалог закончился. От собственных вопросительных интонаций Геннадий отказался. И не столько из гордости, сколько по возникшему вдруг чутью: эта родственная гостеприимная пара разобьется в лепешку, чтобы оградить своего дорогого гостя от неприятностей. Зажатый на хлипком стуле между холодильником и столом, он вспомнил, что значит семья, когда судьбою и Богом человеку с пеленок дарован друг. Не прилипала, не прихлебатель — тот, кто имеет в себе изначально черты близких по крови людей, и, подобно растению со своими ростками, они вместе питаются от общего корня. Вспомнил отца, с которым почти не виделся, кого никогда, к стыду своему, не расспрашивал об истории рода. Сестру — с ней общался урывками, всегда на ходу, без интереса к ее судьбе. Вспомнилась мать. В день ее похорон была важная деловая встреча, он приехал на кладбище, когда опускали гроб. Валил снег, и занятой сын принял слезы на отцовских щеках за тающие снежинки… Глупо, жалко, смешно. На что тратится жизнь? На погоню за химерой, на баб, на думскую свару, на попытки обскакать себя и других? «Суета сует и всяческая суета», — как сказал бы Экклезиаст. Тот мудрец подошел к истине близко, но так и не дал ответа, в чем же смысл жизни. А он прячется где-то около, совсем рядом. Может, в этом непривычном для русского носа сандаловом запахе или в винной капле на дне бокала, в смеющихся темных глазах хозяйки, в шутках ее неглупого брата, в аппетитной закуске, голосах за окном, в последних лучах заходящего солнца — во всем, что помогает человеку ладить с собой и миром.

— Спасибо, ребята, за сегодняшний день, мне пора, — гость решительно отодвинул кофейную чашку и улыбнулся хозяйке: — Следующий обед за мной. Как насчет грузинской кухни?

— Вы просто подталкиваете мою руку поставить в бюллетене против вашей фамилии галочку, дорогой депутат, — развеселилась избирательница. — Политик, который задает столько вопросов, вызывает только симпатию и доверие.

— Ну, так что, пообедаем вместе в следующую субботу? — непривычно для себя настаивал он.

— Неисправим и упрям! Принимаем приглашение, Митя?

— С удовольствием!

— Отлично, тогда созвонимся в пятницу, договоримся о времени. Я сейчас точно не помню, что у меня запланировано на конец недели. Сможете позвонить мне после восьми?

— Я — нет, — заявила Ольга.

— Почему?

— Потеряла твою визитку.

— Не проблема, записывай мобильный, — он продиктовал по памяти несколько цифр и задумался: — Черт, не помню дальше: то ли пять, то ли шесть. Надо же, собственный номер вылетел из головы, такое со мной впервые.

— А со мной частенько бывает, — признался Дмитрий. — Иногда даже номер квартиры с трудом вспоминаю. У вас мобильник с собой?

— Конечно.

— Сейчас наберем оба номера, какой-нибудь прозвонится.

Депутат пошарил по карманам и растерянно забормотал:

— Чертовщина какая-то, похоже, забыл, — только сейчас он осознал, что телефон, обычно трезвонивший постоянно, сегодня весь день непривычно молчал. — Ладно, сам позвоню. Я, в отличие от некоторых, нужную информацию не теряю.

Мобильный телефон не нашелся и дома. Это был сюрприз неприятный: вещица не из дешевых, недавно куплена, необходима позарез. Особенную досаду вызывала потеря информации, хранившейся в телефонной памяти. Однако, позлившись какое-то время, растеряха пришел к выводу, что особой трагедии нет, просто его помощникам придется лишний раз доказать, что недаром едят свой хлеб. «Ну и хрен с ним, другой куплю, — решил, засыпая, Геннадий. — С новым мобильником начну новую жизнь — с чистого листа, как в первое сентября. Без клякс, без ошибок, без чьих-то оценок. Сам себе — и учитель, и ученик». Он улыбнулся в темноту спальни, отметив школьный оттенок собственных мыслей. Тут же в памяти всплыли елисеевские слова, сказанные напоследок в машине, что все нормально, для беспокойства поводов больше нет, а утреннее недоразумение лучше забыть, выбросить из головы, как дурной сон. Димкин уверенный голос здорово обнадеживал. Успокоенный Геннадий перевернулся на бок, закрыл глаза, довольно вздохнул. День вышел длинным, насыщенным, не без эмоций. Завтра снова надо быть в форме, а потому выспаться необходимо. Заснул он на третьей минуте.

…Их гнали по этапу. На руках — железные кольца с цепями, на ногах — такие же тяжелые кандалы и кровь на стертых лодыжках. Под ногами чавкает осенняя грязь. Изможденные угрюмые лица, в глазах — покорность судьбе и страх, как у отданных на заклание. Идущий впереди внезапно споткнулся, рухнул лицом в чмокающую черную жижу. К нему тут же подскочил конвоир и принялся избивать прикладом беднягу. Тот подергался и затих. Остальные тупо наблюдали за жуткой картиной, ставшей для многих за время этапа привычной. Ни ропота, ни звука в защиту, даже ни вздоха жалости. Его захлестнула ярость, в голове зашумело, в артериях тяжело запульсировала кровь.

— Не сметь, мерзавец! — крикнул он и взмахнул кандалами. Ржавый железный лязг прозвучал, как набат. — Не сметь! — кричал во все горло незваный заступник, окончательно лишившись рассудка.

У конвоира от изумления округлились глаза и стали точно плошки с грязными донцами.

— Ах, ты, б…, — грязно выругался плюгавый мужичонка в длиннополой шинели и обрушил приклад на бритую голову бунтаря.

Череп едва не раскололся от нестерпимого звона. Боли не было, только внутренний звон, неожиданно дополненный лязгом снаружи. Арестанты молча гремели цепями, с ненавистью глядя на конвоира. Они не пытались протестовать, кого бы то ни было защищать, сохранять остатки достоинства — просто лязгали бессловесно цепями, и от этих несмолкаемых звуков разрывались сердце и голова. Он хотел заткнуть уши, но скованные руки едва дотянулись до правого уха, в левом по-прежнему грохотало. — Закройте мне ухо! — заорал арестант, обезумевший от невыносимого шума. Но этот вопль был услышан только одним — тщедушным садистом с прикладом.

— Закрыть? — усмехнулся конвоир, выставляя гнилые зубы. — Щас, — и снова взмахнул ружьем.

Крикун в ужасе дернулся и… проснулся. Над ухом разрывался телефон. Геннадий нащупал в темноте трубку и, не отойдя еще от ночного кошмара, пробормотал.

— Да?

— Спишь? — вкрадчиво поинтересовался чей-то бесполый шепот.

— Кто это?

— Ну, спи, убийца. Скоро проснешься.

Глава 6

— Машенька, сегодня я встречаюсь с сыном, — старший Козел сиял, как пробор плейбоя. — Представляешь, второй раз за месяц! Такого еще никогда не было, никогда. Никогда!

— Серьезно?

— Причем сам мне звонит! Это при его-то занятости? А вчера выдал: давай, говорит, батя, вдвоем куда-нибудь двинем. Посидим, за жизнь потолкуем, пропустим стаканчик. Ты на людей поглядишь, они — на тебя. Нигде ж, кроме дома да своей хламовой лавки, не бываешь. Сидишь бобылем у себя на Ленинском и дальше — ни ногой. А ты у нас, говорит, еще мужик хоть куда, тебя самого можно запросто выставлять в витрине — бабье завлекать. Представляешь, Машенька, так, стервец, и сказал: мужчина хоть куда, — расплылся в блаженной улыбке счастливый отец. Потом спохватился и строго добавил: — Я, правда, за «хламовую лавку» ему врезал. К любой работе нужно с уважением относиться, согласна?

— Конечно, Тимофей Иванович.

— Эх, Машенька, — мечтательно вздохнул отставной танкист, — если ты из моего непутевого депутата человека сделаешь, я у тебя в неоплатном долгу буду. Ничего не пожалею, клянусь! Только бы сбить с моего сына глупость да спесь, которые появились, когда он по дури в политики подался, — старший Козел помолчал и, стараясь поймать взгляд молодой коллеги, прилежно делающей какие-то записи, робко спросил: — Машенька, а он тебе как?

— Кто?

— Да Генка мой.

— Нормально.

— Геннадий вообще-то парень неплохой, — просиял отец, — заботливый, добрый, умный. В газетах о нем пишут, по телевизору показывают. Все, как говорится, при нем: и слава, и деньги… Счастья только нет. Меня корит, что бобыль, а сам живет настоящим бобылем. Ни жены, ни детей — одни избиратели. Болит у меня душа за него, Машенька. Вот если бы… — старший Козел многозначительно замолчал и замер на стуле, точно провинившийся школьник перед директрисой.

Несмотря на субботу, «Ясон» был пуст. Видно, все любители старины скакнули блохами в этот день на блошинку — опережать рыскающих антикваров, оптом скупающих старинные раритеты. В погоне за достоянием чужих предков важен тандем азарта с удачей, ни в одном салоне подобное найти невозможно. Эту нехитрую истину коллекционеров понял, похоже, и Тимофей Иванович. Помаявшись до обеда без покупателей, продавец-консультант после обеденного перерыва перебазировался в закуток эксперта, где, прислушиваясь к молчащему колокольчику над входной дверью, отводил с милой Машенькой душу. Душу, пользуясь отсутствием начальства, он изливал беспрерывно вот уже двадцать минут.

Мария захлопнула ежедневник, в котором пыталась безуспешно примирить дебит с кредитом, распоясавшиеся в ее кошельке не на шутку, и мягко спросила, заранее зная ответ:

— Вот если бы что?

— Если б, Машенька, вы с моим Генкой поладили, то лучшей невестки я бы себе не желал.

— Тимофей Иванович, мы ведь с вами играем, верно? — старший Козел молча кивнул. — И вы сами предложили мне условия этой игры, так? — снова молчаливый кивок. Бедный отец уже понял, что мечта породниться провалилась с треском, но вопреки разуму упрямо цеплялся за остатки надежды.

— Машенька, вы оба молоды, одиноки, красивые, умные. Вдруг это судьба? Ты пока не говори ничего, подумай, ладно? — Он так умоляюще заглядывал в глаза, что ей стало жаль вдохновителя идеи, воплотить которую в жизнь она согласилась так опрометчиво и беспечно. Марию просто подмывало высказать все, что приходило сейчас на ум, всю правду. О сыне — инфантильном, самовлюбленном, закомплексованном трусе, возомнившем себя вершителем чужих судеб, а с собственной сотворившем черт знает что, об отце — старом, наивном вояке, затеявшем нелепую игру не с оловянным солдатиком, а с сыном и не подумавшем, чем может обернуться для его взрослого чада эта игра, и о себе — безотказной, легкомысленной дуре, неспособной устоять перед соблазном влезть в авантюру. Она многое могла бы сказать человеку, кто годился в отцы, а набивался в друзья, но произнесла с улыбкой одну только фразу:

— Игру и реальность путать нельзя, вы согласны, Тимофей Иванович?

В магазине звякнул дверной колокольчик. Продавец приподнялся со стула, заглянул в приоткрытую дверь.

— Геннадий! Я же говорил ему: встретимся дома. Машенька, запри быстро дверь! Нельзя, чтоб мой Генка тебя здесь увидел, — и поспешил навстречу сыну, так некстати заглянувшему к отцу на работу.

Мария неслышно повернула торчащий в замочной скважине ключ, вернулась к столу и начала черкать на чистом листе квадратики. Первый — втянулась в увлекательную, но сомнительную затею. Второй — потащила за собой Елисеева, тот потянул за собой дружка. Третий — Димкин приятель вошел в раж и стал самовольничать, создавая проблемы. Четвертый — скорее всего, ее другу детства придется платить, чтобы утихомирить не в меру захваченного «ролью» актера. И пятый, самый главный: ей позарез нужны деньги. Безденежье становилось невыносимым, унижало, изматывало, опошляло цель, с какой Мария Корелли вернулась домой, в Москву. Цель простая и ясная — быть свободной, независимой, счастливой. Отсутствие денег превращало в труху каждый из компонентов и все три скопом. Она провела кривую, охватывающую небрежно начерченные прямоугольники. Вышел овал, похожий на ожерелье с дырками вместо камней — уродливое, тяжелое, которое придется таскать на себе, пока буду коситься друг на друга квадраты. За дверью немолодой мужской голос расписывал прелести работы в «Ясоне». Рисовальщица уставилась на корявую иллюстрацию своих размышлений. Старший Козел не уставал повторять, что за победу в придуманной им игре победителю достанется ценный приз. Как-то на днях придумщик признался, что необычную идею ему подсказало Машино сходство с двумя женщинами, единственными, кого любил его безрассудный сын — матерью и школьной учительницей. Но если материнская любовь человека спасает, то страсть женщины запросто может сгубить особенно если та старше, умнее, хитрее да к тому же еще эгоистка, готовая ради забавы подмять под себя чужую судьбу.

— Геннадий тогда на всех дома зверем смотрел, — откровенничал старший Козел. — Меня воспринимал в штыки, с матерью почти не разговаривал, с сестрой грызся постоянно. В военное училище не захотел поступать, хотя ему туда дорога была открыта. В историки пошел. Да ладно бы историей занимался, тоже дело неплохое, я лично эту науку уважаю. Так нет же, бросил аспирантуру, кинулся очертя голову в политику. Разве приличный человек будет заниматься политикой, Машенька? Там же одни троглодиты, болтуны, хапуги. Нормальных людей — раз-два и обчелся. А все из-за этой учительницы, черт бы ее побрал! Все нам назло, вся судьба наперекосяк. Никак не может простить, что мы его тогда отвадили от этой Ольги, — старший Козел вздохнул. — Две жены было, не ужился с обеими. Потому что теперь для него все бабы — или стервы, или шлюхи. Скажи, Машенька, как можно при таком отношении к женщине детей завести? А я внука хочу. У дочери две девочки, рожать больше не собирается. Кто фамилию нашу продолжит? Кому-то, может, она и не нравится, а мне стыдиться нечего. В нашем роду все мужики родине честно служили. Дед при царе есаулом был, революцию встретил в окопах, а в Гражданскую уже на стороне красных дивизией командовал. Правда, в тридцать восьмом его расстреляли, но потом посмертно реабилитировали. Отец, полковник пехотных войск, до Берлина дошел, два ордена Славы имел. Да и я не на завалинке семечки лузгал, есть кое-что за плечами. Мы все не властям служили — Отечеству. А сын мой с верхами шуры-муры разводит, тьфу! Вот скажи, Машенька, как можно в стране навести порядок, когда в собственной жизни бардак? У всех в этом возрасте семьи, дети, а мой, как перекати-поле: катится к власти и катится, даже семя некогда бросить. Пустоцвет и пустобрех! — Он задумался, потом невесело признался: — Может, и грех такое отцу говорить, но если бы моего сына как следует хоть разок клюнуло в темя, он бы опомнился и взялся за ум. Понял, что главное — не погоня за чужими голосами, а родные голоса в собственном доме. Поймет — мне тогда и помирать не страшно.

— Поймет, Тимофей Иванович. А вам рановато о смерти думать, вы еще пригодитесь и внучкам, и внукам, и детям.

— Думаешь?

— Уверена.

Вспоминая бесхитростный монолог, Мария усмехнулась. Бедный Тимофей Иванович даже не подозревал, насколько не трогали ее эти душевные излияния. Игра с отбившейся от семейного стада заблудшей овцой могла обернуться для игроков серьезной проблемой, и больше всего досталось бы в финале игрунье. Но в наивной затее отставного вояки был драйв, возможность пожить чужой, придуманной жизнью. Это перешибало любой риск.

Она прислушалась. За дверью беседовали громко и весело, как будто собирались из дома в гости, только спорили, когда выходить.

— Давай в восемь.

— Нет, это поздно, у меня рабочий день до семи. Ты предлагаешь мне ждать тебя целый час? Да я за это время домой доеду, поужинаю, чаек попью и успею что-нибудь по телевизору посмотреть.

— Ладно, подъеду к семи. Но сначала заскочим ко мне. Ты, между прочим, еще мою новую берлогу не видел, хоть посмотришь, как я живу.

— Посмотришь с тобой, как же. У тебя там небось охрана шныряет, а я чужих не люблю, тем более холуев.

— С каких это пор, отец, ты стал шарахаться своих собратьев? У меня всего три охранника, из них двое — бывшие военные.

— А третий?

— А третий — пропетый, — отшутился голос, что помоложе. — Кончай, батя, препираться! Я подъеду к семи. Покажу тебе свою квартиру, перекусим где-нибудь, потом заброшу тебя домой. Отговорки не принимаются, жди! — звякнул колокольчик, хлопнула дверь, и тут же наступила тишина.

Эксперт повернула в обратную сторону ключ, уверенная, что сейчас к ней снова заявится продавец-консультант. В салоне опять тренькнуло, послышались новые голоса. Женский о чем-то спрашивал, мужской терпеливо что-то бубнил, в бубнеж вмешался третий, порядком поднадоевший — все это было неинтересно. Она бросила ежедневник в сумку, привычно закинула ее на плечо, беглым взглядом окинула стол и вышла. Даже если податься в свободное время некуда, сиднем сидеть за рабочим столом — гробить жизнь.

Июньский день пропитался выхлопными газами и влагой после недавнего ливня. Москва, конечно, город волшебный, но фланировать по мокрым, загазованным улицам не хотелось. Мария посмотрела на часы: четыре. Самое бестолковое время: рановато даже для бокала вина. Она иронически хмыкнула. О чем можно думать, когда в кошельке забито только отделение для монет, купюры отдыхают в чужих карманах и радовать собой не собираются еще целых три дня. Только в среду мадам Подкрышкина вручит эксперту тощий конверт и скажет, как осчастливит.

— Вот, дорогая! Вы, как всегда, были на высоте, спасибо, — воткнуть бы ей это «спасибо» в глотку, чтоб подавилась.

«Дорогая» презрительно фыркнула и побрела к метро. С работой надо что-то решать. С одной стороны, здесь никто жилы из нее не тянет, народ (полтора человека!) относится с почтением, а шеф так и вовсе заглядывает в рот, справедливо считая, что наличие в куцем штате эксперта со знанием трех языков значительно повышает статус «Ясона». Это — плюсы, которые выглядели уныло, непрезентабельно и, являясь кандидатами на вылет, теряли силу. Минус один — жалкие копейки, ежемесячно вручаемые Викторией Акакиевной с покровительственной улыбкой. Но этот отрицательный знак перевешивал все положительные разом. Он перечеркивал будущее, и не предвиделось второго такого знака, способного при объединении с себе подобным дать положительный результат. Мария шагала, сосредоточенно разглядывая асфальт. Кроме математической головоломки, нагонявшей тоску, требовала решения еще одна: младший Козел. Вспомнился звонок среди ночи, когда насмерть перепуганный депутат требовал срочно приехать для обсуждения ситуации. В тот вечер она решила остаться в квартире, арендованной на время игры: в их выселках отключили горячую воду. Предусмотрительный Тимофей Иванович, просчитав наперед все ходы, учел и появление сына в доме мнимой учительницы. Памятливый отец воссоздал в деталях интерьер и скромную обстановку, где когда-то вправлял мозги той, что морочила голову его бедному мальчику. Отцовская память, как и стратегия опытного вояки, возымела эффект: гость с успехом проглотил наживку, подсунутую «хозяйкой» в паре с закоперщиком игрового эксперимента. Теперь игроков прибавилось, и один из «команды» вознамерился ввести свои правила, не задумываясь о результате. Безобидная забава превращалась в проблему, которая ставила под угрозу спокойную жизнь. Она свернула с Садово-Кудринской на Малую Бронную, чтобы дворами пройти к метро, и через пару шагов едва не пропорола носом асфальт, увидев вдруг под ногами жучка с красной пятнистой спинкой и черной головкой. «Божья коровка! — умилилась горожанка и бережно подхватила двумя пальцами залетное насекомое. — Господи, да откуда же ты тут взялась, малышка? — Маша вспомнила детский стишок и, продолжая шагать, зашептала: «Божья коровка, полети на небо, там твои детки кушают конфетки, чертям раздают, а тебе не дают». Но непослушная букашка, комфортно пристроившись на человечьей ладони, взлетать не собиралась, застыла, с интересом изучая линию сердца. И поступала мудро, потому что вместо конфеток небо одарило дождем. Раскрывать зонт Мария не стала: летний дождик — пустяк, дело привычное, а этот жучок — редкость и посылается на удачу. Так они и двигались вперед парой, с интересом приглядываясь друг к другу: одна — по мокрому асфальту на каблуках, другая — щекоча ладонь. Через десять шагов божьей коровке наскучила эта сплоченность, и она стартанула в небо, вняв, наконец, убедительным просьбам, а Мария раскрыла зонт и прибавила шагу. Мелкая сетка дождя сменилась тугими бечевками ливня, норовившими исхлестать незащищенные ноги. Девушка выскочила через дворовую арку на улицу и, прикрываясь зонтом, как щитом, рванула к спасительной букве «М». Проезжавшая мимо «Нива» обдала веером брызг из дорожной лужи, белый костюм, взятый только что из химчистки, покрылся бурыми пятнами. Прохожая злобно чертыхнулась вслед хамской колымаге и, придерживая сползающую с плеча сумку, попыталась отряхнуть заляпанный бок. Попытка вышла неудачной: мешал зонт, вырываемый из правой руки порывами ветра. Мария перехватила помеху левой рукой и наклонилась вперед, чтобы дотянуться правой до грязной юбки. Сумка соскользнула с плеча и шлепнулась в лужу. Бедолага чертыхнулась вторично, нагнулась ниже, стараясь ухватиться за мокрый кожаный бок. Нельзя человеку поминать часто черта, нечистый тут же объявится и примется вытворять всякие пакости. Из неловкой руки выпал зонт и, кувыркаясь, помчался прочь от своей корявой хозяйки, а из продуктового магазина напротив выскочил обвешанный пакетами хмырь и поскакал к серебристо-голубому «Фольксвагену», припаркованному у бордюра. Водитель торопился к комфорту, но в спешке врезался в бело-бурую немочь, удившую что-то в луже. На встрепанную мокрую голову посыпалась клубника, полетел лаваш в целлофане, тюкнул по носу твердый сыр, долбанула по макушке бутылка кампари. У Марии потемнело в глазах, и она рухнула в лужу, кляня погоду, природу и перестройку, способствующую щедрому отовариванию идиотов. Сверху спланировал белый пакет с синей аббревиатурой ЛДПР и прилепился к грешному рту, прикрыв заодно глаза, которые и без того не глядели б на этот мир. Заигрывание с божьей коровкой пошло не на пользу.

— Простите, Бога ради! Вы не ушиблись? Давайте я помогу вам подняться, — зачастил хмырь, отбросил в сторону привет жириновцев и ошарашенно уставился на асфальт. — Господи, Мария! Как вы здесь оказались?

— По вашей милости, — сдерживая ярость, она попыталась подняться самостоятельно, подчеркнуто не замечая протянутую руку. Однако попытка вышла такой неуклюжей, что мужчина, не выдержав, обхватил руками мокрую курицу и поставил перед собой. Помощь оказалась чересчур энергичной: курица ойкнула и странно качнулась вбок.

— Что-то болит? Вам плохо?

— Уберите руки! Из-за вас я, кажется, сломала каблук. — Она наступила на пятку и скособочилась. — Ну, точно! — Ее трясло от злости. На дождь, на вынужденное жлобство, не позволявшее купить машину из-за надежды сменить жилье, на безразличного ко всему кухонного делягу, валившего с ног приличных людей, но больше всего на себя — безмозглую клушу, служившую приманкой для всевозможных проблем. Она небрежно закинула на плечо добычу из лужи, задрала мокрый нос и бросила свысока: — Всего доброго, — при этом вид у гордячки был довольно плачевный.

— Подождите! Вы на машине?

— Какое вам дело?

— Вас же даже в метро не пустят. Вы себя хоть видели со стороны? — теперь уже ливень хлестал обоих, и кто спрашивал, выглядел не лучше той, от кого ждал ответа. Лоб облепили короткие темные волосы, которые казались мокрой тряпкой с изрезанным краем, натянутой плотно на череп, промокшая насквозь льняная рубашка прилипла к телу, светлые брюки потемнели от влаги и грязных брызг — угадать в этом непрезентабельном мужичонке хозяина «Ледяного дома» было трудно. — Давайте я вас подвезу, машина в двух шагах. — Он кивнул на «Фольксваген».

— Спасибо, не надо. Лучше подберите продукты.

— Ну и черт с вами! Делайте, что хотите, — Стернов склонился над разбросанным по асфальту товаром, а несговорчивая знакомая выпрямила спину и зашагала с надменным видом своей дорогой.

Дорога оказалась долгой, унылой, наперекор здравому смыслу. Через несколько метров вымокшая хромоножка начала сознавать, что сглупила, отказавшись от дельного предложения. Вернуться не позволяла гордость, идти вперед мешал проклятый каблук. Одна радость — обнаруженный зонт, зацепившийся за чахлый придорожный куст. На душе скребли кошки, вымокала не только материя, но и дух. Мария с ужасом поняла, что устала. От безденежья, от одиночества, от никчемной игры, в какую вляпалась сдуру, от самодовольной четы Подкрышкиных и «Ясона», с которым дальше некуда плыть — от всего, из чего складывалось ее «сегодня» без малейшего намека на проблески в «завтра». Это была, конечно, минутная слабость, но из минут складываются часы и, плавно перетекая в дни, исчисляют годами жизнь человека. Так кладется фундамент, где за прочность большого дома отвечает малый кирпич. Похоже, ее «дом» дает трещину. Сзади кто-то невежливо дернул за руку.

— Да постойте же! Вы что, оглохли? Я чуть глотку не надорвал, а вы даже не оглянетесь. Пошли!

— Собрали продукты? — но теперь, видно, оглох горлодер, тащивший ее к обочине. По правде сказать, особых усилий ему прикладывать не приходилось: скособоченная знакомая хромала послушно и резво.

— Куда ехать? — Стернов достал из бардачка пачку салфеток, бросил на колени промокшей пассажирке. — Посмотритесь в зеркало, может, пригодятся.

Из прямоугольного зеркальца на нее таращилось пугало — встрепанное, уродливое, бесполое, каким отгоняют ворон, а не впихивают в салон машины. Пассажирка решила, что водитель — непуганая ворона и, довольная точным определением, принялась себя осушать, предварительно доложившись.

— Дмитровское шоссе.

Они ехали молча, каждый обдумывая свое. Их связал только дождь да шапочное знакомство, при таком раскладе людям обычно не о чем говорить.

У «Волги» свернули налево и, попетляв, остановились у невзрачной кирпичной пятиэтажки.

— Далековато вас занесло.

— Не дольше, чем необходимо. Спасибо, что подвезли, всего доброго.

— И вам спасибо, что не убили, когда я толкнул вас в лужу. Удачи! — за этот насмешливый тон его стоило бы убить.

На следующий день в дверь позвонил курьер и вручил тщательно упакованную большую коробку. Когда адресат догадался, кто отправитель, посыльного и след простыл. А в прихожей нахально расположились светлые босоножки и простенький летний костюм цвета топленого молока. Наметанный глаз оценил эту простоту в три зарплаты эксперта.

* * *

— Ты охренел, что ли?! Соображаешь, на кого бочку катишь?

— Конечно, у меня котелок еще, слава Богу, варит. А вот ты из-за чего так возбудился, непонятно. Подумаешь, припугнул чуток. Да они нас вообще за людей не считают! Отгородились мигалками, охраной, мандатами и думают, так будет вечно? А хрен вам в задницу! И на каждого серого волка найдется своя красная шапка.

— Послушай, Машка, может, ты вправишь этому идиоту мозги? — взмолился Елисеев. — Иначе я его просто убью!

— Тогда тебя убьет наш главреж, потому что на мне держится весь репертуар.

Эта перепалка длилась уже полчаса. Они сидели на открытой веранде кафе и безуспешно пытались найти общий язык — троица бестолковых «шахматистов», неспособная закончить игру. Там, где партию должны вести двое, третий всегда только путает ходы да мешает.

С самого начала Мария была против идеи с насильником. По правде сказать, она, вообще, жалела, что поддалась минутному порыву откровенности и рассказала Димке о просьбе отца сыграть с его сыном шутку. В пересказе просьба выглядела нелепой, походила скорее на стариковскую прихоть, чем на отцовскую тревогу о сыновней судьбе. Однако старому другу идея понравилась, и он сразу, без приглашения, включился в «игру».

— Что мы имеем на входе? — озабоченно морщил лоб Елисеев. — Желание отца вернуть заблудшего сына — раз. Эгоиста, который живет только для себя — два. Закомплексованного мужика, помешанного на бабском идеале — три. И некую умницу, способную разрулить ситуацию — четыре. — Здесь «умница» скептически хмыкнула, но промолчала. — Что на выходе? Отцовское беспокойство о своем перезрелом чаде. Честно говоря, Машка, твой старичок бесится с жиру: сынок-то вполне успешный.

— Вот он и боится, что такой успех убивает в его сыне человека, понимаешь?

— Чтобы понять, надо чокнуться, как твой Тимофей Иванович. А кстати, я когда-то пиарил этого Козела. Тогда он был вполне нормальный мужик. Может, сейчас взлетел и, как все летуны, в полете подпортился? Не знаю, нам это по барабану, верно, Маняша? Мы должны нашего Икара спустить на грешную землю, пока он не грохнулся сам.

И они занялись «спуском». Достали приглашение на тусовку к художнику, чтобы засветиться перед труднодоступным объектом, поперлись парой на презентацию, где произошла «случайная» встреча, срежиссировали рыбалку с «кровавым» исходом и по воспоминаниям заказчика воссоздали интерьер Ольгиной квартиры. В результате, человек, привыкший водить за нос сотни тысяч, поверил вранью двоих. Наверное, все могло бы и дальше идти так же гладко, но вмешался третий — Димкин приятель, актер одного из детских театров, не к месту вдруг вспомнивший про «и аз воздам». Зазывая артиста в «игру», Дмитрий не подозревал о наличии тараканов в приятельской голове. Они поселились там, когда мать первокурсника ГИТИСа сбила насмерть черная «Волга». За рулем сидел депутат, предпочетший водителю молодую помощницу. Несмотря на поздний вечер, тут же нашелся нужный свидетель, который уверял, что пешеход перебегал дорогу на красный свет. Перед депутатом извинились, студенту посоветовали застегнуть роток на все пуговки, чтобы не раздражать тех, от кого зависит судьба государства. Сын молча похоронил мать, а после поминок дал себе клятву, что когда-нибудь отомстит. Случай представился через пятнадцать лет, и актер с упоением вошел в образ мстителя. Вот только несчастный дурень никак не хотел уяснить, что за зло, содеянное одним, другой не в ответе. Он упрямо твердил, что все политики одним дерьмом мазаны, и вонь одного всегда цепляет другого.

— Для таких сволочей человеческая жизнь, что пыль под ногами: ступил, отряхнулся и дальше пошел. Вчера — моя мать, сегодня — чей-то сын в Чечне, завтра еще какую пакость придумают. Они же не люди — нелюди, упыри, сосут нашу кровь и жиреют! А вы эту нечисть еще защищаете.

— Что ты несешь?! Не напрыгался в своих сказках? Решил из жизни спектакль устроить? У тебя погибла мать, случилось несчастье, но когда это было? При чем здесь Геннадий?

— Они все одинаковы: что старые, что новые. Расплодились, как крысы. Их давить надо, а я только нервы одной щекочу. Вот и посмотрим все вместе, как ей такая щекотка.

— Идиот, мы все вместе запросто можем загреметь за решетку! Думаешь, рядом с ним одни дураки? Никто не сможет вычислить тебя и твои ночные звонки?

— Ха!

— Сегодня вечером встречаюсь с нашим приятелем, — прорезалась третья. — Я сама попросила о встрече.

— Зачем? — насторожился Елисеев. — Мы же с ним договаривались завтра поужинать в «Ледяном доме».

— Вот ты, Митенька, и поужинаешь, если с тобой согласятся сидеть за одним столом.

— На что ты намекаешь?

— Не намекаю, а ставлю в известность: вы мне осточертели, ребятки, оба. Я открываю карты и выхожу из игры, — за столом воцарилось молчание.

— Не верю, — попытался скопировать великого режиссера жалкий статист.

— Напрасно, Егор. Вы, конечно, можете и дальше заниматься шантажом, только не забудьте раздать на память автографы своим юным поклонникам. Думаю, они вас больше не увидят. А ты, дорогой, ищи другую вывеску для «Контакта». Мне почему-то кажется, что скоро там все расконтачится…

— Постойте, — ошалело пробормотал незадачливый шантажист, — так нельзя!

— Как?

— Неожиданно, вдруг. Мы так не договаривались.

— Неужели?

— Вы, действительно, хотите все рассказать? Но вы же нас подставляете!

Она наклонилась к осточертевшему комедианту и доверительно сообщила:

— Нас нет. Есть только каждый, и у каждого есть свой выбор, — положила под блюдце деньги за недопитый кофе, улыбнулась двум дурням и поднялась с плетеного стула.

Дома Мария наградила себя за находчивость и терпение. Отключила телефон, включила приемник, нашла приятную музыку, плеснула в бокал мартини и уставилась бездумно в окно, наслаждаясь вкусом вина. Потом наполнила ванну, с блаженством погрузилась в душистую пену, шлепнула на глаза ватные лепешки, смоченные в крепком зеленом чае — довольная судьбой сибаритка упивалась гармонией. Она почему-то была уверена, что с этого вечера судьба начнет отвечать ей взаимностью.

Не успела выйти из ванной, как в дверь позвонили. Хозяйка догадывалась кто и потому пошла открывать как есть: в банном халате, с тюрбаном из полотенца на голове.

— Почему не спрашиваешь, кто звонит? — в прихожую ввалился Елисеев с огромным букетом.

— По какому случаю цветочки?

— Примите в знак восхищения вашей находчивостью, сеньора! Сегодня вы себя превзошли, — она молча развернулась и направилась в комнату. — Здорово ты его приложила, Маня! Бедняга напугался до чертиков, поклялся завязать со звонками и вообще забыть обо всей этой истории, — гость плелся следом, волоча, как веник, проигнорированный «знак». — Хозяюшка, цветочки бы поставила куда-нибудь, а? Завянут ведь без воды, — Мария равнодушно сунула розы в пустую вазу. — Маш, ну не дуйся! Кто же знал, что этому дураку взбредет в башку изображать из себя мстителя? У артистов, конечно, мозги набекрень, но я не думал, что наш окажется тоже с приветом.

— Твой.

— Ладно, пусть мой. А согласись, ведь отлично сыграл! Будь я на месте этого Козела, тоже поверил бы, честно. И кровь, как настоящая, и камушек. Здорово, правда?

— Елисеев, я жду гостя. И сейчас мне, извини, не до тебя, тем более твоего ненормального друга. — Она вошла в ванную, включила фен, принялась деловито высушивать волосы.

— Я же не Егор, — просунул нос в дверную щель настырный гость. — Что ты мне-то пудришь мозги? Какой гость? Козел? Он знает, где живет Ольга, а где Мария — этому деятелю до фонаря. Ты бы, хозяйка, лучше перестала злиться, чайком напоила, пирожком угостила, рассказала что-нибудь интересное, а уж потом проводила бы за порог.

— Елисеев, тебе не кажется, что наши отношения начинают смахивать на наклонную доску, где все катится в одну сторону?

— Если в мою, то вы, сеньора, все равно в выигрыше, потому как остаетесь на высоте, — его ухмылка обезоруживала, отбивая охоту язвить.

Димкин выбор партнера оказался ошибкой, что доказывало елисеевский тактический промах, но их совместной стратегии, выстроенной на интуиции одной и информации другого, позавидовал бы любой штабист. Воспоминания бывшего помощника, когда-то начинающего молодого политика, откровения Тимофея Ивановича, догадки и прогнозы Марии, удивительным образом попадавшие в точку, — все тщательно пережевывалось, анализировалось, обдумывалось сотню раз. А на сто первый была сделана ставка на главное, что определяло тайную суть депутата — трусость. Смелый защитник интересов народа являлся банальным трусом и постоянно чего-то боялся. Опасение утратить влияние, боязнь попасть кому-то на острый язык, страх заболеть, панический ужас превратиться в неудачника — всем правила ксенофобия, направленная не на чужих вне себя, а на чужое в себе. Когда рухнуло под березу грузное тело, к этим страхам прибавился еще один, самый главный — за свою жизнь. Приветствие далекого монаха-трапписта «помни о смерти» спустя века влетело в подмосковный лесок и раздвоилось в паре мужчин, напророчив одному бесславную кончину, другому — память о ней. Память обернулась тягой к тому, кто подарил жизнь — немолодому чудаку, рискнувшему поиграть с огнем.

Но ни о чем подобном Марии говорить сейчас не хотелось. Она не испытывала ни удовольствия, ни раздражения — только желание завалиться в постель, чтобы дать себе до утра передышку. От старого друга, новых забот, необходимости вскакивать под будильник, трястись в переполненном вагоне метро — от всего, что сокращало жизнь, одаряя каждую последующую минуту надеждой на перемены и делая ее желаннее предыдущей.

— Ты с Вадимом Стерновым общаешься?

— Иногда.

— Передай ему коробку, пожалуйста, — увидев изумление на лице Елисеева, она улыбнулась. — Ничего личного, просто произошла ошибка.

— Вадим не из тех, кто ошибается. Но и я не из тех, кто сует нос в чужие дела. Считай, что твое поручение выполнено. Как насчет чайку?

Хозяйка открыла рот для ответа, и тут в дверь кто-то позвонил.

— Мань, ты правда кого-то ждешь?

— Нет.

— А кто звонит, соседка?

— Не думаю.

— Тогда кто это?

— Не знаю.

Звонок повторился. Звонили вежливо, но настойчиво, словно давая понять, что звонивший хоть и хуже татарина, но отступать не намерен.

— Стой здесь, — перешел вдруг на шепот Дмитрий. — Я сам открою. Если что, набирай по телефону 02.

— Зачем?

Бывалый москвич выразительно постучал по своей голове пятерней, бесшумно двинулся к двери и застыл, пялясь в глазок. Затем жестом подозвал хозяйку, потыкал пальцем в круглое отверстие для контроля, ткнул туда носом, шепнул.

— Это он, что ли, гость?

— Нет.

— Откройте, пожалуйста, Мария, — вежливо попросил невозмутимый голос. — Я вам хочу кое-что вернуть. Отниму минуту, не больше, — в глазке замаячил металлический стерженек с бороздками, зажатый между большим и указательным пальцами.

Она сдернула с вешалки сумку, пошарила внутри рукой — так и есть, ключа от рабочей каморки не было. Растяпа обреченно вздохнула.

— Черт бы побрал твоего кабатчика, открывай.

— Ага, моего, — подозрительно легко согласился старый друг, выполняя команду. — Только я в этом почему-то не уверен.

— И напрасно, только уверенный в себе человек может творить чудеса. А без чуда жизнь, что затхлая вода. Правда, Мария?

— Привет, дорогой! Проходи, мы как раз чай собирались пить, — Елисеев радостно тряс протянутую руку, наглея с каждой секундой.

— Добрый вечер, — переступил порог хозяин «Ледяного дома». — Извините за вторжение, Мария, но вы обронили в машине ключ. Я подумал, наверное, он вам нужен. Вот, — Стернов протянул злосчастную пропажу и улыбнулся, — за приглашение спасибо, но пить не хочется. Я бы лучше умял сейчас целого барана или быка. Весь день мотаюсь, присесть некогда, голодный как черт. Может, поужинаем вместе? Можно у меня, можно у конкурентов. Я знаю одно место, где готовят потрясающее чанахи. Шеф-повар — мегрел, второго такого не то что в Москве, во всей Грузии не найти, — его улыбка вызывала желание немедленно выскочить в дверь, сбежать галопом с лестницы и, очертя голову, помчаться следом куда угодно: в ресторан, в омут — только бы не отставать. Над ухом плотоядно захрюкал ренегат Елисеев.

— Маш, поехали! А чайком ты нас в другой раз напоишь.

— Я тебя, дорогой, и в этот раз не собиралась поить. Спасибо, Вадим, за приглашение, но мне завтра рано вставать.

— Понял. Еще раз извините за бесцеремонность, всего доброго, — вежливо попрощался непрошеный гость и вцепился в дверную ручку.

— Подождите, — хозяйка нырнула за вешалку, достала большой пакет. — Вот, возьмите, пожалуйста. Наверное, ваш курьер что-то напутал, это не мое.

— Наверно, — кивнул Стернов и вышел, небрежно подхватив пакет.

— А ты чего ждешь?

— Машка, какая муха тебя укусила?

— Спокойной ночи, Митя.

Второй молча вздохнул и последовал вслед за первым.

…Прошел месяц. С макушки лета на москвичей сыпались крымские абрикосы, азербайджанские помидоры, рязанские огурцы, молдавские персики — содружество наций плевало на бредни политиков и, торжествуя победу над глупыми хиляками, ублажало жителей российской столицы. Всех, кроме одной. Эксперт «Ясона» экономила: копила деньги на машину. Копить оставалось пустяк — три года. Скопидомство пошло на пользу, сброшенные килограммы потянули за собой несколько лет, и Мария Корелли вплотную приблизилась к Маше Бодун. Первым приятную перемену заметил Тимофей Иванович.

— Машенька, ты молодеешь прямо на глазах, совсем девочкой стала, — старший Козел запнулся, видно, хотел о чем-то спросить, но не решился. Обмахнул пушистой метелкой фарфоровую барышню в кринолине и с гордостью доложился:

— А я переезжаю к сыну.

— Правда? Очень рада за вас, Тимофей Иванович.

— Спасибо! Генка сильно изменился в последнее время, он стал почти таким, как раньше: добрым, внимательным, чутким. Представляешь, Машенька, ругается на меня. То злится, что я не показываюсь врачу, то кричит, что я как попало питаюсь, и заваливает продуктами, то требует, чтобы я нашел помощницу по хозяйству, а не корячился сам с уборкой. Но мне в радость наводить чистоту, правда! Мы, бывало, с его матерью часто убирались на пару: я пылесосил, она полы мыла и пыль вытирала. Хозяйка была отличная, все сверкало, как на витрине. Сейчас таких не встретишь, особенно среди молодежи. Все карьеру делают, за домом следить некогда. Вот признайся, Машенька, не любишь убираться?

— Нет.

— Ну и ладно, — улыбнулся чистюля, — в конце концов, для современной девушки это не главное. Гораздо важнее — душу не потерять, — он помолчал, с интересом наблюдая, как молодая коллега изучает с лупой икону. — У тебя, Машенька, душа светлая, ты ее береги.

— Спасибо, Тимофей Иванович.

— Это благодаря тебе мой сын снова становится человеком. Родных вспомнил, о простых людях стал задумываться. Уж не знаю как, но фанаберию ты с него сбила, точно.

— Вы преувеличиваете. Мы с Геннадием знакомы всего три месяца, невозможно за такое короткое время изменить человека. Ваш сын сам по себе неплохой, просто немного от вас отдалился, потому что завален работой.

— Не согласен, но спорить не буду, — прорезался в отставном полковнике старый стиль. — А у меня к тебе деловое предложение, Маша.

— Слушаю, Тимофей Иванович.

— Я предлагаю совершить обмен.

— С кем?

— Со мной.

— Чем будем меняться? — улыбнулась она, откладывая «Иоанна Крестителя» в сторону. — Рабочими обязанностями?

Старший Козел не заметил иронию и торжественно объявил.

— Квартирами!

В каморку вплыла распорядительница ясоновских деньжат.

— Тимофей Иванович, сейчас в салон зайдет покупатель, а продавца нет, — воркующий тон скрывал недовольство.

— Потом договорим, — шепнул Козел, поднимаясь со стула. — Вы, как всегда правы, Виктория Акакиевна, виноват.

— Ох, уж эти старики, — снисходительно обронила главбух, когда за продавцом закрылась дверь. — Исполнительны, надежны, честны, но зануды страшные. Восхищаюсь вашим терпением и умением их выслушивать, дорогая, — супруга владельца «Ясона» давно приметила странную дружбу, но смотрела на посторонние разговоры в рабочее время сквозь пальцы. Дальновидная Виктория полагала, что иметь в штате пару, близкую к влиятельному лицу, лучше, чем одиночку. Кроме того, не исключалась возможность роскошной свадьбы, на которой хотелось бы побывать, а потому приходилось одинаково ворковать и с потенциальной невестой, и с ее возможной родней. — Вы сделали работу, о которой я вас просила?

— Да, конечно, — Мария передала икону. В темную доску вцепились пальцы, унизанные старинными перстнями.

— И что?

— Думаю, это пятнадцатый век, псковская школа. Возможно, под верхним слоем краски лежит еще один, более ранний. Можно попытаться раскрыть.

В холодных глазах вспыхнул жадный огонек.

— Умница, дорогая! Я поговорю с Игорем Дмитриевичем о повышении вашей зарплаты, — и выплыла, прижимая к пышной груди раритет.

Через несколько минут на стуле для клиентов снова водворился продавец-консультант.

— Мадам Подкрышкина с мужем отбыли в неизвестном направлении. Ну так что, Машенька, дашь ответ сразу или подумаешь?

— Тимофей Иванович, вы меня, честно говоря, ошарашили.

— Почему? Миллионы людей меняются, что тут необычного?

Разговаривать с ним, в самом деле, становилось трудно. Похоже, бывший военный оставался пребывать в том измерении, где главным достоинством каждого было умение подчиняться без размышлений.

— Вы представляете хоть немного, сколько стоит ваша квартира?

— Представляю, конечно. Ну и что?

— За вашу можно выручить целое состояние, за мою — копейки.

— Я старый человек, девочка, мне самое время о душе задуматься, а не о сберкнижке. На тот свет не с деньгами приходят, Машенька, с памятью. Как жил, сколько добра и зла после себя оставил — всю жизнь вспомнить придется, за все ответ надо будет держать. Ты думаешь, чем я в своих хоромах занимаюсь? Память тренирую, а покойники мне помогают, напоминают, если что подзабыл. Родители, жена, друзья — пока с каждым не переговоришь, не заснешь. Бывает, такое припомнят, что, кажется, не человек ты — дерьмо.

А бывает, что вроде и не напрасно небо коптишь. Во мне, Маша, света и тьмы почти пополам, а я хочу эту хилую разницу увеличить. Кто мне помешает, скажи? Или, может, ты собираешься доказать, что лучше запустить в свой дом чужих, чтобы драть потом с них шкуру? Или рассорить наследством детей? Или расплатиться добром за добро да при этом самому не остаться в накладе? Кто, кроме меня, знает, что лучше?

На столе зазвонил мобильный телефон. Скоро с этим мобильником придется расстаться: Мария не может вечно оставаться Ольгой.

— Привет!

— Добрый день.

— Как дела?

— Нормально.

— Я могу сегодня подъехать, скажем, часам к девяти?

— Что-то случилось?

— Нет, просто нужно поговорить.

— Хорошо, подъезжай.

— Тогда до встречи.

— Пока.

Старый танкист поднялся со стула:

— Предлагаю на этом поставить точку. А тебе даю на размышления сутки, завтра жду ответ. Ты человек неглупый, надеюсь, решение примешь правильное, — и, развернувшись, решительно шагнул к двери. Военная выправка в нем еще сохранилась.

— Я согласна.

…Наверное, нечто похожее испытывает актер после удачно сыгранной трудной роли: гордость, что справился, и сожаление, что уже ничего нельзя изменить. Сколько раз она ругала себя за легкомысленное согласие сыграть то, о чем понятия не имела — бесталанная, самонадеянная дилетантка, которую дергали в разные стороны самозваные «режиссеры». Один талдычил о сверхзадаче слишком общо и туманно, другой, напротив, увлекся деталями и чуть не испортил общий рисунок роли. «Актриса» поправила салфетку на накрытом для чая столе и осмотрела крохотную кухню. Кажется, старший Козел заблуждался, обвиняя бедную учительницу, что она испортила сына. Вряд ли человек, так трогательно создающий вокруг себя уютный мирок, мог быть коварным и наглым. Скорее всего, отца мучили ревность, родительский эгоизм и нежелание признавать взросление чада. Впрочем, теперь это не ее забота. Завтра она отдаст ключ от одной квартиры и вернется в другую, чтобы готовиться к переезду в третью, самую лучшую, отказаться от которой способен только святой или безумец. Ни к тем, ни к другим Мария себя не причисляла.

Без двадцати десять в дверь позвонил припозднившийся гость.

— Привет! Прости, пожалуйста, что опоздал. Прозаседали больше, чем планировали, почти на час.

— Ничего страшного, проходи. Зато я успела тетради проверить. Чайку попьешь?

— Ты очень похожа на мою учительницу английского языка, даже интонации у вас одинаковые. Она тоже всегда так спрашивала: чайку попьешь?

— Все учителя похожи друг на друга, и говорим мы с одними и теми же интонациями — менторскими. Я, кстати, терпеть это в себе ненавижу, стараюсь от такого тона избавиться. Пока не получается.

— А вот «терпеть ненавижу» не скажет ни один серьезный учитель, — улыбнулся Геннадий. — Я знаю только двоих, кто так говорит.

— Ну что ж, значит, ты слышишь это от несерьезных. Мой руки. Чай будешь черный, зеленый?

— Кофе, если можно.

За столом гость задумчиво озирался, молча таращился в окно, вздыхал, накачивался кофеином. Младший Козел явно держал что-то себе на уме и, вроде, собирался этим поделиться, но оттягивал время. Он не смотрел, впитывал все, что его окружало — запахи, краски, предметы, хозяйку, невозмутимо попивающую в молчании зеленый чаек.

— А я забираю к себе отца, теперь мы будем куковать с ним на пару.

— Проблем не боишься?

— Нет, у меня классный старик. Бывший танкист, полковник в отставке. Одно время мы почти не общались, теперь созваниваемся постоянно, иногда вытаскиваю его куда-нибудь поужинать вместе. Знаешь, оказывается, это здорово, когда есть кому на тебя поворчать.

— Он ворчливый?

— Бывает. Но его ворчание меня не напрягает, скорее, наоборот.

— А мать?

— Мама умерла.

— Прости, не знала.

— Ничего, все нормально. Это случилось давно.

— Ты один ребенок в семье?

— Нет, нас двое. Сестра старше меня на четыре года.

— А у меня никого.

— И родителей нет?

— Никого.

— Плохо. Человек должен знать, что кому-то нужен. Я сам только совсем недавно понял, что с родными лучше, чем без них. Правда, если твоя родня — нормальные люди.

— Звонки прекратились?

— Да, — он отставил пустую чашку — Оля, я хочу тебе кое-что сказать.

— Слушаю.

— Во-первых, спасибо.

— За что?

— Ты помогла мне расстаться с прошлым.

— Странное заявление для историка, хоть и бывшего. Тебе так не кажется?

— Не кажется. Знаешь, почему так легко я согласился тогда с вами поехать? Из-за тебя. Ты очень похожа на женщину, которую… — он запнулся, подбирая слова, — которая много для меня значила. Когда мы впервые случайно встретились в Валькиной студии, мне показалось, что я спятил. Улыбка, прическа, фигура, голос, имя, даже манера поправлять очки — я решил, что у меня с головой не в порядке, потому что таких совпадений не может быть. Потом мы столкнулись на презентации, помнишь? И я заметил разницу между вами, но все равно меня продолжало к тебе тянуть. Ты как будто раздваивалась: то одна выступала из тебя, то другая. Иногда у меня двоилось в глазах, но чертовски хотелось узнать, кого в тебе больше: той, что вижу я, или той, какая ты есть на самом деле.

— Узнал?

— Нет. Наверно, не хватило любознательности, а может, желания. Не знаю. Тот случай в лесу помог мне понять, что погоня за прошлым может далеко завести. Я решил вовремя остановиться и не искушать судьбу. Можно гоняться за мотыльком, но нельзя бегать с сачком за тем, что уже давно прожито. Глупо воскрешать в одном человеке другого да еще при этом наивно надеяться, что сейчас вдруг тебе откроется истина, — он усмехнулся. — Как говорил Паскаль[1], истина настолько мала, что мы почти всегда делаем промах, а если и попадаем в точку, то только размазываем ее. — Марии надоело выслушивать этого человека. Раздражали яканье, выспренность речи, способность к пустой болтовне, самолюбование, запоздалое прозрение, трусость, умение во всем себя оправдать. Может быть, для политика эти качества необходимы, но рядом с таким мужчиной у женщины от тоски сводит скулы. Не предлагая больше кофе, хозяйка принялась убирать со стола. Гость намек понял и отклеил от стула свой зад. — Я, собственно, пришел попрощаться.

— Уезжаешь?

— Да, — младший Козел явно врал, но ей это было на руку. Мария поставила в сушилку чашку донышком вверх, отвернулась от крана и улыбнулась.

— Тебе тоже спасибо. За мужество, за откровенность, за доверие.

«Цыган видит на сто метров под человеком», — любил говаривать в свое время отец. Цыганская дочка с детства зарубила себе на лбу отцовскую поговорку.

Глава 7

Мария легко спрыгнула со стремянки, плюхнулась в кресло и уставилась на оформленное тканью окно, с удовольствием разглядывая итог своей нелегкой работы. С этой шторой пришлось помучиться, но результат того стоил. Может, плюнуть на карьеру эксперта да податься в дизайнеры? Мысль неплохая, учитывая, что отделкой новой квартиры занималась сама хозяйка, а вышло не хуже, чем у любой новомодной дизайнерской фирмы. Она схватила складную лестницу, оттащила ее на балкон, неспеша, продефилировала по комнатам, наслаждаясь прикосновением пяток к гладкой поверхности покрытого матовым лаком дуба, потом отправилась в кухню, не поленилась сварить себе кофе, наполнила дымящимся душистым напитком чашку и посмотрела на часы. До Димкиного прихода оставалось двадцать минут. В духовке зажаривалась курица, в холодильнике скучали закуска и пара не заправленных майонезом салатов, в баре стояло вино, накрыть стол — пара пустяков, в крайнем случае, Елисеев поможет. Она полюбовалась темно-коричневой пенистой шапкой, с наслаждением втянула в себя крепкий кофейный дух, сделала пару глотков, откинулась на спинку обитого кожей диванчика и довольно вздохнула — в такую удачу не верилось до сих пор.

Шла первая неделя жизни на новом месте. Новоселка наслаждалась раздольем, как молодь, выпущенная из садка в реку. Здесь все казалось чрезмерным и вызывало восторг: Фрунзенская набережная в двух шагах, вид из окон, просторные комнаты, высоченные потолки, улыбчивая учтивость незнакомых пока соседей. Здесь даже лица казались другими — открытыми, доброжелательными, интеллигентными — лица потомственных москвичей, а не тех, кто приперся сюда в поисках легкой наживы. Конечно, римская квартира во многом превосходила московскую, но та была кичливой хозяйкой, а эта сразу стала подругой. Пусть шумноватой, слегка старомодной, с грузом прошедших лет, зато приветливой, яркой, светлой, способной с первой минуты знакомства одаривать теплом и уютом. Словом, римских денег, целиком потраченных на «подружкин» макияж, жалеть не приходилось. Но самое главное — тут все принадлежало только ей, Марии Корелли! Она до сих пор не могла понять, как человек, не отличавшийся ни особым умом, ни щедротой, ни благородством оказался способным на подобный поступок? Кому скажи, никто не поверит. И как отреагировали его дети, когда у них из-под носа увели такой лакомый кусок? Сейчас родня дерется между собой за наследство, как бездомные собаки — за кость, а тут не косточку проворонили, целую тушу. Впрочем, это — забота семейства Козелов, она теперь к их делам не причастна. Маша вспомнила улыбку Тимофея Ивановича, когда был подписан последний документ.

— Очень надеюсь, Машенька, что ты так же рада, как я, — с похожей улыбкой смотрел отец, когда его дочка приносила из школы пятерки.

Хозяйка глотнула из чашки, обвела глазами уютную кухню. Именно такую всегда и хотелось: веселую, залитую солнцем, нашпигованную всевозможной технической ерундой, облегчающей быт. Допила кофе, вымыла чашку, прошла в гостиную, пристроилась в кресле, включила телевизор. По экрану бегали какие-то люди и, размахивая пистолетами, стреляли друг в друга. Опять боевик, неужели народу не осточертела подобная ерунда? Досадливо нажала на красную кнопку пульта, вперилась в принаряженное окно. Наверное, стоит подвести кое-какие итоги.

«Итак, едва приземлившись, в аэропорту наткнулась на Елисеева — безусловно, удача, комментарии тут излишни. Без посторонней помощи довольно быстро нашла работу, пусть за копейки, но главное зацепиться — с натяжкой это тоже можно назвать везением. Потом судьба подбросила старшего Козела, что оказалось не просто удачей — успехом. Переселиться с рабочей окраины в один из престижных районов, да еще на большую площадь, да еще без копейки доплаты — кто усомнится, что ей повезло, тот не жил не то, что в Москве, на планете Земля, потому как только марсианин смог бы отнестись к такому переселению равнодушно». Тут новоселка заерзала в кресле, осознав, что беззастенчиво воспользовалась стариковским порывом. Однако, чуток поерзав, решила, что совесть может заткнуться: сомневаться в здравом уме Тимофея Ивановича — значит самой становиться дурой. Кроме того, этот успех заслужен: с ее помощью стали счастливее отец и сын. Как там у Окуджавы? «Дай Господи каждому, чего у него нет». Человек не Господь. Одаривать каждого — не хватит ни сил, ни души, ни подарков, а вот поднапрячь мозговые извилины, чтобы помочь другому заполнить в себе пустоту, — приятно и вполне в человеческих силах. Если кто-то другой окажется при этом еще благодарным, такое «напряжение» окажется приятным вдвойне.

Мария подошла к окну. У подъезда застыли припорошенные первым снегом машины, в основном иномарки. А ей снова придется толкаться в метро. Удачливой, умной, находчивой — безденежной идиотке, которая никак не найдет применения своим достоинствам… Жить по-прежнему на жалкую подачку в «Ясоне» уже невозможно. Может, открыть собственный бизнес? А что она может? Переводить с других языков на русский или наоборот? Этим приличных денег не заработать, а надрываться за копейки нет смысла. Стать конкурентом славной чете Подкрышкиных? Одно дело — оценивать чужие иконы и совсем другое — сбывать свои, можно легко получить по башке или загреметь за решетку. Что же она умеет еще? Да ничего, только пудрить чужие мозги, вот это получается превосходно, по крайней мере, есть хоть какой-то результат. И результат этот, кстати, переплюнул все ожидания. Мария задумалась: если б следом за старшим Козелом кто-нибудь еще предложил бы такую «игру», согласилась бы подыграть? И, поразмыслив пару секунд, отчетливо поняла: да. Потому что, как выясняется, Мария Корелли — азартная авантюристка. А ее сдержанность, осторожность и прагматичность, чем она всегда гордилась, заслоняясь от промахов, словно щитом, — глупые принципы, готовые тут же дать позорного деру, стоит только снова появиться возможности дергать человека за уязвимые ниточки-нервы, как кукловод дергает послушную марионетку за суровые нитки. Вот ради таких — чуть заметных — движений она с радостью ответит «да».

В дверь затрезвонили, будто звали бежать с ведром заливать пожар у соседей.

— Кто там?

— Я! — на пороге отдувался принаряженный Димка с букетом белых роз в целлофане и упакованным в плотную бумагу каким-то предметом, подозрительно смахивающим на беременную швабру. — Через порог подарки не вручают, приглашай, дорогая хозяйка, в дом. А то я эту дуру, — кивнул на бумагу, — сейчас уроню, еле допер.

— Надо было у подъезда припарковаться, тогда не пришлось бы тащить на себе.

— Надо было родиться в Сахаре, где народ разъезжает на экологически чистом, двугорбом транспорте и до самого горизонта — никого, только песок под ногами. А у нас приличному человеку негде не то что машину поставить, инвалидную коляску приткнуть. С новосельем тебя, Маня! — Гость сунул в руки букет и деловито озаботился: — Где тут гостиная?

— А другие комнаты тебя не интересуют?

— Пока не пристрою эту оглоблю, — он ухватился за «швабру», — мой интерес не проснется. Веди!

— Ты уверен, что ей место именно там?

— Уверен, — важно пропыхтел за спиной Елисеев.

Когда он освободил от бумаги подарок, Мария поняла, что важничал ее друг не напрасно. Прихотливо изогнувшись, тянулась с черного диска вверх диковинная скульптура цвета медового янтаря. Безголовая, безрукая, безногая, с темным островком кудрявой коры над изгибом и узкой щелью под ним, шелковисто гладкая — победно сияющая. Марию вдруг бросило в жар. От этой странной ленивой неги, бесстыдного откровения, от невинности, в которой скрывался порок, несло мощнейшей эротикой.

— Это кто? То есть что?

— Оговорка по Фрейду[2], — довольно ухмыльнулся даритель. — Знакомься, это Она.

— Просто — она?

— Если хочешь, можешь придумать другое имя. Например, Женственность, Мечта или еще какая хрень, дело твое. Но мне кажется, имечко, что надо: коротко и ясно. Автор — Антон Наскальный, мой приятель из Питера, молодой скульптор. Симпатичный очкарик, скромник, не курит, не поддает, обожает колечки с творогом и фильмы ужасов. Вот такой безобидный мальчик, сахарный петушок на палочке. Подозреваю, что он гений.

— Он работает по дереву?

— Антошка с камнем работает, с деревом балуется. Ты еще у него в мастерской не была, обалдела бы, точно! Ничего, как-нибудь мы с тобой обязательно к нему нагрянем, слово даю. Ну, что молчишь, искусствовед? Шедевр это или проходняк?

— Насчет шедевра сказать ничего не могу, но работа, несомненно, талантливая. Спасибо, Митька!

— Кушайте на здоровье, — снова заважничал Елисеев. — А кстати, почему стол не накрыт? Новоселье отмечать будем?

Хозяйским жильем гость остался доволен. И хоть осмотр был беглым, потому что курица остывала после духовки, а Димка оголодал, как волк, оценилось по достоинству все. И отделка, и интерьер, и мебель. Особое внимание «экскурсанта» привлекла небольшая картина в скромном багете — единственное, что прихватила с собой Мария при бегстве из Рима. За эту покупку ей долго выговаривал Пьетро, снисходительно усмехаясь, что только русские способны швыряться лирами за такую мазню. Избалованный итальянскими шедеврами муж ошибался. Художник, эмигрант из Киева, торгующий на мостовой своими работами, сейчас выставляется в лучших галереях мира, «мазня» его стоит бешеных денег.

— Ну что, Маня, за тебя! Я, как ты знаешь, безбожник, но не вспомнить Создателя сейчас не могу. Дай Бог, чтобы в новой квартире началась новая жизнь. Богатей, здоровей и цвети на зависть всем бабам. А мы, мужики, будем тобой восхищаться, любить и гордиться. Про меня ты знаешь: я глотку перегрызу любому, кто хоть взглядом тебя обидит. — Он ткнулся стопкой в протянутый бокал, разом опрокинул в себя содержимое, ловко подцепил маринованный опенок и зажмурился от удовольствия, не жуя, смакуя скользкую грибную плоть. — В сущности, человеку для счастья надо совсем немного: хороший стол, уютный дом и верный друг под боком, согласна?

— Этого мало.

— Если хочешь добавить «любовь», лучше промолчи, не поверю, — ухмыльнулся Елисеев, накалывая на вилку тонко нарезанную буженину. — И хоть рядом с тобой, дорогая сеньора, трудно оставаться невозмутимым даже мне, кому ты почти что родственница, все равно эти сопли не для тебя. Уж в крайнем случае, хороший секс, но и без него с определенного возраста можно обходиться спокойно. Правда, я бы не хотел дожить до такого дня.

— А я ничего подобного говорить не собиралась. Для счастья, Митенька, нужны прежде всего мозги.

— Хорошие мозги, конечно, никому не помеха, — согласно кивнул старый друг и захрустел соленым огурчиком, — но женский ум кардинально отличается от мужского.

— Неужели? И чем же?

— Функционированием. Допустим, любой ум — это веер. Можно принять такое определение за основу?

— Вполне. — Похоже, Димка зря занялся бизнесом, с такими вывертами лучше оставаться в науке.

— Допустим также, что сложенный веер — мужской ум, а раскрытый — женский. Что тогда? — «теоретик» выразительно замолчал, наслаждаясь превосходством над дремучей «аудиторией».

— Что?

— Сложенный веер сильнее, им можно шарахнуть наотмашь, а раскрытый ни на что не годится, разве только обмахиваться в жару. Усекла разницу?

— Конечно, — невинно улыбнулась она. — Обычно бьет тот, кто слабее умом.

— Ваше высказывание, дорогая сеньора, есть величайшее заблуждение, — назидательно заметил Елисеев. — И это доказывается одной левой.

— Докажи.

— Слышала что-нибудь про Астролобова? Нет? Так вот, этот феномен в математике, которого никто не осмелился бы назвать слабоумным, был монстр, а не человек. К тому же запросто мог дать в морду, горяч был на руку, как раньше говорилось. А ты говоришь: бьет тот, кто слабее умом.

— Любой выдающийся интеллект — отклонение от нормы с максимальной приближенностью к шизофрении. Я говорю о нормальных людях, а не о тех, кто одной рукой выводит гениальные формулы, а другой — сгоряча поколачивает народ, — она вдруг припомнила Димкину тираду насчет «белых ворон», которым для полного счастья не хватает сильных эмоций. Помнится, тогда ее эта горячность еще покоробила, показалось, Елисеев завидует. — А вообще, давай лучше не будем обсуждать чужие умы, не то вместо спора еще поссоримся. Я вот о чем хотела спросить: как тебе курица?

— Нет, — опечалился друг детства, — невысокого вы мнения о мужских мыслительных аппаратах, сеньора, в частности о моем. Неужели, зная тебя сто лет…

— Не хами, Елисеев!

— Зная в буквальном смысле с пеленок, — подкорректировал Димка годы знакомства, — я поверю, что тебя интересует мое мнение о несчастной зажаренной птичке? Кстати, ты передержала бедолагу в духовке.

— Надеялась, явишься вовремя, — отрезала хозяйка.

— Все равно получилось вкусно, я сожрал почти всю. Сейчас лопну. Так что ты хотела сказать, Маня? Только честно.

— Помнишь, ты как-то говорил, что знаешь типов, готовых выложить немалую сумму, чтобы снова пережить какое-нибудь сильное чувство. Помнишь?

— Хочешь познакомиться? Легко! Только Тебе с ними будет скучно. Это в общем-то довольно примитивный народ. В эмоциональном смысле, конечно, — поправился он, — с мозгами-то у них все в порядке, любой позавидует. Просто, женщинам с такими никакого кайфа, одна головная боль. Зацепиться не за что, все осталось там, — он неопределенно махнул рукой за плечо, — позади. Когда ребятки были белыми и пушистыми, верили в добро, а от предчувствия счастья замирали, точно гончая перед выстрелом. Сейчас — это обожравшиеся матерые псы, которые урчат над куском мяса с костью и время от времени с умилением вспоминают свой щенячий восторг. Иногда они непрочь от того восторга тоже урвать кусочек, да только кишка тонка, хоть и забита разной собачьей дрянью, он внимательно посмотрел на Марию. — Хочешь такого? Пожалуйста, хоть сегодня, — потом, не отрываясь цепким, чуть захмелевшим взглядом, прикинул что-то в уме, усмехнулся, потянулся за бутылкой, плеснул в бокалы и спросил с неприятным прищуром: — Головокружение от успехов? А не боишься сломать себе шейку? Попадаются такие экземпля-я-яры… — и замолчал. Как хороший актер, мастерство которого определяет выразительность паузы.

— Забудь. Торт будешь?

— Буду, только позже. Я еще не наелся.

— Тогда ешь. Я сейчас. — Она вышла из гостиной, добросовестно посчитала в кухне до тридцати, успокоилась, глотнула холодной водички, разрезала любимый Димкин «Наполеон», на который сдуру угрохала уйму времени, и поволокла на блюде тому, кто заслуживал не десерт, а хорошего пинка под зад со своим «сложенным веером».

На столе, рядом с хозяйским бокалом лежал бархатный синий футляр, в комнате было пусто.

— Митька, ты где? — ответа не было. — Елисеев, кончай дурачиться! Я знаю, ты не ушел. Где ты? — молчание. Она подошла к окну, отдернула штору. С балкона молча пялился ненормальный гость и трясся от холода, изображая метеорологический пофигизм. Хозяйка сделала скупой жест, из которого сразу становилось понятным ее мнение о человеке через стекло, распахнула балконную дверь и для проформы вежливо поинтересовалась: — Что ищем? Потерянные мозги?

— Прощение, — проклацал зубами «искатель».

— Ветром сдуло. У меня тут северная сторона.

— Тогда я еще немножко подышу. Пока ты меня не простишь.

— За что?

— Перечислю, когда простишь.

— Так много грехов?

Обессиленный грешник молча кивнул.

— Ладно, считай, что простила. Заходи, а то сейчас будем клацать дуэтом, соседей пугать. — Дмитрий пулей влетел в гостиную и плюхнулся в кресло, прижавшись с наслаждением к теплой мягкой обивке. — Садись за стол, «Наполеон» будешь есть. Даром, что ли, вчера угрохала на него весь вечер? Я бы, конечно, налила тебе чай, но, если хочешь, могу что-нибудь и покрепче, — добавила она, сжалившись над посиневшим от холода дуралеем.

— С-спасибо.

Хозяйка подошла к бару, достала большой пузатый бокал и початую бутылку коньяка, которым изредка разбавляла кофе, заполнила наполовину, секунду подумала, плеснула еще, сунула под нос бестолковому гостю.

— Пей. Как машину-то поведешь, умник?

— Водилу в-вызову, — Димка залпом выпил коньяк и, не закусив, тут же заканючил: — Мань, ну не злись. Я, конечно, хамло, эгоист, ревнивый, как все мужики, но я вынянчил тебя, можно сказать, своими руками. Как ты думаешь, могу я спокойно смотреть, что вокруг тебя будут вертеться придурки типа этого Козела? Да еще сам их подсовывать буду? Я ж тебе все равно, что мать, пойми! Ну отец, — осекся он, поняв, что с родственными связями переборщил. — Прости, Машка! Не хотел тебя обидеть, честное слово.

— Успокойся. Я не в обиде.

— Правда?

— Ты пионер или бизнесмен, Елисеев? Прекрати вести себя, как школьник. Я уже не учительница, отыгрались. Лучше скажи, что это? — кивнула она на футляр.

— Подарок.

— Ты уже сделал один.

— Тот — квартире, а этот — хозяйке. Ты бы лучше посмотрела, чем воспитывать.

Она щелкнула футлярной застежкой. На белом атласе мерцало жемчужное ожерелье. Крупные, идеально ровные, черные жемчужины с маленьким бриллиантом на золотом замке искушали, совращали, вытесняли все мысли, кроме одной: быстрее нацепить на себя эту роскошь. В свое время молодая адвокатша немало послонялась с раскрытым ртом по римским ювелирным бутикам, иногда сама что-нибудь покупала, иногда дарил влюбленный в жену адвокат. И знала толк в таких украшениях. Димкино было действительно ценным.

— Ты с ума сошел!

— Почему?

— Деньги девать некуда?

— Есть. Это мой взнос в совместное предприятие.

— Я говорила: пей лучше вино, оно не так ударяет в голову.

— А ты лучше послушай, что я скажу, — Елисеев долил себе чаю, обнял ладонями горячую чашку и, наслаждаясь теплом, доложился: — Я, правда, сначала просто хотел сделать тебе подарок. А кому мне еще дарить, скажи? Шлюхам, которые пытаются меня захомутать? Я им по мере надобности плачу, вот и все.

— Не интересно.

— Согласен, извини. Слушай, Машка, — весело изумился вдруг старый приятель, — может, ты ведьма? Я в жизни никому не сказал «прости», а перед тобой постоянно извиняюсь. Причем за такую ерунду, которую другой, вообще, не заметил бы. Как тебе это удается, признайся?

— Что?

— Дергать людей за веревочки.

— Митенька, я догадываюсь, что твоя мысль, которой ты хотел со мной поделиться, не бесконечна, но неужели она так коротка?

— Не язви старшим, — строго одернул Елисеев. — Так вот, я собирался вручить тебе эту «гальку», — небрежно кивнул на футляр, — тяпнуть по рюмке за новоселье и разбежаться. Но вы, дорогая сеньора, заикнулись про «альбиносов», и я сделал стойку. Сразу просек, к чему ты клонишь. Сначала твоя идея, мягко говоря, не показалась удачной, потому что наш депутат — наивный ребенок в сравнении с теми, кого мы оба имеем в виду. Этих запросто вокруг пальца не обведешь, да и пап, которые охотно помогали бы загонять свое чадо в ловушку, у них, к сожалению, нет. Они сами кого угодно и куда надо загонят, глазом никто моргнуть не успеет. Но потом, на балконе, я остыл, поразмышлял и пришел к выводу, что на этом можно построить бизнес и здорово раскрутиться. Когда один позарез нуждается в том, что способен дать другой, всегда возникает основа для деловых отношений. Словом, если делать ставку на желание одного быть одураченным, уникальную способность другой пудрить мозги и на здравый смысл третьего, дело может выгореть.

— Значит, в бизнесе, которым ты предлагаешь заняться, задействованы трое, так?

— Именно.

— И среди них один — потенциальный дурак, другой — мошенник и только третий — порядочный, здравомыслящий человек? Елисеев, как ты думаешь, на какой минуте развалится такой бизнес?

— Заоблачная ты моя, на этом строятся отношения большей части деловых людей. Только они почему-то живут не на развалинах, все больше на виллах да в коттеджах. Не знаю ни одного, кто бы бедствовал.

— У тебя все?

— В общих чертах — да.

— Тогда я скажу — нет.

— Почему?

— Мне не нравятся эти черты.

— Ну что ж, — вздохнул Дмитрий, поднимаясь из-за стола, — не буду тебя уговаривать. Но могу поспорить на что угодно: ты все равно не успокоишься, пока не сыграешь такую же шутку, как с этим Козелом, еще с кем-нибудь.

А потом еще. И еще. Потому что сама испытываешь драйв. Кто умеет так заводить мужика, подчинять его своей воле, заставляет слепнуть, глохнуть, глупеть и при этом считать, что родился в рубашке, — не остановится на одном. Ты, Машка, даже не подозреваешь, какой силой владеешь. Я плевать хотел на мистику и прочую ерунду, но сидят в тебе ангел с чертом. Может, они сидят в каждом, не знаю. Да только в других они борются, а в тебе пируют. Иногда мне кажется, что я слышу, как они чокаются друг с другом, — и вышел. Не попрощавшись. Нет, ему точно лучше бы заниматься формулами, чем общаться с людьми!

* * *

Приближалось тридцать первое декабря. Елки, смолистый запах, сверкающие гирлянды, шампанское, мандарины, радостно опустошающий свои карманы народ — суета, толкотня, предпраздничная горячка. Сколько бы ни было человечеству тысячелетий, оно всегда в эти дни становится точно ребенок — неуправляемый, наивный, шальной.

— С кем собираешься встречать Новый год, Машенька? — спросил Тимофей Иванович, с наслаждением прихлебывая горячий чаек. Продавец-консультант доживал в «Ясоне» последние дни и поэтому особенно смаковал каждый, превращая заурядное чаепитие в чайную церемонию, обставленную задушевными монологами. Чаевничали, естественно, в каморке эксперта.

— С друзьями?

— Да. — Бедный старик наверняка искренне огорчится, если узнает, что «Машенька» в новогоднюю ночь будет в одиночестве подпирать собой стену, молча вперившись в телевизор. По правде сказать, у нее это особой печали не вызывало, но, впрочем, и особую радость не доставляло тоже.

— Хорошо, — одобрил старший Козел. — Хуже всего — одиночество. Особенно в такой праздник. — Подобно большинству прилично поживших на свете людей, Тимофей Иванович примерял на других то, в чем расхаживал сам. Нынешняя «одежда» казалась ему самой лучшей, и он простодушно считал, что так «одеваться» должен бы каждый. — А я с детьми буду, посидим по-семейному. Честно говоря, не помню, когда мы собирались на Новый год все вместе. Это ведь домашний праздник, — пояснял, как оправдывался. — Когда есть родные, не годится быть одному, правда?

— Конечно. Раньше я тоже никогда не уходила из дома в новогоднюю ночь, — вздохнула, поддакнув, Мария, — когда родители были живы. Мама пекла «Наполеон», папа пел под гитару и… — дальше сочинять помешал телефонный звонок. Сочинительница извинилась и включила мобильник. — Да?

— Привет, сеньора! Ты никуда не собираешься отвалить на Новый год?

— Собираюсь.

— Куда?

— На Марс.

— А почему не на Луну? — развеселился Елисеев.

— Не люблю проторенные дороги.

— Предлагаю на пару махнуть в Питер.

— Я там что-то забыла?

— Помнишь, я обещал тебя познакомить с Антоном? Скульптором?

— И что?

— Послезавтра у него открывается персональная выставка. Если завтра рванем, успеем. Раньше предупредить не мог, извини. Ты же знаешь, меня не было в Москве две недели, только вчера прилетел.

— Я с сороками не общаюсь, они мне на хвосте ничего не приносят.

— Не язви! Короче, завтра вечером, часиков в десять заеду. Будь готова. Потусуемся среди богемы, встретим в граде Петра Новый год, прошвырнемся по Невскому. Заскочим в Эрмитаж, поглазеем на шедевры мировой культуры. Я сто лет там не был, а ты?

— В Эрмитаж не заскакивают, но ходят.

— Не придирайся к словам! И вообще, мы с тобой, дорогая, народ трудовой, нам положено расслабляться. К тому же Новый год — праздник семейный, а мы почти что семья. Слушаю, — переключился вдруг Елисеев на кого-то другого. — Секунду, у меня параллельный. Мань, вечером перезвоню. Но учти, билеты уже заказаны, пока! — интересно, у всех деловых людей так стремительно едет крыша?

Дальше пронесся ураган. Вечерний звонок — короткие переговоры с вялым сопротивлением — Ленинградский вокзал — «Красная стрела» — стук вагонных колес. Опомнилась утром, когда вывалилась на чуть припорошенный снегом перрон. Холодно, сыро, туманно, сверху то ли снег мельчит, то ли дождь колется. Никогда коренная москвичка не разделяла восторгов по северной столице. Вокруг деловито сновали с чемоданами пассажиры, суетились носильщики, над головами плыл равнодушный механический голос — вокзал переваривал содержимое, безразлично приняв в шевелящуюся утробу еще пару залетных птиц, сдуру прилетевших сюда поглазеть на то, чем дома могли бы наслаждаться в избытке.

— А в ЦДХ на Крымском валу сейчас отличная выставка, — вяло доложился елисеевский хвост, телепаясь к выходу следом. — Интересно, какого черта я здесь забыла?

— Там ты чужая, а здесь будешь своя, — резонно заметил Дмитрий, даже не оглянувшись. — Не канючь! Сейчас приедем к Антохе, передохнем чуток, где-нибудь перекусим и поскачем на выставку. Познакомишься с нашим гением.

А вечерком заявимся с тобой на халявный фуршет. Как тебе такая программа?

— Никак.

— Не выспалась, — ухмыльнулся бодрый, как пионерский горн, Елисеев и уверенно двинул в обход длинной очереди к такси. Видно, решил, что московский устав самый правильный, по нему запросто можно жить и в Питере.

Решение оказалось верным, потому что уже через пять минут они катили по Невскому в сторону дома, где ждали тепло, вожделенный горячий душ и мягкий диван, к которому полусонная гостья рвалась больше, чем к выставке хваленого гения.

— Ну вот, — озадачился Дмитрий, тщетно названивая в закрытую хозяйскую дверь, — Антоха, кажется, смылся, — почесал затылок, постучал по кнопкам мобильного телефона. — Привет, это я… Да, мы уже здесь… Понял, пока, — наклонился, пошарил рукой под ковриком у порога, усмехнулся и выудил ключ. — Видала? Как в прошлом веке, оставляют ключи под половиком. Что с них взять? Питерские лохи: пока гром не грянет, не перекрестятся, — привычно вставил в замочную скважину ключ, повернул дважды, распахнул дверь. За порог хлынула вода. — Ого, да тут целый потоп!

Слова с изумленным присвистом послужили командой. Пустая лестничная площадка мигом заполнилась разъяренными людьми. Судя по крепости и тематике выражений, какими интеллигентные петербуржцы награждали ничего не соображавших приезжих, это были соседи. Особенно старалась одна, лет семидесяти. Мелкая, щуплая, в сером пуховом платке, второпях накинутом на худые плечи, с неожиданно молодым звучным голосом и лицом, как печеное яблоко, она гневно потрясала кулачками перед елисеевским носом, грозя судом за нанесенный ущерб. Однако москвича голыми, тем более мокрыми, руками взять оказалось непросто. Он мгновенно оценил ситуацию, щелкнул выключателем за дверью в прихожей, возопил «за мной, господа!» и бесстрашно рванул вперед, осветив яркой люстрой проход, словно горьковский Данко — горящим сердцем. Его малодушная спутница трусливо затаилась от петербуржского гнева между замызганным окном и трубой, по недомыслию названной мусоропроводом.

Соседняя дверь приоткрылась, в щель просунулась светловолосая головка с гладкой прической и, пожелав доброго (хм) дня, робко прошелестела.

— Что случилось?

— В квартире вода. Кажется, затопило соседей внизу.

— Кошмар, это уже второй раз за полгода. Бедный Антоша, теперь они точно его разорвут.

— Антона нет. Но я подозреваю, что сейчас пострадает безвинный.

— А вы к Тошке?

— Теперь уже не уверена.

— И его, конечно, нет дома?

— Конечно, — улыбнулась Мария.

— Может, зайдете ко мне? Вы, наверное, с дороги, устали, — приметило сердобольное создание дорожные сумки. — Хотите чаю? Я как раз собиралась пить, только что заварила.

— Спасибо. Боюсь, сейчас мне будет не до чаепитий.

Первым за порог вывалился Елисеев и, бережно поддерживая «пуховый платок» под локоток, с почтением внимал каждому слову.

— Ничего, бывает. Я сию же минуту перезвоню диспетчеру. Вы, Митя, постарайтесь быстрее вычерпать воду, — при звуках миролюбивого голоса Мария потеряла дар речи. — А вы, дорогая, чем стоять с разинутым ртом, помогли бы лучше вашему другу навести порядок в квартире, — укорила старушка бездельницу, торчащую столбом у ржавой трубы. Потом перевела взгляд на того, кто рядом, и добавила с мягкой улыбкой: — Сейчас все уладим, Митенька, не волнуйтесь.

— Спасибо огромное, Ольга Иванна! И спасибо вдвойне за автограф, — расшаркался «Митенька», приложив руку куда-то к желудку. — Моя бабушка будет счастлива, она вас боготворит! Впрочем, как и я, — добавил он со смущенной улыбкой. — А вы не беспокойтесь, дорогая Ольга Иванна, я сейчас же свяжусь с Антоном.

— Да-да, — величаво кивнула та, — будьте любезны, милый, — и поплыла по лестнице вниз, держа спину, как балерина.

Тут же, стуча короткими фразами, точно горох, высыпались за порог остальные. Из их реплик и восклицаний стало ясно, что в доме давно пора делать капитальный ремонт, но деньги на него разворованы, что к власти пришли жулики и лимита, а настоящие питерцы вымерли еще в блокаду, что в ванной прорвало трубу и как пострадавшим жильцам содрать с ДЭЗа деньги, известно одному только черту. Несмотря на бурю эмоций, питерские прощались с московскими радушно, шутливо выражая надежду, что следующий приезд москвичей окажется не таким подмоченным.

— Елисеев, — ахнула, не сдержавшись, Мария, когда скатился вниз последний буян, — признавайся, что ты с ними сделал? Заколдовал?

— Тайна сия велика есть, — заважничал Дмитрий и повернул голову влево. Две пары глаз столкнулись друг с другом, а третья отчетливо вдруг поняла, как пробивает током. Мгновенно. Наповал. Беспощадно.

— Может, я смогу чем-нибудь помочь? — пролепетала в дверную щель елисеевская погибель.

— Тащите ведра с тряпками, — скомандовала Мария, осознав, что судьбе противиться глупо. — Кстати, нам не мешало бы познакомиться. Я — Мария, это — Дмитрий. А вас как зовут?

— Еленой, но можно и Леной.

— Давайте-ка, Лена, все вместе займемся мелиорацией, идет?

— Да, — прорезался наконец бывалый москвич. — Это было бы неплохо.

«Неплохо было бы голову не терять, — мысленно пожелала ему Мария. Но в ее пожеланиях здесь, похоже, никто не нуждался.

… Скульптор оказался точно таким, каким его описывал Елисеев, не доставало только колечек с творогом. Он восторженно блеснул очковыми стеклами при виде московского друга, споткнулся взглядом о гостью, удивленно вытаращился на свою соседку и обрадовался, словно ребенок, всей разноперой троице.

— Как здорово, что вы здесь! А я уже подвял, честно. Народ собрался — один умнее другого. Слоняются вокруг с умными рожами и несут такую хрень, что уши вянут. Будь я проклят, если еще когда-нибудь соглашусь на это аутодафе!

— Держись, старик, — весело подбодрил творческую личность неунывающий бизнесмен. — Такова участь любого таланта: быть на виду и подвергаться пыткам. Вот, привез тебе еще одну умницу, — с гордостью указал на Марию. — Но к ее мнению, действительно, стоит прислушаться. Настоящий искусствовед, не чета твоим шарлатанам. Почти десять лет отпахала в лучшем музее Рима, — он виновато вздохнул, — правда, забыл в каком.

— Серьезно?! — восхитился доверчивый демиург и скромно представился: — Антон, Антон Леднев.

— Маша.

— Вы правда жили в Риме?

— Да.

— А где работали?

— В Национальной римской галерее.

— Здорово! А я ни разу еще в Италии не был. Но побываю, обязательно! Вот пройдет выставка, прикупит какой-нибудь новый русский пару-тройку работ, — размечтался скульптор, — и рвану весной к итальянцам, будь я проклят!

— Господи, Антон, — ужаснулась тихая Лена, — как ты можешь насылать на себя проклятия? Это же плохая примета. Сейчас каждый ребенок знает, что слово материально и влияет на судьбу человека. А ты постоянно себя проклинаешь.

— Я не верю в приметы. И мне плевать, что думает по этому поводу каждый. Я доверяю только собственной интуиции.

— А она подсказывает, что Антон Леднев прославится и заработает кучу денег, — бесцеремонно вмешался в разговор насмешливый мужской голос. — Так вот, дорогой, я тебя порадую. Если то, что знающие люди говорят мне об этой выставке, правда, лет через сто за твои шедевры будут драться лучшие музеи. Увы, истинная слава приходит всегда слишком поздно.

— Евгений Саныч, — просиял Антон, — вы все шутите!

— Никогда не был таким серьезным, — заверил «пророк», нависнув над невысоким худощавым ваятелем.

— Знакомьтесь! Мои друзья — Мария, Дмитрий, Лена. А это, — голос окрасился неподдельным почтением, — Евгений Александрович Егорин.

Человек в сером свитере грубой вязки и черных джинсах с интересом разглядывал могучую кучку. Высокий, подтянутый, с нестираемой улыбкой на тщательно выбритом загорелом лице, всего лет на десять старше Антона, уверенный в себе — от него разило успехом, как от пьяницы — алкоголем. С такими стремятся дружить мужчины и крутят романы женщины в тщетной надежде окрутить навсегда.

— Отчество прошу тут же забыть, — добавил Егорин, придавая своей улыбке максимум обаяния. — И не заражайтесь дурным примером Антона, у творцов свои причуды. Надеюсь, сегодня вечером вы, друзья, будете с нами?

— Конечно, Евгений Саныч, — поспешил ответить за всех Антон.

— Отлично, тогда до встречи, — и скрылся так же внезапно, как появился.

— Мой спонсор, — доложился обласканный талант, — классный мужик! Между прочим, тоже москвич. Крупный бизнесмен, занимается фармацевтикой. Создал с друзьями целый холдинг. Раньше их было трое, один погиб. Теперь Егорин ворочает делами на пару.

— Егорин, Егорин, — бормотала Мария, глядя задумчиво вслед удачливому фармацевту. Что-то знакомое было в этой фамилии, что-то давно забытое, из далекого детства.

— Так, сейчас ты все расскажешь Машуне об этом типе, — деловито распорядился Дмитрий, — а мы с Аленой отправляемся лицезреть твои шедевры. — Елисеев весело подмигнул Антону, виновато улыбнулся Марии и, подхватив под руку притихшую девушку, сбежал от обоих.

— По-моему, Ленка произвела на него впечатление.

— А по-моему, ваша соседка влюбилась в Митю, — и тут она вспомнила. Ну конечно же Женька Егорин! Лучший шашист потока, головная боль вожатой и мечта всех девчонок третьего отряда, незримая тень, скользившая за ней повсюду и, наконец, первый в жизни поцелуй — щекочущее прикосновение чужих губ к ладошке, от которого и сладко, и смешно, и страшно. Все он, Жека, когда-то поклявшийся никогда ее не забыть. Забыл.

— А можно на «ты»?

— Что?

— Я говорю, может, лучше перейдем на «ты»? — напомнил о себе герой дня. — Мы же почти ровесники.

«С разницей почти в десять лет», — подумала «ровесница» и улыбнулась.

— Принимается. Я пошла.

— Куда?

— Выставку твою смотреть.

— Я сейчас все покажу.

— Послушай, Антон, — хотелось верить, что этот милый очкарик такой же разумный, как и талантливый, — местоимение «ты» имеет много оттенков, я бы предпочла дружеский. Ты меня понимаешь?

— Нет.

— Жаль, — вздохнула она и отправилась тратить время на то, ради чего так легкомысленно поддалась уговорам своего шалопутного друга.

Однако у первой же работы молодого скульптора искусствовед поняла, что цель оправдала и поездку, казавшуюся никчемной, и предательское поведение Елисеева, и ненужные проблемы, какие, похоже, пытается навязать ей Антон. Мария бродила по залу, не замечая никого вокруг, не слыша голосов, в который раз изумляясь и радуясь тому, что могут сотворить человеческие руки. Работ экспонировалось немного, но от каждой было не оторваться.

— Нравится?

— Да.

— Мне тоже.

Она неохотно отлипла от небольшой скульптуры и посмотрела на человека, снова позволившего себе бесцеремонность. Ухмылка, открывающая чуть заметную щель между зубами, с легкой горбинкой нос, серые глаза, в которых появился цинизм, родинка над верхней губой — годы, конечно, его изменили, но остался зазор, откуда выглядывал забавный мальчишка. Преданный, задиристый и смешной.

— Как поживаешь, Маша?

— Напомните мне, пожалуйста, когда мы с вами переходили на «ты»?

— Напомню, — охотно согласился Егорин. — В пионерском лагере, двадцать лет назад. Только тогда мы не переходили на «ты», начинали с этого. Не помнишь? А я тебя не забыл, Маша Бодун. Хоть и времени столько прошло, и изменилась ты очень, но я все равно тебя узнал. Сразу, как только увидел. Даже сам удивился. Где ж ты раньше-то была, Машка?

Она решила не рядиться в тогу лицемерки.

— Я тоже тебя узнала, правда не сразу.

— Послушай, Маш, завтра — Новый год. Давай его встретим вместе. Вдвоем, только ты и я. Не случайно же мы с тобой столкнулись через столько лет, черт возьми! Может, это судьба делает нам новогодний подарок, а? — Евгений ухватил ее за руку, словно боялся, что она растворится в воздухе. На безымянном пальце сверкнуло обручальное кольцо.

— А жена будет одна?

— Ирка знает, что меня могут задержать дела. Она привыкла.

— Но я не привыкла.

Егорин разжал пальцы, отступил на шаг и прищурился:

— Уверена?

— Абсолютно.

— А вдруг я чем-нибудь пригожусь?

— Ты не золотая рыбка, я не старуха.

Он окинул ее оценивающим взглядом.

— По-моему, ты перепутала роли. Ну да ладно, забудем. Будем считать, что мы познакомились только сегодня. Надеюсь, увидимся вечером. Ты ведь не откажешь нашему гению в моральной поддержке, придешь отметить открытие выставки? Кстати, я наблюдал за вами. Кажется, из-за тебя Антон впал в транс, — наблюдатель ухмыльнулся. — Похоже, я с ним оказался в одной упряжке.

Волоча за собой остроносого оператора с телекамерой, к Егорину подскочила бойкая девица в черном костюмчике и затараторила:

— Господин Егорин, не могли бы вы поделиться с нашими зрителями мыслями о выставке? Чем привлекло вас творчество молодого петербуржца Антона Леднева? Разве в Москве мало талантливых скульпторов? — и, не давая опомниться, сунула под нос микрофон.

— Не мог бы! — рявкнул взбешенный меценат.

Но даже эту, единственную, фразу Мария не слышала. Она спешила к выходу, где, перекуривая, мило ворковали двое: ее друг и соседка Антона.

С первого взгляда на них стало ясно, что внезапный елисеевский приступ любовной горячки грозит обернуться хроникой.

— Митя, я устала. Поедем отсюда.

— Сейчас, — не двинулся с места тот.

— Дай, пожалуйста, ключ и скажи точный адрес. Я доберусь сама.

— Я тоже поеду с вами, — опомнилась первой белобрысая тихоня. — Мне надо собаку выгулять.

Собачий выгул оказался мощнее дружеской просьбы и мгновенно склонил чашу весов в пользу обратной дороги. В машине Мария приняла решение.

— Извините, ребята, я передумала. Хочу прогуляться по Невскому. Черкни мне адрес, Митенька, — она с невинной улыбкой протянула Елисееву блокнот и ручку. — Я недолго, ты не волнуйся.

— С тобой все в порядке?

— Да.

— Точно? Может, пройдемся вместе? — кажется, совесть в нем еще оставалась.

— Пиши!

— Не забудь, в восемь у нас банкет.

— Ага.

Через полчаса она томилась у кассы на Московском вокзале, где конечно же вышел облом: билетов на тридцатое декабря не было никаких. Незадачливая путешественница соглашалась вояжировать даже в тамбуре, но кассирша рявкнула следующего и потребовала не мешать.

— Девушка, вы пройдите к той кассе, — показала рукой на другое окошко женщина в енотовой шубе. — Там, кажется, есть билеты на «Красную стрелу».

— Спасибо большое! — никогда еще новогоднюю ночь она не встречала в поезде. Но когда женщине перевалит за тридцать, а она еще делает что-то впервые, значит — это только начало.

В ресторан они отправились вдвоем, у Елены был спектакль. Соседка Антона, оказывается, служила искусству. Поглощая с аппетитом закуски, Маша вполуха слушала сразу двоих. Слева захлебывался восторгом друг, докладывающий о бесчисленных талантах восходящей театральной звезды, справа делился творческими планами скульптор, намекая, что в новогоднюю ночь искусствоведа ожидает приятный сюрприз. Она терпеливо выслушивала обоих, удивляясь, как могла променять тишину и уют нового дома на этот бессмысленный треп. Вокруг льстили, искренне восхищались, пророчили успех, поздравляли, выражали надежду — отрабатывали приглашение на банкет.

— Можно пригласить вас на танец? — над ней почтительно склонился Егорин.

— Можно.

В танце Женька двигался, как пантера: пластично, уверенно и опасно. Мария пожалела егоринскую жену.

— Чем занимаешься?

— Работаю в антикварном салоне.

— Кем?

— Экспертом.

— Устраивает?

— Вполне.

— Личная жизнь в порядке?

— В полном.

— Замужем?

— Да.

— А почему обручального кольца нет?

— Послушай, Егорин, ты пригласил меня танцевать или допрашивать?

— Я пригласил тебя, чтобы побыть в этом бедламе вдвоем. Давай смоемся отсюда, а?

Она остановилась посреди такта. Рядом застыл большой упрямый ребенок, который канючил понравившуюся игрушку.

— Женя, я давно уже не та девочка, которой ты целовал руку в пионерском лагере.

— Вижу, — ухмыльнулся он и снова вовлек ее в танец. — В тебе, Машка, наверное, черт сидит, еще минута, и я потеряю голову, — последние слова он выдохнул в ухо.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я тоже соглашусь стать безголовой?

— Почему нет? Жить одним рассудком скучно.

— Мне нравится иногда поскучать.

— Отлично! Главное, чтоб «иногда» не становилось «всегда». Но тебе вроде это не грозит, — певица лихо закрутила последнюю ноту, народ вяло похлопал и двинул к своим столикам. В кармане Егорина зазвонил телефон. — Черт! Извини. Да, Ириша… Все в порядке, я очень занят, у меня переговоры, перезвоню, — отрывисто бросал в трубку «переговорщик», не отставая ни на шаг от Марии. — Маш, подожди!

— Да?

— Возьми мою визитку. Может, все-таки понадоблюсь. Жизнь — штука сложная, никто не знает, что будет завтра.

— Завтра, Женя, наступит Новый год, — улыбнулась она.

За столиком уныло жевал в одиночестве Димка.

— Ты куда пропала?

— Танцевала.

— А, — безразлично кивнул Елисеев и посмотрел на часы. — Мань, может, рванем отсюда? Подышим свежим воздухом, прошвырнемся по Невскому до Дворцовой, елку посмотрим. А потом я тебе памятник Катьке покажу.

— Кому?

— Екатерине второй. Там есть одна особенность… В общем, сама поймешь, когда увидишь.

— Елисеев, скажи честно: ты договорился с Леной забрать ее после спектакля?

— С чего ты взяла?

— Памятник, о котором ты мне талдычишь, в двух шагах от Александринки. Подозреваю, что в этом театре и служит твоя Елена.

— Пока не моя, — вздохнул Елисеев.

— «Пока» — категория временная, — усмехнулась Мария, поднимаясь со стула. — Поехали, горе ты мое луковое.

Через четыре часа, когда Антон сопел в соседней комнате над детективом Агаты Кристи, а Мария бездумно пялилась в телевизор, позвонил по сотовому Елисеев и доложился, что они с Аленой пьют чай.

— Это все? — спросила Мария.

— Я, наверное, ночевать не приду. Ты не в обиде?

— Я не твоя жена, чтобы в таком случае обижаться.

— Ну, — промямлил Димка, — все-таки приехали вместе, а остаешься одна с Антоном.

— Беспокоишься за мою честь? Катись, Митька, к черту, ты мне надоел!

В комнату заглянул хозяин.

— Что-то случилось?

— Ничего. Звонил Митя, он у Алены. Предупредил, чтобы не волновались.

— Ясно, — понимающе кивнул Антон и испарился. Через минуту высунулся снова. — Маш, у меня обнаружился неплохой коньяк, давай по рюмке, а?

— Не хочу.

— А чаю?

— Кофе есть? С молоком?

— Есть, — обрадовался он.

— Тащи.

После кофе сами собой на журнальном столике оказались рюмки, рядом выставилась бутылка армянского коньяка и маслины с лимоном.

— Маша, можно я скажу пару слов?

— Под маслины?

— Больше ничего нет, — растерялась творческая личность. — Хочешь есть? Может, сгонять в магазин? У нас рядом ночной.

— А колечки с творогом там продают?

— Ты любишь колечки?

— Обожаю!

— Правда?! Я тоже, это моя слабость. Только о ней никто не знает.

— Скрываешь?

— Ну, — замялся он, — взрослый мужик, а помешан на пирожных, глупо как-то. Я вообще-то не любитель сладкого, — поспешил откреститься скульптор от постыдной страсти, — но в нашей кондитерской их так выпекают. Потрясающе! У них там свой цех и…

Мария, не выдержав, расхохоталась, разом скинув лет десять.

— Ты чего?

Но она не в силах была ответить, заливаясь смехом, как будто не чашку кофе выпила, а осушила бадью смешинок. Ее приводила в восторг забавная смесь интуиции, какой от рождения обладает каждый талант, и простодушия, странного в молодом современном мужчине. Невысокий очкарик с внешностью заштатного чиновника поражал святой простотой, одаряя надеждой, что мир не так уж и плох.

— Наливай! Не надо никаких магазинов. Мы после банкета в твою честь забыл?

— А ты знаешь, — обескураженно признался он, — я там даже пожрать толком не смог. Только возьмусь за кусок, тут же кто-нибудь подваливает и начинает треп. Не будешь же человека с набитым ртом слушать, верно?

— Верно. У тебя холодильник совсем пустой?

— Не знаю. Кажется, яйца есть.

— Отлично! Честно говоря, кулинар из меня никакой, но омлет или яичницу я осилю. Что предпочтете, хозяин?

— Омлет. Я не ел его три года, с тех пор, как мамы не стало. Она готовила потрясающий омлет.

— А отец жив?

— Он ушел от нас, когда мне было пять лет.

— У меня тоже родителей нет, погибли. Ладно, Антоша, сейчас постараюсь изобрести что-нибудь съедобное, а ты мне расскажешь о себе, хорошо?

И он рассказал. В этом наивном щуплом создании таились недюжинная сила и воля, разбавленные юмором и острым умом. Страсть к лепке проявилась у Антона с естественной потребностью выражать свои мысли словами. Маленький Тошка лепетал еще что-то невразумительное, но уже бойко скатывал из хлебного мякиша шарики и ромбики; складывал слоги по букварю и беспрерывно мял пластилин, выдавая одну за другой забавные фигурки, в которых угадывались мама, соседские кошка с собакой и толстая воспитательница детского сада, куда чинно ходил пятилетний Антоша. В первом классе он увлекся рисунком, за что получил в зубы от соседа по парте, изобразив его кабаном с конопатой мальчишеской рожицей. Во втором записался в изокружок, но быстро усвоил все азы мастерства, и ему там быстро наскучило. В пятом, начитавшись Гоголя, вылепил из глины кузнеца Вакулу, летящим на черте, и про него черкнули статейку в «Пионерской правде». В десятом работами одаренного юноши заинтересовался известный скульптор, двоюродный брат журналиста дяди Володи, жившего этажом ниже. В институт имени Репина он поступил без усилий, но студентом считался трудным из-за дурной привычки вечно спорить с преподавателем истории искусств. Днями дискутировал, изучал, впитывал, ночами фантазировал с глиной, которую на себе таскал из карьера. В день, когда вручали диплом, скончалась мать. Онколог, добродушная полная тетка с крашеными кудряшками, сочувственно покачивала головой и бубнила про статистику, успокаивая, что перед раком в четвертой стадии медицина бессильна, а потому больному лучше отмучаться, чем терпеть невыносимые боли. Как будто можно успокоить подобным бредом! Вечером он жахнул в одиночестве бутылку «Московской», закусывая черным хлебом с луком, после отправился через дорогу от дома в кафе «Сфинкс», где частенько спорили о высоком студенты «репы». Тогда никому и в голову не пришло, что Леднев потерял мать в этот день. А потом он влюбился, но на эту тему Антон говорить подробнее не захотел.

Они проболтали до рассвета. Около пяти гостья заявила, что новогодняя ночь наступит только завтра, сегодня же все нормальные люди должны отдыхать, а не заглядывать друг другу в рот, накачивая себя кофеином.

… Проснулась она от ощущения, что кто-то рядом. Так внезапно просыпается утром хозяин от пристального собачьего взгляда. В первые секунды не могла понять, где находится. Полумрак, смутные очертания чужой мебели, дискомфорт. Затем вспомнила вокзал, выставку, банкет, ночной разговор — перевернулась на другой бок, собираясь урвать для сна еще пару-тройку часов. И наткнулась на блеснувшие в полутьме стекла очков, отражавшие свет уличного фонаря. На полу у дивана восседал по-турецки Антон.

— Господи, что ты здесь делаешь?

— Сижу.

— А почему не спишь?

— Смотрю.

— Тебе отдохнуть надо, а не разглядывать посторонние предметы в собственном доме, — пошутила она, пытаясь скрыть раздражение. Было ясно, что со сном покончено. Тупо болел от недосыпа затылок, слипались глаза. — Который час?

— Не знаю, кажется, семь.

— Антон, не усложняй себе жизнь. Иди спать.

— Да, — он не двинулся с места.

— А законы гостеприимства в вашем замечательном городе позволяют отдохнуть полумертвому от усталости гостю?

— Гораздо точнее будет сказать: полуживому. Слово «мертвый» ни в каком сочетании тебе не подходит. Ты слишком живая.

Она села на диване, плотно укутавшись пледом. Кто бы мог представить, что этот безобидный мальчик вдруг окажется таким настырным!

— И долго собираешься так сидеть?

— Пока высижу.

— Что?

— Идею.

— А хочешь, я тебе ее подскажу?

— Давай.

— «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века, все будет так, исхода нет»[3]. Мир, Антон, развивается и живет по своим законам. Одного задушевного разговора недостаточно, чтобы его перевернуть.

— Это не твое — чужое. И ты пытаешься рядиться в чужие одежды. Они тебе совсем не идут. Тебе подходит естественное, простое, что близко к природе.

— Может, посоветуешь мне прикрываться только собственной кожей?

— Может быть. — Он легко поднялся и вышел, осторожно прикрыв дверь.

Во сне она спешила успеть на поезд. Бежала по длинному бесконечному перрону к хвостовому вагону с номером, указанным в билете. Казалось, неслась, как пуля, а на деле ползла улиткой, таща за плечами рюкзак. Упрямо перла, с трудом отрывая от асфальта подошвы, точно вытягивая ноги из вязкого ила. Остервенело расталкивала других, боясь опоздать, пропускала мимо ушей злобные выкрики вслед, сама зло чертыхалась, натыкаясь на любую помеху. Во что бы то ни стало, надо успеть! Наконец показался последний вагон. Проводница подняла ступени, поезд дернулся. Она ухватилась за поручень и повисла, беспомощно болтая ногами. Тетка в форменном железнодорожном берете в ужасе замахала руками, пытаясь столкнуть шальную самоубийцу.

— Куда?! — крикнул в спину глухой мужской голос. — Жить надоело?

Она повернула голову. Позади чесал вдоль вагонных окон старик. Крючконосый, смуглый, в черном плаще и нелепом цилиндре — кажется, они где-то уже встречались.

— Помогите, — пропыхтела. — Мне надо.

Старик подхватил ненормальную под бока и стал впихивать в тамбур.

— Нельзя! Не положено! — отталкивала проводница. Она толкалась так яростно и больно, что Мария не выдержала, оторвала одну руку от поручня, чтобы вправить злобной тетке мозги, и…

— Маня, вставай, — тряс за плечо Елисеев. — Уже четыре часа, кончай дрыхнуть! Так и царство небесное проспать можно.

— Который час? — с трудом разлепила веки соня.

— Пять минут пятого, — Димка выразительно постучал по циферблату своих наручных часов. — Ты приехала в Питер, чтобы валяться на диване носом в подушку? Поднимайся! Через четыре часа нас ждет в «Астории» Антон, — он замялся. — Мань, ты не против, если с нами пойдет Алена, а? Она девчонка классная и от тебя в полном восторге, — бесстыдно польстил старый друг. — Да и нам вчетвером будет веселее, согласна?

— Конечно. Выйди, пожалуйста, мне надо одеться.

— Я знал, что ты меня поймешь, — расцвел Дмитрий.

На сборы хватило пяти минут. Она была бодра, энергична и в отличном расположении духа. Выспавшийся человек — самое миролюбивое создание в мире.

Димка терпеливо ожидал на кухонной табуретке, весело постукивая пальцами по столу и мурлыча мелодию, в которой угадывался «Свадебный марш» Мендельсона.

— Елисеев, признайся: очень больно было, когда медведь на ухо наступал?

— Доброе утро, сеньора! Как изволили почивать?

— Отлично.

— А почему тогда, пробудившись, тут же принимаетесь изгаляться над невинной душой? — и, поняв, что этот вопрос риторический, сразу задал другой: — Перекусим сейчас или будем нагуливать аппетит до вечера?

— Лучше не ждать, — прикинула она время до отхода поезда, справедливо решив, что уезжать натощак никуда не годится, даже домой.

В кафе напротив ледневского дома приятно пахло, в углу сверкала разноцветными огоньками елка, тусовался молодой народ, одетый, как на подбор, в мешковатые свитера с затасканными джинсами и, доказывая что-то друг другу, оживленно размахивал руками. По обрывкам фраз, долетавших до уха, искусствовед догадалась, что ребятки через несколько лет собираются переплюнуть великих художников — всех, вместе взятых.

Насытившись сочной отбивной с хрустящей картошкой, Маша достала из сумки коробочку в подарочной упаковке.

— С наступающим, Митька! Это тебе, — и придвинула обалдевшему другу новогодний презент.

— А с какой стати здесь, сейчас? У меня, например, тоже есть для тебя подарок, но я собирался вручить его позже. Спасибо, — спохватился он. — А что это?

— Дома посмотришь. Надеюсь, понравится.

Дмитрий подозрительно уставился на свою непредсказуемую «сеньору».

— Машка, только не говори мне, что ты уезжаешь. — Она молча улыбнулась. — Но почему?!

— Я тебя чем-нибудь обидел?

— Нет.

— А кто? Антон? Я убью этого гения! — разгорячился Димка.

— Остынь, Елисеев, и не пори чушь. Я просто хочу домой, вот и все.

— Ты с ума сошла! Что значит «просто»? У нас обратные билеты на четвертое января, столик новогодний заказан, у Антохи выставка. А ты хочешь смыться?! Так не бывает, сеньора. У каждого явления есть причина.

— Именно так и бывает, мой дорогой. Пойдем, мне надо еще в магазин заскочить, хочу посмотреть что-нибудь для твоей Алены.

…Пассажирка вошла в вагон. Чисто, тепло, ковровая дорожка скрадывает шаги, посмотрела на часы: без двух двенадцать. Номер в билете соответствовал середине вагона. «Хорошо бы там не было никого», — размечталась она. Но в дверной щели двухместного купе просматривался человек. Попутчица досадливо поморщилась, сдвинула дверь, полностью освобождая проход. Спиной к ней стоял мужчина в темном костюме и смотрел в окно.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровалась она, мысленно посылая этого типа к черту.

— С Новым годом, — обернулся «костюм». — Вы явились минута в минуту, Мария, — с безмятежной улыбкой на нее смотрел Вадим Стернов. Удачливый ресторатор, елисеевский друг и пятое колесо в телеге, отправлявшейся из Петербурга в Москву.

Глава 8

— Здравствуй, Машенька! — в каморку эксперта протиснулся бывший коллега. — А я попрощаться зашел. Звонил тебе домой — телефон не отвечает.

— Добрый день, Тимофей Иванович! Я теперь дома редко бываю, мне лучше звонить на сотовый.

— Конечно, такой девушке ни к чему дома сидеть, любоваться стенами. Надо к людям, чтобы тобой любовались.

— Каждое утро перед зеркалом умываюсь и не вижу там ничего, чем бы можно было любоваться. Чай будете? У меня плюшки свежие и ваш любимый зефир в шоколаде.

— С удовольствием! А красота твоя, Машенька, как фитиль, — просветил отставной вояка. — Безобидный, пока не запалишь, а огонек поднесешь, рванет так, что небо с овчинку покажется.

— Не собираюсь ни с кем воевать, — успокоила с улыбкой Мария, заваривая чай.

— Ты-то, может, и нет. А вот тебя завоевать охотники найдутся всегда.

— Дорогой Тимофей Иванович, я не крепость, чтобы меня завоевывать.

— Каждая женщина — крепость. Только одну лучше стороной обойти, а за другую и жизнь положить не жалко. Как встретила Новый год?

— Под стук вагонных колес.

— Ездила куда?

— В Санкт-Петербург.

— В Ленинград, значит, — уточнил непримиримый к переменам полковник в отставке. — И как?

— Отлично.

— Понятно. Я тоже хорошо праздник провел. С детьми. Правда, зять сначала немного куксился, жаловался, что плечо ломит, зуб ноет, но после второй рюмки повеселел и про все забыл. Даже внучка, младшенькая, не спала до часу, представляешь? Все норовила деда за нос щипнуть, разбойница! Под конец совсем расшалилась, опрокинула мне на новый костюм вино. Дочь ее нашлепала и отправила в постель. А я потом казнился: вырядился, точно старый петух, из-за моих перьев ребенка наказали. — Тимофей Иванович виновато улыбнулся, как человек, счастье которого так велико, что нелишне оставить чуток для надуманной вины, пустяковой болезни, досадливой мелочи — любого незначительного негатива. Известно ведь: чужая зависть грызет не только себя, но и других. Зачем провоцировать ее аппетит?

— Еще чаю?

— Не откажусь, — он с интересом наблюдал, как льется из фарфорового носика душистая шафранная жидкость. — А мой Генка познакомился с девушкой.

— Надеюсь, она окажется лучше других.

Старший Козел вздохнул:

— Время покажет. Но по себе знаю: человек не должен быть одиноким. Одному плохо. С одним крылом не взлететь, на одной ноге не прошагать. Всевышний не зря создавал каждой твари по паре, двоим — всякое горе легче, любая радость сильней, — он отодвинул чашку. — Спасибо за угощение, Машенька, пойду. Я, собственно, вот что хотел сказать… Хороший ты человек, Мария Николаевна, светлый. Дай Бог тебе тоже счастья.

— Я счастлива, — улыбнулась она. — Огорчает только, что вы меня подсластили. А сладкое, как известно, вредно.

— Поживешь с мое, и тебе захочется чайку не пустого попить, а с сахарком, — серьезно ответил Тимофей Иванович, игнорируя шутку.

Когда бесшумно закрылась дверь, Мария отчетливо поняла, что больше они не увидятся.

Ценный работник «Ясона» бездумно взирала на шоколадные холмики в открытой коробке, а на лицо наплывала блаженная улыбка. Кто бы мог подумать, что можно так вдруг поглупеть? И что послужило причиной? Затянувшееся одиночество? Неожиданная встреча, которая уже не казалась случайной? Ожидание чуда в новогоднюю ночь? Вопросов много, ответ один: она явно тронулась умом. Потому как иначе чем помешательством назвать нынешнее состояние невозможно.

Внезапное решение вернуться в Москву обернулось непредсказуемой встречей. То ли крыло приложил к этому ангел, то ли подсуетился бес, но человек, для которого месяц назад не находилось места ни в мыслях, ни в сердце, неожиданно заполнил собой все вокруг.

Она вспомнила, как разозлилась при виде Вадима в двухместном купе. Потом растерялась, потом смирилась, разумно предположив, что на месте Стернова мог оказаться гораздо худший. Это была последняя мысль, которую спродуцировал разум, затем его продуктивность иссякла.

Вначале все выглядело вполне пристойно и безобидно: сдержанное «здрасьте» без намека на радость, звякающая ложка в стакане с чаем, корректность знакомых, но равнодушных друг другу людей. Когда же случился сбой? Когда столкнулись лбами, наклонившись разом за скатившимся со столика апельсином? Или когда в Бологом подвыпивший Дед Мороз орал, что любит какую-то Галю, и лихо отплясывал на платформе? Они веселились, наблюдая из окна за бравым «дедком» в новогодней ночи, и одно плечо ощущало сквозь ткань тепло другого. Когда он рассказывал о тибетских монахах, о великом спорщике Депардье, о парижанках, о картинах Эль Греко, потрясших его в Кафедральном соборе Толедо, о корриде, о старой, скупой на слова таитянке, чья бабка знала Ван Гога? Или когда он небрежно обронил, что все имена в мире не стоят одного — Мария? А может, все началось еще осенью, с той странной усмешки в прихожей? И оставался только легкий щелчок по скорлупе, за которой пряталась от жизни бестолковая одиночка? Она давно распрощалась с иллюзиями, не доверяла эмоциям и на собственном опыте убедилась, что рациональное надежнее эмпирического. Две тысячи третий оказался бунтарским годом, с первых минут толкнул к мятежу — против себя. Мятежницу такой бунт не пугал — будоражил.

— Грымза не заваливалась? — в приоткрытую дверь просунулась встрепанная головка Леночки Карасевой. С уходом Тимофея Ивановича молодая сотрудница сделала головокружительную карьеру: скакнула с секретарского стула на место продавца-консультанта. Легкую встрепанность Леночка позволяла себе в последнее время частенько, а точнее, каждый раз, выходя из начальственного кабинета. И чем чаще лохматилась Карасева, тем больше мрачнела Подкрышкина.

— Ты спрашиваешь о Виктории Акакиевне?

— О ком же еще? — девушка по-хозяйски плюхнулась на стул, еще хранивший тепло предыдущего зада. — Кто у нас вечно повсюду шныряет, за всеми следит? Можно и мне чайку?

— Почему пусто в торговом зале? Я, что ли, должна обслуживать покупателей? — заполнил каморку тигриный рык. — Вы, Елена, безответственно относитесь к своим обязанностям, боюсь, нам с Игорем Дмитриевичем придется пересмотреть вашу зарплату.

Леночка любовно осмотрела свои алые ноготки, вздохнула, грациозно соскользнула с потертого дерматина и поплыла на выход с милой улыбкой, мимоходом невозмутимо заметив.

— Боюсь, вам скоро на многое придется смотреть иначе, дорогая Виктория Акакиевна. Я могу чем-то помочь? — раздался в ту же минуту из-за неплотно прикрытой двери ее голосок.

— Можешь, если сдохнешь! Господи, прости меня, грешную, — кандидатка на вылет из семейного гнездышка тяжело опустилась на затертый задами стул.

— Не хотите чаю, Виктория Акакиевна?

— Я бы предпочла что-нибудь покрепче, например водку. И крысиного яду для этой твари, — она кивнула в сторону дверной щели, откуда доносился молодой бойкий голос. — Прыткая, с мозгами далеко бы пошла, а со своей извилиной дальше ширинки моего дурака не прыгнет. Ну да ладно, разберемся, — подкрышкинская половина покопалась в сумке и вытащила темно-синий бархатный футляр. — Маша, у вас ведь ящики закрываются на ключ?

— Конечно.

— Суньте это к себе в стол, — она протянула продолговатую коробочку и неожиданно подмигнула: — Сюрприз для Игоря Дмитриевича. Пусть пока здесь полежит, а завтра я заберу.

— Хорошо.

— И вот что, Машенька, — добавила Виктория Акакиевна, — дайте-ка мне этот ключик. Только не подумайте, Бога ради, что я вам не доверяю! В нашем маленьком коллективе вы, дорогая, единственный приличный человек. Но, как говорится, береженого Бог бережет. В этом футляре — целое состояние. Хотите взглянуть?

— Нет, — Мария закрыла ящик и протянула ключ. Рядом зачирикал сотовый, высветив номер Стернова. Занятой абонент не шелохнулась.

— Кто-то очень желает с вами поговорить, — игриво заметила главный бухгалтер. — Кстати, вы можете быть свободны, дорогая. Мы здесь оплачиваем не пустые человеко-часы, а умение приносить пользу, — и, поднявшись со стула, царственно кивнула, давая понять, что на сегодня свой лимит пока эксперт «Ясона» уже исчерпала.

Когда захлопнулась дверь, хозяйка каморки облегченно вздохнула и потянулась к мобильному телефону.

— Привет! Ты что-то хотел?

— Одну ненормальную трудоголицу. Догадываешься кого?

— Вынуждаешь послать к черту работу?

— Интересно бы посмотреть на того, кто попробует это сделать и останется цел.

— Льстишь или пытаешься уколоть?

— Ни то, ни другое. Просто катастрофически глупею.

— Надеюсь, процесс обратим?

— Дорогая Мария, наша жизнь нашпигована информацией, как шпиком — любительская колбаса. Насладиться такой жизнью сможет тот, кто знает, а не надеется. Надежда только пудрит мозги и расслабляет, это просто сладкий обман. Я сладкое не любил даже в детстве, а вранье в любом виде у меня ассоциируется с тараканом, запеченным в хлебе. Однажды мальчишкой я на спор сожрал такого, потом весь вечер блевал. Но пари выиграл.

— И что получил?

— Офицерский ремень. Мать, когда узнала про этот спор, тем же ремнем и выпорола.

— Твоим ассоциативным мышлением, наверняка, заинтересовался бы Фрейд. А мне, неискушенной в психиатрии, связь между надеждой и тараканом кажется довольно странной.

— Намекаешь, что я сумасшедший?

— Уверена в этом!

— И тебя не испугает ужин с безумцем?

— На меня нагоняет страх завтрак с умником.

— Тогда выходи, мы уже потеряли целых четыре минуты!

…За месяц она узнала Москву лучше, чем за всю предыдущую жизнь. Постперестроечная столица еженощно пребывала в загуле, как алкаш — в перманентном запое. Дорогие кафе, рестораны, ночные клубы — все колобродило, накачивалось алкоголем, веселилось в пьяном угаре, плодило крыс с тараканами и откармливало людей, словно свиней на убой. Эта кабацкая пестрота быстро приелась, и воскресными вечерами они иногда чинно выдвигались в театр. Улыбки, очочки, конские хвостики, перманент с сединой, сумочки, джинсы, старомодные рюши на блузках, шарканье ног по паркету, бинокли, запах пыльного бархата, покашливание в тишине, буфетная толчея, программки, восторги — вакцина от заразы за театральным порогом. Однажды она увидела двух старушек, достающих из пакетов сменную обувь, и растрогалась чуть не до слез. Частить в этот доверчивый мир не стоило: организм слабеет от частых прививок. Однажды, гуляя по переулкам, они зашли в какую-то церковь. Случайная прихожанка стояла перед иконами без мыслей, без просьб, без веры в потустороннюю помощь, но уходить отчего-то совсем не спешила.

Ее жизнь превратилась в смену узоров из впечатлений, что казалось забавным и возбуждало. Как возбуждал человек, крутивший перед глазами этот чудесный калейдоскоп. Строить планы, анализировать елисеевское высказывание о белой вороне Марии даже в голову не приходило. Она испытывала удовольствие от близости интересного человека и временами сама себе казалась блаженной, готовой обнять и a priori простить весь мир. Если это состояние — глупость, то такой глупости — аллилуйя.

Озадачивало одно: Стернов избегал людей. Особенно Вадима воротило с души от тех, кого почитали СМИ. При виде смиушных доноров, всех этих ксюш, иришек, вованов, славцов, призывно улыбавшихся или панибратски хлопавших по плечу модного ресторатора, у того дергались желваки и белели скулы.

— А ты, похоже, их на дух не переносишь, — однажды заметила она. — Почему?

— Это плесень.

— Из плесени, между прочим, делают пенициллин, который во время войны многим спас жизни. В частности, моему деду, когда его тяжело ранило в сорок пятом, и бабушка после войны ждала мужа еще целых полгода.

— Яды тоже приносят пользу, все дело в дозировке.

— А можно задать бестактный вопрос?

— Попробуй.

— У тебя есть друзья?

— А у тебя?

— Елисеев. Мы с детства дружим.

— Вот и я с пеленок дружил. Покупал на двоих одно эскимо, давал списывать на уроках, выгораживал, затыкал глотку любому, кто хоть что-нибудь вякнет про друга, убеждал родителей, что он самый лучший на свете. Потащил за собой в институт.

— А потом?

— Потом из белого вышло черное.

— Вы поссорились?

— Мы определились, — тональность ответа не вызывала сомнений, что с вопросами лучше покончить.

За месяц Мария узнала многое. Например, что Вадим Стернов всем прочим деликатесам предпочитал жареную картошку с солеными огурцами, собирал раритеты, умилялся «шедеврами» граффити, путал Акопяна с Петросяном, зачитывал до дыр Гиляровского, зевал при одном упоминании о современной эстраде и считал достойным внимания только джаз тридцатых годов, особенно Бенни Гудмэна. Она узнала, что можно владеть отличными ресторанами и от беспорядочного питания всухомятку заработать гастрит, прикармливать бездомную собаку и гнать в морозную ночь от подъезда бомжа, помнить день рождения своей домработницы и забывать про собственный, никогда не чертыхаться и материться под нос, думая, что никто не слышит.

В этом человеке как будто прятались двое, и один был полярен другому. Так «да» разбивается о «нет», зло тулится к добру, а из ночи рождается день. Что родится из их внезапно вспыхнувшей тяги друг к другу, Мария не знала, но пустота, окружавшая ее последние годы, трансформировалась в бешеный круговорот. Дни бежали за днями, и каждый встречался с радостью, которая, казалось, уже никогда не наступит.

— О чем задумалась?

— О погоде.

— Естественно, о чем еще может думать красивая женщина рядом с мужчиной, который пыжится ее заинтересовать, — усмехнулся он, вкладывая деньги в ресторанный счет. — Была когда-нибудь в казино?

— Естественно, — поддразнила она.

— Выигрывала много?

— Нисколько.

— Ты не похожа на неудачницу.

— А я не играла.

— Почему?

— Скучно.

Рядом со столиком появился официант, подхватил счет и испарился.

— Поехали!

— Куда?

— Попробуем тебя повеселить.

…Вывеска сверкала огнями, вспыхивала и манила, обещая золотые горы каждому, переступившему порог казино. Однажды Мария переступила подобный. Это случилось на отдыхе, в Монте-Карло. Адвокат, просадивший тогда пятьсот франков за двадцать минут, уговаривал рискнуть и свою адвокатшу в надежде, что судьба в один кошелек не нагадит дважды. Она уговорам не поддалась: разбавлять собой кучку застывших безумцев с горящими глазами желания не было никакого. Кроме того, ее воротило от запаха пота, перешибавшего дорогой парфюм. Хотелось на свежий воздух, хотелось видеть рядом с собой сильного, умного, надежного мужчину, а не трясущееся от алчности существо, пытавшееся казаться крезом. Эта финансовая потеря выбила Пьетро из колеи на два дня. А пара ночей помогла молодой супруге понять, что мужская потенция крепнет не от близости любимого тела, а от уверенности мужчины в себе, прямо пропорциональной толщине кошелька.

Бросив кому-то сухое «привет», Стернов подвел Марию к столу, раза в три больше того, от которого они только что отвалили, шепнул «я сейчас» и исчез. В центре стола крутилась рулетка, где по красно-черным нумерованным лункам лихо скакал металлический шарик. За этим «галопом» напряженно следило несколько пар жадных глаз. Наконец шарик стал спотыкаться, закатился, застыл, мужской голос громко объявил «красное, чет» и суетливые руки задвигались по темно-зеленому бархату, хватаясь за пластмассовые кружки.

— Делайте ваши ставки, господа, — невозмутимо предложил крупье — молодой худощавый блондин с голубыми глазами навыкат, похожий на вяленого судака. Руки с фишками снова задвигались, заполняя пестрой пластмассой разноцветные клетки с цифрами. Ротозейка заметила, что фишки предпочитают красное и черное. — Ставки закончены, — пресек суету «судак» и, выждав чуток, запустил колесо рулетки.

— Твою мать! — злобно ругнулась под нос седовласая интеллигентная дама в шелковой белой блузке и вцепилась морщинистыми артритными пальцами в расшитый черным бисером ридикюль. Поднимаясь, она неловко зацепила остроносой туфлей ножку стула.

— Все нормально? — Мария поддержала сзади пошатнувшуюся даму. Та встряхнулась, точно старая ворона из лужи, и рявкнула.

— К черту! Если у вас, детка, на плечах голова, а не болванка для шляпы, не садитесь за этот проклятый стол. Захлебнетесь адреналином и наживете себе геморрой. Это я вам советую, игрок с тридцатилетним стажем, вот так! — вскинула голову и с достоинством засеменила к выходу, осторожно перебирая ногами, обутыми в старомодные туфли на гвоздиках.

— Садись, — легонько подтолкнула к пустому стулу вынырнувшая сбоку рука. — Держу пари, что ты их всех обставишь.

— С ума сошел?! У меня даже нет ни одной фишки, — возмутилась она, уже сидя.

— Есть, — перед носом рулеточной дебютантки возникла горка кругляшек.

— Не смешно!

— Делайте ставки, господа! — выпученные глаза выразительно посмотрели в «господскую» сторону, давая понять, что новенькая своей бестолковой возней мешает серьезным людям.

— Рискни, — нашептывал искуситель. — Это же только игра, кураж. Подсказать, на что ставить?

— Нет! — Она, не раздумывая, припечатала пеструю кучку к пустой клетке и демонстративно вперилась в потолок. «Судак» приказал прекратить возню с фишками, шарик снова поскакал галопом.

— Зеро.

— Молодец, — плечо ощутило ласковое пожатие, — ты сорвала банк! — Народ за столом с завистью уставился на счастливицу. — По-прежнему не хочешь подсказки?

— Нет, — Мария пополнила клетку новыми фишками, из вредности решив ни одной не оставить. Она, конечно, продует, но деньги потеряет тот, кто затеял идиотскую авантюру. Вот тогда можно будет повеселиться.

Крупье крутанул колесо, и опять началась безумная скачка по лункам.

— Зеро! — рыбьи глаза выпучились еще больше.

Вокруг толпились зеваки, за столом возникла напряженная пауза. К «судаку» подплыла другая «рыбина», похожая на леща, и, беззвучно открывая рот, выдала что-то в ухо. «Ого, — весело изумилась Мария, — да их тут целая стая!» Ей вдруг стало весело. Захотелось подергать этих «рыбок» за жабры, поскрести чешую, подразнить, попугать. Впрочем, они и так уже, похоже, тряслись от страха. Нахалка смело предположила, что именно она приложила к «рыбьей» панике руку и возгордилась собой.

— Ставь на красное, — шепнул сзади Вадим, — нечетное.

Она согласно кивнула и с довольной ухмылкой принялась выстраивать пластмассовые столбики на той же клетке.

— Не глупи, — на плечо предупреждающе надавила рука.

«Точно будет синяк, — подумала упрямая бестолочь, — ну и черт с ним!» На нее вдруг напало бесшабашное веселье, когда море — по колено, весь мир — в кармане и можно бросать вызов хоть Богу, хоть его неслуху, сатане. Словом, Мария впала в раж, хотя по внешнему виду догадаться об этом было довольно трудно. Невинная полуулыбка, безмятежный взгляд, спокойные руки — этой выдержке позавидовал бы любой из принцев Монако, которые обретали страсть к азартным играм раньше, чем получали корону. Простолюдинка же куражилась над судьбой, выдавшей нежданный present, не боясь потерять то, что далось без всяких усилий. Шальные деньги могут слегка вскружить голову, но заводить с ними серьезный роман — смешно и глупо.

— Зеро!!! — булькнул «судак», жадно хватая жабрами воздух.

«Зажарят тебя сегодня, мой милый», — спрогнозировала судаковая гибель и уверенно подгребла к себе фишки. Народ за столом пожирал глазами белобрысую ведьму, откровенно горюя, что не может спалить ее на костре. Стоящий напротив парень подмигнул и неожиданно зааплодировал, на него посмотрели, как на идиота, сбежавшего из желтого дома. Мария улыбнулась безумцу. Ей было весело и легко, она улыбалась бы всем, особенно тем, кто желал ей гореть в огне.

— Пойдем?

— Да.

Через несколько шагов Вадим остановился и попросил фишки.

— Думаешь, кинут? — кивнула она на встревоженных снующих «рыбешек», едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Трудно удержаться от смеха, когда так таращатся и раздувают жабры.

— Посмотрим. Подожди меня в машине, — Мария не шелохнулась, — пожалуйста. Или боишься, что я смоюсь с твоим выигрышем?

— Ага. А свою машину ты оставишь как компенсацию за моральный ущерб? Я согласна, смывайся.

Он рассмеялся, сунул в руку ключи, заграбастал кругляшки и, не оглядываясь, двинул вперед.

Его не было долго, почти двадцать минут. Мария успела продрогнуть и перебрать множество вариантов, куда выгоднее вложить капитал, заработанный на упрямстве, противоречащем здравому смыслу и капризу, так кстати вдруг выбравшего постоянство. Можно потратить на тряпки (экс-сеньора порядком пообносилась), купить машину (позарез необходима), пополнить свой отощавший банковский счет, припрятать в чулке. Все варианты сходились в одном: за сегодняшнее везение придется платить. Только дураки, лентяи да лохи способны наивно верить, что судьба раскошеливается бескорыстно. Дескать, вот пришел (-шла) какой (-ая) — то паинька, и Фортуна раскрыла свои объятия. Чушь! Чтобы что-нибудь получить, надо здорово набить себе холку, потому как все в этой жизни человек добывает горбом. В Марии словно спорили двое. Один нашептывал: расслабься и насладись удачей, другой утверждал: жди неприятностей.

С водительской стороны распахнулась дверца, на колени пассажирке плюхнулся увесистый сверток (yes!), машина взревела и рванула с места.

— Мы куда-то спешим?

— Домой.

«А к кому?» — хотела спросить новоявленная богатейка, но вовремя прикусила язык. Выдавила одно «а» и заткнулась, вылупившись на водителя, который выглядел так, точно не фишки обменивал в казино на деньги, а сражался со львом в его логовище. Щеку уродовала кровоточащая глубокая царапина, под глазом багровело пятно, болтался надорванный ворот рубашки, в плечевом шве пиджака — прореха.

— Господи, Вадим, что случилось?!

— Боюсь, в этом заведении мы с тобой поп grata. Следующий раз пойдем пытать счастья в другом.

— Следующего раза не будет.

— Сильная женщина! Обычно первый выигрыш, как первая доза: сперва любопытство, потом эйфория. Кажется, что способен подмять под себя весь мир, с Богом и чертом в придачу. Это после уже тебя запросто придавит любая букашка, но остановиться перед таким «после» очень трудно, почти невозможно.

— Подминал?

— Случалось.

— Останавливался?

— Да, — синий «Фольксваген» свернул во двор и застыл у первого подъезда шестиэтажного кирпичного дома. — У меня пустой холодильник, брюхатая кошка и полный бардак в квартире. Домработница пристраивает мужа в клинику для душевнобольных. Оказывается, в подобное место, если там, конечно, прилично все обустроено, попасть непросто. Как ты думаешь, шизофрения излечима? — Он оторвался, наконец, от лобового стекла, с которым откровенничал, уткнулся взглядом в Марию и повторил: — Как думаешь, сумасшествие лечится?

— Наверное, нет.

— Не наверно — наверняка. Особенно если сходят с ума по доброй воле, — его глаза вдруг оказались так близко, что она почти видела в них свое отражение. — Моя ошибка в том, что понял я это слишком поздно.

Последним, о чем успела подумать притихшая пассажирка, была догадка, что психоз заразен…

* * *

На двери «Ясона» висела табличка «close». Эксперт удивленно посмотрела на часы: одиннадцать. Интересно! Опоздала на целый час, а вместо выговора начальства целует замок. Она с досады пихнула ногой привычную дверь, та вдруг послушно открылась.

В торговом зале расхаживали двое в штатском, лениво разглядывая антиквариат. По их хозяйскому поведению, затылкам и дешевым линялым джинсам Мария догадалась, что парочка — из милиции.

— Гражданка, вы не умеете читать? — обернулся один. Другой, не повернув головы, продолжал пялиться на витрину с ювелирными украшениями — гордость Виктории Акакиевны.

— Это наша сотрудница, — хмуро просветил Подкрышкин из-за огромного буфета, водворенного месяц назад в одном из углов и оттяпавшего чуть не добрую треть куцей площади зала. Владелец «Ясона» возлагал на эту «роскошь» большие надежды, но охотников отвалить немыслимую сумму за тронутый червоточиной дуб не находилось. Мария подозревала, что апологет блошинки приволок буфет оттуда, а не купил по случаю у бывшей актрисы, как утверждал. Знакомств в артистическом мире у Игоря Дмитриевича не водилось, все больше как-то среди жуликов да барыг. — Это наш эксперт, Мария Николаевна, — Подкрышкин покинул угол, тут же напомнив ей детство. Вот так же и Маша выходила из угла, где отбывала наказание на коленях: насупленной, встрепанной, с покрасневшими глазами и деревянным голосом. Только девочкин взгляд в отличие от мужского выдавал упрямство, а не просил пожалеть.

— Доброе утро, Игорь Дмитриевич! Что случилось? «Ясон» экспроприируют или к нам заглянул президент, а это его охрана?

Подкрышкин умоляюще сложил руки, казалось, он вот-вот заплачет.

— Здравствуйте, Маша. Боюсь, утро совсем не доброе. Нас ограбили.

— Интересные у вас сотрудники, должен заметить. На работу опаздывают, острят, воруют. Должен сказать, что с таким коллективчиком вы быстренько прогорите, — задумчиво протянул тот, что колдовал над витриной, молодой, симпатичный шатен с приятным голосом и холодными злыми глазами.

— Не успели здесь появиться и уже должны? С таким гипертрофированным чувством долга, наверное, трудно жить, — посочувствовала Мария. — Ведь долг платежом красен, а вам, кажется, нечем платить: вы дважды произнесли «должен» и ни разу не сказали: «отдал». Хотите, чтобы мы расплатились за вас?

— Машенька, — испуганно пискнул Подкрышкин, — товарищи из милиции.

— Ох, извините! А я думала, из министерства культуры.

— У тебя еще будет время подумать, — процедил сквозь зубы «должник», — обещаю.

— Вы бы прикусили язык, Мария Николаевна, да припасли ваши ядовитые шуточки для кого другого, — вмешался второй. — Никуда не выходить. Ждите, вас вызовут, — и безразлично отвернулся, как от раздавленной мухи. Она невольно поежилась от этого безразличия.

Из начальственного кабинета выплыла возмущенная подкрышкинская половина. Ее глаза метали молнии, на щеках горели красные пятна. Главбух кинулась к эксперту и яростно возопила, воздевая к потолку пухлые руки.

— Какой ужас, Маша! Представляете, Карасева оказалась банальной воровкой! Выкрала деньги из сейфа и колье из вашего стола. Боже мой, какую змею мы пригрели на своей груди!

— Прекратить разговоры! — рявкнул от витрины шатен. — И истерику прекратить, — о том, что никому не позволено приклеивать ярлык вора до решения суда, представитель закона даже не заикнулся.

— Какое колье? В моем столе нет никаких украшений.

— Вчера я давала вам на хранение футляр, помните? Ну, темно-синий, бархатный. Вот его она и украла! — возмущенно заявила Виктория Акакиевна, метнув в сторону мужа испепеляющий взгляд. Бедняга скукожился и вжался в буфет, завидуя жучкам, которые там поселились.

— Еще слово, и вы окажетесь рядом со своей Карасевой, — холодно пообещал тот, кто слонялся по залу.

— За что?

— Был бы человек, а статья найдется, — ухмыльнулся он и задумчиво огляделся вокруг: — Интересно, откуда столько старинных вещей? Может, скупаете краденое?

— Да как вы смеете?!

— Вика, умоляю тебя, успокойся, — подал голос усохший от страха супруг.

— А ваш муж — человек разумный, гражданка Подкрышкина. Вы бы прислушивались к его советам.

— Я сама себе советчица, — фыркнула Виктория Акакиевна, но притихла.

В торговом зале показалась бледная, зареванная Леночка в сопровождении немолодого усталого мужчины в сером мешковатом костюме. Стриженные бобриком седые волосы делали его похожим на серьезного ежика. С первого взгляда становилось понятно, что он тут — главный.

— Увести, — коротко бросил «еж».

— Я ничего не брала, клянусь! — всхлипывала Елена.

— Пошли, — подтолкнул ее в спину шатен, — и не реви. Если не виновата, отпустят.

— А вы, наверное, эксперт? — обратился «ежик» к Марии.

— Да.

— Ну что ж, — вздохнул он, — пойдемте, поговорим, — и шагнул к подкрышкинскому кабинету, откуда еще вчера беспечно выпархивала довольная Лена.

Это был не допрос, не выяснение обстоятельств, при которых алмазное колье неизвестно каким Макаром перекочевало из закрытого ящика экспертова стола в сумочку продавца-консультанта. Их разговор скорее смахивал на попытку одного собрать сплетни и явное нежелание другой в этом помочь.

— А давно они женаты?

— Кто?

— Подкрышкины.

— Не знаю.

— Виктория Акакиевна — дама с характером, вам так не кажется? И коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет, и любого сотрет в порошок, если станет ей поперек дороги, хи-хи. Вы согласны со мной?

— Я не настолько хорошо ее знаю, чтобы делать подобные выводы.

— А главный бухгалтер обращалась к вам раньше с просьбой?

— Какой?

— Спрятать что-нибудь у вас в кабинете.

— Нет.

— Как вы думаете почему?

— Понятия не имею.

— Я-ясно. А между ними были до этого ссоры?

— Между Подкрышкиными?

— При чем здесь он? У вашего главбуха были раньше претензии к продавцу?

— Откуда мне знать? Я не вникаю в чужие проблемы.

— Я-ясно. Значит, проблемы все-таки были.

— Не ловите меня на слове.

— А вы не злитесь, зачем портить себе нервы по пустякам? Я ведь вас ни в чем не обвиняю, только спрашиваю. А вы не хотите помочь следствию, скрытничаете. Вот, например, ваш водитель, — «еж» нацепил очки и уткнулся носом в бумаги, — Петр Сорокин, утверждает, что у Карасевой с начальником был роман, об этом все знали. Это так?

— Послушайте, — разозлилась она, — я не собираюсь копаться в чужом белье ни с вами, ни с кем-то другим. И не прислушиваюсь к сплетням, поэтому мне нечего вам сказать. Я — эксперт, а не горшок для сплетен.

— Я-ясно. А это правда, что вы жили в Италии?

— Правда.

— А почему вернулись? Ностальгия замучила или что-то личное?

В сумке зазвонил сотовый. Она вытащила телефон, положила рядом и демонстративно нажала на красную кнопку.

— Это имеет отношение к пропаже колье?

— Почему «к пропаже»? Колье нашлось в сумочке Карасевой, как и деньги из сейфа. Ваша главбух и нашла. А мы только фиксируем факт похищения.

— В таком случае, может быть, вы меня отпустите?

— А вам безразлично, что станет с вашей молодой коллегой? Совсем же девчонка, вся жизнь впереди. А за решеткой, знаете ли, несладко.

— Я не верю, что Елена — воровка.

— Почему?

— Она ищет стабильности, а не риска. К тому же, Карасева — трусиха.

— А воруют, значит, по-вашему только смелые?

— Вопрос не ко мне, я психологию преступлений не изучала.

— Я-ясно. Ну что ж, сейчас мы все дружными рядами выдвинемся в отделение и снимем пальчики. А потом, Мария Николаевна, вы можете быть свободны.

— Думаете, мы воровали друг у друга, выстроившись линейкой? Или, может, в затылок?

— Ой, ну вы, как кипяток, честное слово! Положено так, понимаете? Я что, должен делиться с вами процедурой ведения дела?

— Не милиция, а долговая яма, — буркнула Мария, — каждый рвется в должники.

«Ежик» вздохнул и указал рукой на дверь:

— Подождите там.

«Дружные ряды» составили трое: главный бухгалтер, эксперт и продавец-консультант, карьере последней, похоже, грозил крах. Дружными они являлись только по определению, по факту же в их рядах царили торжествующая злость, непонимание и страх. После унизительной процедуры с двумя распрощались, третьей пришлось остаться. Осторожно скользя к машине по обледенелой дорожке, Виктория Акакиевна позволила себе великодушный жест.

— Езжайте домой, Машенька. Сегодня все равно не до работы, а завтра приходите как обычно. Надеюсь, этот кошмар скоро закончится. Господи, какое счастье, что я догадалась проверить сумку этой мерзавки! А то уплыли бы и денежки, и колье. Ну ничего, пусть посидит, подумает, как воровать у тех, из чьей руки кормится.

— Она же совсем молодая, — не выдержала Мария.

— А я — старая?! — зимний солнечный день беспощадно высветил пористую дряблую кожу под слоем косметики, двойной подбородок, морщины. — Я больше двадцати лет с мужем прожила. Была ему нянькой, мамкой, другом, даже любовницей, хотя этот рохля и любить-то как следует не умеет. А теперь все это отдать какой-то соплячке? Молодость, что я на него угрохала, годы, достаток, который, наконец, появился, мужика, вот этими руками вылепленного, — все отдать? Во, — она смачно скрутила кукиш, — на хер нищих, Бог подаст! Вы, дорогая, еще слишком мало живете на свете, чтобы оценивать, кто молод, кто нет. Молодость от количества лет не зависит. Она в сердце, в мозгах и еще в том месте, откуда ноги растут. Вот доживете до моих лет, тогда мы эту тему обсудим. А сейчас, извините, о молодости говорить мне с вами неинтересно. В вас недоразвит вкус к жизни, но это вина не ваша, а вашего возраста, — главбух остановилась в двух шагах от машины, откровенно давая понять, что дальше эксперту придется шагать пешком. — Не берите себе в голову, дорогая, сегодняшний день. До завтра.

Мария молча кивнула и направилась в противоположную сторону. Через пару минут ее осенила идея позвонить Вадиму и порадовать, что свободна. Она сняла перчатку, порылась в сумке: телефона не было. Расстегнула полностью молнию, заглянула внутрь — косметичка, ключи, кошелек, расческа, мобильного нет. Раззява застыла посреди тротуара, пытаясь понять, куда девался сотовый. Украсть не могли: Вадим подвез ее на работу, а там залезли в другую сумку, и вся карусель крутилась вокруг того, что в ней обнаружили. Никому не звонила, не говорила… И вдруг Мария вспомнила, как во время «задушевной» беседы с «ежом» к ней кто-то пытался пробиться. Разговор не состоялся, она отключила мобильник, но в руки-то брала, а значит, запросто могла оставить на столе в кабинете Подкрышкина. Когда так морочат голову, не то что телефон, себя легко забыть. Вольноотпущенная решительно забросила на плечо сумку и снова потопала на работу в надежде застать там барина.

«Close» по-прежнему маскировало незапертую дверь. Из начальственного кабинета доносились возбужденные голоса — женщины и мужчины. В мужском без труда угадывался владелец «Ясона», в женском клокотала ярость его жены.

— Я сказала: раздену до нитки! И никакой суд тебе не поможет, все по закону, дорогой бизнесмен.

— Как ты могла, Вика, как ты могла?!

— А ты как мог? Променять меня на драную подстилку?! Думаешь, эта девка стелется под тебя, потому что любит? Ха, не смеши! Ей нужен не ты, плевать она на тебя хотела, нужны твои деньги, придурок, точнее, наши. Или забыл, что я вбухала в этот гребаный магазин все свои сбережения, все, что осталось после продажи маминой квартиры?

— Это у тебя память короткая. Из твоей тупой башки все вылетело, абсолютно все, сволочь ты неблагодарная! Ну-ка вспомни, кто из нас вкалывал, кто бегал по помойкам, пил с бомжами, вынюхивал у старух, где что плохо лежит, мотался по свалкам, заискивал перед всякой швалью?! А ты в это время жрала шоколад, валялась на диване, задрав ноги, изображала больную. Даже картошку мужику не могла пожарить!

— Скотина! Это я-то изображала?! Да мне после аппендицита больше трех килограмм нельзя было носить, а я для тебя таскала сумками жратву с рынка, тварь! — послышался звук пощечины, потом грохот упавшего стула, шум, возня, загремел свалившийся со стола телефон-факс. Мария подумала, что сейчас эта парочка сгоряча раздавит и ее сотовый. Затем раздались рыдания. — Дурак старый! Посмотри на себя, кому ты, кроме меня, идиотки, нужен? Постыдился бы, сатир хренов, она тебе в дочки годится!

— Да не было у меня с ней ничего, Вика, клянусь!

— Врешь!

— Ты мне всю жизнь не веришь.

— Потому что всю жизнь у тебя не член в штанах, а тыловая шашка: не знаешь, где и когда рванет.

— Дуреха, — хихикнул довольный Подкрышкин, — тыловая крыса бывает, а шашка — толовая.

— Один хрен, — всхлипнула его половина. — Скажи, Игорь, у тебя правда ничего с ней не было?

— Кыся моя, да разве ж я променяю такие формы на кости? — за неплотно прикрытой дверью завозились, захихикали, из кабинета донеслись сочные чмоки. Мария вздохнула, поняв, что с мечтой вернуть телефон на сегодня придется расстаться. Войти — невозможно, стоять и слушать эту галиматью — противно. Она развернулась, шагнула назад. И остановилась: воркотня принимала интересный оттенок.

— Дурочка ты моя наивная, ведь это же все белыми нитками шито. Думаешь, менты — дураки?

— Дадим кому надо на лапу, не то что дураками, глухими слепцами прикинутся. Помнишь Ваську? Того, кто мне с квартирой помогал?

— Ну.

— Так вот, у него в этом отделении приятель. Через него и сунем деньжат, если надо. Этот седой хмырь только изображает из себя комиссара Мегрэ, а у самого уши так и просятся под лапшу.

— Кысенька, я все понимаю. Можно сделать вид, что ключи перепутала, можно в сумку чего надо подкинуть. Но Ленка ж не открывала футляр, как на колье-то отпечатки ее пальцев оказались?

— Ты же умный, вот и догадайся. А я, дура, пока помолчу, — снова раздался чмок.

— Викусь, может, все-таки пожалеешь девку? Ведь ребенок совсем, ты ж ее губишь! А для ментов что-нибудь придумай, ты же у меня умница.

— Ха, ребенок! Этот ребенок в ширинку к тебе пытался залезть.

— Опять? Мы же договорились.

— Пусть посидит с месячишко, подумает. Может, поймет, что на каждый хер найдется своя жопа с винтом:

— Тебя не красит вульгарность, кыся.

— Зато тебя возбуждает, — чмок-чмок.

— Послушай, а если Машка вдруг догадается? Настучит?

— О чем?

— Да о том же самом! Она девка умная, два и два всегда сложит.

— Кто, эта белобрысая шлюшка? Не смеши меня, Игорек! У нее на уме только одно: с кем бы трахнуться. Сначала папаше строила глазки, помнишь? Потом на его сынка-депутата перекинулась. А когда и он ее на хер послал, нашла себе третьего. Видел, на какой иномарке хмырь за ней приезжает? Мы бы, кстати, тоже могли не хуже купить, если б ты, дорогой, не был таким жлобом.

— Если бы ты, кысуня, не была помешана на своих бриллиантах.

Мария толкнула ногой приоткрытую дверь, молча взяла со стола свой мобильный, чудом уцелевший в этой помойной яме, и вышла.

* * *

— Привет труженикам антикварного фронта!

— Уже не труженикам, привет.

— Укокошила старичков и захватила «Ясон»?

— Уволилась.

— Отлично!

— Шутишь?

— Никогда не говорил так серьезно. Мань, у меня к тебе солидное деловое предложение. Надо встретиться, обсудить.

— Какое?

— Не по телефону.

— Ладно, когда?

— Сегодня, в восемь. Устроит?

— Да.

— Я знаю одно уютное место, где отличная кухня и можно спокойно поговорить. Поужинаем?

— Хорошо. Согласна.

— Тогда до встречи, пока!

Глава 9

Павел Алексеевич Страхов, для друзей — Паштет, задумчиво обвел указательным пальцем вороненое дуло, погладил курок, прицелился в миньон шестирожковой люстры и спрятал «Макаров» в ящик стола. Повернул на полный оборот ключик, подергал для верности бронзовую, под старину, ручку и, откинувшись на спинку рабочего кресла, обтянутого серой кожей, принялся довольно насвистывать любимую мелодию из «Семнадцати мгновений весны». Впервые за долгий месяц страховская душа была спокойна. Правда, где-то там, в глубине, кошки скребли, но это жалкое царапанье не шло ни в какое сравнение с тем, что испытывал он в последние сорок дней, исключая сегодняшний. Сегодня все окончательно определилось, завтра он сделает свой ход в комбинации, которая зовется предательством. Затем игра будет кончена.

Павел Алексеевич придвинул стакан, в каких до перестройки разносили чай по купе нелепые тетки в темно-синих беретах, плеснул на два пальца виски, с палец отпил. По телу разлилось тепло, напряженные мышцы расслабились. Он посмотрел на убогий стакан, тот явно просил добавки — наглец. Как будто не знает, что у его хозяина завтра — нелегкий день, и голова должна быть ясной, а не с похмелья. Выбросить бы эту дешевую дрянь, да жаль: стаканчик многое повидал, с него, можно сказать, все начиналось. Владелец торгового дома «Миллениум» забросил ноги на письменный стол, прикрыл глаза и снова засвистел «не думай о мгновеньях свысока». Голосом Павел Алексеевич похвастать не мог, но свистом владел мастерски. Иногда выдавал такие рулады, что у слушателей челюсти отвисали. Однажды просвистел «Сулико» от первой до последней ноты, да так, что Гиви, который загорелся тогда идеей открыть в Тбилиси еще один «Миллениум», расчувствовался до слез. Идея загнулась на корню: через неделю будущего партнера изрешетили пулями, когда он возвращался к жене от любовницы. Страхов тоже в то время чудил, но оттого, что, как мальчишка, влюбился, а не потому, что из двух не мог выбрать одну. В отличие от бедного Гиви он различал понятия «однажды» и «навсегда» и умел уходить. Теперь-то ясно, что его подзуживал черт, а той Весной, казалось, ангелы трубили с небес. Павел Алексеевич вспомнил вечер, когда сообщил Инне о своем решении развестись с женой. Как же эта сучка себя повела! Вот бы у кого поучиться выдержке. Глазом не моргнула, звука не издала, только молча прислонилась к плечу — чуткая, благодарная, милая. Хищная, лживая стерва, которая возомнила, что может держать Страхова за дурака. Любила его вторая жена или нет? Что чувствовала в ответ за шубы, бриллианты, за машины, которые муж позволял ей менять, как перчатки, — за ту райскую жизнь, какой наслаждалась? Тогда он думал — любовь, теперь уверен — презрение. Павел Алексеевич задумчиво наклонил стакан, янтарная жидкость лизнула стеклянный бок. Ох, как же умела лизаться эта роскошная гадина! Вылизала всего досуха, оставила только кожу да кости с мясом, а то, что зовется душой, слизала дочиста.

Страхов словно заново проживал тот Богом проклятый день, до мельчайших подробностей, до ерунды, которая намертво вгрызлась в память. Упавший за завтраком нож, ласковое «возвращайся скорее, милый» и чмоканье в щеку у двери, залепленный пластырем палец водителя Геннадия на руле, запах свежего «Коммерсанта», веснушки на носу рыженькой стюардессы, картавость соседа, занудно выспрашивающего про лондонскую погоду, привычный вздох облегчения при посадке в Хитроу и короткие гудки мобильника жены. Он опивался кофе с деловыми партнерами, убеждал, выгадывал, шел на уступки, шутил, обедал, заражался предрождественским настроением лондонцев. А потом позвонил домой. Сейчас трудно ответить, что за блажь пришла набрать номер домашнего телефона. Домой Страхов почти никогда не звонил, только на сотовый. А тут, будто черт подтолкнул его руку. Лондонский абонент случайно включился в чужой разговор. Мужской голос обещал развести костер на снегу. Павел Алексеевич решил, что схалтурила связь, и собрался отключиться. Но не успел. То, что случилось дальше, прикнопило его к маленькому «самсунгу», как жука — к картону в коллекции юного натуралиста.

Молодой женский голос игриво спросил, может ли человек себе что-нибудь отморозить, занимаясь любовью в зимнем лесу.

— Смотря с кем. С тобой, например, будет жарко даже на Северном полюсе.

— А представляешь нас в какой-нибудь заброшенной будке полярника? Пылают дрова в печке, за окном вьюга, а мы, обнаженные, любим друг друга на белой медвежьей шкуре.

— Почему белой?

— Терпеть не могу бурых медведей, от них воняет. Когда я была ребенком, отчим иногда водил меня в зоопарк. Прививал любовь к фауне, ха-ха-ха! Мне нравились только тигры.

— Ты сама тигра, — в трубке раздался шутливый рык. — Хищная, красивая, смелая! Кстати, не боишься, если Паштету про нас твоя подруга стукнет?

— Кто, Дашка? Не смеши, милый! Дашунька за меня глотку любому перегрызет, в том числе и моему благоверному. Так что, не трусь, Олежек, прорвемся.

— Я не за себя боюсь, глупыха, за тебя. Твой супруг только с виду тихий, а узнает — убьет.

— Страхов, между прочим, кроме того, что мне муж, тебе друг и партнер. Ты его заместитель, кажется? Соратник, так сказать, и опора. Вы ведь начинали вместе, так? И уже лет десять, по-моему, дружите.

— Думаешь, это его остановит? Наоборот! Мы шутим с огнем, тигренок. Паштет запросто способен удавить нас обоих.

— Каждого можно убить, мой милый. Было бы желание, ну и деньги, естественно.

В трубке повисло молчание. У Павла Алексеевича онемели пальцы, он почти не дышал.

— Это шутка?

— Ха-ха-ха, испугался! Решил, что я собираюсь собственного мужа прикончить? Мысль, конечно, неплохая, но не для меня, увы. Глупо резать курицу, которая несет золотые яйца, согласен?

— Ну, знаешь, с тобой не соскучишься.

— Я слишком жизнелюбка, чтобы скучать, дорогой. Пока молоды, надо все брать от жизни. Может быть, даже и чью-то жизнь, шучу.

— А мою возьмешь?

— Хоть сейчас!

— Сейчас не могу. Давай вечером, часиков в восемь.

— Договорились.

— Тогда жду, приезжай.

— Пока!

Это теперь он почти спокойно вспоминал случайно подслушанный разговор, перебирая в памяти слова, точно четки. А тогда трясло от ненависти так, что стучали зубы. В те минуты его раздирала на части не ревность — гадливость и злоба. Тошнило при мысли, что эта шлюха снова может к нему прикоснуться. Ярость же вызывал он сам — из-за собственной слепоты, неумения выбирать друзей, самонадеянной уверенности, что в подобное дерьмо ему не вляпаться никогда. Вляпался! Предала не только жена, но и друг, а это вдвойне страшнее. Что ж, в таком случае и плата за предательство должна быть двойной. Павел Алексеевич оторвался от воспоминаний, посмотрел на откровенно бесстыдную, небольшую базальтовую скульптуру, привезенную год назад из Египта. Торчащий огромный фаллос древнеегипетского божества указывал прямо на рогоносца, как будто насмехался и призывал отомстить. Попросить, что ли, у него завтра моральной поддержки? В памяти всплыл смуглый продавец жуликоватого вида, уверявший на ломаном английском, что Уро-Боро обязательно принесет удачу.

— Take, lady, here, here, — тыкал на божественный член египтянин. — It's for lucky, believe me, lady!

«Lady» заливалась смехом и охотно цеплялась за торчащий могучий орган.

— Милый, ты почему не ложишься? — без стука открылась дверь в кабинет.

— Надо кое-что продумать. Спи.

— Спокойной ночи!

«Ночь-то, может, и будет спокойной, — усмехнулся «милый», — а вот день — навряд ли».

О том, что Павел Страхов задумал, не знала ни одна живая душа, даже родная сестра. Светлана была старше брата на две минуты, но никогда не кичилась своим старшинством. Она, вообще, ничем не кичилась — умная, успешная, сильная. Единственная, кто могла отдать за него все, чем владела. Остальные предпочитали брать. Близнецы до сих пор друг без друга не мыслили полноценной жизни. Если заболевал один, начинались проблемы со здоровьем и у другого. Если брат первым влюблялся, сестра тут же заводила роман. Если с кем расставались, то оба, с максимальной разницей в пару дней. Между ними существовала почти мистическая связь. Скрывать или обманывать — бесполезно, один умел предугадывать поступки другого и, как правило, не допускал ошибок. Не ошиблась Светлана и в этот раз.

Она приехала к брату с невесткой через день после его возвращения в Москву. Дверь открыла приходящая домработница.

— Добрый вечер, Тоня. Хозяева дома?

— Здравствуйте, Светлана Алексеевна! А никого нет. Инна Петровна недавно звонила, сказала, что ужин готовить не надо. Поэтому я только убралась в квартире и уже ухожу.

— А хозяин когда будет?

— Не знаю, Павел Алексеевич не звонил.

— Ладно, подожду пока.

— Может, вам чайку приготовить?

— Спасибо, не нужно.

— Ну, тогда я пойду?

— Разумеется, Тонечка, до свиданья.

Гостья допивала вторую чашку кофе, когда на пороге кухни появился хозяин.

— Привет! Что-то случилось? Ты же вроде собиралась в воскресенье приехать.

— Рядом оказалась. Думаю, дай заеду. Зачем ждать два дня, когда можно увидеться через пару минут, — она чмокнула брата в щеку, ласково взъерошила волосы. — Как съездил?

— Нормально. Я тебе привез кое-что, сейчас принесу.

— Сейчас мы чайку попьем, я торт роскошный приволокла. Посидим рядком, поговорим ладком, не общались ведь целую вечность! Есть хочешь? Могу яичницу пожарить, у вас в холодильнике яйца.

— Я сыт.

— Инна скоро будет?

— А что?

— Ничего, просто хотела увидеть.

Он повернулся спиной, собираясь выйти.

— Я в душ, подождешь?

— Конечно.

Впервые в жизни Павел Алексеевич был не рад приезду сестры. Чувствовалось, что близнецы темнили, недоговаривали. Но если один точно знал, что именно хотел скрыть, другая уже и без слов, наверное, догадалась.

Страхов присел на край ванны, открыл краны, подумал. Потом ополоснул лицо, намочил волосы. Светлану водить за нос бесполезно и глупо, однако в такой ситуации на полную откровенность способен только безумец. Ни к дуракам, ни к сумасшедшим примыкать не хотелось.

После мирного чаепития сестра неожиданно спросила.

— Ты ничего не хочешь сказать?

— Побойся Бога, Светка! Мы почти два часа с тобой языками чешем, обо всем переговорили. И вообще, дорогая гостья, тебе не надоел хозяин? Мне, между прочим, еще надо просмотреть кучу бумаг.

— А тебе не надоело вешать лапшу на уши родной сестре? Что у вас тут происходит?

— В смысле?

— Собираешься разводиться или и дальше будешь ее терпеть?

— Можешь объяснить, почему я должен делать такой идиотский выбор?

— Могу. По моим ощущениям ты, братец, стал рогоносцем. Честно говоря, это меня волнует мало. Дашь под зад своей красотке или нет — дело твое, сами разберетесь. Но, зная тебя, я абсолютно уверена: безнаказанной твоя женушка не останется. А поэтому хотелось бы знать: что ты задумал? Боюсь я, Пашенька, не натворил бы мой брат сгоряча дел, о которых потом пожалеет.

Страхов понял, что валять Ваньку и дальше нет смысла.

— Ты права, Инка мне изменила. Узнал я об этом случайно, детали тебе ни к чему. С кем — не в курсе, что делать дальше — пока не решил. Зловещих планов не вынашиваю, рубить любовникам головы не собираюсь. Как ты совершенно верно заметила, либо я ее выгоняю, либо с ней остаюсь. Третьего нет, и не может быть.

— Да? — Сестра подозрительно смотрела на брата, и было видно, что в ней борются интуиция и привычка доверять близкому человеку. — Ладно, пойду я. Провожать не нужно, — а у порога на секунду прижалась к его плечу и неуверенно предложила. — Плюнь на них, Паш. Пусть живут, а?

— Конечно.

Светлана помолчала, застегивая полушубок, и выдала напоследок.

— Если, действительно, станет невмоготу, знай, я до конца на твоей стороне. Понял, голова ты моя бедовая? — про лондонские подарки ни один не вспомнил.

С того разговора прошло чуть меньше двух месяцев. Все это время близнецы общались исключительно по телефону, ни один, ни другая в гостях друг у друга не появлялись. Под новый год Страхов придумал себе деловую поездку в тьмутаракань, куда жена не согласилась бы отправиться даже под пыткой. Тридцать первого декабря он позвонил домой и порадовал, что задерживается на неделю. Поздно вечером взял из гостиничного номера стакан, припасенную бутылку шампанского, пристроился под грибком на морском берегу и, бездумно пялясь то на звезды, то на черную воду, накачался брютом до одури. Потом швырнул бутылку в море (за что, спохватившись, тут же себя осудил), поплелся в гостиницу и продрых, как сурок, всю новогоднюю ночь.

Первый день нового года Павел Алексеевич распределил между болтанкой в воздухе, дремотой в такси, контрастным душем и вечерним звонком из квартиры, о которой никто не знал. Небольшую уютную двушку в Крылатском он приобрел за копейки, сразу после дефолта. Не потому, что нуждался в жилье и не для вложения капитала, а на всякий случай. Случай представился через пять лет.

Сначала к телефону никто не подходил, потом завлекал молодой женский голос. До страховского уха доносилась музыка, кто-то без умолку балабонил.

— Сереж, выключи телевизор, ничего же не слышно! — весело прокричала девица. Шумовой фон пропал.

— Добрый вечер. Сергея Васильевича можно?

— Минутку, — абонент услышал недовольный бубнеж. — Это тебя, какой-то тип, даже с Новым годом не поздравил.

— Слушаю вас.

— Привет, Окаемов! С Новогодьем тебя и твою семью.

— Спасибо, и вас также. Простите, а кто говорит?

— Страхов.

— Паштет, сколько лет, сколько зим! Ты куда пропал, бродяга?! Мне Танька Одинцова рассказывала, у тебя бизнес приличный? Молоток, раскрутился! Торговый дом, кажется? Помнишь Танюху? Ну, рыжую такую, я с ней в десятом классе за одной партой сидел. Она теперь парижанка, за француза выскочила. Наши многие отвалили: кто в Штаты, кто в Германию, ну, и в Израиль, естественно. Сашка Фоменко даже в Австралии фермером заделался, овец разводит. Слушай, может, как-нибудь заскочишь? У меня офис на Ордынке, частное охранное предприятие, «Гефест» называется. Выжигаем, так сказать, зло каленым железом.

— Ты же вроде «глубинным бурением» на Лубянке занимался?

— Было такое дело. Только было, да сплыло. Выкладываться за копейки и еще трястись, что в любой момент под зад коленом получишь, дураков нет. Это сейчас те, кто остался в конторе, снова набирают вес, а тогда о нас всякая шелупонь сапоги вытирала. Слушай, что мы с тобой по телефону? Давай лучше подтягивайся, прямо сейчас! Ко мне братан с семьей должен был приехать, но подхватил грипп, валяется перед ящиком с температурой. У нас жратвы — стол ломится, и выпивки до хрена. С супругой познакомлю. Она у меня и умница, и красавица, и мастерица, каких поискать. Только предупреждаю: восхищаться можно и нужно, а попытаешься отбить — убью. Ха-ха, шутка! Давай, Паштет, хватай свою половину под ручку и дуйте к нам.

— Спасибо, не могу. У тебя брат, а у меня жена гриппует.

— Вот зар-р-раза! Ну постоянно: как Новый год, так и грипп. Других подарков, что ли, у Деда Мороза нет?

— Надо бы поговорить, Серега.

— Понял. Когда?

— Завтра можем встретиться? Утром, часов в десять?

— В одиннадцать.

— Заметано.

— Подъедешь в офис или предпочитаешь нейтральную территорию?

— Лучше второе.

— Лады.

Они встретились в кафе на Малой Грузинской. Своего однокашника Страхов узнал не сразу. Сергей отпустил усы, оброс жирком, стал носить очки, в нем появилась вальяжность. От прежнего Окаемова, худощавой, безликой особи в вечном сером костюме, остался только взгляд: цепкий, холодный, обманчиво добродушный.

Первым заметил приятеля Сергей и приветливо помахал рукой.

— Здорово, Паштет! — его радость показалась искренней. — Ты молоток, что позвонил, честно! Нам бы, вообще, надо ближе держаться друг друга. Сейчас хрен друзей заведешь, кругом одни прилипалы. Есть лишний бакс в кармане, вот у тебя и друг. А случись что с тобой, он же первый и добьет. Нет, старик, верить можно только тем, кого знаешь с соплей: они хоть и забуреют, но не скурвятся, так?

— Точно, — Страхов уселся рядом и пожал протянутую руку.

— Что будем пить?

— Сначала о деле.

— Согласен. Сантименты с воспоминаниями оставим на закусь. Ну, давай, колись.

— Мне нужен надежный человек, который умеет держать язык за зубами.

— Замочить кого надо? Два кофе «эспрессо», — бросил Окаемов подошедшей официантке.

— «Эспрессо», к сожалению, нет.

— Несите, что есть. Извини, старик, не спросил, что ты хочешь, — улыбнулся он, когда официантка исчезла. — Ну да ведь это для понта. Какой же нормальный мужик начинает с кофе, я правильно мыслю?

— Абсолютно.

— Так зачем тебе понадобился такой человек? Учти, подробности ни к чему, важно определиться с принципом действий.

— Изъясняешься, как чиновник.

— А я чиновник и есть. Ни хрена сам не делаю, только команды другим раздаю да бабки по карманам рассовываю: себе — по локоток, остальным — с ноготок, ха-ха-ха!

Страхов подумал, что страна и впрямь слетела с катушек: невозможно представить, чтобы раньше такой человек охранял государство. Впрочем, эти деятели любили рядиться под простачков, а привычка, как известно, вторая натура.

— Надо кое за кем последить.

— И то хорошо, а я уж, грешным делом, подумал, тебе киллер нужен. Сейчас все на заказухе помешаны, — перед школьными приятелями плюхнулись с подноса на стол кофейные чашки на блюдцах, спина удалявшейся официантки выражала презрение. — Видал? Ни улыбки тебе, ни «пожалуйста». Рвемся жопой на Запад, а мозгами остаемся в совке, — глотнул кофе, брезгливо поморщился. — Бурда! Извини, дорогой, но должен предупредить: правда, как правило, неприятна.

— Я в курсе.

— Сколько будем работать?

— Время покажет.

— Время, старик, деньги. Тебе ли это не знать? — В ответ Страхов молча улыбнулся. — Понял. Ну что ж, есть у меня такой человек. Не человек — тень. Когда приступаем?

— Вчера.

— Ладно, считай, договорились. Подгребай завтра в офис, состряпаем договорешник. А человека я к тебе сегодня пришлю, годится?

— Только пусть он предварительно позвонит на мобильник.

— Само собой. А теперь дербалызнем?

— Давай, — в тот вечер одноклассники нализались до чертиков.

…Удивительная штука — память. Даже сейчас, спустя два месяца, Павел Алексеевич мог бы до интонаций воспроизвести тот разговор, несмотря на количество выпитого алкоголя и утреннее похмелье. А Олег еще часто над другом подшучивал: Страхов отлично помнит, что будет завтра, и забывает, что случилось вчера. Олег… Умный, деловой, понимающий с полуслова, надежный. Беда партнера оказалась в одном: он попытался закусывать там, куда не приглашали, а значит, попросту крал с чужого стола. Воровать нехорошо, пусть даже объедки. К тому же давно известно: аппетит просыпается во время еды. Сначала — жена, потом — бизнес, а потом захочется положить глаз и на чужую жизнь. От таких «едоков» лучше подстраховаться: всегда выгоднее упредить, чем опоздать. Не то сложится так, что и опаздывать уже будет некому. Павел Алексеевич в последний раз взвешивал «за» и «против», убеждаясь в верности своего решения. Никогда он не дошел бы до точки, если б дело заключалось только в оскорбленном достоинстве, поруганной любви, растоптанной дружбе и прочей ерунде, способной затуманить мозги сопле, но не зрелому мужику. Конечно, предательство того, кого считал своим другом, всегда задевает, но от этого еще мир не рухнул, хотя предателей в нем не меньше, чем честных. Счет ведется во все века, начиная с Иуды. Нет, тут другое — деньги. Как говорила покойная мать, все дело в них, проклятых. Почему дети уверены, что умнее родителей? Пропускают мимо ушей советы, спорят, относятся свысока к мудрым словам, считая их стариковским бредом. И после расплачиваются за свои ошибки. Когда Страхов сдуру решил жениться вторично, он не сказал об этом даже родной сестре, хотя мать завещала детям не держать друг от друга секретов и быть родными не только по рождению, но по душе тоже. Брат же просто поставил сестру перед фактом, мол, дело мое, я уже достаточно взрослый, и подарил свою фамилию шлюхе. А через три месяца его предупредили, что у «Миллениума» могут быть неприятности: владельцем торгового дома заинтересовались налоговики. Павел Алексеевич колебался недолго, решив из двух зол выбрать меньшее. За неделю до ожидаемых визитеров стал гол как сокол, переведя почти всю недвижимость на молодую жену. Так Страхов остался обладателем одной московской прописки да жалкой двушки в Крылатском. Страхова же в одночасье получила пару квартир на Тверской и Арбате, загородный дом в Подмосковье и уютную виллу в Коста дель Соль. От первой жены бежавший муж откупился скромной трешкой в Кузьминках. Каждой, так сказать, по заслугам, правда, в обратной пропорции. Вот и выходит, что неглупый, успешный, деловой человек прокололся на ерунде — пустой, смазливой шалаве, умело крутившей задом.

Павел Алексеевич усмехнулся, допил виски, бросил взгляд на часы и вышел из кабинета, осторожно прикрыв дверь. Изучать подробно последний отчет из «Гефеста» нужды не было: адрес и время врезались в память с первого раза.

* * *

Из-за деревьев метнулась серая тень, бросилась под колеса. Взвизгнули тормоза, «девятка» пошла юзом и через несколько метров застыла посреди полосы, которую лишь в пьяном угаре можно назвать дорогой. За спасение зайца судьба оказалась неблагодарной: машина заглохла. «Ну давай, старушка, — бормотал водитель, осторожно поворачивая ключ зажигания, — нам осталось всего ничего. Давай, милая, не капризничай!» Но «старушка» упрямилась, привередничала, изображала усталость — кочевряжилась, одним словом. Не «милая» — хамка, вздумавшая в подмосковном лесу насладиться зимним пейзажем. Страхов вылез из «Жигулей», огляделся вокруг. Опушенные белым еловые ветки, нетронутый снег, воздух, на каком можно сколотить целое состояние, и тишина, от которой звенит в ушах. Неужели в этом загаженном мире еще что-то осталось? По стволу пробежала белка и замерла, таращась с любопытством на человека. Бросить бы все к чертовой матери да поселиться в такой же глуши! Наблюдать природу, читать хорошие книжки, размышлять о жизни, завести дневник, развести яблоневый или вишневый сад и забыть, как дурной сон, всю предыдущую жизнь. Не выживать — жить.

Он вздохнул, открыл капот, внимательно прощупал утробу, точно врач — пациента с больным животом. Все вроде нормально, а чертова «бабка» заводиться не хочет. Страхов стряхнул с себя снег, отер носовым платком мокрое от снежных хлопьев лицо, забрался в машину и уткнулся в карту Московской области, где жирной точкой была отмечена цель. До этой отметки оставалось километров пятнадцать. Если топать на своих двоих, в лучшем случае часа через два с половиной можно увидеть следы от чужих машинных колес. Однако при всех прочих пороках его жена не идиотка, чтобы кувыркаться весь день. Павел Алексеевич начинал мерзнуть. Тишина и безлюдье уже не умиляли — вызывали раздражение, готовое перейти в злость. Звонить за помощью никому нельзя, даже окаемовскому сыскарю, от чьих услуг он позавчера отказался. Для всех Страхов валяется сейчас дома с высокой температурой, гриппует. Да и помощь в том, что задумал «больной», немыслима. Остается уповать на удачу, авось кто-нибудь проедет мимо и подцепит его на буксир. Охотники жить в медвежьем углу найдутся всегда. Если в течение часа никто не появится, придется все начинать сначала. Павел Алексеевич закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Расслабление не наступало. Мешал холод, не давало покоя непонятное поведение «жигуленка». Страхов решил снова покопаться в моторе. Он, конечно, не автомеханик, но кое-какие навыки есть.

Через двадцать минут гордый, но окончательно продрогший «спец» с наслаждением вслушивался в урчание «милой старушки». Затем одобрительно кивнул, врубил на полную мощность печку и рванул вперед, прикидывая, как долго еще протянет отечественный автопром.

Серую «Ниву» он заметил издали. Зачуханная мечта советского дачника вела себя странно: ползла со скоростью черепахи, виляла из стороны в сторону, включала то ближний, то дальний свет. По этой болтанке Павел Алексеевич догадался, что за рулем — махровый чайник. «Урод, — пробурчал он, сигналя, — нашел время учиться!» В ответ «Нива» прибавила скорость и запетляла не хуже промелькнувшего перед носом зайца. Водитель «девятки» предусмотрительно прижался к обочине.

Последнее, что увидел Страхов, были разинутый от ужаса рот мальчишки, вцепившегося намертво в руль, и допотопная стеганка рядом, метнувшаяся вбок. Затем все провалилось в черноту…

Глава 10

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

— Господи, наконец-то очнулся! — над ним нависал беленый потолок, подпираемый рядом бревен, уложенных друг на друга. Бревна покачивались в тумане, готовые вот-вот развалиться. — Пить хотите? — из туманной дымки вынырнуло чье-то лицо с глазами, как черные блюдца.

— Да.

Смуглая рука бережно приподняла голову, другая, перевязанная в запястье бинтом, поднесла ко рту чашку. — Много не пейте, — Страхов жадно припал к белому фаянсовому краю с золотым ободком, вкуснее этой прозрачной, бесцветной, со странным привкусом жидкости он не пил ничего. — Извините, но вам больше пока нельзя, — чашка исчезла в тумане, а с ней исчезла и та силенка, которой едва хватило на пару глотков. Павел Алексеевич снова ощутил затылком подушку, пахнущую мятой и еще чем-то дурманящим, необъяснимым. Так пахло на сеновале, где они кувыркались с первой женой, когда Наташка даже невестой еще не была. Та осень отметилась в памяти бесконечными мешками с картошкой, веселой руганью колхозного бригадира, поставленного присматривать за студентами, и первым любовным опытом. Тогда многие крутили романы, но только Страхов переступил порог ЗАГСа. Павел Алексеевич недовольно поморщился: что за чертовщина полезла в голову!

— Где болит? — встревожилась девушка.

— Лучше скажите, где я, — голова прояснилась, как будто он выпил не воду, а отлично сваренный, крепкий кофе. — Дайте еще попить.

— Пить не дам, зато дам немного каши. Другого ничего нельзя, вы были без сознания почти двое суток.

— Не может быть!

— Разговаривать много вам, кстати, тоже нельзя. Это — предписания моего брата, а он очень хороший доктор. Хирург от Бога — так утверждают все, кто прошел через его руки.

— Пить!

— Ну, хорошо, — сжалилась девица и снова поднесла чашку. — Вы пока отдохните, сейчас гречневую кашу принесу. Да вы не бойтесь, — улыбнулась она, заметив отвращение на его лице. — Гречка — пища солдат и влюбленных, а они, как известно, никогда не болеют.

В другом состоянии он бы, конечно, высмеял этот бред, но сейчас хотелось не спорить, даже не выяснять, кто эта белобрысая и что с ним случилось. Страхову очень хотелось спать. На бревна наполз туман, глаза закрылись сами собой, и Павел Алексеевич опять провалился в сон. Когда хозяйка вернулась с душистой дымящейся кашей, заманчиво блестевшей под растопленным сливочным маслом, Страхов спал, посапывая, как набегавшийся собачонок. Девушка зачерпнула ложкой горячую рассыпчатую крупу и, с аппетитом жуя, довольно кивнула.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Павел Алексеевич проснулся от солнца, бьющего по глазам. Зверски хотелось есть. Еще хотелось того, что отличает живое от мертвого, и с чем человек, несмотря ни на что, должен справляться сам. Он попытался подняться, но к своему ужасу понял, что это невозможно. Грудь пронзила острая боль, вместо ног из-под одеяла торчала пара уродливых конечностей в гипсе — шевельнуться нельзя, не то чтобы встать. Страхов понял, что влип не на шутку. Вспомнилась замызганная серая «Нива», пацан за рулем и ватник, маячивший рядом. По вине сопливого недоумка он попал в серьезную передрягу, в которой, похоже, кроме него, никто не пострадал. Страхов с яростью стукнул кулаком по кровати и тут же вскрикнул от боли. Дверь распахнулась, к изголовью подскочила уже знакомая девица.

— Что случилось?

— Это я хотел бы знать, что происходит! Где я, кто вы и где тот ублюдок, который врезался в мою машину? Я удавлю его собственными руками!

Девушка невозмутимо поправила загнувшийся край одеяла.

— Что ж, давайте знакомиться. Меня зовут Натальей. Так вышло, что вы у меня в гостях, хоть я вас и не ждала, тем более не приглашала. Авария случилась по вине моего младшего брата, но удавить его вам не удастся, потому что Ванечка в больнице, и положение его очень серьезно. Надеюсь, он будет жить.

— Простите, — буркнул он, — я не знал. Вашего Ваню, конечно, жалко, но кто ж сажает за руль мальчишку?

— Он должен научиться водить машину. Он должен быстрее взрослеть.

— Странное у вас понятие долга, однако. Сажать ребенка зимой за руль и ждать при этом, что он повзрослеет. — Она промолчала. — Могу я отсюда позвонить в Москву?

— Только через пять дней.

— Что?!

— В субботу приедет мой старший брат. Он вас осмотрит и, если у него будет с собой мобильный, даст позвонить. Когда Петр не дежурит в больнице, пользуется телефоном редко, иногда забывает его подзарядить, иногда просто забывает.

— Вы в каком веке живете, ребята? — ошарашенно уставился на девушку Страхов.

— В двадцать первом, — улыбнулась та. — Извините, я по-прежнему не знаю, как мне к вам обращаться.

— Павлом Алексеевичем меня зовут, можно Павлом.

— Чай будете, Павел Алексеевич?

— Да, — девушка кивнула и направилась к двери. — То есть нет. — Она повернулась и вопросительно взглянула на капризного гостя. — Я хочу сказать… Мне надо… Черт, я должен отлить, понятно? И не только.

Хозяйка подошла к кровати, наклонилась, вытащила больничную утку и, не выпуская из рук, выжидательно посмотрела на Страхова. — Вы что же, — растерялся тот, — собираетесь это под меня подкладывать?

— Конечно.

— Да вы в своем уме?! Я не паралитик и не старик. Дайте сюда. — Он попытался выдернуть судно и заскрежетал зубами от боли, пронзившей нутро каленым железом. — Твою мать!

— Не надо ругаться, — спокойно заметила Наталья, — и стыдиться не надо. Если б кто-то другой оказался на вашем месте и так же нуждался в помощи, неужели бы вы отказали? Спустите штаны, приподнимитесь чуток, вот так, — и, ловко подпихнув судно под страховский зад, застыла рядом. От нее приятно пахло молоком с мятой.

— Слушай, да отойди ты от меня Христа ради! Я потом позову.

— Хорошо.

Спустя полчаса довольный и сытый Страхов выслушивал, что с ним стряслось.

— За секунду до того, как Ваня в вас врезался, я успела перехватить руль, поэтому вы остались живы. Счастье, что в тот вечер заехал Петр. В соседней деревне рожала женщина, брат принял роды, а потом решил заскочить к нам. Это же по пути, десять километров всего.

— Неужели в этой глуши еще кто-то рожает?

— Конечно. Люди везде живут. И пока живы — любят.

— А вы-то как здесь оказались?

— Так вот, — проигнорировала Наталья чужое любопытство, — брат срочно повез Ваню в больницу, а вас оставил на мое попечение. После он вернулся, наложил гипс, ввел внутривенно лекарство, велел соблюдать постельный режим и уехал.

— Постойте, вы же говорите, тоже были в машине, неужели ничуть не пострадали?

— Я с детства везучая, — улыбнулась она. — Немного ушиблась и порезала руку осколками, когда вытаскивала вас из «девятки».

— Не понял. Вы что же, тащили на себе несколько километров меня и вашего брата?!

— Павел Алексеевич, какая разница, что делала я? Главное, вы живы. И даст Бог, Ванечка тоже выкарабкается. Он же совсем молодой, организм крепкий, должен выжить, правда?

— Правда, Наташа. — Они помолчали, потом Страхов снова завел свое: — Послушайте, почему у меня ноги в гипсе? Ваш брат что, видит насквозь? Ведь ни один уважающий себя врач без снимка в таких случаях ничего делать не будет. А здесь, как я понимаю, рентгеновского кабинета нет.

— Вы правильно понимаете. — Она взяла с тумбочки градусник и сунула ему под мышку.

— Так в чем же дело?

— Петру не нужен рентген, он видит человека и так.

— Я говорю серьезно, — разозлился Страхов.

— И я, — ответила с улыбкой Наталья. — У Пети уникальная способность видеть то, на что обычный человеческий глаз не способен. Слава Богу, в нашей семье умеют молчать. Даже Ванечка ни разу перед другими не похвастался, что у него брат просвечивает, как рентген. Иначе спокойной жизни пришел бы конец.

— Я не могу в это поверить, извините.

— А вам и не нужно верить. Вы, Павел Алексеевич, лучше об этом забудьте. Пожалуйста. Если Петр узнает, что я проболталась, он будет очень сердиться.

Впервые в жизни Страхов не знал, как реагировать. То ли его водят откровенно за нос, то ли судьба, расщедрившись, подсунула человека, на котором можно, шутя, заработать немалые деньги. И то, и другое ставило в тупик, но означало, что с этой семейкой скучать не придется. Он всмотрелся в девушку, словно только что ее увидел. Светлые волосы, скромно собранные в пучок, большие черные глаза, смуглая кожа, крупный рот и еще что-то неуловимое, непередаваемое, от чего стоило бы держаться подальше. Эта Наталья явно не так проста, какой хочет казаться.

— Могу поспорить, что и в вас, Наташа, скрыто какое-то чудо, — пошутил он.

— Спорить не нужно, Павел Алексеевич. В каждом человеке есть то, что зовется чудом. — Она ловко выудила градусник и присмотрелась к застывшему ртутному столбику. — Тридцать шесть и девять, замечательно. Что-нибудь хотите?

— А что, кроме обычного чая, вы можете предложить?

— Травяной чай.

— Спасибо, я лучше посплю.

Она согласно кивнула, скользнула к окну, задернула простенькие ситцевые занавески.

— Сегодня солнечный день, — и вышла.

Он проснулся, когда совсем стемнело. Часов в комнате не было, время узнать невозможно. По ощущениям где-то около пяти, хотя зимний день и соврет — дорого не возьмет. Из дверной щели просачивался аромат, от которого, как у собаки Павлова, тут же во рту появилась слюна. Страхов сглотнул, внимательно прислушался — никаких признаков жизни. «Интересно, сколько здесь комнат? А этажей? Есть ли сад? Огород? Баня?» Он совсем не владел информацией, кроме той, какую по крупицам выдавала скупая на слова хозяйка. За приоткрытой дверью послышались легкие шаги, вспыхнул свет. Потом кто-то медленно перебрал гитарные струны. Снова наступила полная тишина. «Неужели эта тихоня еще на гитаре играет? К ее стеганке скорее подошел бы баян». И тут в соседней комнате неожиданно выразительный женский голос негромко запел:

— Я поеду далеко,

Не проси, билет не сдам.

Города, как мотыльков,

Наколю на поезда.

Но дороги колдовство

Пересилю и пойму:

Если любит, кто кого,

Если должен, кто — кому.

А вернусь издалека

Под крыло твоей руки,

Города у ночника

Закружат, как мотыльки.

И заляжет по углам,

И запляшет у лица

С книжной пылью пополам

Их уютная пыльца…

Мелодия чирикала, как беззаботная весенняя птаха, перепархивая с ноты на ноту и заражая беспричинным восторгом. Страхову вдруг показалось, что жить — это счастье, несмотря на переломанные ребра с ногами и предательство тех, кому верил, что зло умножать — значит лишаться радости и надежды, что гораздо веселее шагать налегке, чем тащиться с грузом, и что сорок восемь — отличный возраст для перемен.

В доме опять стало тихо.

— Наташа, спойте еще что-нибудь.

Дверь распахнулась, впустив мятно-молочный запах и свет.

— Я вас разбудила?

— Нет, вы порадовали меня. У вас очень приятный голос. Что вы сейчас пели, Окуджаву? — с поэзией у владельца торгового дома были натянутые отношения. Однако в грязь лицом ударять не хотелось, и Павел Алексеевич брякнул единственное, что пришло на ум.

— Нет, это Виноградов. А с пением мы пока закончим, я приготовила обед. Есть хотите?

— Гречку?

— Мясное суфле и суп с фрикадельками, — улыбнулась хозяйка. — Немного вам можно, даже нужно, будете?

— Тащите, сколько не жалко, — счастливо вздохнул он.

ТРЕТИЙ ДЕНЬ начался с ванильного запаха, который остался в памяти от первой жены, Наташка часто баловала его пирогами.

После утренних процедур и завтрака (без пирожков?) Страхов почувствовал себя крепким, свежим, как огурец, сорванный с грядки. Конечно, оставались проблемы. Тяготила зависимость, малейшее движение отзывалось сильной реберной болью, в беспомощного обрубка превращали ноги, бревнами подвешенные к спинке кровати. Однако в целом дела продвигались неплохо. А главное — срастались не только кости, заживала душа. В этой скромно обставленной, маленькой комнате он обрастал покоем, как первой щетиной — юнец. И радовался, и гордился, и важничал доказательством своего возмужания. Словом, Павлу Алексеевичу здесь почему-то нравилось очень.

— Я вас потревожу немного, — в комнату ввалилась хозяйка с полным ведром воды и куском мешковины. Закатанные по колено линялые джинсы открывали стройные ноги, в старый свитер спокойно влезли бы еще двое, надвинутая на лоб косынка вызывала сходство с комсомолкой тридцатых годов из старых советских фильмов. И при всем этом она запросто дала бы фору любой голливудской звезде.

— Уборкой решили заняться?

— Прикройтесь одеялом, надо проветрить.

Он послушно натянул до подбородка ватное одеяло и с интересом стал наблюдать, прикидывая, сколько же лет не видел женщину за уборкой — молодую, красивую, с изящными руками и длинными тонкими пальцами. Нет, что-то здесь не то, не может такая добровольно прозябать затворницей на отшибе.

— А вы давно тут живете? — выдвинул нос любопытный «обрубок».

— Давно. — Она мыла полы не хуже домработницы Антонины, хотя у той умение наводить чистоту стало профессией.

— Можно узнать, как давно?

— Нет.

— Понял, извините. А родились в Москве?

Наталья выжала тряпку, прошлепала босиком по свежевымытым коричневым доскам, закрыла форточку.

— Не боитесь застудиться? Пол-то холодный.

— Нет. Через час могу напоить вас чаем. Будете отдыхать или хотите общаться?

— Конечно, второе!

— Предупреждаю, собеседник из меня никакой. Точнее, скучный, я говорю мало.

— Значит, интересный. Мы, мужики, предпочитаем тех, кто умеет слушать.

Она молча подхватила свои причиндалы и исчезла, оставив после себя неистребимый аромат молока с мятой. Павел Алексеевич задумчиво уставился в потолок. Ситуация непростая, можно сказать, хреновая: человек бесследно исчез. Не бомж, не алкаш, не беженец из ближнего зарубежья без прописки и каких-нибудь прав — солидный бизнесмен, чье присутствие для многих означает стабильность. Скорее всего, его давно ищут, обрывают телефоны, наверняка и Светланка уже в курсе, что ее брат провалился сквозь землю. Не вернул машину в прокат, сам не вернулся, не выполнил задуманное — сплошные «не». Странно, но это было по барабану, как говорит молодняк. Наоборот, Страхов чувствовал себя мальчишкой, спрятавшимся от всех в забытом чулане, куда никто не догадывался заглянуть: жутковато, весело, интересно и никакой злости или обиды. Это для тех, кто ищет, тревога, а для него — забава. И счастье, что легко отделался, в такой аварии мог бы запросто отправиться на тот свет. Павел Алексеевич улыбнулся, довольно вздохнул и перевел взгляд на дверь, за которую надеялся когда-нибудь выйти. Чуток еще поразмыслив, окончательно пришел к выводу, что выходить быстро отчего-то не хочется. Страхов подозревал, что проще найти ответ на «когда», чем определить — почему.

Дверь распахнулась, на пороге появилась хозяйка с подносом — к мяте с молоком присоседился ванилин. Горка румяных пирожков в тарелке, пара чашек на блюдцах, чайник, молочник.

— А я уж думал, вы не придете, — пожаловался гость, скрывая восторг.

— Почему?

— Прошло часа два, а вы обещали, что будем пить чай через час.

— Кабы знала, что вы так цените пунктуальность, задержалась бы на пятнадцать минут, потому что до целого часа не хватает еще четверти, — Наталья поставила поднос на стол у стены и вышла.

«Неужели обиделась?» — огорчился «обидчик». Через пару минут она вернулась с подушкой, подошла к изголовью, просунула между двух мешков с перьями еще один. Страхов тут же ощутил себя падишахом на троне.

— Так удобно?

— Отлично!

— Ну что, будем пить чай?

— Давно мечтаю об этом!

На пирожки хозяйка оказалась гораздо щедрее, чем на слова. Он доедал уже пятый, рассказав свою жизнь от рождения до идеи создать «Миллениум», когда она внезапно призналась:

— А мне всегда тоже хотелось иметь что-то свое, что приносило бы деньги и пользу. — Задумалась, потом уточнила: — Пользу и деньги.

— Так зачем же дело стало? Я уверен, у вас получится все, за что бы вы ни взялись. Наверное, любовь помешала? У девушек часто из-за этого рушатся планы. И кто же этот счастливчик, если не секрет? — неуклюже пошутил Страхов.

— Рак.

— Не понял?

— Меня полюбил рак, — невозмутимо пояснила Наталья. — Я сильно болела.

— Простите, никогда бы не подумал. У меня мама умерла от рака. Тогда такой диагноз был приговором.

— Сейчас в большинстве случаев тоже.

— К счастью, не в вашем.

— Да.

— Извините, давно это было?

— Два года назад.

— И тогда вы решили поселиться в деревне? Свежий воздух, парное молоко, чистая вода, травяные чаи. Правильно, в русских деревнях народ здоровее, крепче, душевнее. Бояться деревенской жизни не надо.

— Бояться не надо просто жизни. — Ее улыбка освещала лицо, как свечка — матовый подсвечник-бокал: непонятно, когда догорит, но видно, что светит. — Я до болезни все время шла только прямо — прямо и вверх. Школа с золотой медалью, красный университетский диплом, интересная работа с неплохой перспективой. А потом заболела, и все рухнуло.

— А вы по профессии кто?

— Искусствовед.

— Надо же! А я, как раньше говорили, торгаш. Правда, одно время поруководил комсомолом, до сих пор как вспомню, так вздрогну.

— Торговле покровительствовал Меркурий. Его почитали древние римляне, и никто не смел даже в мыслях относиться к Меркурию свысока или презирать тех, кого опекал этот бог. А у эллинов покровителем торговцев считался Гермес и тоже был в большом пиетете.

— Да нет, — смешался преемник негоциантов, — я с уважением отношусь к своему бизнесу. Просто люди, близкие к искусству, всегда кажутся особенными, не такими, как все. У меня сестра девчонкой бредила о театре, даже в театральное поступала.

— И как?

— Провалилась на первом туре. Проревела два дня, а потом подала документы в строительный. Сейчас возглавляет крупную фирму, строит отличные дома и радуется, что… — Павел Алексеевич ухмыльнулся: — А не знаете, случайно, кто крышует театр?

— Театр, как вы изволили выразиться, «крышуют» девять муз.

— И кто из них постарался в этом случае?

— Если учесть, что для вашей сестры неудача при поступлении была трагедией, то в тот момент ее «крышевала» Мельпомена.

— Значит, она и сберегла нашу Светку от карьеры артистки, — развеселился Страхов. — Помню, мать очень радовалась провалу. Все говорила, что теперь и помереть не страшно, дескать, дочка пошла по правильному пути, не собьется. Договорилась, бедная, — вздохнул он, — через год не стало. А ваши родители живы?

— Погибли.

— Что, оба?

— Да.

— Давно?

— В позапрошлом году.

— Кто же воспитывал вашего Ваню? Извините, — спохватился Павел Алексеевич, — если вам неприятно, я затыкаюсь. — Он быстро прикинул в уме: где-то в это время Наталья и заболела. Значит, младшего брата воспитывал старший. Два мужичка, два корешка от дерева, на котором болталась только чахлая ветка. Не позавидуешь, но зауважаешь. — Я уверен, когда Иван станет взрослым, нарожает вам кучу племянников. А вы всех будете обожать, баловать и твердить, что их отец вырос приличным человеком, потому что воспитан был в строгости.

— Спасибо, — в черных глазах вспыхнул благодарный огонек.

— Послушайте, Наташа, вы говорили, что хотели бы иметь свое дело. Можно узнать, какое?

— У меня было много маниловских планов, последний — открыть школу-студию для одаренных сирот. Человек на десять, не больше. Но если с моей легкой руки эта десятка потом чего-то добьется в искусстве, я буду думать, что выздоровела не зря.

— Вы и так — не зря, — вырвалось у Страхова. — Только почему маниловских?

— На все нужны деньги. Большие.

— А если они у вас будут?

— Шутите?

— И не думаю. Я давно хочу вложить деньги в нечто подобное, — брякнул неожиданно для себя владелец торгового дома. — Составьте мне бизнес-план, сможете?

— Смогу.

— Сколько вам на это потребуется времени? День? Два? Неделя?

— Мне нужна пара минут, чтобы убрать чашки и выключить свет, — улыбкой охладила «плановик» его пыл. — Если вам что-то нужно, прибавим еще несколько минут.

— Умеете вы шмякнуть человека об землю, — проворчал Страхов. — Конечно, нужно, я же выдул несколько чашек. А можно спросить, чем от вас так приятно пахнет?

— Молоком и мятой, — улыбнулась она и наклонилась за уткой.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

— Сегодня я вас побрею сама, — весело заявила Наталья, входя в комнату. В одной руке — небольшая миска с помазком и мылом, в другой — чайник, из-под мышки выглядывает замшевый серый пенал, с плеча свисает льняное полосатое полотенце. — Будем бриться по всем законам, — поставила миску на стол, осторожно опустила рядом чайник, подошла к «клиенту», раскрыла футляр. На черном бархате сверкнуло плоское лезвие — таким можно резать и воздух. Страхов невольно поежился. — Испугались? — рассмеялась хозяйка. — Не бойтесь, не зарежу. Это бритва моего деда, вчера нашла в чулане. После войны дедушка привез ее из Германии. Брился до конца только ею, не признавал безопасных. И правильно делал. Вот вы, например, совсем не умеете бриться: то поляны оставляете на щеках, то выскабливаете прогалины. А скажите-ка, дорогой купец, — хитро прищурилась внучка солдата Второй мировой, — известно ли вам, кто выпускал этот товар? Обратите внимание на сталь, ничуть не хуже дамасской. — Она впервые смеялась, впервые шутила и даже кокетничала, в первый раз он видел ее такой оживленной. Рядом не свечка мерцала — костерок полыхал, греться у этого костерка оказалось весьма приятно.

— Позвольте взглянуть, сударыня? — так, по мнению бизнесмена, должен был бы вести себя солидный купец. Наталья протянула футляр. — М-да, неплохая штуковина, можно сказать, превосходная. — Он провел большим пальцем по лезвию.

— Осторожно! С вас довольно и переломов, порезы — это уже перебор.

Павел Алексеевич всматривался в бритву, пытаясь разобрать мелкий латинский шрифт на слоновой кости.

— Не подглядывать!

Однажды мальчишкой в отцовском книжном шкафу сын искал энциклопедию, чтобы полюбоваться скелетом, который увидел на одной из страниц. Естественное любопытство подростка заставило примерить бритву, попавшую под руку, к своей щеке. Шрам от этой «примерки» остался до сих пор. Вот тогда Паша и услышал от отца звонкое «золинген».

— А мне нет нужды жульничать, чтобы ответить на ваш вопрос, сударыня. Это — золинген, делали немцы. В сорок пятом наши солдаты пачками привозили их из Германии. У моего отца была такая же, даже футляр точь-в-точь.

— Молодец, — она отобрала дедов трофей. — Только знания ваши не профессиональные, а сыновнии. Что, безусловно, характеризует вас как хорошего сына, но как купца не красит.

— Побойтесь Бога, Наташа, кто сейчас пользуется такими вещами? «Жилетт — лучше для мужчины нет» — вот на что спрос. А вы про какой-то «золинген» из прошлого века.

— Так, клиент, голову на подушку и закрыть рот, — шутливо скомандовала Наталья, намылила помазком его щеки, подбородок, взяла бритву и, как заправский брадобрей, лихо принялась расправляться с суточной щетиной. Пальцы, ухватившие нос, были прохладными, нежными, не цеплялись — ласково трогали. От удовольствия «клиент» закрыл глаза, едва сдерживаясь от кошачьего «мурр». «Парикмахерша» намочила горячей водой полотенце, накрыла лицо, осторожно прижав чуткими пальцами.

— Господи, как хорошо! — выдохнул в льняные полоски Страхов. — Где вы научились такому искусству?

— Я многое умею. — Она старательно обтерла влажной тканью порозовевшую кожу. — У вас еще будет возможность убедиться в этом.

— А я и так много о вас уже знаю, — похвастался гость. — Вы умеете ухаживать за лежачим, вкусно готовите, убираете лучше любой домработницы, мастерски бреете, задушевно поете. Что еще?

— Еще я читаю чужие сказки. Хотите и вам сегодня прочту на сон грядущий?

— Я давно вырос из сказок. — Он потрогал подбородок. — Класс, меня еще никто так не выбривал!

— Эту сказку не мешало бы выучить наизусть каждому взрослому. Может, тогда люди, наконец, научились бы понимать друг друга, а в мире стало бы меньше зла. — Она собрала бритвенные принадлежности, забросила на плечо полотенце, подхватила чайник. — Что-нибудь хотите? Чай? Молоко? Судно?

— Сказку. Когда начнете приобщать к добру?

— После ужина, — и направилась к двери — мэтр цирюльного искусства, возмечтавшая переделать мир.

День прошел в полудреме, бессмысленном чтении детектива, где с первой страницы становилось ясно, чем дело закончится на последней, и в размышлениях о странной девушке, которую звали Наташей. За четыре неполных дня они провели вместе часа четыре, не больше. Она невозмутимо таскала чужие экскременты, кормила, поила, брила, взбивала подушки, улыбалась, выслушивала с неподдельным интересом любую галиматью, поддерживала разговор и — умудрялась оставаться загадкой. Она выдавала информацию скудными порциями, словно блюда в дорогом ресторане: чем вкуснее, тем порция меньше. Страшная болезнь и чудесное исцеление, профессия, гибель родителей, уникальный дар брата — все по крупицам, вскользь, без подробностей. Он даже фамилии этой Наташи не знал. Она, как небо от земли, отличалась от своей тезки, когда-то подарившей Страхову сына и дочку. Его Наташка была открытой, доброй, доверчивой хохотушкой, из-за чего и пролегла дорожка от сеновала прямехонько в ЗАГС. Эту же Наталью он никогда бы не решился назвать женой: слишком много головной боли обещала ее внешняя скупость. И все-таки в девушке чувствовалась душевность. И чистота, и бескорыстное желание помочь другому. Довольно редкие качества в мире, где человек человеку не брат, не волк, а посредник или торговец.

Павел Алексеевич присвистнул от удивления неожиданным кульбитом собственного менталитета. Немыслимо даже представить, чтобы до столкновения с бедным Ваней нечто подобное могло прийти в голову владельцу «Миллениума». Он поерзал належанным задом. Если так и дальше пойдет, есть вероятность окончательно сбрендить и податься из бизнесменов в философы. Чтобы мозги не плавились, необходимо всем конечностям находиться в тандеме, а не выжидать в бездействии одной паре, когда обретет активность другая.

Размышляя в подобном духе, Павел Алексеевич незаметно заснул. Снилось что-то приятное: то ли девочка протягивала цветок, то ли мальчик предлагал любимое эскимо, угадав тайную Пашину слабость. Потом появился тигренок, и стал хвостом обмахивать лоб. Этот был неприятным, хоть и скалился ласково. Человек оттолкнул звереныша и… проснулся.

На лбу лежала прохладная рука, пахло мятой и молоком.

— Мне показалось, у вас повысилась температура, — заботливая «сиделка» провела рукой по его спутанным волосам. — Я принесла творожную запеканку с яблоками и чай. Как вам такое меню?

— Сто лет не ел запеканку, — признался Страхов. — А в детстве, между прочим, мог пожирать ее тоннами. Мама очень вкусно готовила, кстати, тоже с яблоками.

Хозяйка поправила подушки, придав им некое подобие спинки, поставила рядом поднос.

— Приятного аппетита! Когда поешьте, зовите. Я буду в соседней комнате, надо кое-что дописать.

— Мемуары?

— Бизнес-план. Надеюсь, вы предлагали всерьез?

— Я в делах не шутник.

— Я тоже.

… Она взгромоздила на тумбочку настольную лампу с прабабушкиным абажуром, пристроила рядом низкую табуретку, привычно поправила одеяло и, усевшись, раскрыла тонкую книжку в мягком дешевеньком переплете. «Когда мне было шесть лет, в книге под названием «Правдивые истории», где рассказывалось про девственные леса, я увидел однажды удивительную картинку». Негромкий, слегка монотонный голос не читал — рассказывал. Про летчика, совершившего вынужденную посадку в Сахаре, про мальчика, просившего нарисовать барашка, и его капризную красавицу розу, про доброго короля в пурпуре, пьяницу, честолюбца, делового человека, владеющего миллионами звезд без всякой пользы для них, добросовестного фонарщика, ученого географа, никогда не выходившего из своего кабинета. И про рыжего лиса, мечтавшего, чтобы его приручили.

Приглушенный свет бросал тени на стены, за окном падал снег, подсеребренный луной, где-то в доме стрекотал сверчок. А маленький принц путешествовал по планетам и удивлялся странностям взрослых. Страхову было так легко и свободно, как, наверное, только бывает в детстве. Он забыл о чужом предательстве, о собственном стремлении отомстить, об изнуряющей гонке впереди самого себя, пустой суете, грызне вокруг раздутых, надуманных ценностей, о драчке на старте, людоедстве на финише — обо всем, что подменяет настоящую жизнь райской житухой. Сейчас его тошнило от этой житухи, хотелось — жить. «Вы еще ничто. Никто вас не приручил, и вы никого не приручили», — выносил свой безжалостный приговор ребенок из сказки.

Страхов, не мигая, смотрел на мерцающую за окном звезду. Его душа не болела, не ныла, не пела — тихо радовалась покою и впитывала чужую мудрость. «Прощай, — сказал Лис. — Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». — «А вот тут, дорогой, я, пожалуй, с тобой поспорю, — мысленно возразил Павел Алексеевич. — Самое главное — отыскать, на что стоит положить глаз и настроить сердце. А уж очередь их этих двоих разберется, кто первый, а кто последний». Теперь Страхов был благодарен тому, что случилось совсем недавно: безумным, бесчисленным дням, какие он пережил, и ненависти, мутившей душу. Иначе нипочем не попасть бы туда, где простой сельский доктор просвечивает человека, как рентгеновский луч, ребенок умеет держать язык за зубами лучше любого взрослого, а молодая красивая женщина добровольно запирает себя в деревенской глуши. И тогда становится ясным, что беда может стать предвестницей счастья.

«Тогда —… очень прошу вас! — не забудьте утешить меня в моей печали, скорей напишите мне, что он вернулся»… — чтица закрыла книжку, и наступила тишина.

«Забавная сказка», — хотел снисходительно похвалить сочинителя Страхов, но ком в горле позволил только жалобно квакнуть. Павел Алексеевич с ужасом осознал, что плачет. Как сопляк, как слюнтяй! Или как человек, у которого слетает с души шелуха. Он отвернулся к стене, незаметно смахнул слезу, делая вид, что зачесался нос.

Девушка подошла к окну.

— Красиво! Так падал снег, когда я была совсем мелкая, в детстве. — Она прилипла к подоконнику и, не отрываясь, смотрела на снегопад — Надо же, как будто алмазы кто-то сверху просеивает через сито! — помолчала, потом грустно улыбнулась: — Редко такое повезет увидеть, а еще реже — вспомнить: только когда на душе очень хорошо или здорово плохо, — подошла к изголовью кровати, хотела что-то сказать, но не сказала ничего. Провела, чуть прикасаясь, рукой по гладковыбритой влажной щеке и вышла, забыв пожелать доброй ночи.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ, ПОСЛЕДНИЙ

Бьющее по глазам солнце будило, как пионерский горн из далекого детства. Захотелось вскочить, распахнуть настежь окно, вдохнуть безгрешный деревенский воздух и поскакать вприпрыжку навстречу новому дню. Страхов улыбнулся и открыл глаза.

Яркий солнечный свет настраивал на веселый лад и вселял оптимизм, но высвечивал досадные мелочи: мелкие трещины на потолке, чуть отставший кусок обоев в левом верхнем углу, царапину на полированной дверце двухстворчатого платяного шкафа. Похожую отметину оставил на таком же блестящем уроде трехлетний Андрюшка, когда Страховы впервые отдыхали с маленьким сыном на юге. Тогда им сказочно повезло и с погодой, и с жильем, и особенно с хозяйкой, бабой Шурой, добродушной, хлопотливой, говорливой казачкой лет шестидесяти. Они уезжали из слякотной, холодной Москвы, а через тридцать с лишним часов оказались в раю. Солнце, море, виноград, мандарины, домашнее сухое вино — москвичи прикатили в сказку. Не зря, отказывая себе во многом, Страховы копили деньги на первый совместный отдых. Скопидомство полностью оправдалось: сын загорел и окреп, а родители с четырехлетним семейным стажем вели себя как молодожены, очумевшие от счастья в медовый месяц. Кровать для курортников, наверное, многое повидала, но с таким любовным азартом наверняка столкнулась впервые. Баба Шура, подметившая пылкость своих квартирантов, при прощании не удержалась:

— Жарко нахгрели хату, ото ж ползимы дрова экономить буду. — Потом подмигнула: — Двоих-то потянешь, хозяин? Чую, не оберешься летом хлопот, — и строго добавила, пряча улыбку в край головного платка: — Девка родится, Александрой покличь. У бабы Шуры небось сладко было? А парень — так тож Александром можно. Шурка — хорошее имя, надежное. А шо дите ваше мой хгардероб покарябало, так после сочтемся. Вы ж до мэнэ ще приидыты, так?

Старая казачка как в воду глядела! В июле родилась Санька, а через пару лет они всем дружным семейством снова нагрянули к бабе Шуре. И ездили еще десять лет, каждое лето, почти породнившись, почти как к себе домой. На одиннадцатый год бабы Шуры не стало, а на двенадцатый не стало и дружной семьи. Пока считали копейки да теснились в хрущобе, оставшейся после тещи, и дружба была, и любовь. Но как дела пошли в гору, появились настоящие бабки. Следом, естественно, потянулись бабы, коллег по работе сменили партнеры по бизнесу, дружеский треп на кухне — презентации, входившие в моду, домашнюю ванну — сауны с девочками для «массажа». Жена плакала, но терпела. Потом седина ударила в голову, а бес саданул в ребро. Может, даже в то, что сейчас сломано. На каком-то банкете в чью-то честь он познакомился с Инкой. Поначалу это смотрелось очередной забавой, затем закрутился серьезный роман. Страхов сказал жене «извини» и исчез. Исчезать, к несчастью, было куда: кроме квартиры в Кузьминках и дачи удачливый бизнесмен втихомолку приобрел еще кое-что. А вскоре случилось то, что случается часто, когда сходятся двое с приличной разницей в возрасте, где один — наивный старый дурак с солидным довеском в валюте, а другая — молодая прожженная штучка, у которой за душой ни копейки. В итоге — вздернутые, как на дыбе, конечности в гипсе, сломанные ребра, чужая койка и бесплодные мысли.

По оконному стеклу кто-то вдруг постучал. Павел Алексеевич, кряхтя, развернулся к окну. Серо-голубая головка, черные бусины глаз и наглая важность индивида, уверенного, что можно подглядывать за чужой частной жизнью. Голубь и человек уставились друг на друга, попялились несколько секунд и расстались. Один нехотя отвалил с подоконника, другой остался в доме. Оконный стук тут же сменился осторожным дверным.

— Наташа, — обрадовался Страхов, — я давно не сплю, заходите! — Павел Алексеевич не любил рефлексировать. Если б не эта царапина, никогда не запетлял бы зайцем по прошлому. О том, что с самоанализом он вчера засыпал, а сегодня проснулся, прагматик почему-то забыл.

— Доброе утро! Как спалось?

— Отлично!

— Молодец, — похвалила гостя хозяйка, — выглядите вполне прилично. — Она была свежей, чистой, как снег, с которого только что слетел голубь.

— А мне в окно голубь стучал, — похвастался Страхов. — К чему это?

— К доброй вести.

— Для меня лучшая весть — ваше появление, Наташенька. Вы, как солнце, освещаете собой все вокруг. Даже ярче, чем солнце!

— Когда мужчина начинает отпускать комплименты, значит, он оживает.

— Наташ, откройте окошко, а? Настежь!

— Нет. Сейчас мы будем приводить вас в порядок.

— Мне кажется, я еще не успел обрасти, — провел он пальцами по подбородку.

— Зато успели зарасти грязью. Сейчас вымою вас, потом проветрю комнату и накормлю завтраком.

— Не надо меня мыть, — запаниковал Павел Алексеевич. — Я не грязный. И между прочим, давно не ребенок.

— Это заметно. Но взрослый тоже должен быть чистым. Завтра приедет Петр. Если ему не понравится ваш внешний вид, он мне голову оторвет. — Она направилась к двери и бросила с улыбкой через плечо: — А безголовой быть неприлично, верно? — за эту улыбку любой согласился бы даже на плаху.

Вернулась Наталья с неизменным чайником, махровым полотенцем и низким ведерком, в котором болтались мыло с губкой. Придвинула табуретку, водрузила шайку, налила из чайника воду.

— А теперь закройте глаза, расслабьтесь, — и улыбнулась. — Я же говорила, что умею многое.

…По телу скользила не губка — ангел водил крылом. Кровать золотили пятна от солнца, кожу гладило мыло, чуткие пальцы осторожно массировали плечи и спину, пьянил дурман из мяты на молоке — так происходит знакомство с раем. Ни о чем не думалось, ничто не заботило, ничего не хотелось. Разве только — продлить это блаженство.

— Вот и все. — Она взбила подушку, вернула на трон из пера и пуха. В солнечном столбе закружились пылинки.

— А убрали-то неважно, хозяюшка, — обнаглел Страхов. — Вон сколько пылищи летает.

— Летать — не ползать, — хозяйка натянула гостю на нос одеяло и распахнула окно. — Не замерзнете?

— Не-а!

Через десять минут довольный Страхов наворачивал овсянку, искоса поглядывая на аппетитную горку горячих, блестящих от масла блинов.

— Не торопитесь так, Павел Алексеевич. Никто не отнимет.

— Кто знает? — промычал с набитым ртом Страхов, отпил чаю и потянулся за следующим блином. — Когда-то давно я общался с одной казачкой, бабой Шурой звали. Мудрая была старушка, доложу вам. Так она любила повторять, что хороший работник — это хороший едок. А я, между прочим, работник отличный, меня даже не раз грамотами награждали как победителя соцсоревнований. Я ими в свое время летний туалет обклеил на даче, получилось очень даже неплохо.

— Павел Алексеевич, за вами жена приедет?

— Сестра. А может, водителя вызову. Но сначала позвоню Светланке. Она, наверное, там с ума сходит. Никто ж не знает, где я, — просвещал он, уплетая блинчики.

— Она младше вас?

— Старше.

— Намного?

— О, да! На целых две минуты.

— Так вы двойняшки?

— Так точно, и это, доложу вам, нас устраивает вполне.

— Я знаю. У меня ведь тоже два брата. Без них мне бы не выжить.

Павел Алексеевич дожевал последний блин, выскреб ложкой розетку с вареньем, допил чай и, довольно отдуваясь, откинулся на подушки.

— Вы, Наташенька, не смогли бы вылечиться, прежде всего, без хороших лекарств и толковых врачей. Последних, кстати, в наше время днем с огнем не найти, свети не свети. А за завтрак спасибо, потрясающие блины! И варенье классное, мое любимое, из вишни. Умеете вы угадывать вкусы.

— На здоровье. — Она взяла поднос и сделала шаг к двери.

— Постойте, — ухватил ее за руку Страхов и скривился от боли: — Черт!

— Вам нельзя делать резких движений, Павел Алексеевич, — разволновалась Наталья. — Конечно, я побуду с вами, если хотите. Я же все равно ничем не занята. Только посуду вымою.

— Вы заняты мной. А я наглею, требую все больше и больше, так?

— Не так, — улыбнулась она. — Подождите минуту, сейчас приду.

Она вернулась с гитарой.

— Наташа, вы ангел! А может, колдунья? Как вам удается прочитывать чужие мысли?

— Что спеть?

— А все! Все, что знаете. Но если можно, начните с той, что пели тогда в своей комнате, про поезда.

— Нет, повторяться не будем. — Она пробежалась по струнам и запела неожиданно низким грудным голосом:

— Петр Великий, Петр Великий,

Ты один смелее всех,

Для чего на север дикий

Понесло тебя на грех…[4]

Это была совсем другая Наташа. Не та, что тащила на себе по снегу двоих, не та, что невозмутимо подпихивала под чужой мужской зад больничную утку, драила, как юнга, полы, пекла пироги с блинами, брила, мыла, и не та, что читала сказку. Освещенное солнечным светом, выводило мелодию чудо, которому только по глупости дали человечье имя. Она воспринималась даже не как молодая красивая женщина, от которой потерять голову запросто может любой мужчина, нет. В ней таилось что-то непонятное, необъяснимое, недоступное, от чего переворачивалась собственная душа и менялось восприятие мира. При всех достоинствах и талантах в ангелы она не годилась, но и чертовкой назвать ее было нельзя. Однако разглядеть в этой белобрысой смуглянке и то, и другое не составляло никакого труда. Павел Алексеевич порадовался, что оставаться здесь долго ему не придется, иначе сгорит он с этой Натальей, как швед под Полтавой.

— Все, — певунья отложила в сторону гитару и заметила с улыбкой: — У вас такой вид, будто вы решаете, куда вам лучше сейчас отправиться: на небеса или в преисподнюю.

— Почти угадали.

— Поверьте на слово, Павел Алексеевич: нет ничего лучше, чем просто жить. Это особенно понимаешь, когда проходишь все круги ада и попадаешь в рай. Ни там, ни там — ничего хорошего: мука и скука. Хорошее здесь, на земле — со всеми мерзостями и благородством тех, кто на ней живет. А теперь вам надо отдохнуть. Задернуть окно?

— Нет.

Она молча кивнула, отставила в сторону табуретку, на которой сидела, и двинулась из комнаты.

— А когда приедет ваш брат?

— Завтра утром, думаю, часам к девяти. Петр у нас жаворонок, в шесть уже на ногах.

— Отлично, может, и я скоро на ноги встану.

— Не «может», а точно, — заверила она, закрывая дверь.

День прошел за вялым чтением детектива и в послеобеденной полудреме. Хозяйка расстаралась, накормила гостя таким обедом, после которого грех не подремать час, другой. А когда за окном стемнело, он крикнул Наташу и попросил включить свет.

— Так хорошо?

— Отлично.

— Что-нибудь нужно?

— Только смотреть на вас. Но перед смертью, как говорят, не надышишься, — пошутил Страхов.

— Кстати, о смерти, — она вышла и тут же вернулась с небольшим предметом, завернутым в старую газету. — Вот, — сунула под нос, — наверное, ваше. Я нашла в машине, вернее, это упало на меня, когда я вас вытаскивала. В другой ситуации ни за что бы не взяла, не люблю прикасаться к чужим вещам, тем более к таким. Но тут я подумала, что вам, наверное, будет неприятно, если это увидит кто-то еще.

Он развернул газету, уже зная, что скрывают пожелтевшие буквы.

— Вы правы, это мое. Спасибо, Наташа.

— Не забудьте забрать с собой, — лучше бы ее голос выражал недовольство, брезгливость, ужас — что угодно, только не был так равнодушно вежлив.

— Подождите! Вы можете меня выслушать?

Она держалась за ручку двери, сомневаясь, стоит ли внимания тот, кто держит под рукой пистолет. Потом незаметно вздохнула, вернулась к своей табуретке:

— Слушаю вас, Павел Алексеевич.

И Павел Алексеевич неожиданно выложил всю подноготную, все, с чем таскался больше двух месяцев, с того лондонского звонка. Не рассказывал — очищался от мерзости, которая на него налипла. Не пытался себя обелить, не считал нужным чернить других — выкладывал начистоту. Как самому близкому человеку, как случайному попутчику, как на исповеди — попу. И непонятно, с чего вдруг его понесло: то ли из-за неосознанного стремления вернуть искренность девушки, то ли из страха потерять уважение к самому себе.

— А теперь думайте, что хотите, — закончил свой рассказ Страхов. — Только очень прошу вас, Наташа, прикоснитесь еще раз к чужой вещи. Выбросьте на помойку, утопите, сожгите, но уничтожьте этот чертов «Макаров»!

— Хорошо. Если вы не передумаете, я найду способ, как от него избавиться. А сейчас постарайтесь заснуть. Завтра мы должны доказать доктору, что оправдали его доверие и не зря он оставил вас дома, а не поволок в больницу, хорошо? — В ответ он молча улыбнулся: еще как не зря!

…Петр приехал ровно в девять. Павел Алексеевич запивал омлет чаем, когда в дверном проеме вырос здоровенный детина под два метра ростом с парой костылей под рукой. Короткая стрижка, очки, чеховская бородка, коричневый, ручной вязки свитер, джинсы и бьющая через край энергия. Наверное, рядом с таким врачом больной уверен, что победит любую болезнь.

— Доброе утро! Как жизнь?

— Здравствуйте, — улыбнулся Страхов, невольно подпадая под обаяние этого энергичного, жизнерадостного симпатяги, похожего скорее на успешного бизнесмена, чем на сельского лекаря. В Натальином брате совсем не было показной озабоченности и фальшивого интереса, что обычно отличает почти всех эскулапов. К сожалению, с этой братией в белых халатах Павел Алексеевич успел познакомиться: лет пять назад ему удалили аппендикс. На деньги, оставленные во врачебных карманах, можно неделю отдыхать на Майорке. — Жизнь, доктор, как всегда, бьет ключом, но пока почему-то по моей голове.

— Ну-ну, — Петр приставил к стене костыли, уселся рядом на табуретку, — зачем же так мрачно? Голова у вас, вижу, целая, цвет лица отличный, зрачки не расширены, белки, — оттянул страховское веко вниз, — белые, — за спиной кашлянула сестра. — Наташа, выйди, пожалуйста. Павел Алексеевич не ребенок, сам в силах рассказать про свои дела. Но я и без рассказов вижу, что отлично. Правда, Павел Алексеевич?

— Правда. Только напрасно вы, доктор, Наташу выгнали. Если бы не она, вряд ли мои дела казались бы такими отличными.

Человек-рентген осторожно прощупывал ребра «адвоката», пропустив мимо ушей робкую реплику.

— Ну что ж, думаю, вы вполне транспортабельны, — сверля глазами гипс, простучал обе ноги, задумался, сосредоточился взглядом на лодыжках, утвердительно кивнул, словно решил для себя что-то важное, и крикнул: — Наталья! — Дверь отворилась. — Принеси-ка нам таз с теплой водой, мою сумку и чистое полотенце.

— Что вы собираетесь делать, доктор? — заволновался Страхов.

— Будем освобождать вас от этого панциря.

— Послушайте, — не воспринял шутку Павел Алексеевич, — но ведь прошло всего пять дней, даже меньше. Разве можно так рано снимать? У моего приятеля был в детстве перелом, так он почти месяц с гипсом на костылях ходил.

— Когда это случилось?

— Ну, — промямлил загипсованный, — лет сорок назад, не помню.

— Помилуйте, батенька, да ведь это же было при царе Горохе! С тех пор медицина, знаете, как рванула вперед? Появились новые методы лечения, новые препараты, мы на многое стали смотреть иначе. Менталитет врачебный изменился, понимаете? Впрочем, если не доверяете сельским врачам, вы вправе обратиться к городским. В Москве много отличных травматологов, Бог в помощь, как говорится. Сейчас напишу вам заключение и — милости просим, консультируйтесь с другими, а я умываю руки. Без доверия врачу больного не вылечить. — В комнату вошла Наташа со знакомой шайкой в руках, обвешанная сумкой и полотенцем. — Спасибо, Натуля, не надо. Павел Алексеевич продолжит лечение у себя.

Страхов вспомнил холодные глаза, загребущие руки, вечную нехватку времени, страх перед белым халатом и мысленно содрогнулся:

— Не уходите, Наташенька! Ваш брат пошутил. Извините, доктор. Вы же знаете, у нас все разбираются в медицине лучше самих медиков. Чем же я-то хуже других?

— Тем, что сломаны ваши ноги, а не чужие, — проворчал Петр и протянул мобильник: — Будете звонить? Я бы сам вас отвез, но мне через пару часов позарез надо быть в больнице.

— Спасибо большое!

Светлана ответила сразу, как будто ждала звонка.

— Господи, Пашенька, куда ты пропал?! Мы уже обыскались, даже в морги звонили! Нигде, слава Богу, нет. То есть не то слава Богу, что нет нигде, а что жив. Где ты? На работе говорят: болеет. Дома тебя уже седьмой день как нет. Что случилось, Паш? Все-таки чуяло мое сердце: что-то с тобой неладно. А я, идиотка, проявила благородство, думаю, зачем лезть в душу, захочет — поделится сам. Ну не дура?

— Все нормально, не тараторь. Ты могла бы за мной подъехать? Если нет, я вызову Геннадия.

— Боже мой, Паша! О чем ты говоришь, какой Геннадий?! Я сию же минуту выезжаю. Только скажи куда?

— Подожди, сейчас тебе назовут точный адрес и расскажут, как проехать. — Он вернул телефон Петру.

Тот вежливо поздоровался, послушал терпеливо с минуту, объяснил дорогу, попрощался и уважительно заметил:

— Заботливая у вас сестра, Павел Алексеевич.

— У вас тоже.

— Это правда, что бы мы без наших сестер? А теперь давайте-ка займемся делом. Нам еще надо поучиться на костылях ходить.

… Светлана приехала через два с половиной часа, когда освобожденный от гипса, измученный «учением», напичканный врачебными инструкциями Павел Алексеевич мирно попивал с хозяйкой чаек. Разговаривали ни о чем, как разговаривают в аэропорту перед прощанием люди, которые обо всем переговорили прежде и теперь только ждут, когда объявят посадку.

Первой услышала звук мотора Наташа и выглянула в окно:

— Кажется, это ваша сестра. Пойду встречу.

Через полчаса Страхов полулежал на заднем сиденье машины, наблюдая за прощанием женщин. В приоткрытую дверцу долетали обрывки фраз.

— Спасибо…

— …берегите…

— Будете в Москве…

— … сколько я вам должна?

Последний обрывок заставил одну резко развернуться и пойти к дому, другую — озадаченно таращиться вслед. «Наблюдатель» вздохнул, пристроился удобнее на дареной подушке и закрыл глаза.

Глава 11

— Вчера я перевела на ваш банковский счет деньги. Как договаривались, сто пятьдесят тысяч. Дело, конечно, ваше, но мне не кажется разумным делить гонорар на равные части. В конце концов в основном работали вы.

— Разберемся.

К столику подошел официант.

— Что-нибудь выбрали?

— Нет.

Малый с бабочкой понятливо кивнул и исчез. Светлана Алексеевна довольно улыбнулась.

— Знаете, Маша, я, признаться, дама скупая, у меня зимой даже снега не выпросить. Однако этих тысяч мне не жалко, хоть они и не с куста сорваны. Я ведь, что называется, бобылка, — призналась глава процветающей строительной фирмы. — Детей нет, мужья только бывшие, живу одна. По большому счету, у меня только брат да денежные счета, — невесело скаламбурила она. — Но в погребальной рубашке карманов нет, на тот свет даже рубль не захватишь. А на этом ради Пашкиного покоя я ничего не пожалею. Мой брат, конечно, умница, но мужик, и этим все сказано. Ничего, — усмехнулась, — теперь, может, поймет, наконец, что не всегда сладко, когда распирает ширинку, гораздо слаще, если возбуждается душа, — Страхова с уважением посмотрела на собеседницу. — А у вас светлая голова, Маша, берегите ее. То, что спрятано в этой коробке, — постучала указательным пальцем по своей макушке, — никогда не позволит вам стать неудачницей, даже если вы останетесь вдруг без копейки. Так все продумать смог бы далеко не каждый.

— Вы мне льстите, Светлана Алексеевна.

— Нет, дорогая, я горжусь вами. Примете от тертой тетки совет?

— С удовольствием.

— Если еще представится подобный случай, смело требуйте от заказчика больше. Когда приходится вытаскивать из дерьма дорогого тебе человека, пойдешь на любые траты.

— Я учту, — улыбнулась Мария.

— Передавайте привет и мою благодарность Дмитрию. Я иногда жалею, что у нас с ним большая разница в возрасте. Между нами, Елисеев меня возбуждает.

— Десять лет — не так много. Есть женщины, которых это не пугает, скорее, наоборот.

— На свете немало дур. Я, слава Богу, их ряды пополнять собой не собираюсь. Прощайте, Маша. Думаю, мы вряд ли еще увидимся. Но если где-нибудь вдруг столкнемся случайно и кто-то вздумает нас познакомить, что ж, такому знакомству я буду очень рада. А сейчас, к сожалению, мне пора. Но вы оставайтесь, не стесняйтесь, заказывайте, что хотите, все оплачено. Сегодняшний ужин — скромная премия за отлично выполненную работу. — Она поднялась со стула и подмигнула. — Когда станете безобидной старушкой, издайте книжку: сто полезных советов, как пудрить мозги. Буду жива — профинансирую.

«Ну тебе-то мозги не запудрить», — подумала Мария, глядя вслед высокой женщине с прямой спиной и уверенной твердой походкой.

Елисеев опоздал на час.

— У тебя совесть есть, Димка? Я уже третий сок допиваю, завтра оранжевой буду от этой морковки и позеленею от сельдерея.

— Морковь полезна для печени, сельдерей — для кожи. А вот злость способствует сгущению желчи, отчего в желчном пузыре образуются конкременты.

— Угомонись, «доктор»! Ты мне еще белки проверь, как бедному Павлу Алексеевичу. Спектакль закончен, зрители разъехались по домам. Одна, кстати, велела тебе привет передать и просила не беспокоиться о счете за ужин.

— Страхова всегда отличалась здравым смыслом, — заметил Елисеев, проглядывая меню. — Светлана Алексеевна — тетка умная и деловая, любого мужика за пояс заткнет. Уж я-то в людях разбираюсь, с кем попало ни за что бы тебя не свел.

За ужином они перемывали косточки недавнему прошлому. Перебрали в памяти многое. Жадюгу-риэлтера, заломившего несусветную цену за недельную аренду дома, столкновение с «девяткой», позволившее уберечься самим и без серьезных травм привести в беспомощное состояние другого, удачную идею заковать в гипс неповрежденные кости и угрызения совести за переломанные ребра (особо, правда, не каялись, потому что цель оправдала средства), лошадиную дозу снотворного в страховский зад. Мария вспомнила важность, с какой «хирург от Бога» простукивал загипсованные ноги, изображая человека-рентген, как поглаживал в страхе бородку, чтобы не отвалилась случайно. Потом оба дружно похвалили «Ванечку» за мужество, а страховскую сестру за терпение и доверие к ним.

— Я каждый вечер звонила ей с отчетом. Она очень беспокоилась о брате, говорила, в голову ничего не лезет, все из рук валится. Правда, тут же заявила, чтобы бритву не забыли вернуть. Переживала страшно, тряслась, как маленькая девочка, но постоянно твердила, что верит в нашу затею. Как же можно не оправдать такую веру? — смеялась Мария.

— А как я тебе в роли сельского эскулапа? На «Оскара» потяну?

— Ты, дорогой, даже на номинацию не тянешь, слишком много накладок.

— Это каких же?

— Во-первых, глупо щупать живот и смотреть белки, когда у человека переломаны ребра. Во-вторых, где это видано, чтобы врач так здоровался с больным?

— А как я поздоровался?

— Надо было просто сказать «доброе утро» и поинтересоваться самочувствием. А ты с порога: как жизнь? Он же тебе не друг, не партнер, не собутыльник — больной, для которого врач — спасение.

— Да? А мне показалось, что спасение для него — в тебе.

— Перестань! Я просто добросовестно выполняла свою работу.

— И здесь оказалась на высоте, — ухмыльнулся Дмитрий. — Если уж такая жлобина, как Страхова, расщедрилась сверх оплаты на безлимитный ужин, значит, дело сделано неплохо. Кстати, она перевела деньги?

— Чуть больше часа назад заявила, что да.

— Если так, то можно расслабиться. Ее слово — железное, в этом плане у Светланы безупречная репутация, — Елисеев поискал глазами официанта, тот тут же проявился рядом. — Еще бутылку шампанского, — «бабочка» чиркнула что-то в блокнотике и радостно понеслась между столиков.

— Митя, ты за рулем?

— Тачку поймаю.

— Как поживает наш «Ванечка»?

— В Питере, у нее на этой неделе два спектакля.

— Слушай, а она мне нравится, твоя Елена Прекрасная. Жениться не собираешься?

— Хочешь стать крестной матерью?

— А что, есть повод для такого вопроса?

— Был бы вопрос, а повод всегда найдется. Шучу.

У столика выткался официант и завозился с шампанским.

— Ну что, Маня, — поднял бокал Елисеев, за удачное завершение?

— Не сглазим? Денег-то пока в руках не держали.

— Я эту Страхову не первый год знаю. Она, конечно, прижимистая и страшна, как смертный грех, но очень порядочная. О таком партнере можно только мечтать. К сожалению, у нас с ней разный бизнес.

— Час назад на этом самом стуле она сокрушалась почти так же, как ты. Только ее огорчала другая разница — в возрасте.

— Серьезно? — развеселился Дмитрий. — Думаешь, у меня есть шансы?

— Боюсь, Митенька, нет. Светлана Алексеевна, насколько я поняла, предпочитает сама влиять на кого-то, чем позволять кому-то оказывать влияние на себя.

— Ладно, Бог с ней. Давай выпьем за тебя, Маня. Ты — потрясающая баба и мой самый лучший друг. Здорово, что нас поселили тогда в одну хрущобу, что ты вернулась в Москву, что сидим мы сейчас за одним столом и обмываем твой успех.

— Наш.

— Нет, Манечка, твой. — Он легонько прикоснулся к ее бокалу своим и с наслаждением выпил «Вдову Клико».

Потом они выпили за «посредника», за актерскую братию, лучшая в которой, безусловно, их Лена. Димка признался, что всерьез подумывает о семейной жизни. Затем старый друг, поколебавшись, сообщил, что на Стернова наезжают какие-то крутые ребята, но эту тему Мария не поддержала, справедливо решив, что знания всегда лучше черпать из первоисточника.

А когда уже было переговорено почти обо всем, Дмитрий снова вспомнил про гонорар.

— Страхова перекинула на твой счет сто пятьдесят кусков? Ни больше ни меньше?

— Как договаривались. Половина из них — ваша с Леной. Я думаю, это справедливо.

— А я — нет. — Он отрицательно покачал головой и решительно добавил: — Несправедливо!

— Не поняла?

— А что тут понимать? В этом спектакле главную роль исполняла ты. Мы просто подыграли немного себе в удовольствие. Как любители, которые только мечтают об актерской профессии. Такие могут работать и за спасибо, особенно если хотят стать настоящими профи.

— Послушай, Елисеев, прекрати выдрючиваться! Скажи нормальным языком, что ты хочешь?

— Ну вот, — огорчился он, — вроде гуманитарий, а образную речь не приемлешь.

— Это не образы, а кривые ходули, на которых заваливается каждая фраза.

— Хорошо, я скажу. Помнишь, мы как-то собирались построить совместный бизнес? И ты сама тогда первой бросила эту идею. Только я, дурак, не врубился сразу. Помнишь?

Конечно, она не забыла и свое робкое предложение, и непонятную Митькину ревность, и его жалкие потуги найти потом общий язык.

— Не помню.

— Мань, не ври, а? Я что, не знаю, какая у тебя память?

— Ладно, что ты предлагаешь?

— Вот это другой разговор!

Елисеев недаром добился успеха в рекламном бизнесе, он продумал раскрутку идеи до мелочей. Как заключать договор, как добывать информацию о клиенте, как сделать Марию неузнаваемой и недоступной.

— Мы забьем сайт, откроем новый банковский счет. Никакого офиса, секретарш и прочей мути — связь только через Интернет. Я пущу слух, что есть мадам Икс, которая творит чудеса и может выполнить невыполнимое. Например, вернуть время, вернуть лучшее, что было когда-то в жизни, вернуть вкус к жизни — в общем, то, что казалось безвозвратно утерянным. Договор будем заключать с предоплатой, большую часть, естественно, придется тратить на сбор информации. Алена тебя всегда преобразит так, что родная мать не узнает, а когда и сама на подхвате побудет.

— Клюква какая-то.

— Допустим так, ну и что? В клюкве, между прочим, полно витаминов, а они, как известно, повышают жизненный тонус. К тому же ягодка эта для многих желанная, народ готов выложить за нее любые деньги, так что польза от нее немалая. Соглашайся, Маня! Ты на одном убогом заработала квартиру, на другом — сто пятьдесят кусков зеленых, причем одной левой, в охотку.

И кстати, сделала обоих гораздо довольнее жизнью, чем до встречи с тобой. Признайся, тебе же самой это в кайф, разве я не прав?

Вокруг пили, чокались, ели, на пианино негромко наигрывал джаз музыкант, бесшумно порхали среди столиков «бабочки» — уютная атмосфера элитного ресторана, в которой приятно расслабиться после нелегких трудов.

А они сходили с ума — пара безумцев, сдвинутых на торговле счастьем.

— Если скажешь «да», Алена уйдет из театра и переберется в Москву. Она от тебя балдеет, говорит, что таких «режиссеров» еще поискать. И вообще, играть в жизни, пусть даже таких, как Ванечка, ей нравится больше, чем изображать чужие страсти на сцене.

— Мне казалось, в нашем проекте ненормальных — двое.

— Трое, — заверил Елисеев с блаженной улыбкой.

* * *

Девушка открыла глаза. Низкий каменный потолок, кое-где змеятся глубокие трещины, по невидимой паутинке к лицу спускается паучок. Она стала внимательно наблюдать за мохнатым ткачом, деловито сучившим лапками. Потом вспомнила детскую поговорку и быстро пробормотала: к добру — взвейся, к худу — убейся, повторив для верности трижды. Паук в нерешительности застыл, словно на перепутье, недоверчиво сверкнул крохотными бусинками глаз, поколебался, послушно пополз обратно вверх. «Молодец!» — похвалила советчица и продолжила осмотр дыры, в которой очутилась непонятно каким Макаром. Страха не было, одно любопытство, жадный интерес ко всему, что ее окружало. Казалось, судьба проявила милость к заурядному индивиду и предложила приключение не хуже киношного. Как она сюда попала, почему лежит на этом топчане, куда девались остальные — ни один вопрос не давал ответа. Она помнила, как сдуру без провожатых поперлись в горы, разожгли костер, напробовались на радостях местного вина, потом Белов признался в любви и позвал замуж, помнила тропинку, бесшабашный подъем, помнилось даже падение, а после — в памяти полный провал. В углу вдруг кто-то вздохнул.

Девушка вздрогнула — не от испуга, от неожиданности. Из темноты выскользнуло на Божий свет привидение. Черная ряса, черный колпак, загорелое худое лицо с горбатым носом и темными сверкающими глазами — не человек, выходец с того света, явившийся на этот по невинную душу.

— Здрасьте! Вы кто?

— Ты дочь Бодуна, — он спрашивал, как утверждал.

— Да.

— Мария.

— Откуда вы меня знаете? Знакомы с папой?

— Ты задаешь слишком много вопросов, для юной девушки это нехорошо.

Молодая москвичка презрительно фыркнула, но решила смолчать. По всему видать, что дед хоть не страшен, но лучше ему не перечить, особенно здесь, на Кавказе, где женщине и рта без разрешения не раскрыть. «Знаток» горных законов нацепила маску паиньки, кротко сложила ручки.

— Молодец, — одобрил фантом, — человек суетиться не должен. Суета вытесняет его с территории, поняла?

— Нет.

— У каждой судьбы, девочка, своя территория. Там люди рождаются, любят, живут, оттуда смиренно уходят, — он нес полную чушь, понять которую невозможно и трезвому, а у нее в голове еще шумело молодое вино. — Если будешь активно вторгаться в чужую судьбу, давить других, чтобы самой шагалось легко, хитрить, завидовать, врать — опустошишь свои владения и вместо урожая соберешь одни камни.

— Во-первых, я совсем не завистливая, — не сдержалась цыганская дочка. — А во-вторых, у нас нет никаких владений, значит, нечего собирать.

— Владения есть у каждого, — строго возразил горбоносый чудак, — их отмеряет человеку Господь. А тебя он еще наградил и даром внушать любовь.

— Разве это плохо?

— Когда им питают жизнь — хорошо. Но есть владения, как выжженная пустыня, где уничтожено все, что должно там расти: вера, надежда, любовь. Территория есть, а жителей нет, только суета, пустота и обман. — Он подошел к изголовью, стал рядом, продирая острым взглядом насквозь. — Заруби себе на носу: территорию отводит Бог, но властвует там человек. Можно даже в угол загнать свою душу, душа человечья крепкая, держится до последнего. Ты только каплю вина ей оставь, чтобы не иссохла, да крошку хлеба, чтоб не оголодала совсем — она будет жить. — Старик положил руки на девичьи глаза, ладони неожиданно оказались нежными, прохладными, пахнущими душистой травой. — А теперь спи. Знаю, ты не все поняла, но сказанное слово, как брошенное семя, обязательно принесет плоды. Спи, Мария! Когда проснешься, забудь меня и слова мои, для тебя пока странные, — и выдохнул, как припечатал: — Да будет так!

* * *

— Может, ты ведьма?

— М-м-м?

— Нет, правда, признайся: может быть, твоя матушка согрешила с бесом?

— У меня отец был цыган, понятно? И если не прекратишь молоть ерунду, я напророчу тебе что-нибудь жуткое или заколдую.

— Заколдуй! — в комнате был полумрак раннего зимнего утра, за окном дворник скреб снег лопатой, где-то орал «зайка моя» Киркоров. — Почему ты не захотела поехать ко мне?

— Соскучилась по своему дому.

— А я соскучился по тебе.

— М-м-м?

— Если не прекратишь мычать, укушу! — в ответ послышалось категоричное «м-м-м», подкрепленное отрицательным жестом. — Все, мое терпение лопнуло!

…Через полчаса, отлепившись от горячего ненасытного тела, она призналась.

— Я сегодня опять видела тот же сон.

— Какой?

— Помнишь, я как-то рассказывала, что после школы, в августе, когда многие из нас уже стали студентами и одурели от всех экзаменов, мой бывший сосед по парте, Лешка Бугров, предложил мне и еще четверым ребятам из нашего класса на недельку смотаться в Афон, под Сухуми. Там жил его родной дядя, который над Бугром просто трясся и постоянно зазывал к себе. Хоть одного, хоть с друзьями — лишь бы любимый племянник приехал.

— Помню. Ты еще тогда говорила, что, если бы не отец, не видать тебе этой поездки, как своих ушей.

— Точно! Родители сначала вообще никого не хотели отпускать, но потом сжалились. Созвонились с Лешкиной мамой, взяли клятвенное обещание, что ее брат не будет спускать с нас глаз, напичкали каждого советами и проводили на вокзал. Было здорово, правда! Пять дней пролетели, как один, а на шестой, перед отъездом кто-то из мальчишек предложил подняться в горы самим, без старших. Идея, естественно, привела всех в восторг. Мы воспользовались тем, что Лешкиного родича внезапно вызвали на работу, наплели что-то тетке, Бугор стащил вино из подвала. Нам хотелось свободы, хмеля, песен, звезд и прочей романтической чепухи, которая запоминается в таком возрасте на всю жизнь. Расположились у речки. Лешка охлаждал вино, ребята собирали хворост для костра, Ленка Найденова мыла в ручье виноград, а я нашла тропинку и стала подниматься по ней. Было интересно, куда она приведет. Привела: провалилась в какую-то дыру и потеряла сознание.

— Бедняжка. И что дальше?

— А вот дальше случилось странное. До сих пор не могу понять: то ли наяву это было, то ли приснилось.

— Что именно?

— Черный старик.

— Негр?

— Просто смуглый, и весь в черном.

— Значит, колдун. И что он делал? Приобщал к своей кабалистике?

— Нет, он хотел сказать что-то очень важное, о чем-то предупредить. Но мне казалось, старик несет чепуху.

— Страшный?

— Ничуть. Высокий, худой, весь в черном, ходил вокруг и размахивал руками, как крыльями. Настоящий ворон, — Мария притихла, вспоминая странный сон, который впечатался в память, словно рифленая подошва — в расплавленный от жары асфальт. Помнилось все: грубый топчан, котелок, морщины на смуглом худом лице, пронзительные темные глаза, горбатый нос, черный клобук, длинная черная ряса — то ли чернокнижник, то ли монах. Помнился даже паук, болтавшийся в воздухе на паутинке, точно воздушный гимнаст. Забылось главное — слова. Кажется, старик бормотал о какой-то территории, о выжженной пустыне, где кого-то надо поить вином, о чьем-то бесценном даре, о вере во что-то — чушь несусветная! Однако она могла бы поклясться, что в этой чуши скрывался смысл жизни для каждого.

— Так что твой ворон накаркал?

— Не помню, — Мария жалела, что проболталась. Размякла, как идиотка, и выдала то, о чем лучше молчать. А выдавать такое — почти предавать, причем не других — себя. Она потянулась, как кошка, и улыбнулась. — Ерунда! Это все только сон. Кстати, почему мы валяемся? Уже почти светло, сейчас, наверное, около восьми. Разве у нас выходной?

— У меня — да. — Что-то в его тоне показалось фальшивым.

— Что-то не так?

— Все нормально.

— Правда?

— Конечно. — Голос звучал подозрительно беззаботно, чтобы можно было поверить. Однако в душу лезть Мария не стала, захочет — расскажет сам.

— Я пошла в ванную. Через два часа мне надо быть на работе.

— Кофе попить успеем?

— Легко!

…В «Ясоне» за прилавком сидела другая — толстая, белобрысая, круглолицая, с бесцветными ресницами и бессмысленным взглядом по-стариковски выцветших глаз, считавшихся, наверное, голубыми. Преемница Леночки Карасевой скорее походила на вылезшую из кадки опару, чем на продавца-консультанта в антикварном салоне. Такая, конечно, распугает всех покупателей, зато не вызовет у начальства охоты запираться tet-a-tet в кабинете. Виктория Акакиевна надежно обезопасила свой душевный покой.

— Доброе утро, — поздоровалась эксперт, прямиком направляясь в подкрышкинский кабинет.

— Доброе, — удивилось «тесто», расползаясь по прилавку бесформенной черно-белой массой с уродливой брошью, претендующей на камею.

Мария постучалась и, не дожидаясь приглашения, открыла дверь. У окна уныло созерцал зимний пейзаж Подкрышкин.

— Здравствуйте, Игорь Дмитриевич. Вот, — эксперт положила на стол заявление об уходе. — Отпустите лучше сразу, без отработки. Все равно я здесь больше не появлюсь.

— И ты, Брут, — вздохнул экс-шалун. — Ты же лицо фирмы, а без ножа режешь. Хочешь добить? Ну бей, только учти: я уже и так на земле.

— Желаю быстрее подняться, — сухо посоветовало «лицо», избегая смотреть на ничтожество, мнившее себя человеком. — Мужчине не пристало валяться под ногами.

— Ох, и язва же ты, Мария, — владелец «Ясона» отклеился от подоконника, взял белый листок с парой строчек, всмотрелся. — Красивый почерк у вас, госпожа Корелли, как раньше говорили, каллиграфический. Сейчас так уже не пишут, — помолчал немного и, пряча глаза, промямлил: — Маш, может, передумаешь, а? Разве можно принимать всерьез Викторию Акакиевну? Ну ляпнула глупость, что сгоряча не скажешь? А сердце-то у нее доброе, и к тебе она относится с уважением.

— Я, Игорь Дмитриевич, любого человека принимаю всерьез. Даже такого, кто способен на подлость.

— Надеюсь, ты не станешь выносить сор из избы? Мир ведь тесен, в нем людей, что в бочке сельдей. Все друг о дружку трутся: и политики, и простой народ типа нас, без претензий да выкрутасов. Невзначай что-то сболтнул один, глядь, вокруг уже хоровод подпевает, от радости пляшет. Почему, спросишь, от радости? А приятно, когда все — вокруг одного, затоптать легко, — его ухмылка вызывала брезгливость. Мария молча шагнула к двери. — За трудовой книжкой зайдите завтра, — полетело в спину. — Подкрышкину не впервой добром на зло отвечать, а кто… — конец фразы прихлопнулся дверью.

… Прошел год. Елена Прекрасная ушла из театра, перебралась в Москву и взяла фамилию Елисеева. Дмитрий по-прежнему руководил рекламным агентством, считая этот бизнес для себя основным, а другой — забавой. По правде, проку от старого друга не было никакого, чего нельзя сказать о его жене, ставшей неожиданно в новом деле надежным и верным партнером. За страховский гонорар Мария купила «субару» и обрела, наконец, свободу передвижения, которой так не хватало. Как-то осенью она столкнулась в магазине с бывшим предметом подкрышкинского раздора. Леночка весело щебетала и казалась довольной жизнью. Карасева вышла замуж за одного из двоих, что вели тогда «воровку» под белы руки к арестантской машине. Короткий проход оказался началом большого пути к семейному счастью. Леночкины слезы падали на землю в тот момент не напрасно: не только растопили лед в сердце бравого сыщика, но и подтолкнули к верному выбору жизненных ценностей. После встречи с подло оклеветанной бедняжкой молодой юрист с еще пахнущим типографской краской дипломом плюнул на бесплодные гонки за ворами да бандитами и решил, что отныне будет их защищать.

— Мой Саня ушел из милиции, он теперь адвокат. Зарабатывает не хуже тех, кого защищает, — хвасталась Леночка. — Вот, — покрутила безымянным пальчиком: на золотом ободке сверкнул бриллиант, — видишь, что подарил? Почти карат! Правда, прикольно? А твои дела как? Выглядишь на все сто! Я слышала, ты тоже свалила от этих старьевщиков?

— Да.

— И правильно сделала! Ты, вообще, там совсем не смотрелась, хоронилась в своей каморке, как церковная мышь, и обнюхивала обшарпанные доски.

А «Ясон», кстати, осенью квакнулся. Накрылся медным тазом их гребаный бизнес! Мой, пока не ушел в адвокатуру, нервы-то Подкрышкиным попортил. Любого торгаша за жопу схватить можно, так ведь? Жалко, отделались эти гниды легким испугом. Правда, Санька все равно их успел чуток пощипать: за покой надо платить, согласна?

— Тебе же, кажется, Игорь Дмитриевич нравился.

— Ха, — презрительно фыркнула Леночка, — кому может нравиться эта рохля? Он же подкаблучник, боится своей старой стервы, как огня. Да ну их к черту! Расскажи лучше о себе. Замуж вышла? А знаешь, я тебе ужасно завидовала, правда. Но по-хорошему, — поспешила уточнить новоявленная адвокатша. — И страшно хотелось быть такой же стильной штучкой.

— Ты стала лучшей, — успокоила «штучка» и заторопилась к выходу. — Извини, очень спешу, пока.

— Может, дашь телефончик? Встретимся как-нибудь, кофейку попьем! — крикнула Леночка вслед. Бывшая сотрудница сделала вид, что оглохла.

Эта случайная встреча на мгновение вернула в мирок, где резвились карасевы с подкрышкиными и куда судьба ненароком забросила Марию Корелли. К счастью, эксперт «Ясона» приказал долго жить, а с этим «приказом» сдохло и остальное. Копеечная подачка в виде зарплаты, вынужденный аскетизм, вечные беседы со стенами — прозябание, которое только по недомыслию называется жизнью. Теперь, наконец, то, с чем явилась на свет Маша Бодун, по достоинству оценилось. Оценилось умение влезать в чужую шкуру, обустраиваться сторонней судьбой и срастаться с этим до каждого нерва, каждого вздоха, до мыслей, до слова, до мимолетного взгляда. Следуя за чужими желаниями, она подчиняла других своей воле, заставляя делать просчитанные ходы в разработанной ею одной комбинации, игре, где ставка — немыслимая чья-то прихоть войти в одни воды дважды, и проигрыша быть не должно. Мария наслаждалась этой игрой не меньше, чем собственной жизнью.

После Страхова были еще двое: банкир и нефтяник. Первый решил подшутить над судьбой и послал из командировки домой телеграмму о собственной смерти, заверенную врачом. Шутка удалась, все поверили в безвременную кончину президента крупного банка: всегда же хочется верить в то, что с нетерпением ждешь. «Вдова», пристроив тут же под боком любовника, кинулась распродавать все, чем владела на пару с «покойником». Партнеры, не мешкая, начали драчку за банк. Когда шутник осознал, что происходит, едва взаправду чуть не отправился на тот свет. Пришлось убеждать, что и на этом вполне неплохо. Убедила, в результате гонорар за работу превысил страховский вдвое. Потом разбиралась с нефтяником, оказавшимся сладкоежкой. Пересластившись любовью, семьей и удачей, бедняга возмечтал об остром, потому что все другое уже вызывало рвоту. Беда была в том, что клиент хотел скрестить «углеводную» диету с «белковой», не желая отказываться ни от какой. «Скрещивание» позволило «диетологу» открыть зарубежный банковский счет. По Москве пополз слух о фирме, торгующей вкусом к жизни. На электронную почту свалились просьбы связаться.

Она, разумеется, свяжется. И снова затеет игру, от которой у «игроков» оживет то, что казалось мертвым. Она будет надевать чью-то маску, лицедействовать, выжидать, собирать и разбрасывать, изобретать, выворачиваться наизнанку, ткать из воздуха, подбирать, как нищенка, крохи — взахлеб жить самой, чтобы заставить другого снова увлечься жизнью.

Мария плавно въехала во двор, припарковалась у подъезда и открыла дверцу машины. На нос шлепнулась холодная дождевая капля. Наступала весна…

* * *

Девушка на топчане открыла глаза. Голова была ясной, тело звенело от бодрости. Тут же вспомнилось, как рухнула в эту дыру, похожую на пещеру. Ощупала обе лодыжки — нигде не болит. Отлично! Легко вскочила на ноги, с интересом осмотрелась вокруг. Грубо сколоченный стол, голый топчан, над грудой камней висит закопченный пустой котелок. Здесь явно кто-то жил, но встречаться с хозяином незваной гостье совсем не хотелось. Москвичка, наслышанная о пылкости аборигенов, вовсе не жаждала приключений на свою голову, справедливо решив, что та ей еще пригодится. Она еще раз окинула взглядом убогий приют и рванула к выходу, на который указывала широкая световая щель. Выбегала, если честно, со страхом: в последний момент показалось, что кто-то за ней наблюдает. Спускаясь по узкой тропинке на знакомые голоса, фальшиво горланившие у реки «эх, подружка, моя большая кружка», рассмеялась и над своим мимолетным испугом, и над маленьким приключением, и над всем, что подсунет еще непредсказуемая судьба. Смеялась не потому, что смотрела на жизнь свысока, но просто так, от избытка молодости, сил и уверенности, что будущее прекрасно.

А у пещерного входа стоял черный старик и, задумчиво глядя вслед смешливой беглянке, бормотал едва слышно.

— У судьбы скользкие крылья, Мария. Постарайся… — конец фразы отнес в сторону ветер, внезапно подувший из-за горы…

Примечания

1

Блез Паскаль (1623–1662) — французский философ, писатель, ученый.

2

Зигмунд Фрейд (1856–1939) — врач-психиатр, психолог, основатель психоанализа.

3

Мария цитирует Александра Блока.

4

Саша Черный.

Content

Татьяна Лунина
Территория отсутствия

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания