Джулиет Мид

Капкан любви

Посвящается Гаю

Библиографическая справка

Охотник за головами — компания или персона, которая пытается найти менеджеров или людей на соответствующую работу посредством прямого контакта с ними. Обычно контакт с кандидатом на новое место работы происходит так, чтобы об этом не знали на его текущей работе. Часто предложение работы охотником за головами сопровождается повышением заработка и т. п.

(Английский экономический словарь Коллинза)

Охотник за головами — дикарь, коллекционирующий головы своих врагов как трофеи.

(Оксфордский английский словарь)

Охотник за головами — морской убийца.

Убийца — головорез, мясник, линчеватель, маньяк, психопат, охотник за головами, каннибал, хищник, хищный зверь, хищная птица, людоед.

(Словарь Роджета)

Пролог

Пятница, 4-е октября, 1991

Глория ненавидела Лондон. Люди здесь не понимали ее акцента, они даже не знали, где находится Оклахома-Сити. И если даже здесь было невозможно купить съедобную сосиску-гриль, то что уж говорить о всей Великобритании. Здесь было невозможно достать и приличный «Кровавый Цезарь» — даже в Харрис-Баре. Так называемым делопроизводителям здесь требовалось две недели только для того, чтобы назначить встречу. Каждый встреченный здесь казался выходцем из Оксфорда или Кембриджа и, казалось, знал всех, кого она когда-либо встречала. Дорожное движение было ужасным, ее собственная квартира — убогой, собачьи кучки валялись на улицах неубранными. Люди здесь заканчивали работу в семь вечера, а затем каждый шел в те-а-атр или о-о-перу. Глория ненавидела Лондон, ненавидела от души. Она решила было вернуться в Нью-Йорк — вернуться домой, — но она всего лишь месяц, как притащилась в такую даль, и будь она проклята, если уедет назад, не доказав свои способности.

Возмущение и несправедливость Глории, выброшенной в старинный лондонский Сити, были так велики, что она была слепа к красоте этого места. Она не видела, как ярко сияет солнце, как трепещут деревья под легким, свежим ветерком. Единственное, что она видела, была очередь машин, задержанных огромным грузовиком, пытающимся свернуть на Карлотт-стрит. Она рванула передачу своего спортивного «мерседеса» и развернулась вниз по улице, отходящей налево от Оксфорд-стрит, игнорируя броский знак «Только для автобусов и такси. Личным машинам проезд воспрещен». Она уже на пятнадцать минут опаздывала на работу и пропустила утреннее совещание из-за этого дорожного движения. Если бы полицейские остановили ее, она всегда могла сверкнуть широчайшей улыбкой и махнуть им в окошко своим американским паспортом. Проклятый транспорт. Проклятый Лондон. Проклятые британцы, черт бы их всех побрал.

Кандида Редмейен откинулась в кресле, вытянула под столом длинные ноги, экстравагантно выглядящие в черных чулках, и не спеша зажгла сигарету. Она наслаждалась чувством собственной значимости, медля поднять трубку нетерпеливо подмигивающего телефона.

— Малькольм? Извините, что заставила вас ждать, — лениво протянула она, внутренне развлекаясь тем, что выдерживала члена совета директоров банка «Хэйз Голдсмит» с трубкой в руке не менее, чем три минуты. — Чем я могу помочь вам?

Ее обращение было приветливым, но интонация ясно указывала, кто, по ее мнению, кому оказывает услугу. Во время разговора ее взгляд бродил по конторе, созерцая сдержанную элегантность помещения, созданную ей самой, производящей впечатление респектабельности и успеха, без малейших небрежностей, так часто встречающихся в офисах Сити. Ни гравюры с охотничьими сценами, ни зеленые кожаные кресла, претендующие на старину и роскошь, ни безукоризненно полированная мебель красного дерева не страдали недостатком лоска.

Офис Кандиды, как и она сама, был выше определений — нечто среднее между артистическим салоном и комнатой для уединенных встреч, отделанной кожей и шелком в спокойных, прохладно-серых тонах. Одну стену украшала картина Пайпера, другую — рисунок трехлетней племянницы Кандиды, заключенный в серебряную рамку. Кресла эпохи Георга были разбросаны среди подлинных изделий Эйлин Грэй из кожи и стали, а мягкие тона и очертания комнаты составляли полный контраст с охапкой мрачноватых пурпурных дельфиниумов, выставленных посреди невысокого столика для кофе. Напротив письменного стола Кандиды висело зеркало эпохи Регентства. Выслушивая Малькольма, она с немалым удовлетворением разглядывала себя в этом зеркале.

Кандида Редмейен была не первой молодости, хотя ничто, кроме опытности во взгляде и едва заметного цинизма в изгибе губ, не говорило о том, что ей скоро исполнится тридцать семь. Бывают женщины, чьи лица в возрасте тридцати шести лет обещают проявление зрелой красоты, бывают и другие, чьи лица свидетельствуют об утраченной девичьей миловидности. Кандида в каждом возрасте выглядела совершенством: в шестнадцать — сияла прелестью, в двадцать шесть — стала безусловной красавицей, а сейчас, десятью годами позже, превратилась в обворожительную женщину.

Ноги Кандиды, по общему мнению, были лучшим в ее фигуре — невозможно длинные, гладкие, бесконечные ноги, с изящными коленями, стройными икрами и хрупкими лодыжками. Не для нее были строгие, похожие на ящики костюмы, принятые у большинства женщин в Сити. Кандида носила короткие юбки — очень короткие. Ей нравилось сочетать их со строгого вида — выше талии — спортивным пиджаком мужского покроя и белоснежной блузкой, благодаря которым, стоило ей встать навстречу посетителю, как его взгляд немедленно притягивался к ее соблазнительной юбке, неотразимо сексуальным ногам и до нелепости высоким каблукам. Это лишало людей — даже женщин — самообладания, а Кандида любила лишать людей самообладания. Ее большие глаза — ясные, прозрачно-синие с оттенком, обычно наблюдаемым в глубине безупречного аквамарина, были окружены темными, пушистыми бровями и ресницами с не вполне безыскусственным изгибом. Ее нос, возможно, был чуть-чуть остер для того, чтобы признать ее подлинной классической красавицей. Ее прославленные каштаново-рыжие волосы были собраны в высокую прическу, однако, несколько тонких прядей выбились оттуда, завиваясь сзади вдоль шеи. Она редко применяла декоративную косметику, гордясь ровным, алебастровым цветом лица, и никогда не пользовалась парфюмерией. Кандида пахла… Кандидой.

В шестнадцать лет она была капитаном команды по лакроссу[1] в известной школе для девочек. Тогда же ее пригласили моделью в одно из ведущих агентств. Две причины отвратили ее от карьеры модели. Во-первых, с ростом пять футов семь дюймов она не могла работать на подиуме, являющемся ключом к успеху модели восьмидесятых годов. Во-вторых, и это было важнее, ее разум был слишком горяч и независим, слишком преобладал в ней, чтобы ограничиться использованием одного лишь тела. Кандида хотела править миром и полагала, что чертовски близка к этому.

Все еще любуясь своим отражением, она прервала Малькольма Фиачайлда.

— Малькольм, позвольте мне объяснить вам кое-что. Я не могу быть вашим представителем. Я тысячу раз говорила вам, что работаю только с пятью клиентами. Если я приму решение расстаться с одним из них, вы будете первым, с кем я вступлю в контакт. До тех пор я ничего не могу для вас сделать.

— Кандида, я даже не прошу вас принять наш банк в клиенты, хотя, конечно, хочу этого, но понимаю ваше положение. Я всего лишь прошу вас не переманивать наших людей — прекратить охотиться на них. Билл Баредж был последней соломинкой. Вы видели, что об этом написано на странице ежедневника Сити в «Таймс»? Разве наши отношения ничего не значат для вас? Неужели вы не можете поставить личные чувства выше профессиональных?

— Мои чувства никак не связаны с делами, — хладнокровно ответила Кандида, просматривая страницу «Таймс», где говорилось о переходе Билла Бареджа из «Хэйз Голдсмит» в «Морган Стэнли», — ни личные, ни любые. Это еще вопрос, как судить об этом деле. Мое личное и профессиональное суждение выглядит так — мы не переманиваем ваших людей, потому что вы не наш клиент. Я достаточно ясно высказалась? — она обвела заметку в газете толстым красным маркером.

В трубке молчали.

— Я достаточно ясно высказалась, Малькольм? — повторила Кандида. В ее голосе прозвенела резкая нотка.

— Да, подробно, болезненно и очень ясно. Вы всегда высказываетесь ясно. Одно меня огорчает — люди знают о наших отношениях, и в руководстве прямо говорят, что не понимают, почему я не могу убедить вас не трогать моих людей. Все выглядит так, будто вы мстите мне за что-то. С февраля вы увели шестерых лучших людей из нашего отдела. Это так обескураживает, не знаю, что и сказать им…

— Скажите им правду. Скажите, что я — не ваша собственность. Скажите, что я всего-навсего подыскиваю их сотрудникам работу получше. Скажите им, что сейчас самое время подумать, почему их сотрудники так легко срываются с места. Скажите им что угодно — мне все равно, что, — только отстаньте от меня со своими проблемами. У вас своя работа, у меня — своя.

Кандида повесила трубку. Тонкая улыбка играла на ее губах, пока она набирала номер телефона Джоанны Френч, главного редактора страницы ежедневника Сити в «Таймс». Джоанны не было, но у Кандиды имелась бутылка шампанского для посылки в редакцию. Вернувшись, Джоанна найдет ее на рабочем столе. Кандида всегда, ну всегда, оплачивала свои долги.

Годы назад, когда Кандида открывала свое агентство по трудоустройству, она скорее умерла бы, чем повесила трубку в разговоре с членом совета директоров «Хэйз Голдсмит». Но времена сменились. Сейчас она вела дело в высшей степени успешно, в высшей степени первоклассно, она была наилучшей в лондонском Сити среди фирм, занимающихся трудоустройством, или, на деловом жаргоне — охотников за головами. Она очень гордилась своими достижениями, и по справедливости.

Факт, что она уже больше года спала с Малькольмом Фиачайлдом, ровным счетом ничего не значил. Бизнес есть бизнес.

Деловая комната в «Стейнберг Рот» звенела от криков взбудораженных торговцев, отчаянно пытающихся закрыть свои позиции после того, как министерство труда США объявило данные о безработице за предыдущий месяц. Безработица превысила 4,6 процента, когда весь рынок скупал доллар в ожидании повышения курса. Торговцы, играющие на повышение доллара, меньше всего нуждались в подобных новостях.

Весь рынок буквально ревел. Весь, кроме Майка Мичинелли. Майк удобно откинулся в кресле, положил ноги на свой рабочий стол и закурил большую сигару, улыбаясь по поводу бешеной активности, кипевшей вокруг него. Деловое помещение «Стейнберг Рот» в Лондоне было карикатурой на деловые комнаты Сити — нечто среднее между скоплением цыплячьих клеток и центром космических технологий. Работники купли и продажи, сидевшие в одном длинном, узком помещении на расстоянии фута друг от друга, теснились перед дисплеями, мигающими, словно системы жизнеобеспечения в центре управления космическими полетами. Воздух, несмотря на утреннее время, был едким от сигаретного дыма. Стены дрожали от разлетающихся по комнате криков.

— Ии-ии-сус Христос! Иии-сус, мать твою, Христос!

— Пойдет! Я продам вам двадцать долларов — по рукам!

— Не бери двадцать вторую, к дьяволу! Это Меррилл — не трогай эту дурацкую линию…

— Иии-сус Христос!

Майк был на особом положении в «Стейнберг Рот». Он занимался собственной торговлей банка, что означало, что он вкладывал капитал фирмы в иностранные валюты, играя на повышении и понижении курсов валют. Сейчас он оставался позади толпы торговцев, рвущихся назначить цены покупки и продажи, или «ставки» и «предложения», цены дня конкурентного и дня спокойного. Он просто обозревал рынок, наблюдал волнение других торговцев, выбирал стратегию, делал ставки и возвращался на место ждать результатов. Обычно он действовал правильно, хотя размер его ставок нередко доводил до полусмерти менеджера его отделения. С тех пор, как Майк два года назад вернулся из главного офиса «Стейнберг Рот» в Нью-Йорке, за ним установилась такая блистательная репутация, что менеджерам отделений фирмы было указано прикусить языки и потеть, но не вмешиваться в сделки Майка. Говорили, что Майк чует, где прибыли, а где потери, и даже умеет изменить тенденцию рынка, если она ему не нравится. Майк мог сказать, что марка упадет, и продать 250 миллионов. Если же марка при этом поднималась, он мог вернуться и продать еще миллиард. Когда марка действительно начинала падать, он заходил к боссу и спрашивал: «Видите? Ну что я говорил?» У Майка Мичинелли были стальные нервы.

Спиг Холл, один из младших торговцев, остановился у его стола и вопросительно поднял бровь.

— Как дела, Майк?

Майк наклонился вперед, чтобы получше всмотреться в призывно подмигивающий экран.

— О'кей, — пожал он плечами.

— Что о'кей?

— Я выиграл. Более семнадцати с половиной миллионов, для начала неплохо, — протянул он.

Спиг в прострации уставился на ковер у ног Майка.

— Дуче! — произнес он с благоговением.

Коллеги-торговцы прозвали Майка «Дуче» из уважения к его коммерческим талантам. Майк заслуженно гордился своим прозвищем.

— Майк! Возьми двадцать восьмую линию! — выплеснулся из гущи событий чей-то голос.

— Алло! Это Майк Мичинелли?

— Да, я слушаю.

— Майкл, меня зовут Кандида Редмейен. Я — агент по трудоустройству, мне хотелось бы встретиться с вами. Я позвонила некстати?

— Нет другого времени, кроме текущего момента, как я всегда говорю, — Майк открыл лежащий на столе ежедневник. — Я могу встретиться с вами сегодня во второй половине дня. Скажем, в пять тридцать?

— Чудесно. Девятнадцатая Финсбари-сквер, пять тридцать дня. Жду с нетерпением.

— Я тоже.

На другой стороне Лондона, в зеленом парке Ноттинг Хилл Гейт, симпатичная молодая женщина в потрепанной блузке и обрезанных до колена джинсах лежала на траве и бесцельно перелистывала страницы журнала. Ей было лень даже читать. Англия наслаждалась необычно жарким, словно в Индии, летом, солнце просвечивало сквозь деревья, ласково облизывая голые ноги и плечи женщины и клоня ее ко сну. С противоположной стороны Стэнли Гарден были слышны обычные для Лондона звуки — детские голоса, шум транспорта, приглушенный ритм рок-музыки, доносящейся из открытого окна, крикливый голос соседки, подзывающей собаку…

Тедди заставила себя шевельнуться. Был почти полдень — самое время сделать что-нибудь полезное. Она уселась, достала флакон с маслом для загара, натерла им свои голые ноги — щедро, как указано в инструкции — и вновь разлеглась на траве с чувством удовлетворения. Она почти заснула, когда нервно жужжащий переносный телефон вернул ее назад в бодрствование.

— Алло? Ох, Чарли, дорогой! Я так рада, что это ты! Я просто не в силах разговаривать с кем-то еще. Я лежу в парке и чувствую себя такой ленивой и размякшей, а день такой чудесный, — прощебетала она и наконец спросила: — Почему ты позвонил? В чем дело?

— Тедди, глупышка, ты же сама недавно звонила мне и оставила сообщение, чтобы я срочно тебе позвонил.

Ее мягкий воркующий смех зажурчал в телефонной трубке.

— Солнце, наверное, напекло мне голову! Конечно, я звонила тебе! Я хотела позвать тебя на ужин. Завтра. Майк пригласил свою знакомую из Штатов, с ужасным акцентом, и я подумала, не поужинать ли нам вчетвером — ты знаешь, что я не слишком люблю и умею готовить, но сделаю что-нибудь простенькое. Мне кажется, она подойдет тебе — долговязая такая, разбитная американка… Я с ней еще не встречалась, и ты ее не знаешь, но вдруг это начало чего-нибудь замечательного, для тебя — и для нее, конечно. Она, может быть, не слишком хороша для тебя, да кто хорош, дорогой…

Чарльз прервал поток ее слов, зная по длительному опыту, что Тедди может часами говорить не останавливаясь.

— Я с удовольствием приду. Как насчет восьми вечера?

— Ох, постарайся прийти пораньше, я хочу поболтать с тобой чуть-чуть…

— Постараюсь. Я должен идти, Тед — на рынке очень беспокойно. До завтра.

Чарльз повесил трубку. Улыбка не сходила с его губ, пока он думал о Тедди Винингтон.

В маленьком отеле на Лефт Банк в Париже Джек Делавинь поставил свой саквояж на кровать и начал вынимать вещи. Приезжая в Париж, он всегда останавливался в «Сен-Симоне», частично по сентиментальным причинам, частично оттого, что терпеть не мог просторных, шикарных отелей, любимых его партнерами — несравненный «Георг V», «Бристоль», даже «Маврикий» стали центрами съезда новоявленных руководителей бизнеса. Кроме того, в «Сен-Симоне» он не опасался столкнуться с коллегами или клиентами и имел возможность остаться наедине со своими мыслями.

Джек вынул несколько рубашек и галстуков, необходимых для этой трехдневной поездки. У него оставался час до встречи с инвестиционным директором «Парибас». На дне саквояжа Джека лежала маленькая фотография в серебряной рамке. Если взглянуть поближе, фотография выглядела старой и затертой, она была черно-белой и сильно измятой, с подтеком слезы на одном из углов, но рамка ярко блестела. Ее часто и любовно чистили. Джек взял фотографию, присел на кровать и погрузился в мысли, безотрывно глядя на снимок. Наконец он поставил фотографию на столик у кровати, опустил голову на руки и прикрыл глаза ладонями, видя одну лишь тускло-красную темноту. Этим он надеялся избавиться от образа, который так преследовал его.

Алекс Фицджеральд на многих наводил страх божий. Фактически, многие из тех, кто встречался с ним, втайне подозревали, что он и есть Бог. Но если бы вдруг он оказался не Богом, по следующей общеизвестной версии он считался дьяволом. Мало кто из сотрудников не глядел украдкой на ноги Алекса, когда тот стоял в снегу… что-то уж очень быстро таял снег. Как один из старших партнеров «Стейнберг Рот» в Европе, он не имел себе равных по влиянию на деловой и финансовый мир и следил, чтобы об этом не забывали.

В эту пятницу он с утра вел себя, как больной медведь, оглашая ревом офис и рыча на свою многострадальную секретаршу Луизу. Все жалели Луизу, дивясь, как она терпит его безграничную энергию и исключительную требовательность. Луиза, тем не менее, шесть лет проработала у Фицджеральда, и знала, что подобная демонстрация дурного нрава ничем не грозит. Она гораздо больше боялась Алекса, когда тот бывал молчалив и холоден. Укус Алекса Фицджеральда был хуже, куда хуже его лая.

— Луиза! Где этот чертов путеводитель? Я просил вас приготовить его в первую очередь!

— Он сверху у вас на столе, мистер Фицджеральд.

— А где этот чертов Нат Ковитч?

— Он уже ушел по делам, мистер Фицджеральд.

— А кофе… Где мой кофе?

— На подносе у окна, мистер Фицджеральд.

— Проклятье, Луиза! Что я должен делать, чтобы иметь свежий кофе — готовить его сам? Жарить эти дурацкие зерна? Почему здесь никто не может хоть что-то сделать правильно?

— Я немедленно приготовлю его заново, мистер Фицджеральд. Что вам еще требуется?

Алекс только хрюкнул. Это не выглядело извинением, но, на взгляд Луизы, было ничуть не хуже. Он перелистал «Таймс» до страницы ежедневника Сити, чтобы посмотреть, не упоминался ли «Стейнберг» в унизительном смысле. У Алекса Фицджеральда была болезненная мнительность — касательно как себя, так и фирмы. Его взгляд упал на небольшую заметку в нижней части ежедневной полосы Джоанны Френч.

«Ох, что же такое могло случиться в «Хэйз Голдсмит»? В старые добрые времена сотрудники покидали «Хэйз» только в гробу, но ЭРК, охотники за головами, возглавляемые неустрашимой Кандидой Редмейен, устроили подлинный исход оттуда, увенчавшийся вчерашним переходом Билла Бареджа в «Морган Стэнли». Интересно, есть ли там еще крысы, готовые сбежать? Не спросить ли у госпожи Редмейен — кажется, она лучше осведомлена обо всем этом, чем кто-либо…»

Улыбка медленно растянулась по лицу Алекса. — Забудь про кофе, Луиза, сойдет и этот бокал. Соедини меня с Кандидой Редмейен, ясно?

Кристиан де Клемент-Гранкур взял со столика у кровати свои часы фирмы «Патек Филип». Они показывали без четверти час. Для ленча было уже поздновато. Кристиан вздохнул, застегнул их на загорелом запястье и осторожно вылез из постели, так, чтобы не разбудить аппетитную блондинку, раскинувшуюся в груде простыней рядом с ним. Он быстро оделся, как человек, привыкший экономить время, и присел нацарапать короткую записку на фирменной бумаге отеля.

«Это было, как всегда и бывает, восхитительной передышкой в этом грубом мире. Завтра я надолго уезжаю в Нью-Йорк, но позвоню тебе, когда вернусь. Развлекайся, пока я вдали. Я буду считать дни до встречи. С нежностью.

Твой Крис»

Кристиан совсем не собирался отбывать в Штаты, но ненавидел говорить «прощай» и никогда не разрывал связей. Ему казалось, что это не по-рыцарски — платить женщине за несколько месяцев или даже недель интимных отношений таким недобрым способом. Куда лучше уходить, оставляя надежду. Кроме того, он не исключал возможности, что, может быть, заскучает по теплому, полному телу Элен в ближайшие несколько недель. В этом случае было бы ошибкой принимать бесповоротные решения. Он вытащил из бумажника большую пачку франков и оставил их вместе с запиской в конверте на столике у кровати.

Он убедился, что обязательные розы стоят в вазе, а шампанское охлаждается в ведерке со льдом, затем закрыл за собой дверь и спустился по лестнице. Подмигнув служащему, у которого хватило благоразумия не подмигнуть в ответ, Кристиан де Клемент-Гранкур вышел из отеля «Сен-Симон» и уселся на заднее сиденье черного лимузина, давно ожидавшего его у парадного входа.

В комнатах на Семьдесят восьмой улице, в северно-восточной части Нью-Йорка, Эстер Левинсон проснулась от шума такси, пронесшегося вниз по улице. Она открыла один глаз. Было два часа ночи. Можно было спать еще целых три часа до того, как продолжить работу. Она перевернулась на другой бок и вскоре уже снова спала.

Глава первая

В анкете коротко рассказывалось о блестящих учебных и профессиональных успехах Майка Мичинелли, приглашенного на собеседование.

БИОГРАФИЯ

Майкл Мичинелли

Возраст: 32

Национальность: англичанин

Семейное положение: холост

Образование: Кайес колледж, Кембридж — степень бакалавра, степень магистра. Экономика, с отличием первого класса. Гарвардская школа бизнеса. Психотеория бизнеса

Место работы: 1990 — по настоящее время — «Стейнберг Рот», Лондон. Менеджер, валютные операции 1986–1990 «Стейнберг Рот», Нью-Йорк. Старший торговец иностранной валютой 1981–1984 «Ширсон Леман Брадерс», Лондон. Торговец иностранной валютой

Интересы: Спорт (гребля, теннис) Экономика. Вино

Кандида ввела эти подробности в базу данных компьютера и поднялась из-за стола, так как в ее кабинет вошел Майк Мичинелли.

Голливуд создал образ «молодого турка», а Майк Мичинелли во многом усовершенствовал его. Кандида знала о Майке значительно больше, чем говорилось в анкете. Она знала, что он пользуется уважением у своих деловых партнеров, вызывает влечение у деловых партнерш и трепет — у конкурентов на рынке. Она знала, что он не любит приспосабливаться — если Майку не нравилось какое-то правило, он просто его менял. Его эгоизм был величиной с небоскреб, но Майк не нуждался в том, чтобы его ублажали — Кандида подозревала, что ему достаточно ублажать себя самому. Майк сам выбился в люди и сам планировал пути к успеху.

Перед приглашением Мичинелли на собеседование Кандида провела осторожную разведку на валютном рынке, позвонив коллегам, с которыми он работал в настоящее время или работал прежде, чтобы узнать их мнение о нем. Выяснилось, что нравится он не всем, но все его уважают, и никто не ставит под сомнение его профессиональные качества. Кандида, как правило, редко приглашала на собеседование торговцев — они казались ей нахальными, самонадеянными и невозможно надоедливыми. Но Майк Мичинелли, видимо, был несколько иным. Едва он вошел в комнату, ее тренированный взгляд сразу же отметил скрытый вызов в его темных, почти черных глазах, агрессивно вздернутый подбородок и полную непринужденность, с которой он без приглашения уселся на ее диван. Такие моменты Кандида искренне любила в своей работе — странную доверительность, возникающую между двумя людьми, встретившимися впервые, сознание того, что она имеет возможность — нет, право задавать интимнейшие вопросы, и ей ответят.

— Садитесь, — с холодком сказала Кандида, возвращаясь на свое место за рабочим столом, но, как она и предвидела, ей не удалось смутить его.

— Я столько о вас слышал, — присвистнул Майк, не обращая внимания на ее сарказм, — но почему-то никто не говорил мне, что вы так хороши собой.

— Я тоже о вас много слышала, и далеко не то, что говорят о каждом.

Он слегка усмехнулся, находя особый вкус в пикировке с этой необыкновенной женщиной, и подался вперед, чтобы получше разглядеть ее ноги. Длинные и гладкие.

— Вы закончили? Может быть, мы вернемся к цели нашей встречи…

Кандида стремилась взять контроль над беседой и чувствовала, что Майк не намерен быть пассивным собеседником. Несмотря на это, ей удалось втянуть Майка в беседу о его прошлой карьере, о его настоящем положении в «Стейнберг Рот», о его планах на будущее, и тщательно записать услышанное. Майк говорил открыто и подробно. Он верил в пользу разговоров с агентами по трудоустройству — мало ли что у них может подвернуться, а он был прирожденным ловцом случая и, кроме того, любил поговорить о себе. Кандида ловко направила беседу в менее практические области, пытаясь составить полное представление о личности Майка.

— Скажите, Майк, что вами движет? Что для вас новый день? Что руководит вами?

Он не моргнув встретил ее взгляд.

— Достижение победы. Секс. Деньги. Власть. Все обычные побуждения. Я очень обыкновенный парень, поверьте.

— Нет, я так не считаю. Я не верю, что вы такой. С кем вы торгуете?

— С каждым, кто поднимет телефонную трубку.

— А почему вы любите торговлю?

— Она у меня хорошо получается. Она возбуждает.

— Не за это ли вы любите и секс? — невинным голосом спросила Кандида.

— Да. Но процесс торговли длительнее. Как правило, она лучше секса. Не намереваетесь ли вы спросить меня, с кем я занимаюсь сексом?

— Нет, это пустая трата времени. Я подозреваю, что мне известен ваш ответ: «С каждой, кто поднимет телефонную трубку…»

— Я, хм, я… вы читаете меня, словно книгу!

— Какие неприятности у вас есть в настоящее время? — возобновила опрос Кандида.

— У меня есть одна огромная неприятность, которая беспокоит меня все больше и больше, — доверительно протянул Майк.

— Что это? — насторожилась Кандида.

— Почему бы вам не попытаться угадать?

— Я попробую, но с одним условием.

— С каким?

— Чтобы вы перестали разговаривать как шифровка из нового сериала «Продолжение» — «Продолжение торговли», допустим, — заметила Кандида, и была вознаграждена вспышкой смеха.

— О'кей, принято. Я буду искренен, как на исповеди. Но у меня тоже есть одно условие.

Кандида подняла бровь.

— Приходите ко мне на ужин завтра вечером, — ее лицо стало ледяным, но он продолжил. — Не наедине, не беспокойтесь. Мы с невестой устраиваем небольшую вечеринку. Я был бы рад, если бы вы присоединились к нам… с мужем, если хотите…

— Хорошо, — Кандида грациозно наклонила голову. — Но я не замужем, я приду одна. Кто ваша невеста?

— Тедди. Теодора Винингтон. Вы ее знаете?

Кандида сделала заметку и покопалась в памяти.

— Звучит знакомо, но, кажется, мы не встречались прежде. Нет, не помню. Она тоже работает в «Стейнберге»?

— Работала, но там не одобряют, когда мужья и жены работают в одной фирме… знаете, «китайские стены», противоречивые интересы, весь этот мусор. Теперь она ищет работу. Было бы лучше, если бы вы с ней поговорили, а не со мной. Она действительно умеет вести дела, раз я это сам говорю, — Он самодовольно посмотрел на нее. — При случае я вставлю за вас доброе слово… Вы почешете мою спину — когда-нибудь и у меня появится возможность почесать вашу…

Улыбка Кандиды исчезла.

— Итак, расскажите мне подробнее, что хорошо, а что плохо в «Стейнберг Рот»… — деловито сказала она.

Когда Майк Мичинелли ушел, Кандида вернулась к компьютеру, чтобы записать собеседование. Она оценила Майка классом «А», как профессионала высшего уровня, и ввела свои инициалы в графу сотрудника, проводившего собеседование, чтобы коллеги знали, кто из консультантов оценивал его. У нее не осталось сомнений, что Майк доволен «Стейнберг Рот» и, следовательно, не захочет менять место работы. Она опустила курсор на поле «Связи:» и добавила «Е: Т. Винингтон». Это объясняло каждому, кто был знаком с системой кодов в ЭРК, что Майк помолвлен с Т. Винингтон. Ведение записей о таких мелочах было важной частью ее базы данных и помогало избегать существенных конфузов. На месте, отведенном для итогового заключения, она напечатала: «Петушащийся, эгоцентричный ублюдок. Хорошо отполированный булыжник. Бедный мальчик, выбившийся из нищеты. Далеко еще пойдет».

Затем она напечатала «ВИНИНГТОН» и нажала клавишу поиска. В списке оказались трое Винингтонов. Она выбрала Т. Винингтон и прочитала следующее:

«Теодора Винингтон (Тедди). Возраст — 28. Англичанка. Нью Колледж, Оксфорд. Работала в финансовой корпорации «Стейнберг Рот» до августа 1991, у Пит-Риверса. Говорят, что очаровательна и хорошо знает дело. Интеллигентна, дисциплинированна, трудолюбива, с хорошими родственными связями. Наблюдательна. Настоящая приманка».

Кандида тщательно следила, чтобы данные в базе вовремя обновлялись и соответствовали друг другу. Ничего не было важнее для ее бизнеса, чем эта информация, и ничего не было важнее для Кандиды, чем ее бизнес. Она установила курсор на поле «Связи:» и добавила: «Е: М. Мичинелли».

Настоящая приманка… счастливец старина Майк Мичинелли.

Майк все-таки согласился устроить вечеринку в доме Тедди, хотя его собственная квартира была просторнее. «Стейнберг Рот» обеспечил его жильем в престижном Кенсингтонском районе. Майк любил свою квартиру. Она отличалась от его родительского домика в Нортшилде так, как только может отличаться один дом от другого. Он любил просторные комнаты и даже не ставил в них много мебели, чтобы они казались еще просторнее. Майк любил белые стены, белые шелковые занавески и светлые, почти белые настенные ковры. Родительский домик, напротив, был пестрым и шумным, с жуткими репродукциями известных картин и полными пластмассовых тюльпанов вазами, вечно торчавшими на огромном телевизоре. Майк любил свою автоматизированную кухню, хотя редко прикасался там к чему-нибудь, кроме холодильника и микроволновой печи. Больше всего он любил отделанную мрамором душевую, оборудованную не только мощным душем, с целым набором массажных, игольчатых и газирующих приставок, но и вершиной технического искусства — программируемым телефоном в специальной нише, так что можно было не бежать в спальню, если торговые дела требовали срочного разговора с Токио или Хельсинки. Тедди ненавидела этот телефон, ради которого, казалось, была построена вся квартира. Она даже пыталась испортить его, направив на него струю из массажной приставки, но безуспешно, к своей огромной досаде и облегчению Майка.

Тедди жила неподалеку от Майка в небольшом особнячке, упершемся в конец Стэнли Гарден, обсаженной деревьями улицы сбоку от Ладрок Гроув. Домик был подарен Тедди бабушкой, которая пользовалась им как pied-a-terre[2], пока не стала слишком старой для регулярных поездок в Лондон. Из уважения к бабушке Тедди не переставила ни единой вещи, не перевесила ни единой картины за все семь лет жизни в нем. Ей хотелось, чтобы Матти чувствовала себя как дома во время редких визитов в Лондон, когда она останавливалась у Тедди. Кроме того, Тедди нравилось, что домик заполнен всякими маленькими сокровищами, любовно собранными бабушкой за долгую, полную путешествий жизнь. Это давало ей чувство преемственности, чувство принадлежности к роду.

Оглядев гостиную, заваленную кучами старых воскресных газет и журналов для новобрачных, старыми диванными подушками, одеждой, косметикой, шарфами, валяющимися как попало на креслах, и прочими обносками жизни одинокой-но-почти-замужней женщины, Тедди вынуждена была признать, что дух преемственности зашел слишком далеко. Домик был маловат и требовал генеральной уборки перед вечеринкой.

Засучив рукава, Тедди взялась за работу. Она сгребла весь разбросанный по комнате хлам в одну огромную кучу и запихнула под диван. Ей всегда казалось, что это наилучший способ уборки. Во-первых, в доме не оставалось ни соринки, во-вторых, вещи, которые она в течение недели не вытаскивала обратно, так и оставались под диваном. Тедди справедливо полагала, что ей не нужны вещи, которые не потребовалось оттуда выкапывать. Она пробежалась по домику, взбивая подушки и расставляя вазы с пышно распустившимися розами.

Было нелегко уговорить Майка переехать к ней после свадьбы, но она твердо решила, что ее семейный дом будет здесь. Майк цеплялся за свою кенсингтонскую квартиру — тем более, что за нее не нужно было вносить квартплату, но Тедди втайне чувствовала, что сумеет переубедить его, доказать ему, что деньги — еще не все. Она жалела Майка, глубоко понимая его чувства, и знала, как много значат для него свидетельства жизненного успеха. Она ненавидела его детство и недолюбливала его родителей, слишком сильно напоминавших ему о нищей и унизительной юности. Однако Тедди восхищалась тем, что он смог пробиться так далеко, наперекор обстоятельствам и опираясь только на свой талант. Ее втайне смущала практичность Майка, но она надеялась постепенно изменить его.

Она занялась кухней, где накопилась куча работы. Одни люди моют посуду после еды, другие — перед едой. Тедди, определенно, принадлежала к последним. Удовлетворившись наконец состоянием жилища, она вспомнила о провизии для вечеринки и понеслась в магазины, или точнее, в магазин.

Если бы вы искали продуктовый магазин, открытый в субботу вечером, единственным в Лондоне оказался бы «Хародс Холл». Так считала и Тедди, пробиваясь сквозь толпы туристов и нетерпеливых покупателей. Именно в «Хародс Холле» она чаще всего оказывалась в субботу вечером. Тедди была порывистой и благодушной хозяйкой. По пятницам она нередко приглашала гостей на субботний ужин, а в субботу с утра проводила пару часов, валяясь в постели и перелистывая кулинарные книги с восхитительными картинками, пока не признавала, что ее кулинарного мастерства недостаточно для мяса лангуста с томатной подливкой или заливного из фазана. В нежелании готовить угощение ей не было равных — les oeufs brouilles sur ses lits de toast[3] — поэтому она снова и снова возвращалась к банкам с готовой едой в глубокое, пещеристое брюхо «Хародса». К счастью, никто этого вроде бы не замечал, а они с Майком легко переносили суровые цены, назначаемые «Хародсом» для ленивых или безнадежных стряпух.

Тедди задержалась у прилавка свежих овощей, разглядывая разнообразные салаты с континента и намереваясь купить мексиканской закуски для приготовления своего салата. Чуть поразмыслив, а также поглядев на часы, она решила, что это слишком сложно, и взяла готовую упаковку салатной смеси.

Ее планы на скромный ужин для четверых, с целью познакомить Чарльза с приятельницей Майка Глорией, были разрушены во время ленча в закусочной около четырех — нет, пяти часов вечера, вспомнила она. Майк упомянул, что в последний момент пригласил еще одну женщину, агента по трудоустройству, а затем еще несколько сослуживцев.

Со стороны могло показаться, что у Майка и Тедди нет ничего общего, кроме привлекательной внешности и привычки делать все в последний момент. Видимо, это связано с работой в Сити, предположила Тедди. Ее всегда давила необходимость рваться от одного срока к другому, быть умелой, быть аккуратной, делать все вовремя, если не быстрее, быть во главе игры. Поэтому стоило за ней закрыться дверям офиса, как остальная ее жизнь превращалась в хаос. Нагруженная сумками, Тедди уже почти вышла из «Хародса», как вспомнила, что не забрала одежду из сухой чистки и та теперь останется там на выходные. Протолкавшись обратно сквозь огромные вращающиеся двери, она побежала по первому этажу купить что-нибудь из одежды.

В девять вечера прием был в полном разгаре. Двери в сад были распахнуты настежь, вино лилось рекой, гости спорили, выбирая джазовые ленты для прослушивания.

— Эй, Мичинелли! Как насчет доллара? Мне кажется, пора играть на повышение доллара и понижение марки — диаграммы показывают, что мы стоим перед прыжком мертвой кошки…

— …итак, я спустился в тот домик аукционов на Лотс Роуд, а там оказалось целых три камина эпохи Георга за умеренную цену…

— Откуда у вас этот костюм, Стив? От Святого Лаврентия?

— Ну, я собираюсь поместить свои деньги в «Буш». «Мидвест» никогда не считал эти жульнические уловки с чеками ключами к Белому Дому.

— Вам мерещится. Доллар идет к дьяволу в корзиночке. Сколько раз я говорил вам, что мертвая кошка прыгает только после того, как шмякнется о дно! Именно это указывает, что она мертвая. Любой уважающий себя торговец знает, что доллар не поднимется с пола до тех пор, пока…

— Тедди, мы сняли просто чудесную виллу в Умбрии на следующий май — семь комнат, бассейн, теннисный корт, повар. Может быть, вы с Майком погостите у нас неделю-другую…

— Ламонт сказал…

— Я купил его в последней поездке в Милан. Сейчас я все покупаю в Милане, Париж закончился для мужчин…

— Не суйте мне Ламонта! Ламонт уже утопленник! Идея, что Нормана Ламонта волнует безработица…

— Звучит великолепно, Пипа, но я должна переговорить с Майком. Он никогда не планирует так далеко вперед, но мне бы очень хотелось приехать…

— На Соломона? Я не буду на него работать, даже если эта работа окажется последней на земле. Вы знаете, что говорят… это прекрасное место для тех, кто из…

— …да, но в этом году там платят большие баксы…

Слушая одним ухом болтовню Пипы о шикарной вилле, которую они с мужем сняли на весну, Тедди заметила элегантную женщину, сидевшую на диване с Чарльзом Бартоломью. Казалось, они с Чарльзом были хорошими знакомыми. Склонившись друг к другу, они спокойно беседовали, не обращая внимания на окружающий их галдеж. Незнакомка подняла глаза и, встретившись со взглядом Тедди из-за плеча Пипы, подарила ей ослепительную улыбку. Тедди извинилась перед Пипой, которая попросту чуть отвернулась, усилила голос на пару делений и продолжила восхваление Умбрии кому-то другому, позволив Тедди проследовать в угол комнаты.

— Тедди, милая, я как раз рассказывал о тебе Кандиде, — Чарльз поднялся, чтобы обнять ее.

Женщина с каштаново-рыжими волосами тоже встала и пожала Тедди руку.

— Я Кандида Редмейен, я представилась бы раньше, но вы были так заняты с другими гостями. Вчера я встретилась с вашим женихом и имела дерзость принять его, несомненно, равнодушное приглашение на ваш вечер.

— Мне очень приятно, что вы пришли, — дружелюбно сказала Тедди. — Майк вовсе не равнодушен к вам. Вы произвели на него сильное впечатление.

— Я просто не могу поверить, что вы до сих пор не встречались. Кандида знает буквально каждого в Лондоне, и, безусловно, большинство людей в этой комнате… — заметил Чарльз.

— Чарльз, вы прекрасно знаете, что у меня, как у охотника за головами, всего лишь два способа знакомства с людьми. В этой комнате полно людей, которые были бы страшно смущены, если бы я показала, что знаю их, прежде чем они признают меня. Работа вербовщика похожа на работу специалиста по венерическим заболеваниям, — объяснила она Тедди с улыбкой, — каждый время от времени обращается к нему, но никто не любит признавать его, особенно в компании. Вы бы удивились, узнав, сколько людей по два часа беседуют со мной, а на следующий день в упор не видят в ресторане, если они там в компании коллег или с боссом… Я предпочитаю не ставить их в неловкое положение и делаю вид, что не замечаю их.

— Какой неприятный способ зарабатывать на жизнь! — воскликнула Тедди.

— Не совсем, хотя иногда очень смущает. Мне нравится гулять по комнате и наблюдать испуганные взгляды на лицах… Так и видно, как они спрашивают себя: «Если я не замечу ее, все подумают, что я слишком незначителен, чтобы она заинтересовалась мной, а если я ее признаю, подумают, что я ищу работу…» Это многое говорит о каждом — одни подходят ко мне, как Чарльз, другие прячутся в глубине комнаты и высматривают тех, кто признал меня.

— И что это говорит вам о Чарли? — с любопытством спросила Тедди, взяв Чарльза под руку.

— Это говорит мне, что он не боится чужого мнения. Возможно, его даже не заботит, что о нем думают другие. Я считаю так потому, что он не боится приветствовать знакомого, если тот — специалист по вербовке.

Чарльз отхлебнул виски с содовой.

— Ох, это и я могла бы вам сказать! — тепло ответила Тедди. — Кстати, Чарли, хочу тебе напомнить, без скидок на твое здоровье или личные склонности, что вся эта возня затеяна для того, чтобы представить тебя Глории.

Тедди кивнула на высокую блондинку, облаченную в блестящий алый чехол, которая, казалось, была в самом разгаре свирепой перебранки с Майком. У Чарли отвисла челюсть. Тедди взяла его под руку и повела через комнату с напутственным словом:

— Надеюсь, ты подберешь челюсть до того, как я вас познакомлю, старый ты развратник.

Вскоре она вернулась к Кандиде и продолжила разговор.

— Я, кажется, обещала вам рассказать все о Чарли.

— Уверена, что вы многое о нем знаете. Но сейчас я предпочла бы услышать все о вас, — Кандида указала на диван, и Тедди приняла ее приглашение.

В течение недели после вечеринки Тедди четыре раза встречалась с Кандидой, и была удивлена, когда ей была предложена работа — но не одним из клиентов Кандиды, а самой Кандидой. Тедди сначала отвергла идею стать охотником за головами, но Кандида заинтриговала ее и тонко настроила, так, что она, к своему удивлению, серьезно задумалась о возможности присоединиться к ЭРК, или «Эштон-Редмейен Компани». Тедди обещала Кандиде, что перед принятием окончательного решения встретится и обсудит дело с ее партнером, Дэвидом Эштон-Стюартом. Этим утром она отправилась в Сити выполнить свое намерение.

Дэвид Эштон-Стюарт сидел за письменным столом и просматривал анкету. Он не занимался собственно трудоустройством, предпочитая работу менеджера и стратега бизнеса компании, но Кандида всегда привлекала его к участию, если дело касалось приема новых сотрудников в ЭРК. Его участие было важным, так как он хорошо знал Кандиду и мог точнее рассудить, кто подойдет, а кто не подойдет компании. Кандида просила его поговорить с Тедди напрямик и оценить ее пригодность.

Итоговое описание Тедди было необычно коротким. Там говорилось, что Тедди прошла гладко — даже слишком гладко — свою учебную карьеру, затем работала в двух из самых классных финансовых учреждений Сити — «Морган Митчел Банкирс» и «Стейнберг Рот». Сверх этого там не было ничего, ни единого слова о том, что нравилось этой женщине, как она развлекалась, какими были ее жизненные интересы и ценности. Кандида рассказала о ней очень мало, желая, чтобы у него сложилось собственное мнение. Дэвид передал анкету Джейми Фергюсону, присутствовавшему на собеседовании, и поднял взгляд на Тедди Винингтон-Смит.

Он увидел изумительно привлекательную женщину, но ее внешность, однако, не соответствовала общепринятым канонам красоты: она не была ни черноволосой обольстительницей, ни английской «розой», ни льняноволосой, голубоглазой богиней викингов, ни рыжеволосой озорницей. Ее волосы неопределенного цвета, среднего между белокурым и каштановым, были завязаны в самый обычный хвост, делавший ее старше своих двадцати восьми лет. Ее глаза — большие, удлиненные и ярко-зеленые, были оттенены необычно темными и густыми бровями, придававшими ее взгляду пронзительность, которую было трудно выдержать. Скулы были высокими, также привлекающими внимание к ее глазам. Рот и нос были пропорциональными, без особенностей, которые Дэвид Эштон-Стюарт мог бы отметить, и не лишали лицо изящества, интеллигентности и глубины, сосредоточившихся в этих колдовских изумрудных глазах.

Фигура Тедди Винингтон-Смит, создающая полный контраст строгости и зрелости выражения ее лица, давала Дэвиду и Джейми ключ к двум сторонам ее натуры. Глядя на ее строгую прическу, умеренный макияж и спокойные манеры, Дэвид ожидал бы увидеть на ней простой серый костюм — возможно, от Шанель, определенно французский — и белую блузку с мягким бантом под горлом, нитку неброского жемчуга и в меру элегантные туфли на низком каблуке — что-нибудь от Рассела или Бромли. Действительность была далека от ожиданий. Тедди и впрямь носила серое, но ее одежда казалась одновременно и струящейся, и облепляющей тело, подчеркивала ее полную, высокую грудь и изгиб бедер, внезапно обрываясь у середины бедренной кости и показывая невероятную длину ее ног.

Дэвид инстинктивно почувствовал, что она и Кандида составили бы неотразимую команду. Его жена, наверное, могла бы определить, из чего сделан костюм Тедди — какой-то сорт хорошей шерсти, кашемира или джерси, — но это было неважно. Важным, действительно важным было то, что одежда трепетала вокруг нее, ласкала тело, делая его абсолютно женственным и абсолютно элегантным. На ней не было никаких украшений, кроме огромного квадратного изумруда на безымянном пальце правой руки. Она ответила Дэвиду Эштон-Стюарту спокойным и безмятежным взглядом, и тот почувствовал, что слегка побаивается ее. Он занервничал впервые за пятнадцать лет собеседований.

— Итак, Теодора. Гм, Тедди. Кандида просила меня провести с вами традиционное собеседование, хотя я знаю, что вы с ней много разговаривали о возможности вашего присоединения к ЭРК. Надеюсь, вам не будет слишком скучно, если вы расскажете нам с Джейми о подробностях вашей прошлой карьеры, о причинах ухода из «Стейнберг Рот» и ваших планах на будущее. Затем мы ответим на вопросы, если они у вас появятся. Вас устраивает такая схема?

Тедди улыбнулась, и Дэвиду показалось, будто солнце выглянуло из-за туч после целого месяца дождей.

— Хорошо, начнем.

— Во-первых, скажите, почему вы убрали «Смит» из вашей фамилии? Я немного знаю вашего отца и, конечно, слышал и о его родителях, но узнал из анкеты, что вы предпочитаете называться просто «Винингтон».

— Я подумала, что это слишком громоздка Вы можете представить кого-то по имени Теодора Винингтон-Смит? Думаю, мне еще нужно благодарить родителей, что они не придумали что-нибудь похуже — например, Глэдис Винингтон-Смит, оно звучит куда пышнее. Я просто не переношу свое полное имя. Оно висело на моей шее все годы обучения в школе, поэтому я решила отбросить его, когда поступила в Оксфорд. И ничуть об этом не жалею.

— Ясно. Теперь поговорим о вашей работе… вы ведь работали в финансовой корпорации «Стейнберг», не так ли?

— Да, я работала под руководством Тома Пит-Риверса, его недавно поставили возглавлять акционерный синдикат. Мне там нравилось. Я люблю общаться с клиентами, а в «Стейнберге» мы уделяли большое внимание тесным связям с клиентами, преимущественно в частной промышленности. Я специализировалась на средних подчиненных компаниях.

— Насколько хорошо вы сработались с Томом Пит-Риверсом?

— Том прекрасно ко мне относился. Он отлично делает свое дело, я не знаю за ним ничего дурного, но если бы и знала, не стала бы говорить, — дипломатично сказала Тедди.

— А что он мог сказать бы о вас? Что он считал вашим наибольшим недостатком?

— Как коллега? — Тедди серьезно задумалась. — Он обычно говорил, что я слишком женственна. Том не любит женщин, работающих в финансовых корпорациях. Не то, чтобы он вообще против женщин в Сити, но считает, что мы должны заниматься «бабьей» работой, продажами, например. Но не работой для «серьезных мужчин», такой, как в финансовых корпорациях, — она пожала плечами и сделала гримаску, изображающую свирепого мужлана. Все засмеялись. — По его мнению, все женщины слишком полагаются на интуицию и недостаточно рациональны. Еще он говорил, что я тороплюсь с выводами, что я слишком горда и не люблю шагать в ногу с остальными.

— По-вашему, это критика? Не шагать в ногу с остальными?

— Возможно. Это зависит от того, кто задает шаг. Я не считаю это главным недостатком. Гордость — недостаток, который мне, пожалуй, даже нравится. Ложное смирение, да и искреннее, как перед Богом, может принести не меньше вреда, чем гордость. Другие мои недостатки, заслуживающие упоминания — нетерпимость, эгоизм, предвзятость — нравятся мне гораздо меньше. Но, наверное, у каждого есть свои недостатки.

Джейми заговорил впервые, добавив с другого конца комнаты:

И лучшие из нас не без греха,

Но, право, каждый выглядит достойней,

Имея капельку несовершенства…

Тедди откровенно рассмеялась, удивившись тому, что нашла поклонника Шекспира в конторе по трудоустройству, и тут же извинилась за предвзятость. Теперь засмеялись уже все трое. Собеседование оживилось, Тедди все больше нравилась обоим мужчинам, по мере того, как проявляла свою интеллигентность, прямоту и обаяние. Они проболтали еще час, затем Дэвид вернулся к вопросу о присоединении к ЭРК.

— Тедди, что вы подумали в первый момент, когда Кандида предложила вам стать охотником за головами?

— Ну, честно, я слегка ужаснулась. Я мало знала об этой работе и считала ее, простите, несколько глупой, — смущенно порозовела она. — Мне казалось, что все, что там нужно делать — это разговаривать с людьми, представлять одних людей другим и получать за это жирный куш. Это, ну, выглядело паразитизмом. Мне давали хороший совет насчет вербовщиков — не слишком воодушевляться их предложениями, так как в лучшем случае они дадут вам работу, а она у вас, хоть какая-то, но уже есть.

Дэвид Эштон-Стюарт и Джейми Фергюсон дружно улыбнулись. Они привыкли к подобному отношению к их профессии. Многие думали о вербовщиках как о торговцах живым товаром, своднях, кровососах. Даже их прозвище — охотники за головами — было пренебрежительным и куда более выразительным, чем формальное название профессии — «консультанты по исполнительному поиску».

— Тедди, извините, но разве вы не тем же занимались в финансовой корпорации? Разве вы не так же разговаривали с людьми, не представляли их друг другу, и за жирный куш? Разве это не такая же работа по установлению связей, о которой вы отзывались с таким энтузиазмом?

— Возможно, да, но там я разговаривала с людьми о планах развития, потребностях в капитале, планах распродажи товара — о вещах посерьезнее. Финансовые корпорации играют важную роль в росте компаний…

— Вижу, — задумчиво подтвердил Дэвид, — но почему бы вам не найти такое же удовлетворение, оказывая важное влияние на человеческие жизни, на их индивидуальный рост? Знаете, Тедди, в нашем деле есть три вида удовлетворения от работы. Первое — азарт поиска, охота, можно сказать. Второе — азарт сделки, как и у вас в финансах. И третье, что вы вряд ли найдете в вашей финансовой корпорации — иногда, не скажу, что всегда, но иногда мы действительно чувствуем, что изменили чью-то жизнь к лучшему. Бывает, кто-то не может проявить свои способности годами, а мы даем ему шанс. Или, например, помогаем тому, кто считает, что его жизнь зашла в тупик. Разве это хуже ваших финансов?

Тедди внимательно слушала речь Дэвида, наклонившись вперед в кресле.

— Да, пожалуй, верно. Вы достаточно убедили меня, я подумаю об этом. Могу я задать вам несколько уточняющих вопросов?

Выяснив оставшиеся подробности, Тедди встала. Джейми гордился собой, показав себя и ценителем красивых женщин, и «новым мужчиной», устойчивым к влюбленности в них — особенно в таких, с которыми, возможно, предстоит работать. Две эти силы боролись в нем, он чувствовал, что восхищен Тедди, от блестящих волос до элегантно обутых ножек.

— Вы передадите Кандиде, что я позвоню ей перед выходными?

Она тепло пожала руку Дэвиду. Джейми споткнулся, спеша открыть перед нею дверь, и получил в награду за боль улыбку, снимающую любую неловкость и заставившую его почувствовать себя спаниелем, которого потрепали по брюшку. Когда Тедди скрылась из виду, он тихо присвистнул и переглянулся с Дэвидом.

Тедди тем временем спешила на ленч с Чарльзом Бартоломью. Она сказала Чарльзу по телефону, что ей страшно необходимо поговорить с ним, и тот согласился подождать ее в небольшом кафе, где они обычно встречались, хотя его голос звучал не слишком-то весело. Когда она с некоторым опозданием прибыла в «Корней Бэрроу», Чарли уже дожидался ее, крутя перед собой стакан с томатным соком, и вид у него был самый разнесчастный. Он поцеловал Тедди в щеку, и не успела она открыть рот, как начал жаловаться:

— Это ужасно, Тедди. Я так больше не могу. Никто не скажет, что Чарльз Бартоломью уклоняется от требований долга, но это просто невыносимо. Отказаться от одного порока — уже плохо, но сразу от двух — это сломает человека и покрепче.

Чарльз, злостный курильщик и большой любитель выпить, поспорил со знакомым торговцем из «Бергофф Вентрауб», что не будет пить и курить в течение месяца. Прошло две недели, и натура начала брать свое.

— Понимаешь, Тедди, не то, чтобы я не могу обойтись без этого, а просто жить стало тошно. Я не могу спокойно работать, я не могу торговать — в этом месяце я уже потерял два миллиона, а сейчас еще только восьмое — в общем, пропал я. Купи мне маленький стаканчик вина — немножко Масон-Приз, чуть понюхать Пулини-Монташе, самую капельку де Джеврей-Чамбертин. Или хотя бы купи себе и дай мне отхлебнуть — нет, хотя бы понюхать — и не рассказывай этому ублюдку Дэйву! — он оглядел бар, отыскивая шпионов.

— Чарли, неужели ты готов заплатить такую высокую цену за стакан вина?

Ставкой была тысяча фунтов Дэйву, если Чарльз не выполнит пари, или тысяча фунтов Чарльзу, если он продержится. Тедди не удавалось истребить привычку Чарльза спорить на деньги. Он заключал с Дэйвом и еще более возмутительные пари. Как-то целый бизнес закрутился, когда Чарльз поспорил на пять фунтов с Дэйвом, что Лулу, их ассистентка по торговле, носит розовый лифчик. Оба прибегали к самым немыслимым уловкам, чтобы проверить цвет лифчика Лулу так, чтобы она ни о чем не догадалась — роняли документы и просили ее поднять, уговаривали заменить лампочку — короче, делали все возможное для получения наилучшего обозрения. Чарли выиграл тогда, как и в большинстве других пари, требующих оценки. Но теперь, когда ставки выросли, Дэйв стал опытнее и все чаще заключал пари, зависевшие от самодисциплины Чарли.

— Чарли, я куплю тебе стаканчик, но с условием, что ты пообещаешь рассказать об этом Дэйву, как только вы встретитесь. Я не хочу участвовать ни в каком обмане. Пожалуй, я позвоню ему вечером и проверю это.

— Превосходно! — Чарльз обернулся к стойке бара и громко крикнул: — Бутылку Шамбол-Масиньи 85-го года, де Вогью, любезный, и пачку вашего лучшего «Мальборо»! Лучше уж быть повешенным за овцу, чем за ягненка.

Чарльз пропел хвалу польщенной Гиппокрене, приподняв стакан к свету, чтобы полюбоваться цветом вина, и обратил внимание к Тедди.

— Ну а теперь, когда мы готовы рассуждать о твоих «страшных необходимостях», рассказывай мне все. Надеюсь, тебя не бросил этот негодяй Мичинелли?

Тедди притворно возмутилась. Чарльз всегда браковал поклонников Тедди как недостойных ее, и Майк не был исключением. Хотя они с Майком поддерживали отношения, Чарльз продолжал считать, что Тедди делает ошибку, и при каждом удобном случае указывал ей на это. Тедди не была настроена обсуждать свои личные чувства. Она коротко рассказала ему о встречах с Кандидой и Дэвидом Эштон-Стюартом.

— Это хорошая фирма, — сказал Чарльз, поразмыслив. — Возможно, наилучшая. Настоящие специалисты. Рынок полон халтурщиков, которые не делают ничего, кроме развешивания анкет на досках объявлений. Я даже встречал вербовщика, который снимал квартиру на час. Я вернулся туда за забытым зонтиком, а табличка на двери уже сменилась! Но ЭРК идет среди первых. Я давно знаю Кандиду, с тех пор, как она пыталась уговорить меня перейти из «Бергофф» в «Варбург». Она и впрямь крепкий орешек, Тед. Я слышал о ней истории, от которых кровь стынет в жилах. В разговорах о переходе ее не остановит ничто. Что касается самой вербовки — странное, конечно, занятие, но может оказаться и очень впечатляющим, наподобие того, как если бы ты меняла любовников, одного за другим, и в каждого бы страстно влюблялась. Я считаю, что появление толковых охотников за головами, способных урегулировать вспышку предложения работ в Сити, повысит и престиж, и прибыли вербовки. Но, ради бога, не воображай, что ты вступаешь в милый дамский бизнес. Кандида Редмейен не мягче гунна Аттилы и вдвое предприимчивее. Я не рассказывал тебе, как она работала со мной?

Получив отрицательный кивок Тедди, Чарльз покопался в памяти.

— Это было, когда я подумывал перейти в «Варбург». Она никогда не говорила прямо, но достаточно ясно намекала, что ляжет со мной в постель, если я договорюсь с «Варбургом». Именно поэтому я чуть было не согласился… до сих пор не понимаю, что тогда остановило меня…

— Круто работает! — рассмеялась Тедди. — Может быть, поэтому она и добилась таких успехов. Она говорит, что работает с четверыми в месяц — от сорока восьми до пятидесяти в год, а за восемь лет — около четырехсот! Это бьет даже твой рекорд, Чарли…

— Хм, да, но твои расчеты не совсем верны. Во-первых, ты считаешь, что все они принимают предложения Кандиды, во-вторых, что все они — мужчины, а в-третьих, ты предполагаешь, что я никогда не повторяю встреч, хотя отлично знаешь, что одного раза мне всегда мало… — Чарльз положил руку на колено Тедди и немедленно получил шлепок.

— Чарли, я замужняя дама — почти, — по всей видимости, одного раза ей было достаточно. В этом случае одно олицетворяло многое.

Тедди и Чарли, близкие друзья с университетских лет, находясь как-то в беспечном и шампански-игривом настроении, свернули с платонического пути и оказались в одной постели. Наутро Тедди нашла это нелепым, хотя и незабываемым. Чарльз никогда не расставался с надеждой, что следующая попытка будет успешнее, хотя и не получал возможности проверить свою теорию.

— Ах, как много препятствий между чашкой и губами… — мрачно пробормотал он.

— Между прочим, Бартоломью, я не считаю, что все кандидаты Кандиды — мужчины. Если она такая цепкая и неразборчивая, как ты думаешь, почему бы ей не спать и с кандидатками?

— Интересная мысль, — согласился Чарльз. — Как бы то ни было, Тедди, ты знаешь мое убеждение — жить вообще опасно. Бери работу, но остерегайся Кандиды, не перенимай ее дурные стороны. И не вздумай спать со своими кандидатами — хоть с мужчинами, хоть с женщинами — или я страшно разозлюсь.

— Кстати, Чарли, ты еще не рассказывал мне, как у тебя дела с Глорией Мак-Райтер.

Чарли взглянул на нее чуть-чуть — совсем чуть-чуть — смущенно.

— Я расскажу в другой раз, Тедди. Она странная особа — не вполне в моем вкусе, подозреваю… — он осушил стакан и чмокнул Тедди в щеку. — Я позвоню тебе позже… после того, как поговорю с Дэйвом.

Ее угроза была ненужной. Не только из-за того, что Чарльз Бартоломью был честен во всем, что касалось споров, но и потому, что краска на лице выдавала его с головой еще до того, как он успевал произнести хоть слово. В любом случае, у него была довольно-таки мудрая привычка принимать критику, обвинения и даже долги без особых переживаний.

На следующее утро, когда почтальон просунул пачку писем в открытое окно кухни, Матильда Винингтон-Смит была приятно удивлена, обнаружив среди них одно, подписанное размашистым почерком ее внучки. Сев за кофе в оранжерее, откуда открывался вид на весь парк, она начала читать новости из Лондона.

Среда

Дражайшая бабушка!

Я не забыла, что ты приедешь ко мне на следующие выходные, но не имею возможности дождаться этого, чтобы поговорить с тобой. Мне нужен твой совет по поводу Главного Решения. (Звучит зловеще, не правда ли?)

На прошлой неделе я встретила женщину по имени Кандида Редмейен, которая занимается «охотой за головами» в Сити. Она очень впечатляюща, очень обворожительна и преуспевает в деле — необычное сочетание в наши дни — и представь, она предложила мне работать в ее агентстве. Ты знаешь, что такое — охота за головами? Я уверена, что да, дорогая бабушка, ты ведь всегда все знаешь. Не принять ли мне это предложение?

Я очень соблазнилась и, должна сказать, Майк жаждет, чтобы я согласилась, если я, конечно, не попытаюсь переманить его коллег из «Стейнберг Рот». Это очень выгодный бизнес, я буду зарабатывать не меньше, чем в «Стейнберге», но, думаю, это будет забавнее — встречаться с интересными людьми, отыскивать им самую подходящую работу, целыми днями сидеть на телефоне, договариваясь с ними. Это не похоже на благородную карьеру, тебе не кажется? Я представляю себя изумительно мудрой, проницательной женщиной, приносящей счастье и удовлетворение работой всем этим бедным, несчастным людям. Чарльз говорит, что в этой работе нет ничего благородного — он утверждает, что она невероятно жестока и, возможно, глубоко неэтична — но ты же знаешь, что из себя представляет Чарльз. Он все считает неэтичным, в том числе и себя самого. И даже он говорит, что Кандида — лучшая в этом бизнесе.

Я пыталась поговорить об этом с мамой и папой, но ты ведь знаешь, что они думают. Мама стала уговаривать меня порвать помолвку с Майком и выйти замуж за какую-нибудь титулованную шишку (! — идея!), да и в любом случае, она считает, что женщина не должна работать после замужества. А папа сказал: «Делай что хочешь, если это сделает тебя счастливой», — и снова уткнулся в книгу. Итак, у меня два голоса — «за» (Майк и папа), один — «против» (мама), а Чарли, кажется, воздержался. Я считаю, что твой голос будет решающим.

Нет времени писать. Наверное, мне не удалось выразить все свои чувства, но, бабушка, дорогая, как я должна поступить? Я должна принять решение быстро. Кандида нашла кого-то еще, чтобы принять, если я вдруг откажусь, и я обещала не заставлять ее ждать.

Где бы ты хотела побывать в следующие выходные? Чарли хочет повидаться с тобой и говорит, что может заказать четыре билета в «Бабрикан» на «Венецианского купца». Я надеюсь, что мне удастся вытащить туда Майка, хотя он вовсе не поклонник Шекспира. Не дождусь твоего приезда — твоя комната готова, — а пока пошли мне с обратной почтой свое Очень Авторитетное Суждение о моем будущем.

С любовью и наилучшими пожеланиями,

Тедди.

В течение получаса Матильда смотрела на ровно подстриженные газоны и думала о внучке. Тедди всегда была своевольным ребенком, следовало бы построже ее воспитывать. Не в первый раз Матильда возмущалась поведением сына и снохи. Она была согласна с Лаурой, что Майк Мичинелли не самый подходящий муж для Тедди, и, кроме того, не была уверена, что Тедди готова к замужеству. Ей еще нужно было многое узнать о жизни. Натаниэль и его жена встречали каждую проблему маленькой Тедди словами: «Делай что хочешь, если это сделает тебя счастливой», и Тедди выросла, принимая счастье как должное, а не как итог продуманных решений и серьезных размышлений.

Матильда всегда немного жалела, что Тедди унаследовала красоту матери. Она не одобряла красоту и в самой Лауре, с тех пор, как Натаниэль впервые привел свою девушку для знакомства с семьей, так как считала, что под хорошей внешностью скрывается одно убожество, но еще больше не одобряла ее в Тедди. В Лауре никогда не было ничего, кроме красивой внешности, но у Тедди было много достоинств, подтверждаемых давними и верными друзьями. Без сомнения, только сила характера спасла Тедди от превращения в ужасно испорченного ребенка, а затем и в ужасно испорченную женщину. И возможно, надеялась Матильда, также пример ее бабушки.

Она никогда не прощала Лауре, что та отказалась иметь второго ребенка — нехорошо, когда ребенок растет только в окружении взрослых. Как бы тяжело Лаура не перенесла беременность и роды, ей следовало бы подумать о своей дочери и быть менее эгоистичной. Сама Матильда дала жизнь шестерым детям в совершенно невозможных условиях в Индии, и гордилась тем, что никогда не высказала ни слова жалобы, ну, почти никогда. Было большим соблазном взять телефонную трубку и сделать внушение Нату и Лауре, но Нат был слишком стар, чтобы обсуждать свои дела с матерью, а Лаура — слишком легкомысленна, чтобы помочь дочери. Да и Тедди, нужно признать, была уже слишком взрослой для того, чтобы перекладывать на других ответственность за свои решения. Матильда подошла к письменному столу, взяла бумагу и ручку, и села писать ответ своей любимой внучке.

Поместье Грейт Вишфорд

Уилтшир

24 октября 1991

Моя дорогая Тедди!

Как приятно получить твое письмо и какая большая честь, что ты спрашиваешь моего совета в Важном Деле.

Прежде всего я должна сказать, что ничего не знаю о таком бизнесе, как «охота за головами», и постараюсь не давать тебе невежественных советов. В деловой жизни Сити я всегда разбиралась не больше новорожденного котенка и нуждаюсь в словаре, чтобы понять, о чем разговаривают эти люди — там так много жаргона. Твой дедушка никогда не охотился за головами, со времен Индийской Гражданской Службы — он ужаснулся бы такой идее.

Тедди, с моей стороны, пожалуй, неприлично говорить такое, но в данном случае тебе лучше пренебречь советами родителей. Я также чувствую, что тебе следует пренебречь и моим мнением, поэтому и не хочу давать никаких советов. Ты должна прислушиваться к людям, которые знакомы с охотой за головами, а также с Кандидой Редмейен. Прислушайся к мнению Чарльза, он наверное, может разобраться в ситуации гораздо лучше, чем я, и особенно прислушайся к мнению Майкла. Они оба знают эту работу и очень хорошо знают тебя, а значит, способны оценить, подойдет ли она тебе.

Один совет — не могу удержаться от соблазна дать его, даже если ты пренебрежешь им — сначала смотри, а потом прыгай. Тебе совершенно незачем принимать скоропалительные решения. Уверена, если эта женщина так интеллигентна, как ты считаешь, она даст тебе время тщательно подумать. Это — Важное Решение. Я знаю, что сейчас это не модно и, кроме того, идет вразрез со складом характера охотника за головами, но считаю, что выбор карьеры — жизненно значимое решение, принимаемое на длительный срок. В каком-то смысле оно не менее важно, чем решение выйти замуж.

Теодора, ты уже не маленькая девочка. Между нами, я уверена, что ты преуспеешь на пути к тому, чтобы стать «изумительно мудрой и проницательной женщиной». Я также уверена, что у тебя есть все для того, чтобы стать хорошим охотником за головами, а насколько эта профессия «благородна», судить не мне. Но я считаю, что сейчас тебе следует поупражнять свою мудрость и проницательность, чтобы принять Свое Собственное Важное Решение. У тебя очень хорошая голова на плечах, самое время ее использовать.

Я с удовольствием посмотрю «Венецианского купца». Как мило со стороны Чарльза догадаться об этом, с чего бы только ему хотеть провести субботний вечер в компании семидесятипяти… — ужас! — семидесятишестилетней женщины. Если какая-то пьеса Шекспира и может заинтересовать Майка, это как раз «Венецианский купец», поэтому надеюсь, что Майк не будет слишком уж упираться, когда ты потащишь его к дверям «Бабрикана».

Я приеду в шесть тридцать из Салисбури. Не встречай меня, мне бы хотелось развлечься путешествием на поезде и поиском такси. Я, наверное, даже выпью в дорожном буфете стаканчик разведенного виски. Бартон бы ужаснулся. Он считает его невозможно крепким для меня.

С любовью, дражайшая Тедди, и надеюсь, что мой тон не покажется тебе суровым.

Матти.

Она тщательно подписала конверт и позвонила в колокольчик. Бартон, прослуживший у сэра Натаниэля и леди Винингтон-Смит более сорока лет, получил распоряжение немедленно отнести письмо в деревню, чтобы Тедди могла получить ответ с обратной почтой.

Так и случилось. Тедди не удивилась строгому тону письма, хотя ее и позабавило, что Матти постоянно притворялась удивленной тем, что Чарльз, да и другие старые друзья Тедди, с удовольствием проводят время в ее компании. Леди Винингтон-Смит была одной из сильнейших личностей, с которыми когда-либо встречалась Тедди, ее острый ум и отважное сердце восхищали всех. После тридцати лет службы в Индии она из-за болезни мужа вернулась в Англию, где неустанно ухаживала за ним и занималась приращением фондов оросительного проекта Чомаду в Махараштре. Она всегда говорила продуманно, и Тедди обычно следовала ее советам. Однако, на этот раз Тедди не дожидалась совета Матти. Последовав собственному чутью, она с утра позвонила Кандиде, что согласна присоединиться к ЭРК, и намеревалась приступить к работе сразу же после Рождества. Она посмотрела прежде, чем прыгнуть, она все тщательно обдумала. Она думала об этом целый день.

Глава вторая

Тедди скользнула в жизнь ЭРК, как Золушка в свои туфельки. Еще до конца января она освоилась с базой данных, где содержались подробные сведения о тридцати тысячах кандидатов. Эта база, годами создаваемая Кандидой и ее коллегами, заставила Тедди удивиться работоспособности и профессионализму ее босса. В ЭРК никогда не стихали телефонные звонки. Кандида с легкостью жонглировала клиентами и кандидатами, договаривалась о встречах, сглаживала шероховатости, обсуждала условия контрактов, редактировала анкеты, проводила собеседования, устраивала знакомства — и все это делалось ежедневно. Она, казалось, никогда не забывала имен, в ее памяти хранилось даже больше подробностей, чем в ее любимом компьютере. Без сомнения, Кандида любила свою работу, она на практике подтверждала собственную теорию — что тот, кто любит свою работу, выполняет ее хорошо. Другие консультанты ЭРК оказалось тоже были увлечены своей работой, и до такой степени что, хотя Луиза Дэйвис и Филип Готлиб, новые коллеги Тедди, тепло встретили ее, они едва находили время сказать ей «хелло» перед тем, как умчаться на поиск.

Кандида также верила в обучение во время действия и погрузила Тедди в самую гущу дел. В начале февраля ЭРК получил задание подыскать человека на руководящую должность в фирме «ФРЖ Барнеков», специалиста по банковским инвестициям. Кандида дала это задание Тедди, поручив контроль за ней Джейми Фергюсону.

— Я не собираюсь нянчиться с тобой, Тедди, — сказала она. — Джейми расскажет тебе подробности, и вы с ним займетесь этим делом. Я очень рассчитываю на тебя.

Тедди с увлечением взялась за дело. К ее огорчению, Майка все сильнее раздражало то, что она слишком много времени проводит на работе. Тедди и Джейми наконец изучили требования и начали составлять список возможных кандидатов, из которых будет производиться отбор.

Тедди составила запрос к базе данных компьютера:

Возрастной диапазон: 35–45

Пол: М/Ж

Национальность: Брит/Фра/Гер/Исп/Ита

Языки: Англ/Фр/Нем

Место жительства: Брит/Фра/Гер

Проф. статус: 1–3

Специализация: Фин. корп/Инв. банк

Продукт: Акции/Все

Условия поиска ничего не говорили тем, кто не знал системы кодов в ЭРК, но для Тедди и Джейми все было ясно как день. Запрос, составленный для компьютера, требовал найти кандидатов в возрасте 35–45 лет, любого пола и любой основной европейской национальности, владеющих английским, французским и немецким языками, проживающих в Англии, Франции или Германии, с профессиональным статусом от заместителя директора до старшего вице-президента, работающих в финансовых корпорациях или инвестиционном банковском бизнесе, имеющих опыт в работе с акциями любого типа. Тедди проверила запрос и с волнением нажала кнопку поиска. Компьютер пожужжал и выполнил запрос. Тедди с ужасом взглянула на Джейми.

— Здесь же больше трехсот имен!

— Это еще не так много, я ожидал не меньше пяти сотен, — самодовольно сказал Джейми. Заглянув через ее плечо, он посоветовал. — Добавь в поле «национальность» шотландцев, американцев и скандинавов. Что на это скажет ФРЖ? Наверное, не будет возражать — ведь они высматривают «граждан мира». Нижнюю границу возраста убавь до тридцати двух лет, чтобы не пропустить кое-кого из молодых и способных. И добавь параметр «Разв. биз.» в поле «специализация».

— «Разв. биз.»?

— Развитие бизнеса, — пояснил Джейми.

Тедди сделала все, как было указано, и компьютер повторил выборку.

— Готово. Четыреста восемьдесят две записи.

— Это уже лучше, — с удовлетворением сказал Джейми. — Ну, дорогая, я отбываю. Я ужинаю с ослепительнейшей длинноногой блондинкой, и уверен, что ты не захочешь, чтобы я заставил даму ждать, — он встал и потянулся. — Да, Тедди, небольшое одолжение… Не подбросишь ли пять фунтов, а? Я сегодня не был в банке, а собираюсь подвезти ее на такси…

Тедди указала ему на сумочку. Ее глаза не отрывались от экрана, она пробиралась через имена, найденные по их запросу.

Джейми извлек двадцатифунтовую бумажку из ее кошелька и с радостным возгласом: «Извини, нет сдачи! Счастливой охоты!» мгновенно сбежал.

В офисе было тихо. Кандида на пару дней уехала в Париж, секретари и оба ассистента ушли в пять тридцать. Двое других консультантов были в отъезде на собеседованиях. Тедди методически просматривала список, сохраняя кандидатов, которые могли бы заинтересоваться предложением, и удаляя тех, кто недавно сменил работу или не подходил по другим причинам.

Джеймс Аберкромби, Лоренс Айбл, Антонио Ачиари, Сюзанна Акленд, Стефен Адлер, Филип Альберт, Анструтер, Апплби, Арбетнот, Армитедж, Арман-Делиль… Для каждого Тедди изучала личную карточку, проверяя профессиональный опыт и возможность смены работы. Она чувствовала себя словно у замочной скважины, просматривая их истории и читая комментарии без их личного согласия. Когда она дошла до буквы «Б», было уже восемь вечера. Она собралась позвонить Майку, но увидела еще одну запись.

Имя: ван Бадинген, Конрад

Дата рождения: 12/7/49

Пол: M

Национальность: немец

Языки: Нем/Англ/Фра/Дат

Работа в настоящее время: Делиус-Зеч

Предыдущая работа: Деутс-Банк

Проф. статус: зам. директора, управляющий департаментом

Специализация: новый выпуск и объединение

Продукт: европейские акции/М&А

Подвижность: возможна

Последний доход: 420 000 DM + бонус

Последнее интервью: 7-е октября 1990 (см. записи)

Уровень: А+

Связи: —

Комментарии: Влиятельный, видный немец. Формален. Суховат. Упрям. Гибок в деле. Профессионален. Великолепная репутация у клиентов. Доводит дело до конца.

Тедди перенесла запись о Конраде ван Бадингене в файл выписок, завершила сеанс работы на компьютере и набрала личный телефон Майка в «Стейнберге».

— Линия Майка Мичинелли, — ответил женский голос.

— Это Тедди. Нет ли там поблизости Майка?

— А, Тедди, это Глория. Майк ушел примерно полчаса назад. Очень сердился на тебя. Ты, кажется, собиралась встретить его здесь около семи.

— О Боже, я совершенно забыла…

— Ох, не беспокойся об этом, ты же его знаешь… Он привык, чтобы все искали его и звонили. Вот что, не заскочить ли тебе сюда, а я подвезу тебя в Ноттинг Хилл — выпьем там по глоточку. Мне не удалось поболтать с тобой на вечеринке, а я умираю от любопытства насчет твоей новой работы. Майк сказал, что никогда не даст тебе информацию о своих коллегах, если ты попытаешься переманить хоть одного… как было бы здорово, если бы ты нашла мне работу, любую, хоть на другом конце океана…

— О'кей, Глория, звучит мило. Я буду у тебя через десять минут.

Тедди чувствовала себя несколько стесненно в обществе Глории Мак-Райтер. Она впервые встретилась с ней в октябре на вечеринке и нашла ее слишком шумной, но считала себя обязанной быть поближе с друзьями и коллегами Майка. Кроме того, она жалела, что у Глории совсем нет друзей в Лондоне. У Тедди была привычка пригревать сирых и одиноких, поэтому она решила встретиться с Глорией, хотя и видела, что та не совсем в ее вкусе.

Прибыв к парадному входу огромного нового филиала «Стейнберг», Тедди нашла Глорию в серебристом спортивном «мерседесе», припаркованном у входа. Мотор «мерседеса» ревел как огромный тиф. Тедди нехотя согласилась посидеть с Глорией в баре «Джулс» на Жермин-стрит, так как та уверила ее, что Майк ушел не домой, а куда-то в ночь с парнями.

— Он не вернется домой до поздней ночи, Тедди, — уговаривала ее Глория. — Ты должна отплатить ему тем же. Будь свободной! Если он ушел пить с парнями, какого дьявола мы должны сидеть на привязи, а?

Глория поехала по набитой машинами Трафальгарской площади, избегая столкновений только с помощью беспримерной наглости. Она сунула компакт-диск в проигрыватель и включила его на полную громкость. Тедди слушала неистовый стук чего-то похожего на ранний альбом «Токинг Хидс» и жалела, что согласилась встретиться с Глорией. Она уже устала от безостановочной болтовни американки и мечтала окунуться в горячую ванну, предпочтительно с Майком.

Глория перемывала косточки всем торговцам мужского пола в «Стейнберге», за исключением Майка.

— Ты встречала Спига Холла, Тедди? Ну и ничтожество, скажу тебе. Он из тех парней, которые позорят доброе имя родителей. Его матушка сделала миру сомнительный подарок. Совершенно безмозглый. Я прозвала его коротко — УД, и этот идиот считает, что сие означает — управляющий директор. Все парни на этаже знают, что это значит «умственно дефективный». А этот Большой Билл Десмонд, который думает своим членом? Вчера он так протрахал всю торговлю, что ему наверняка укажут на дверь. А этот Хэл — он полностью сдвинутый. Не вылезает из притонов, где развлекается со всякими подонками. Никто из этих парней и недели не продержался бы в Нью-Йорке, должна сказать… — искоса глянув на Тедди, Глория подрезала путь перед носом взбешенного водителя такси и показала ему средний палец, — …кроме Майка, конечно. Он единственный стоящий парень во всем отделе. Мы давно знаем друг друга, я и Майк. Он лучше всех, Тедди. Ты должна отпустить его назад в Нью-Йорк, там вся сила. Его место там, а в этой дыре он попусту теряет время.

— Это не мое решение, что Майк переехал в Лондон. Мы даже не встречались до этого, и он никогда не говорил мне, что хочет вернуться в Штаты, — резкая нотка защиты прозвучала в ответе Тедди.

— Нет? — удивилась Глория. — Ну, наверное, он чувствует, что тебе это не понравится, и не хочет ставить тебя в трудное положение. А так он всей душой, точно.

— Точно, — безжизненно повторила Тедди. Она опасалась, что вечер будет трудным.

Когда Тедди приехала в квартиру Майка, было уже около полуночи. Свет был выключен, Майк лежал в постели. Тедди забралась к нему под бок, прижалась сзади и защекотала поцелуями его шею, желая добиться ответного прикосновения или хоть каких-то признаков любви. Майк заворчал и отодвинулся от нее на самый край. С головой, все еще звенящей от голоса Глории, Тедди съежилась на своей стороне кровати и заснула неглубоким, не дающим отдыха сном.

Когда отзвенел будильник, Тедди застонала и потянулась к Майку. Обычно он вставал первым, приносил ей кофе в постель и шел принимать душ. Но кровать была пустой, а с кухни не доносилось запаха свежесваренного кофе. Тедди вскочила с кровати и нашла на столе записку.

«Я в офисе. Если найдешь время, можем поужинать вместе. Завтра я должен уехать в Токио на две-три недели. Если ты не собираешься объявляться, позвони, чтобы я мог сменить планы».

Тедди обиделась. Она никогда, с самого начала их знакомства, не досаждала Майку умышленно, хотя он часто приходил поздно, а случалось, и не возвращался домой. Она была достаточно честной, чтобы признать, что куда меньше огорчилась бы, если бы хорошо провела вечер. Она пошла с Глорией только из-за ошибочного предположения, что Майк будет рад, если она подружится с его приятельницей. Хотя она и признавала, что была неправа, забыв про вечернюю договоренность с Майком, ее задело, что он так выразил свою обиду. Это не доведет до добра — раздраженно подумала Тедди — вставать не с той ноги. Это указывает на недостаток выдержки. Одевшись, она позвонила Майку; тот встретил ее звонок холодно. Он понятия не имел, что она была с Глорией накануне вечером.

— Но разве она не рассказала тебе? Глория сказала мне, что ты ушел на вечеринку с парнями и предложила мне прогуляться. Я совсем не хотела идти… — начала оправдываться Тедди.

— Уж не под дулом ли пистолета она заставила тебя пойти с ней? Бога ради, Тедди, ты можешь делать все что угодно. Но не будешь ли ты так любезна, чтобы предупреждать меня о своих планах? Боже мой, ты же из тех, кто вечно носится с вежливостью и манерами.

— Но, Майк, я действительно думала, что тебе будет приятно, если я познакомлюсь с ней поближе, ты же говорил, что она — личность…

— Перестань хныкать. Во всяком случае, раз она тебе так нравится, ты будешь рада услышать, что сегодня я пригласил ее поужинать с нами. Так что если ты собираешься опаздывать, дай нам знать, чтобы мы не теряли время зря, пока ты там писаешься вокруг своих анкет…

— Майк! Ты же хотел, чтобы я взяла эту работу! Во всяком случае, я думала, что мы будем одни этим вечером. Раз ты уезжаешь…

— Нет. Глория тоже едет в Токио, и нам нужно кое о чем переговорить до отъезда. У нас не будет такой возможности в офисе. Тебе действительно будет скучно, так что не трудись приходить, если ты приглашена куда-то еще. Если ты придешь, пригони мою машину в Сити. Утром я возьму такси.

— Я буду в семь, — сухо сказала Тедди. Несправедливость Майка обжигала ее, но не стоило пререкаться с ним в таком состоянии.

День начинался просто отвратительно. Нужно было выйти в шесть тридцать, чтобы пораньше попасть в офис. Тедди заставила себя улыбнуться охраннику, выводя «феррари» Майка с частной стоянки. Будучи не в настроении слушать утренние новости, она вставила в проигрыватель кассету, найденную в машине, и узнала музыку, которую слышала вчера в машине Глории. Это ее расстроило. У Майка и Глории было так много общего — работа, знакомые в Штатах, музыкальные вкусы. Ей нужно бы усерднее заботиться о Майке, любить то, что он любит, только и всего. Может быть, и кстати, что он ненадолго уезжает в Японию. За это время все успокоится. Майк, наверное, озабочен поездкой, случившейся так неожиданно, а когда он вернется, она постарается уделять ему больше внимания.

Тедди упрекала себя за то, что последние несколько недель была слишком занята новой работой, осваивая систему поиска. Тем не менее, она считала, что несправедливо со стороны Майка так небрежно относиться к ее жизни после того, как он изучил ее привычки в течение последних, совместно прожитых шести месяцев. С другой стороны, было самое время немного вразумить его по поводу того, что ее карьера не менее важна, чем его собственная. Тедди работала в «Стейнберге», когда они познакомились, поэтому Майк с самого начала знал ее как женщину, делающую карьеру. Однако после помолвки и ухода Тедди из банка Майк все чаще, как о само собой разумеющемся, говорил о том, что она должна быть дома, когда ему этого захочется, а он — быть на первом месте в списке ценностей Тедди. Даже когда он уговаривал Тедди поступить в ЭРК, то не относился к этому слишком серьезно, считая работу лишь способом развлечь ее. Проблема была в том, что Тедди всегда относилась к своей работе очень серьезно и ожидала того же от Майка. Было ясно, что Майка нужно перевоспитывать дольше, чем она думала. Она решила вести себя так, будто вчера ничего не случилось, и провести сегодняшний вечер весело. Эта мысль немного воодушевила ее.

Ужин вышел неудачным во всех отношениях. Майк, Глория и Тедди поехали в «Харвей» на углу Вандсворт Коммон — ресторан, который казался Тедди слишком дорогим и претенциозным, но нравился Майку. Майк вел себя так, что Тедди запомнила это на всю жизнь. Он игнорировал все ее попытки расспросить его о предстоящей поездке в Токио, полностью сосредоточившись на разговоре с Глорией. Та, напротив, старалась вовлечь Тедди в разговор, а когда Майк куда-нибудь уходил, брала ее за руку и говорила: «Не беспокойся, моя сладкая, он такой плохой мальчишка оттого, что слегка взвинчен и утомлен. Я присмотрю за ним в Токио ради тебя — не сомневайся, он поправится от хорошего массажа шитсу, — ты слышала о барах в Токио? Известно, там есть такие места, где у потаскух все зубы выдернуты, чтобы они ползали по этажам, давая настоящее удовлетворение щедрым бизнесменам… забавно, а?»

В результате Тедди не могла выдавить из себя даже намека на улыбку и провела остаток ужина в полном молчании, копаясь в своей тарелке. Когда они с Майком вернулись в Кенсингтон, она налила ему бренди, к которому тот не притронулся, и предложила перевезти кое-что из своих вещей к нему в квартиру.

— Я буду так скучать по тебе, что мне, наверное, будет лучше ночевать здесь.

— Это просто издевательство — когда я здесь, ты всегда сражаешься за то, чтобы остаться на своем месте, а теперь, когда я уезжаю, ты хочешь перебраться сюда, — резко ответил Майк. — Делай все что угодно. Ты не моя собственность.

— Ох, пожалуйста, Майк, не сердись. Я всего лишь пытаюсь загладить вину. Не оставляй все в таком положении, скажи мне, что я делаю неправильно… — Тедди обвила руки вокруг его шеи и повисла на нем, словно хотела слиться с ним и стать его частицей.

— Ничего неправильного, Тедди, — Майк вежливо, но твердо снял ее руки со своей шеи. — Я устал, мне нужно выспаться. Это хорошая идея — перевезти кое-какое барахло сюда. Оно здесь будет куда сохраннее, чем у тебя. Заодно присмотришь и за моей машиной.

Он поцеловал Тедди в макушку и легонько похлопал по заду, однако — вторую ночь подряд — отклонил ее заигрывания. Майк и Тедди с самого начала наслаждались страстной и наполненной интимными отношениями связью, поэтому Тедди, зная ненасытность Майка, догадывалась, что явный недостаток его интереса подразумевался как суровое наказание.

Пока Майк был в отъезде, все было спокойно. Вечером Тедди перевезла чемодан на кенсингтонскую квартиру и легла спать в купальном халате Майка, окружив себя его присутствием и выплакавшись перед сном. В следующие несколько дней она успокоилась и даже нашла, что одинокие ночи полезны для отдыха. Майк звонил каждый день, хотя и коротко, говорил, что скучает, и даже спрашивал, как продвигается работа. После двух недель безвылазного поиска Тедди подготовила выписку из двух десятков имен для обсуждения с Кандидой. С самого начала работы она редко виделась с боссом, так как та безостановочно проводила время в полетах из страны и обратно. При встречах Кандида ободряла ее и не забывала отметить, как хорошо Тедди справляется с делом. Сейчас Тедди чувствовала, что готова показать Кандиде плоды своих первых трудов — устроить испытание пирога на вкус.

Джейми, как обычно, опаздывал, что позволило Кандиде и Тедди немного побеседовать. Кандида спросила о Майке и сообщила Тедди, что до нее дошел слух, будто Майк представлен к повышению. Тедди обрадовалась. Когда обе женщины отдыхали за кофе, в комнату ворвался Джейми.

— Простите, простите, простите — вы не поверите, что случилось в метро…

Кандида, как всегда, отреагировала прямо.

— Если это намек, что я плачу вам не достаточно, чтобы вы позволили себе иметь машину, то я решительно не согласна. А теперь берите кофе и садитесь. Мы собираемся просмотреть ваш список кандидатов, чтобы оценить и решить, не нужно ли добавить кого-нибудь.

Тедди начала. По мере того, как она читала каждое имя, Кандида либо кивала, либо комментировала:

— Стефен Адлер? — Кивок. — Билл Анструтер? — Да, но он — хитрая личность, будь с ним поосторожнее. — Оливер Бимонт? — Пропусти. — Конрад ван Бадинген? — Блестяще — он, возможно, твой человек. Продолжай. — Рамон де Карранца Гвел? — Пропусти. — Кристиан де Клемент Гранкур? — Хм, интересно — он невероятно обходителен и невероятно французист. — Джонатан Дэвис? — Который Джонатан Дэвис? — Из «Варбурга». — Да — я слышала о нем только хорошее. — Стив Дэвис, из «Морган Гренфель»? — Нет, он, к несчастью, недоступен. Они собираются стать нашими клиентами, поэтому их персонал под запретом в течение следующих двенадцати месяцев. Прискорбно, он хороший парень. Продолжай. — Джек Делавинь, из «Хэйз Голдсмит»?

Последовало молчание, и Тедди подняла глаза от списка. Джейми неловко заерзал на стуле.

— Джек Делавинь? Вы его знаете? — повторила Тедди.

— Да. Он не подходит. Выброси его из списка. Кто следующий?

— Но, Кандида, он выглядит вполне подходящим. Он мне нравится больше всех из списка!

Кандида уставилась в окно, ее челюсти сжались, ручка щелкнула о блокнот на коленях.

— О нем немного сведений в базе, — продолжила Тедди, — но его биография идеальна, особенно требуемый опыт, а вы говорили, что в «Хэйзе» настали трудные времена. Я подумала, что он, возможно, согласится перейти — мы никогда не проводили с ним собеседование…

— Выбрось его из списка, Тедди. Я знаю его. Он не пригоден.

— Но почему? Я уверена, что стоит попытаться, Кандида. Когда я делала разведочные звонки, его рекомендовало большинство людей. В самом деле, он выглядит великолепно. Позвольте, я прочитаю вам комментарии, я их положила где-то здесь… — она зашелестела бумагами в папке.

— Нет, Тедди, я же сказала — выброси его! Мы и впредь никогда не будем вести переговоры с Джеком Делавинем, ты поняла? Ни по этой работе, ни по любой другой. Я буду признательна, если ты примешь к сведению, что у меня в этом деле побольше опыта, чем у тебя, и просто поверишь моему суждению. — Кандида встала, ее тело напряглось, глаза, обычно холодные, сверкали гневом. Она не повысила голос, но Тедди почувствовала бурлящую в ней ярость и взглянула на Джейми, прося помощи.

— Кандида права, Тедди, — подтвердил тот. — Делавинь — не подходящий человек для этой работы.

— И для любой другой работы, — резко заключила Кандида.

Тедди промолчала. Обстановка в комнате стала гнетущей. Кандида была просто взбешена и не собиралась говорить из-за чего, а Джейми выглядел смущенным. Тедди прокашлялась и прочитала следующее имя, ее голос дрожал.

— Дасьер, Пьер-Мари?

На каждое из оставшихся имен Кандида отвечала отрывистым кивком. Тедди торопливо читала список, ей не терпелось уйти из кабинета Кандиды и допросить Джейми. Наконец список закончился. Кандида сказала Тедди, что он недостаточен, и дала распоряжение ввести туда добавочных кандидатов. Она, казалось, восстановила свою обычную уравновешенность, хотя ее манеры остались натянутыми. Когда Тедди и Джейми вышли, она закрыла за ними дверь кабинета, что шло вразрез с ее обычаем всегда оставлять дверь открытой, за исключением случаев, когда проводилось собеседование.

Джейми взглянул на серое лицо Тедди.

— Встряхнись! — сказал он. — Позволь мне угостить тебя ленчем. Я знаю кое-какие слухи, но предпочел бы рассказать их не в офисе.

До обеда Тедди в рассеянности занималась работой, пока они с Джейми не получили возможность ускользнуть в кафе.

— Это очень долгая история, Тедди, и я совершенно точно не слышал ее от Кандиды. А ты совершенно точно не слышала ее от меня. — Джейми поднес стакан вина к губам и выждал паузу для эффекта, наслаждаясь затаенным дыханием Тедди.

— Джек Делавинь — бывший муж Кандиды, — многозначительно провозгласил он.

— О Боже мой! Почему же ты не сказал мне!

— Я не предполагал, что он попадет в список. Я сделал то же самое около четырех лет назад — Кандида поручила мне поиск, я порылся в базе данных и натолкнулся на Делавиня. Я затрусил к ней, виляя хвостом от радости, и сказал, что нашел идеального парня. Поверь, со мной она обошлась куда свирепее, чем с тобой — она смотрела на меня так, будто я был псом, нагадившим на ее лучший ковер. Видимо, развод был тогда свежее в ее памяти.

— Но почему она не удалила его из базы? — недоверчиво спросила Тедди.

— Трудно сказать. Я полагаю, профессиональный этикет. У него громкое имя в Сити — выглядело бы странным, если бы его не было в базе. Наверное, клиенты интересуются им, поэтому Кандида оставила его в данных, но никогда не предлагает ни для какой работы. Если клиенты спрашивают о нем, она говорит, что он не заслуживает доверия.

— Они развелись недавно?

— Нет, уже несколько лет. Еще до того, как Кандида открыла дело. Когда я с этим столкнулся, Дэвид-Эштон Стюарт пригласил меня на стаканчик и рассказал, откуда у Кандиды взялся этот пунктик. Считай это обрядом посвящения в ЭРК. Каждый новичок так или иначе упоминает Джека Делавиня, а ты это сделала быстрее других.

— Но почему она так его ненавидит?

— Я не знаю точно. Дэвид сказал, что это связано со смертью их сына — у них был ребенок, который умер по вине отца, или что-то в этом роде. Я никогда не отваживался спросить у Кандиды.

— Боже, какой ужас! Ты имеешь в виду, что он убил своего сына?

— Тебя заносит, милая Теодора. Он же не в тюрьме. Скорее, он пожизненно приговорен к «Хэйз Голдсмит». Я не знаю подробностей, я знаю только, что ребенок умер, а затем они развелись, а также, что Кандида становится белее мела, когда слышит имя Делавиня. Дэвид вроде бы говорил, что мальчик утонул, когда Джек присматривал за ним. Известно также, что Джек вернулся к работе после похорон ребенка, как будто ничего не случилось.

— О Боже! Бедная Кандида. Ничего удивительного, что она его ненавидит. Она никогда не выходила замуж повторно?

— Кандида? — смутился Джейми. — Тедди, ты очень быстро изучила работу и чувствуешь себя, я бы сказал, как рыба в воде — но тебе понадобится куда больше времени, чтобы изучить Кандиду Редмейен. Кандида выходит замуж? Она не выходит замуж за мужчин… — он наклонился вперед, хищно согнув пальцы и оскалив зубы, — …она ест их живьем! — он сделал большой глоток вина. — На завтрак.

Тедди была заинтригована этой историей. Ее мнение о Кандиде возросло. Потерять ребенка, пройти через развод с человеком, ответственным за его гибель, а затем собраться с силами и выстроить дело! Что за женщина! По сравнению с этим ее собственные проблемы с Майком выглядели чепухой. Кроме того, она подивилась, каким же чудовищем был Джек Делавинь, позволивший умереть сыну, а затем отвернувшийся от скорбящей жены. Она, конечно, уберет его из списка для «ФРЖ Барнеков», но постарается побольше узнать об этом ужасном человеке. Кандида права — он, действительно, совсем не заслуживает работы.

14 января, 1984

Был пронзительно холодный день. Доктор — если специалиста такого рода можно было назвать доктором — практиковал в одном из больших безымянных домов, тянущихся вдоль Харлей-стрит.

Молодая, привлекательная женщина безостановочно ходила вокруг стола, загромождавшего середину приемной, в которой сидели и другие посетители — старик, тяжело опирающийся на трость, женщина на сносях, семейство из двух девочек и их тучной мамаши. Заставив себя не разглядывать их и удивляясь, что же могло привести сюда других людей, она начала листать один из журналов, разбросанных на столе красного дерева. Бесконечные фотографии глухих шотландских охотничьих угодий, изображения собак и лошадей, портреты молодых светских женщин с застывшими улыбками, расчетливо повернувшихся в три четверти профиля, от чего их обычно плоские лица приобретали временную выразительность перед камерой. Затерявшись в созерцании этой беззаботно выглядящей жизни, она вздрогнула, когда помощник доктора объявил от двери:

— Мисс Редмейен? Мистер Балантайн готов принять вас.

Комната, в которой она оказалась, была приветливее приемной. Большой камин ярко горел в углу. Кандида заметила два просторных кресла, но не могла заставить себя сесть до прихода доктора — возможно, он сядет за письменный стол или захочет сесть рядом с ней на небольшой двухместный диван перед камином. В конце концов, это было неважно. Она принялась было изучать корешки книг, рядами тянувшихся по стенам лечебной комнаты, но растерялась, обнаружив, что ее зрение слишком затуманено слезами, для того чтобы читать названия.

Услышав сзади легкое покашливание, Кандида обернулась и увидела высокого, худощавого, слегка сутулящегося человека с сединой в волосах. Трудно было определить его возраст, но она решила, что ему около пятидесяти. Психотерапевт провел ее к одному из кресел без единого слова или пожатия руки, а сам, усевшись напротив, начал протирать уголком белого носового платка свои очки в золотой оправе. Кандида ждала, когда он начнет разговор, ее челюсти сводило от дурного предчувствия. Вдруг она торопливо заговорила, боясь, что если молчание затянется, ее голос сорвется, и она разразится мучительными рыданиями.

— Я нередко заходила на Харлей-стрит… в дом номер девяносто шесть. К моему акушеру — мистеру Рис-Вильямсу. Вы его знаете? — непринужденно заговорила Кандида, словно встретила кого-то на коктейль-вечеринке и пыталась найти общую тему для разговора.

— По-моему, нет, — мистер Балантайн говорил с легким шотландским акцентом, и Кандида немедленно представила его с лабрадором у колена и охотничьим ружьем через плечо посреди вересковых шотландских пустошей, изображенных на тех глянцевых журналах внизу.

— И впрямь, удивительно, как мало обитатели Харлей-стрит делают для того, чтобы познакомиться, — продолжил он. — Мы постоянно проходим мимо друг друга, и я, конечно, знаю его в лицо, но, в сущности, нам нет никакого дела друг до друга.

— Я полагаю, это совсем другая область медицины, — пробормотала Кандида.

— О, в действительности все они связаны. Любое дело, касающееся такой сложной системы как человек, связано со множеством самых обычных вещей.

Он продолжал полировать очки, но глядел на нее и улыбался. Кандиду поразил глубокий цвет его глаз, тот синий, что обычно переходит в серый в среднем возрасте. Они сидели в молчании.

— Не хотите ли вы спросить меня, почему я здесь? — выпалила она почти бессознательно.

— Я надеялся, что вы расскажете мне, но спрошу, если вам этого хочется. Почему вы здесь, мисс Редмейен?

— Я не знаю. Я имею в виду, что мой лечащий врач считает, что мне это нужно, и рекомендовал вас, и муж думает, что мне нужно было прийти. Я же считаю, что в этом нет никакого вреда, но не хочу быть здесь. Я имею в виду не то, что совсем не хочу быть здесь, а то, что я сейчас не хочу быть здесь — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. Я вообще не считаю, что мне нужна помощь такого рода, просто мне нужно немного побыть одной. Мне нужно время, чтобы все обдумать… — Кандида запнулась, чувствуя комок в горле, стеснение, словно от подступающих слез.

— Вижу, — успокаивающе сказал мистер Балантайн. — Не хотите ли вы отложить встречу до тех пор, пока вы все не обдумаете?

— Нет! — повысила голос Кандида. — Я три недели набиралась мужества, чтобы прийти сюда — я могу вообще не вернуться, если уйду сейчас.

Ее угроза, казалось, совсем не встревожила мистера Балантайна. Надев очки, он открыл блокнот.

— Вы не возражаете, если я сделаю некоторые предварительные заметки? — поинтересовался он. — Спрошу вас о некоторых подробностях биографии?

Кандида молча кивнула.

— Редмейен — фамилия вашего мужа или девичья?

— Девичья.

— А ваше имя — Кандида, правильно?

Она опять кивнула.

— Какая у вас фамилия в замужестве?

— Делавинь, — прошептала Кандида.

— Сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

— Вы работаете?

— Нет — хотя и работала. Больше не работаю. Я была брокером в Сити.

— У вас есть семья?

Наступила долгая пауза. Кандида уставилась на одно из своих колец, вращая его вокруг пальца, пока пыталась овладеть голосом. Она с усилием сглотнула.

— Да, — ответила она, не поднимая взгляда. — Моя мать пока жива. Отец умер, когда мне было пятнадцать. Моя сестра живет здесь, в Лондоне, а брат — в Париже. Мой муж — я полагаю, его можно считать членом семьи…

— Расскажите немного о вашей семье. Вы в ней старший ребенок?

— Нет, старший — мой брат, Филип. Он на два года старше меня. Он женат — счастливо, должна заметить — и живет в Париже. Он работает биржевым торговцем во Франции, — пояснила Кандида. — Моей младшей сестре Джессике двадцать четыре года. Не представляю, чем она собирается заняться. Она, кажется, не занята ничем, кроме вечеринок и подобных развлечений.

— Вы близки со своими братом и сестрой?

— Я очень близка с Филипом и очень скучаю по нему теперь, когда он в Париже. Это недалеко, и мы, конечно, часто видимся, но все равно не так, как раньше.

— А Джессика?

— Ох, — сказала Кандида со вздохом, — конечно, я люблю Джесс, да и все ее любят, но она — настоящее дитя. В сущности, у нас очень мало общего. Она очень ласковая, но меня раздражает, что у нее нет иной цели в жизни, кроме получения удовольствий. Я ей тысячу раз говорила, что она должна стать взрослее и задуматься о своих планах на будущее, но она только носится по вечеринкам. Кажется, она измеряет свою жизнь бутылками «Болли» — такая у нас Джесс. — Кандида пожала плечами. — Но не думайте, что я не люблю Джесс, я люблю ее. У нас очень дружная семья.

— А ваши родители?

— Ну, они оба были чудесными людьми и хорошими родителями, но им всегда не хватало времени. Они оба в первую очередь думали о карьере. По крайней мере, папа, а мама ушла в карьеру после его смерти. Он работал в Сити, а точнее, перерабатывал, должна сказать. Он умер от сердечного приступа, когда ему было только сорок пять. Маме тогда было сорок. Наверное, ей не хотелось стоять лицом к лицу с жизнью, не имея ничего, кроме детей — поэтому она стала учиться на юриста. И она преуспела в этой области, учитывая то, как поздно она начала.

— Вы ее любите?

— Конечно! — воскликнула Кандида. — Это же моя мать! Боюсь, вы лезете не на то дерево, если не вникли в мои слова. Кажется, вы предполагаете, что причины, по которым я оказалась здесь, кроются в какой-то жалкой детской истории, что я ненавижу родителей, или что отец оскорблял меня. По правде, если вы ищете какие-нибудь кошмарные фрейдистские зацепки в моем детстве, то совершенно зря. Там не было ничего подобного. Я росла счастливым, благополучным ребенком, и у нас была крепкая, дружная семья. Смерть отца была потрясением, но это прошло, и мы справились с этим. У нас нет никаких скандальных семейных тайн.

— Прекрасно, а теперь расскажите о своей семье.

— Я рассказала все.

— Нет, я имел в виду вашего мужа. У вас есть дети?

— Нет, — Кандида вновь проглотила комок в горле.

— Простите, но вы, кажется, упоминали, что приходили сюда к акушеру?

— Разве? Значит, я имела в виду гинеколога, — Кандида замерла на кресле, поджав под себя ноги. Мистер Балантайн продолжал писать.

— Как давно вы женаты?

— Пять лет. Мы поженились в 1979 году.

— Благодарю вас. Пожалуй, о биографии пока достаточно, — мистер Балантайн убрал блокнот. — Как бы вы описали себя, Кандида? Могу я называть вас Кандидой?

— Конечно. Описать себя? — медленно повторила Кандида. — Знаете, мне никогда не приходилось этого делать…

— Вы считаете себя счастливой?

— Счастливой? В меру, полагаю. У мет была легкая жизнь, без настоящих проблем. Я не отношусь к тем, кто всегда горит joie de vivre[4], понимаете, но, наверное, могу сказать — да, я счастлива. Все зависит от того, что понимать под счастьем. Я довольна.

— Никаких особенных жалоб? Никакой неудовлетворенности?

— Ну, это у всех есть… — замялась Кандида. — Я хотела бы снова работать. Я оставила работу года два назад, и возможно, зря. Я хотела бы стать богаче, хотя мы и сейчас живем совсем неплохо. Я не чувствую, чтобы у меня были какие-то цели в данный момент — возможно, в этом и заключается проблема. В норме я всегда стремлюсь чего-то достичь — мне нужно стремиться чего-то достичь — но я не знаю, чего мне хочется прямо сейчас.

— Вы сказали, что должны были заставить себя прийти ко мне сегодня. Почему вы этого боялись?

Кандида рассмеялась.

— Разве не все ваши пациенты боятся? Это не особо приятная идея — пойти посмотреть на свои слабости. И кроме того, я не люблю говорить о себе. Не люблю, когда меня выспрашивают — это действует мне на нервы, смущает немного. Ну, непроизвольно, полагаю.

Чем дольше Кандида разговаривала, тем неудобнее она себя чувствовала. Она очень точно знала, почему оказалась здесь, почему наконец заставила себя прийти к психотерапевту. Но сейчас, когда она осталась наедине с ним в комнате, меньше всего на свете ей хотелось рассказать ему, что случилось. Она мучительно придумывала правдоподобный повод для визита, и ухватилась за первый попавшийся.

— Мне вообще не следовало приходить к вам, — продолжила она с ясной улыбкой. — Думаю, на самом деле мне нужен другой консультант — по карьере или трудоустройству. Моя единственная настоящая проблема в том, что не нужно было бросать работу, а теперь мне следует решить — возвращаться к старой работе или попробовать что-нибудь еще… — как только слова замерли на губах Кандиды, она осознала свою ошибку. Мистер Балантайн немедленно ухватился за это.

— Почему вы перестали работать два года назад? — мягко спросил он.

Кандида опустила взгляд на руки и начала возиться с маникюром, подскабливая кожицу на каждом ногте, чтобы выиграть время для ответа. Боже, зачем она пришла сюда? Она нервно облизала губы. Ее рот совершенно пересох.

— Не знаю. Наверное, перегорела. Я как раз что-то такое чувствовала. Люди пресыщаются в Сити.

— Люди пресыщаются везде, по моему опыту. Вы находили вашу работу слишком напряженной?

— Нет, я любила ее. — Проклятье! Она опять промахнулась. Открыла в двери щель, достаточную, чтобы мистер Балантайн проскользнул в нее. Кандида заторопилась, опасаясь, что ее инквизитор продолжит эту линию атаки. — Когда я сказала, что любила свою работу, то имела в виду, что временами я ее любила, но конечно, она была напряженной. Очень напряженной. Долгие часы, тяжелая работа, множество срочных дел. Огромное напряжение. Это очень интенсивная работа. Брокеры всегда должны за чем-то гнаться — новый клиент, новая комиссионная сделка, более высокие премиальные…

— Интересно. Выглядит идеальной работой для любителя погони за целью, такого, как вы.

Наступило длительное молчание. Кандида смотрела на мистера Балантайна с неловким чувством, затаившимся внутри — чувством, что он уже знает, почему она здесь, знает, что у нее случилось, и умышленно опутывает ее узлами, чтобы потуже затянуть их. Кандида уговорила себя посетить психотерапевта, чувствуя, что Джек, возможно, в этом был прав. Было бы утешительным поговорить с каким-нибудь любезным пожилым джентльменом, выплакаться на плече доброжелательного незнакомца. Но этот человек не был ни утешительным, ни доброжелательным. Она боялась его, чувствовала, что он опасен, определенно опасен для нее. Ей хотелось, чтобы он симпатизировал ей, но не хотелось, чтобы он знал ее — хотя бы до тех пор, пока она не будет к этому готова. Кандида просто не могла рассказать мистеру Балантайну правду, но тот сверхъестественным образом выискивал несоответствия в ее лжи. Она порывисто встала и подошла ному шкафу.

— Мне нравилась эта работа, когда я была моложе. Я могу честно сказать, что она у меня шла очень хорошо, но я вовремя решила оставить ее. Возможно, это такая работа, которую перерастаешь.

Мистер Балантайн поднял брови, почти неуловимо, но достаточно, чтобы Кандида поняла, что ее рассказ не стал правдоподобнее.

— Двадцать шесть — слишком юный возраст, чтобы чувствовать себя старым для чего-то.

— Вы правы, — согласилась она. — Наверное, в этом и была моя ошибка. Я считала себя слишком старой для своей работы, хотя на самом деле была слишком молода для нее! Слишком молода, чтобы узнать ее получше.

Кандида продолжала пристально разглядывать книжные полки, не желая встречаться взглядом с мистером Балантайном. Его мягкий голос вновь зазвучал позади нее.

— Карьера — очень трудный выбор для каждого. Никто не знает в точности, правильно ли он выбрал дело, — мистер Балантайн отложил ручку и блокнот, сел за письменный стол. — Кандида, мне, пожалуй, нужно рассказать вам немного о том, как я работаю и как намереваюсь продолжать работу с вами. А затем мы с вами решим, согласитесь ли вы на мои условия.

Он вопросительно поднял брови и глянул на нее поверх оправы очков. Кандида молча кивнула.

— Я думаю, нам нужно встречаться один раз в неделю, — начал разъяснения мистер Балантайн. — Первые четыре или шесть встреч будут чисто подготовительными. После этого, надеюсь, мы копнем глубже, и тогда я смогу определить наилучший способ вашего лечения и его длительность. Тревожащие вас причины, возможно, связаны с выбором карьеры, но возможно, и не связаны. У меня нет никаких предписаний по поводу того, о чем мы будем говорить, все в ваших руках. Единственное мое правило — если вы примете решение прекратить визиты ко мне, то мы проведем последнее собеседование, для обзора итогов проделанной работы и закрытия лечения. Можете вы принять это соглашение?

— Ну, не знаю… я не предполагала, что это затянется так надолго. Кажется, я уже многое поняла, — спину Кандиды словно обожгло холодом, струйка ледяной воды пробежала между ее лопатками. Кандида обернулась, чтобы взглянуть на психотерапевта. — Вы очень хорошо работаете. Я уже чувствую себя много лучше. Я уверена, что вы правы относительно моей работы брокером. Я знаю это — фактически, вы помогли мне это понять. Я должна вернуться к этой работе. Я прервала ее и теперь скучаю по ней.

Она протянула ему руку.

— Очень вам благодарна, мистер Балантайн. Вы очень помогли мне, и, надеюсь, я не впустую потратила так много вашего времени. Боюсь, это была всего лишь маленькая глупая проблема.

Мистер Балантайн поднялся и взял руку Кандиды, но, казалось, вовсе не намеревался отпустить ее. Кандида боролась с желанием выдернуть руку — крепость его пожатия и спокойный взгляд проницательных, глубоко посаженных синих глаз вызвали у нее прилив паники.

— Кандида, я чувствую, что вы очень глубоко ранены чем-то, — мягко сказал он. — Вы не сможете нести такую тяжелую ношу. Я хочу, чтобы вы согласились прийти ко мне на следующей неделе, и хочу, чтобы вы серьезно отнеслись к договоренности приходить ко мне до тех пор, пока мы не не закроем наши встречи формально. Вы согласны?

— Хорошо, — выдохнула Кандида и, выдернув руку, захлопнула за собой дверь.

Глава третья

Недели, последовавшие за возвращением Майка из Токио, полетели быстро. Майк напряженно работал, часто оставаясь вечерами в офисе. Он терпеливо объяснил Тедди, что представлен в партнеры и должен многое сделать до выборов в октябре. Тедди чувствовала себя словно на автопилоте. Она вставала одновременно с Майком, они завтракали перед уходом, она работала, возвращалась домой, дожидалась Майка, они засыпали. Они занимались любовью, но редко. Тедди казалось, что Майк занимается этим только для того, чтобы не обидеть ее, сама она занималась этим только для того, чтобы не ухудшить ситуацию Майка. Это выглядело не совсем поддельным, но каким-то равнодушным. Тем не менее, они назначили дату бракосочетания. Майк хотел сыграть свадьбу в следующем январе.

— Давай дождемся, пока не пройдут выборы в партнеры и твой первый поиск, а затем и Рождество. Тогда 1993-й год будет нашим.

У Тедди заметно полегчало на сердце. Со времени поездки Майка в Токио она не могла избавиться от тайной мысли, что Майк ее больше не любит, словно от занозы, застрявшей глубоко в сознании. С тех пор, как день бракосочетания был определен, ее сомнения исчезли. В конце концов, все это было реальной жизнью, жонглирующей отношениями и карьерами, и если она собиралась иметь «все это», то должна была уяснить, что «все это» не всегда безупречно. Майк привез ей подарок из Токио — пару необыкновенных серег с квадратными изумрудами, в дополнение к кольцу. Тедди подавила мысль, что, возможно, Глория помогала выбирать их. Майк прав — они оба слишком заняты, чтобы пожениться в ближайшее время, а 1993 год уже не за горами.

Кандида также успокоилась. ЭРК был завален работой, все пятеро консультантов были перегружены. По крайней мере, в ближайшее время Тедди не могла взять отпуск для медового месяца. Кандида даже позволила в разговоре с Тедди легкий намек на свое прошлое: «Не спеши выходить замуж, Тедди, — посоветовала она. — Я выходила однажды, но не нашла в этом ничего хорошего. Такие женщины, как мы с тобой, не нуждаются в замужестве. Я не утверждаю, что нам не нужны мужчины, а просто нам нет необходимости выходить за них замуж».

Наступил апрель. Как-то утром Тедди и Майк поднялись в безбожную рань — без пятнадцати семь.

— Я задержусь вечером в офисе, Майк, — предупредила Тедди. — Мне нужно сделать несколько звонков в Штаты, а я не смогу приступить к ним, пока не закончу европейские.

Ответа не было.

— Майк?

— А? Извини, я был за много миль отсюда. Ладно. Я и сам приду поздно — в семь вечера мне нужно повидать Фица.

— Алекса Фицджеральда? Зачем?

— Он хочет поговорить о переназначениях в отделении, ничего серьезного.

— С тех пор, как я впервые встретилась с ним, я всегда считала его полным ублюдком.

— Он такой и есть — вот почему он так дьявольски хорошо работает. Я давно его знаю. В любом случае, я хочу, чтобы он поддержал меня на выборах в партнеры, а этот разговор поможет сохранить с ним хорошие отношения.

Тедди передернуло. Во время работы в «Стейнберге» она очень редко сталкивалась с Алексом Фицджеральдом, но при каждой встрече чувствовала себя так, будто стояла перед ним в одних трусиках. Весь женский персонал «Стейнберга» ненавидел Фица. После того, как он оглядывал женщину сверху донизу, был лишь один способ снова почувствовать себя чистой — отмыться с жесткой мочалкой. Тедди никогда не забывала ходящую в «Стейнберге» шутку, будто Фиц в лучшем случае — нечистая сила, а в худшем — накоротке с дьяволом.

— Ну, надеюсь, ты не забыл связку чеснока и свое распятие… одолжить мое? — пошутила она, делая вид, что хочет снять крестик, висевший на ее шее. — Встретимся в Кенсингтоне, о'кей?

— Конечно, но можешь оставаться у себя, если хочешь. Я вернусь очень поздно, я знаю, как тебя всегда тянет вернуться сюда.

— Да, конечно. Ты не забыл, что завтра я отбываю во Франкфурт? Я начинаю собеседования по своему заданию. Меня не будет здесь до пятницы.

Майк был совершенно глух к нотке тоски в голосе Тедди.

— Ну, ляг спать пораньше и, вообще, больше заботься о себе. И будь хорошей девочкой, дорогая.

Он высадил ее на Финсбари-сквер и уехал в «Стейнберг».

Тедди просунула голову в кабинет Кандиды и удивилась, увидев, что та уже на своем рабочем месте, увлеченная телефонным разговором. Она, должно быть, ночует в офисе, — подумала Тедди. Кандида приходила первой и уходила последней, если не бывала в поездках, и всегда выглядела свежей, как маргаритка. Это утро не было исключением. Кандида была в хорошем расположении духа, ее обычно бледные щеки светились румянцем, синие глаза были ясными и блестящими. Одета она была просто умопомрачительно — в узкую кремовую юбку длиной до лодыжек, соответствующую правилу Кандиды выставлять напоказ лучшие достоинства, которые сверкали в разрезе до середины бедра. Бледно-голубая шелковая блузка и тесно затянутый широкий пояс дополняли картину. Кандида с каждым днем выглядела самоувереннее и одевалась не менее, чем элегантно. Она кивнула Тедди на диван, чтобы та дождалась конца разговора. Положив телефонную трубку, Кандида откинула назад гриву волос и потянулась, словно огромный, расслабленный леопард.

— Тедди, мы становимся заметными. Это был Алекс Фицджеральд.

— Невероятно! Всего лишь пять минут назад мы разговаривали о нем с Майком. Чего он хочет?

— Он хочет, чтобы мы выполнили для него особую работу. Что-то наподобие усовершенствования.

— Имеется в виду, что кого-то нужно повысить? Не Майка ли?

Кандида буквально взвыла от смеха.

— Я думала, ты знакома с иносказаниями «Стейнберга». «Усовершенствование» — это изменение в карьере.

Тедди недоуменно взглянула на нее.

— Или прочие изменения — перевод в другое отделение, смена специализации, понижение в должности, увольнение, — пояснила Кандида, забавляясь смущением Тедди, — снижение оплаты, временное отстранение от работы, пинок под зад, большое «проваливай», вышвыривание на улицу.

— Но, Боже мой, почему они называют все это усовершенствованием? — ужаснулась Тедди. — Как же будет потрясен бедный парень, когда ему скажут, что его ожидает усовершенствование!

— Ну, в данном случае это не парень. Это девица. Фиц неплохо к ней относится, но считает, что она не вполне подходит для их работы, поэтому хочет выставить вежливо и предлагает нам найти ей назначение, от которого она не откажется. Таким образом, она будет думать, что ее переманили, а не выпихнули. — Кандида взглянула на свои заметки. — Это торговец Глория Мак-Райтер.

— Глория?! — воистину, у Тедди сегодня был день неожиданностей. — Я не могу поверить этому! Она — одна из их лучших торговцев, работает с Майком. Ее перевели сюда из Нью-Йорка всего лишь восемь месяцев назад!

— Ну, а сейчас, похоже, она на грани того, что ее переведут и из Лондона, — живо заметила Кандида. — Как бы то ни было, не беспокойся за Глорию. Мы подыщем ей хорошее местечко. Фактически, я, кажется, смогу убить одним выстрелом двух зайцев… сделать заодно приятное моему старому другу Малькольму Фиачайлду из «Хэйз Голдсмит». У него так много людей перешло в «Стейнберг», что он будет рад получить одного оттуда. Боже, как я люблю свой бизнес! — Кандида, казалось, светилась изнутри.

Тедди неопределенно кивнула.

— Как ты считаешь? — деловито спросила Кандида. — Ты проведешь собеседование с Глорией или я?

— Лучше, если это сделаете вы. Я просто не смогу — я знаю ее слишком хорошо, это будет неудобно.

— Верно. Я это обеспечу. Кстати, ты, кажется, отправляешься во Франкфурт, а затем в Париж? Мне не терпится услышать, как там дела. И помни, что французы всегда самонадеянны, они переоценивают себя, тогда как немцы всегда себя недооценивают.

Кандида вернулась к телефону.

— Кандида, сейчас всего лишь семь тридцать утра! — удивилась Тедди. — Кому в это время можно звонить?

— Глории Мак-Райтер. Если она так хороша, как ты говоришь, то должна быть уже на месте, верно? — подмигнула Кандида.

Следующий день Тедди встретила в отеле «Франкфуртер Хоф». Вестибюль кишел бизнесменами и японскими туристами. Однако, причины, по которым туристы выбирали Франкфурт, были за пределами ее понимания. Тедди сознавала, что немецким кандидатам будет неудобно встречаться с ней в таком людном месте — она помнила, что Кандида сравнивала работу агента по трудоустройству с работой венеролога, и отдавала себе отчет в том, что немцы даже более других опасаются выказывать неблагонадежность публично. Она сняла небольшую, обособленную комнату для встреч, чтобы обеспечить тайну и не ставить гостей в неудобное положение.

Дитер Шлиман был первым, с кем договорилась Тедди. Он согласился встретиться с ней в баре «Франкфуртер Хоф» и явился точно в назначенное время. Он чопорно склонился к ее руке, прищелкнув каблуками. Тедди улыбалась про себя, пока вела его в комнату переговоров — было сверхъестественным, как часто национальные стереотипы проявляются в подлинной жизни. После часа беседы Тедди не только убедилась, что Дитер — вполне подходящий кандидат на должность в «Барнеков», но и достаточно заинтересовала его, чтобы договориться о его встрече с клиентом, хотя и не сообщила название фирмы.

Как удачно, что ее первое собеседование прошло так гладко и с таким счастливым результатом! Тедди почувствовала возросшую уверенность в себе. Она так нервничала по поводу этой поездки. Это была ее первая попытка работать одной, без Кандиды или Джейми, возглавляющих собеседование или подтверждающих ее оценку, и она чувствовала себя так, будто миновала летающие огни-призраки. Все-таки ей было только двадцать восемь, и большинство кандидатов, с которыми предстояло встретиться, были значительно старше и опытнее ее.

Перед каждым собеседованием Тедди ощущала прилив адреналина и использовала его для достижения преимущества. Каждый раз, когда она чувствовала неуверенность, каждый раз, когда ей казалось, что у нее нет прав расспрашивать этих незнакомых людей об их способностях и опыте, она напоминала себе, что ее позиция сильнее. Они согласились встретиться с ней потому, что у нее есть предложение, и это они должны стремиться произвести на нее впечатление. Тедди была естественна в работе, потому что умела выслушивать других, а умела выслушивать других потому, что искренне интересовалась ими.

Единственное затруднение Тедди как охотника за головами заключалось в том, что она была склонна завышать свои ожидания, предполагая, что ей понравится каждый, с кем она проводит собеседование. День во Франкфурте открыл ей глаза. Тедди ждала следующих встреч с азартным предвкушением — если все они пройдут так же хорошо, она сможет представить в «Барнеков» выписку, где будет около пятнадцати имен. Там сгниют, пока выберут.

К счастью для дирекции «Барнеков», Тедди оказалась более чем оптимистичной. Остальные кандидаты не вызывали доверия, ей стоило большого усилия скрыть от них разочарование и скуку. Кандидаты, казавшиеся интересными, даже впечатляющими на экране, в жизни выглядели совершенно иначе. Тедди хватало десяти минут, чтобы определить, что кандидат безнадежен. Затем она сосредотачивала усилия на том, чтобы узнать у собеседника как можно больше информации о его коллегах, но так, чтобы тот не догадался, что из него просто вытягивают сведения. База данных ЭРК была создана именно этим способом, требующим от охотника за головами утонченной хитрости и артистизма, так как, если собеседник чуял жульничество, его рот захлопывался плотнее, чем бумажник шотландца. Кандида хорошо обучила ее. В конце дня у Тедди скопилось не менее тридцати новых имен, предназначенных для внесения в базу. Спасибо господу за Дитера, иначе день оказался бы совершенно бесполезным для поиска.

Вечером Тедди перекусила сандвичем и забралась в постель, убрав оттуда пару шоколадок, оставленных на тщательно взбитой подушке. Она была слишком измучена даже для того, чтобы позвонить домой и пожелать Майку доброй ночи. Она горячо молилась о том, чтобы следующий день принес лучшие собеседования. Кандида предупреждала, чтобы Тедди обратила особое внимание на Конрада ван Бадингена, с которым она должна была встретиться завтра в семь тридцать утра.

Алекс Фицджеральд думал долго и усердно перед встречей с Майком. Он хотел прощупать Майка, не выдавая слишком много, и посеять в нем сомнения, не вовлекая неуловимого торговца в открытое восстание против «Стейнберг Рот». В этом разговоре от Фица требовался весь такт, все умение манипулировать людьми, приобретенное за восемь лет работы старшим управляющим в «Стейнберге». Он решил разыграть роль приятеля Майка — его наставника — и использовать врожденный эгоцентризм, который давно распознал в своем младшем сослуживце.

Они встретились в небольшом клубе на Вест Энд, который Фиц использовал для особо секретных свиданий, и заказали выпить.

— Хорошо, что ты пришел, Майк. У меня есть пара проблем, я хочу, чтобы ты вник в них, но перед разговором о делах в отделении был бы рад узнать, как ты поживаешь. Как восхитительная Теодора? — начал Фиц домашнюю заготовку.

— У нее все замечательно, Фиц, просто замечательно. Она устроилась к Кандиде Редмейен в ЭРК, так что если «Стейнберг» вдруг зачахнет, я окажусь в наилучшем положении для поиска новой работы, — натянуто рассмеялся Майк. Он сказал Тедди, что уважает Фица, да так и было в действительности, но держался настороже, пока не выяснится точно, зачем он приглашен на личную беседу. Стратегические решения обычно принимались Майком и его непосредственным боссом, Норманом Беллом, и очень редко Алекс разговаривал с торговцем без Нормана. Двое мужчин кружили вокруг да около, никто не хотел начинать первым.

— Майк, позволь, я выскажусь напрямик, — сказал наконец Алекс. — У меня небольшая проблема с Глорией Мак-Райтер.

Холодок засветился в глазах Майка, но тот ничего не ответил.

— Я считаю, что мы должны ее выставить.

— Она — хороший торговец, Фиц. Она лучше многих у нас в штате.

— Уверен, она хороший торговец. Она хороший торговец, потому что ты обучал ее. Ты хороший руководитель, я бы сказал — наилучший. Но она слишком дорого стоит. Она выторговала слишком высокую оплату за перевод из Штатов. Сверх того, она раздражает людей — ты ведь знаешь, что лондонские парни не любят пришельцев из Нью-Йорка. Ты должен признать, что ее адаптация не стоит таких усилий.

— Не так много таких торговцев, — Майк пока услышал недостаточно, чтобы понять, в ком сомневаться — в коллеге или в боссе. Если Фиц пытался прижать собственную торговлю банка, Майк намеревался бороться с ним любыми способами. С другой стороны, в этом могло оказаться что-то важное для Майка, и он был готов прислушаться к доводам…

— Понимаю. Не думай обо мне плохо, Майк, я не собираюсь принимать никаких решений, не получив твоего полного согласия. В конце концов, ты ведешь отдел, тебе лучше известно, кто тебе помогает делать деньги. Я всегда был уверен, что девяносто процентов прибылей отдела приходят от тебя лично, но если ты считаешь, что не можешь успешно работать без Глории, это уже совсем другая игра, и тебе стоит только сказать слово…

Алекс улыбнулся про себя, наблюдая, как Майк заглотил наживку.

— Подожди минуту, Фиц. Я сказал, что она хороший торговец, но, безусловно, не завишу от нее! Она быстро обучается, делает все, что говорит, но пока еще я должен все время поправлять ее. Может быть, через несколько лет она будет вносить реальный вклад в работу отдела, но пока она еще учится.

— Я так и думал. Итак, если мы выставим ее — на хорошее место, конечно, мы поможем ей с этим — ты будешь присматривать за ней, а когда она выучится, можешь взять ее обратно. А пока нам нужно спрятать макушки и не беспокоить Норма…

— Нормана? Что он собирается с этим делать?

— Слушай, Майк, — понизил голос Алекс. — Все это только между нами. Я поклялся Норману ничего не говорить тебе об этом. Норман под сильным давлением партнеров — да и все мы под ним. «Стейнбергу» предстоит не слишком хороший год — проблемы со стороны инвестиционных банков, потери в отделе акций. Мы все должны будем ограничить расходы. Если быть совершенно честным, я думаю, что наше будущее не выглядит светлым в ближайшие несколько лет. Нет больше тех славных старых дней восьмидесятых годов, когда для добычи баксов было достаточно надеть шикарный костюм и показать визитную карточку. В те дни прогореть можно было только, если застрелишься перед сделкой. Боюсь, теперь нам всем придется подтянуть ремни, — однако, Алекс совсем не выглядел напуганным. — Думаю, нам предстоит немало сюрпризов на выборах в партнеры, и кое-кто из тех, кто ждет выборов, будет разочарован.

— Ты говоришь обо мне, Фиц?

Алекс широко развел руки.

— Не знаю, Майк. Знал бы, то, поверь, рассказал бы тебе. Не все считают, что Норман хорошо работает. Похоже, он приготовился сократить расходы и принять крутые меры, это может поднять его в глазах других, а если он будет лучше выглядеть, то и все отделение будет лучше выглядеть, понимаешь? В конце концов, до выборов еще шесть месяцев, а за шесть месяцев может случиться что угодно.

Майк молча сидел, размышляя над словами Фицджеральда. Алекс перевел дух — настало время разыгрывать карты очень тщательно.

— Знаешь, Майк, между нами, если бы я был помоложе, я построил бы свою карьеру совсем иначе. Сейчас для меня слишком поздно, я — партнер, и глубоко увяз в этом. Но при таком рынке и при сложившемся положении в «Стейнберге», будь я молодым торговцем, то играл бы в свою игру. Моей целью было бы заработать как можно больше денег за короткое время и достичь независимости. Конечно, я не должен говорить тебе это. Меньше всего я хочу, чтобы нас оставил самый лучший и прибыльный торговец, и как бы то ни было, есть большой шанс, что тебя выберут в партнеры. Я бы советовал тебе подождать и посмотреть, как пойдут дела. В любом случае, мы можем поговорить об этом в другое время. Ты знаешь, что я всегда даю тебе наилучшие советы, не так ли, Майк?

Майк кивнул, и Алекс похлопал его по плечу.

— Я всегда наблюдал за тобой, Майк, ты далеко пойдешь. Действительно далеко. Мне будет приятно знать, что я помог тебе выбрать правильный путь.

— Спасибо, Фиц. Я это ценю.

— Так ты согласен насчет Глории? В итоге, так будет лучше нам всем, и ей тоже.

Майк снова кивнул.

— Ну, вот и отлично и больше об этом не беспокойся. У тебя есть гораздо лучшие способы провести время. Я поговорю с Норманом и Глорией, и дело пойдет. И не беспокойся насчет выборов, ты, конечно, получишь мой голос, не из-за бахвальства, а по расчету. Если у других не хватит мозгов понять, кто им мажет хлеб маслом, и выбрать тебя, они не стоят того, чтобы на них работали, верно? Присматривай за своей милой невестой, о'кей? Ничто так не важно, как хорошая жена, а? Передай ей от меня поцелуй, да не забудь пригласить на свадьбу, верно? Верно.

Майк взялся за ручку двери, выходя из строгой, отделанной дубом комнаты.

— Приятель?! — окликнул его Фиц.

Майк обернулся. Фиц стоял, чуть наклонив голову, его взгляд, сосредоточенный и серьезный, встретился со взглядом Майка. Его рука была поднята, корявый указательный палец был направлен прямо на Майка.

— Знаешь, приятель, я готов умереть за тебя на кресте, имей это в виду.

Майк кивнул и вышел.

Он ехал вниз по Пэл Мэл и злился на Нормана. Норман должен был довериться ему насчет того, как идут дела в правлении — в конце концов, это затрагивает будущее Майка не в меньшей степени, чем самого Нормана. Он не беспокоился о Глории. Она была живучей как старый башмак и обладала сверхъестественным инстинктом приземляться на лапы. В любом случае, Фиц дал слово, что поможет ей подыскать новое место. Возможно, и для Майка было наилучшим держать Глорию вдали от офиса — она начинала вести себя слишком вульгарно и слишком требовательно. Она взбодрила его, и это прекрасно, но он чувствовал бы себя комфортнее, держа ее чуть в стороне от себя. Особенно хорошо было услышать подтверждение Фица, что тот поддержит его на выборах. Если Фиц проголосует за него, никто не посмеет проголосовать против. Дело, можно сказать, было сделано.

Оставшись в одиночестве, Алекс достал бумаги из портфеля телячьей кожи, стоящего у ног. Это был список сотрудников, рекомендуемых в партнеры. Фиц открыл список кандидатов Нормана Белла и нарисовал толстый черный минус против фамилии Майка Мичинелли. Пятью минутами позже в комнату вплыла Кандида Редмейен, одетая убийственно элегантно.

21 сентября, 1984

— Как вы себя чувствуете, Кандида? У вас была хорошая неделя?

Роберт Балантайн заметил ее серое лицо и покрасневшие веки. Кандида казалась блеклым изображением красивой женщины, вокруг ее глаз залегли красноватые тени, щеки запали, уголки рта опустились вниз. Она выглядела подавленной и вяло ответила на рукопожатие. Казалось, она полностью утратила жесткое напряжение мышц, так заметное в прошлую встречу.

— О, нормально. Немного устала, и только. Я не люблю январь. Это ужасный месяц.

— У вас хороший сон?

— Нет. В общем, не знаю. Я никогда не спала помногу — не больше, чем шесть часов за ночь. Но недавно я стала спать хуже. Я просыпаюсь по пять-шесть раз в течение ночи.

— С каких пор вы стали плохо спать?

Кандида поднесла руку к лицу, потерла глаза и виски.

— Право, не знаю. Несколько недель назад. У меня, наверное, грипп. Во всяком случае, это неважно.

— Кандида, я бы хотел узнать немного подробнее о вашем муже. В прошлый раз вы упоминали, что вы пять лет как замужем.

— Это так. Моего мужа зовут Джек Делавинь. Он старший брокер в «Хэйз Голдсмит». Это торговый банк.

— Как вы познакомились?

Она вяло улыбнулась.

— Это, действительно, забавно. Я тогда была начинающим брокером в «Дрексел Бурнхэм», работала всего лишь шесть месяцев. Меня послали на презентацию в шведскую компанию. Никто из аналитиков не смог поехать, и босс послал меня, чтобы получить информацию о них. Я совершенно перепугалась. Это была компания «Астра» — одна из самых больших на шведском рынке. Я прочитала о ней все, что смогла найти, чтобы не выглядеть полной идиоткой, если понадобится сказать что-нибудь, и села в задний ряд, чтобы затеряться в толпе. Там было около сотни аналитиков и торговцев, — улыбка Кандиды стала шире, легкие искры зажглись в ее аквамариновых глазах. — Я просто заболеваю от смущения каждый раз, как вспоминаю это. Презентацию открыл председатель, а затем продолжил финансовый директор. Я держала рот закрытым, хотя другие брокеры были очень агрессивны — устроили им форменный допрос. Исследователи настаивали на разговоре о торговых лицензиях на продажу лекарств. Я подумала, что настал удобный момент уйти, поднялась, а они решили, что я хочу задать вопрос. Я выставила себя законченной идиоткой, спросив, когда они одобрят вентолин, который вовсе не был их лекарством. Это было лекарство, выпускаемое их злейшим конкурентом.

Она засмеялась и взглянула на Роберта Балантайна, словно извиняясь.

— Простите, это не очень смешно, так? Выглядит, как одна из классических брокерских шуток. Сейчас это кажется таким давним и таким неважным, но тогда это было просто ужасно. Весь зал так и грохнул от смеха. Я почти умерла со стыда. Когда я была готова выбежать из зала, в ряду передо мной встал мужчина и сказал: «Не подразумевает ли коллега, что лицензирование вентолина, недавно застрахованного «Глаксо», сильно отразится на выпуске бриканила «Астры»?» Он, конечно, не был моим коллегой. Я даже никогда в жизни его не видела. Я потянулась бы вперед и поцеловала бы его, если бы не была так унижена… Это был Джек.

— Какой джентльмен, — пробормотал Балантайн.

— О да, джентльмен — отважный рыцарь на белом скакуне, сказочный герой, спасающий девицу от дракона общества биржевых маклеров. Вот так мы и встретились. Год спустя мы поженились.

— Вы хотели выходить замуж?

— Конечно, иначе я не сделала бы этого. У меня не было никакой необходимости, если вы это имеете в виду, — Кандида растеряла все следы юмора, ее голос зазвучал резко. — Вы думаете, что я — идиотка? То, что я перепутала фармацевтические фирмы, вовсе не значит, что я не знаю, откуда берутся дети, или как сделать, чтобы их не было. Не думаете ли вы обо мне как о бедной, невинной девственнице, вынужденной срочно выйти замуж?

— Вы любили Джека, когда выходили за него замуж? — Роберта Балантайна, как всегда, не затронул ее сарказм.

— Да. Я боготворила его.

— Вы его любите сейчас?

— Да.

Кандиде показалось, что в комнате душно. То ли причиной был жар огня в камине, то ли неловкое молчание, наступившее вслед за ее последним заявлением, то ли она действительно пришла сюда с гриппом — она почувствовала слабость, ее потянуло на свежий воздух. Она отхлебнула глоток воды и зажгла сигарету.

— Как вы думаете, за что вы любите его?

Вопрос терапевта повис в воздухе вместе с выпущенным ею колечком дыма.

— Я вообще не думаю, что причины, по которым мы любим кого-то, поддаются анализу, — холодно ответила Кандида, чувствуя озлобление на мистера Балантайна. — Я могу рассказать вам о нем, что он из себя представляет, но не могу рассказать, за что я люблю его. Разве вы смогли бы сказать мне, за что вы любите свою жену?

— Да, полагаю, что смог бы, хотя это не касается нашего разговора. Расскажите, что из себя представляет Джек.

— Он целеустремленный. Предан своей работе и преуспевает в ней. Он устанавливает для себя очень высокие стандарты. Предусмотрительный, ответственный… — она помедлила, размышляя, — …возможно, несколько замкнут. Он не слишком близок с людьми. Подлинный англичанин.

— Это хорошо или плохо?

— Никак. Это всего лишь описание, а не оценивающее суждение. Несмотря ни на что, он хороший муж.

— Вы упоминали, что он хотел, чтобы вы посетили психотерапевта. Почему?

— С недавних времен наши отношения ухудшились. Как я говорила вам, мне скучно, и я хочу вернуться к работе. Видимо, я нервирую Джека. У него нет времени заниматься со мной, поэтому, наверное, он хочет, чтобы это сделал кто-то еще.

— Ясно. Он интересовался вашей карьерой после вашей свадьбы — до того, как вы бросили работу?

Кандида пожала плечами.

— По-своему. Мы работали в конкурирующих фирмах, поэтому нам было трудно разговаривать о служебных делах. Вы знаете, эти неписаные правила и прочее. Думаю, интересовался, да, но ни у кого из нас не было достаточно времени, чтобы серьезно поговорить о жизни.

— А теперь у вас есть, а у него нет?

— Это не так просто. Он не хочет разговаривать о том, о чем хочу я.

— А о чем он хочет разговаривать?

Кандида застыла в неудобной позе, явно раздосадованная направлением, которое принял разговор.

— Не знаю — почему бы вам не спросить его?! Я думала, что мы собирались разговаривать о том, что хочу обсуждать я. Если вы хотите услышать о несчастьях Джека, разговаривайте с ним, и избавьте меня от этого! — огрызнулась Кандида, затем глубоко вздохнула и устало взглянула на него. — Извините. Я не слишком хорошо себя сегодня чувствую. Мне нужно поесть чего-нибудь. Можем мы договориться о следующей встрече? Через неделю я буду в полном порядке.

Кандида оставила Харлей-стрит и бесцельно побрела по Марилебон Роуд, пока не оказалась в Регентском парке. Погода испортилась, мелкий снег превращал в грязь хорошо утоптанные тропинки. Кандида уставилась на молодую мать, сидящую на скамейке и счастливо болтающую с ребенком в коляске. Было только четыре часа дня, но фонари парка были уже включены, их оранжевый отсвет озарял темнеющее небо. Кандида жаждала, чтобы пивные были открыты. Она в жизни не ходила одна в пивную, но сейчас ее тянуло выпить большую порцию виски. По мгновенному побуждению она поймала такси и направилась в свою квартиру на Примроуз Хилл. В шесть вечера Кандида уснула на диване, а бутылка «Гленфиддича» была наполовину пуста. Кто-нибудь сказал бы, что она наполовину полная, но на взгляд измученной Кандиды она, несомненно, была полупустой.

Кандида отменила встречу с Робертом Балантайном на следующей неделе, сославшись на истощающий приступ гриппа, а не на истощающие, навязчивые видения прошлого.

Пока Тедди лежала в роскошной спальне отеля «Франкфуртер Хоф», пока Майк в одиночестве отмечал бутылкой «Ньюкастл Браун» предстоящие выборы в партнеры «Стейнберга», Кандида Редмейен и Алекс Фицджеральд поужинали устрицами в «Билл Бентли» и направились в дом Кандиды выпить глоточек на ночь. Пять лет прошло с тех пор, как Кандида оставила прежнюю квартиру и купила большой дом в стиле эпохи Георга. Ни слова не сказав Алексу, она прошла в гостиную, взяла бутылку шампанского и два бокала резного хрусталя, а затем повела Алекса в спальню, находящуюся на втором этаже дома. Алекс уселся в одно из кресел и стал молча наблюдать за Кандидой, не желая разрушать словами возникшее между ними электрическое напряжение.

Кандида выглядела как в трансе. Она медленно раздевалась, оставляя одежды лежать разбросанными на полу, там, где уронила их. Сначала шифоновый шарф, нежнейших оттенков розового и зеленого, поплыл на пол. Затем она распустила завязки просторно развевающегося платья от «Норма Камали» и швырнула его на спинку «chaise-longue»[5]. Алекс следил, как она двигается по комнате, одетая только в шелковый лифчик телесного цвета, затаив дыхание, чтобы не потревожить ее. Он был в высшей степени заряжен, польщен тем, что эта таинственная львица исполняет шоу только для его глаз. Он откинулся в кресле, его глаза полузакрылись.

Он ошибался. В этот момент Кандида думала о нем не больше, чем об уровне осадков в Нидерландах. Она встала у окна и позволила тесемкам лифчика соскользнуть с ее мраморных плеч, а затем села, голая и беззастенчивая, за туалетный столик расчесывать свои каштаново-рыжие волосы. Алекс начал считать, но сбился после тридцатого движения. Кандида поднялась и встала перед ним, с бутылкой в руке, с легкой, ласковой улыбочкой, противоречащей дрожанию опасного огня в ее глазах. Щелчок пробки шампанского взорвался в комнате, и они оба засмеялись.

— Итак, Алекс, все наши птички сидят на своих насестах. Восемь лет потребовалось, чтобы добиться этого. Долгое время для того, чтобы накопить достаточно информации. Как там говорят в Сити? Информация — это сила.

— Нет, Кандида, — голос Алекса был хриплым. — Позволь мне поправить тебя. Информация не сила. Информация — это все.

Кандида вручила ему бокал шампанского, раздвинула его колени и Алекс привлек ее к себе; ее шелковистые бедра были плотно прижаты к грубой шерсти его костюма.

— Я хочу предложить тост, — шепнула она. — За нас и… Джека Делавиня.

Хрустальные бокалы звякнули, и они выпили до дна.

29 января, 1984

— Как Кандида?

Джек играл авторучкой, ритмически пощелкивая ее кнопкой.

— Плохо, Дик. Она настаивает на уходе из дома. Я говорил ей, что сам съеду с квартиры, если это сделает ее счастливее, но она утверждает, что ей все это противно. Думаю, это еще мягко сказано по сравнению с ее подлинным отношением ко мне. Я просто не знаю, как еще ей помочь. Одному Богу известно, кто ей поможет. Она переносит разговоры со мной только по телефону. Это уже не из-за Томми, это из-за нас — или, наконец, из-за меня.

Джек тяжело присел на стол в одной из небольших столовых на верхнем этаже здания «Хэйз Голдсмит» на Каннон-стрит. Ричард Белтон-Смит остановился сзади и потрепал его по плечу. Обычно он не выказывал своих чувств и очень сдержанно выражал поддержку Джеку в течение последних месяцев. Не хватало еще Джеку после потери сына опасаться за рассудок своей жены. Какого дьявола она не может взять себя в руки и вернуться к жизни? Они оба молоды, у них могут быть еще дети…

— Я говорил ей, что мы можем завести другого ребенка, — продолжал Джек, словно читая мысли босса, — и она чуть не убила меня. Буквально помешалась. Схватила нож. Думаю, что она искренне хотела убить меня. Конечно, ее вины здесь нет, это из-за перенапряжения.

Он почувствовал осторожное пожатие руки Дика у себя на плече.

— Джек, тебе нет необходимости быть здесь этим утром. Почему бы тебе не пойти домой? Возьми свободный день, свози куда-нибудь Кандиду. Я сам займусь Фицджеральдом.

— Нет, она не хочет разговаривать со мной даже по телефону, не говоря уже о том, чтобы видеть. Я звонил ей прошлым вечером и предложил встретиться. Она назвала меня проклятым убийцей. Спасибо, я предпочел бы остаться здесь. Лучше я уйду пораньше — я хочу съездить в Париж и повидаться с братом Кандиды, — Джек тяжело вздохнул. — Боже, это уже не дождь, а ливень. Я потерял сына, я, можно сказать, потерял жену, и чем я сейчас буду заниматься? Увольнять парня, которого уважаю. Знаешь, Дик, худшее в увольнении Фицджеральда то, что этот парень мне нравится. У него свежий взгляд на вещи, исключительно светлая голова, подлинно конструктивное мышление. Я уверен, что перед ним большое будущее. Если, конечно, он перестанет лапать каждую женщину в офисе и называть своих лучших клиентов трахаными подонками. Я был бы рад поддержать его…

В дверь постучали, и Джек заметно подобрался, прежде чем открыть ее. Алекс Фицджеральд стоял с другой стороны, небрежно засунув руку в карман брюк, а другой придерживая перекинутый через плечо пиджак. Фицджеральд славился умением заставить костюм от «Савиля Роу» выглядеть, словно какая-то тряпка с вешалок «Бартона». Предвзятые люди объясняли это его американским происхождением, хотя здесь было больше от психологии футбольного защитника. Он сверкнул улыбкой и со своей обычной заносчивостью прошел по комнате.

— Эй, парни, как насчет завтрака?

Никто из двоих мужчин не ответил ему ни на улыбку, ни на вопрос. Джек подвинул ему кружку с кофе и мрачно взглянул на него.

— Алекс, я предложил Ричарду присоединиться к нам, так как считаю, что вы заслуживаете того, чтобы выслушать не только мое, но и его мнение. Я должен признаться, что мы с ним пришли к одним и тем же выводам. Напоминаю, что при последнем обсуждении вашей работы у нас возникли некоторые претензии, не к вашим профессиональным способностям, а относительно вашего личного поведения. Мне очень жаль, но это мнение укрепилось, и я пришел к неприятному заключению, что ваш личный стиль полностью не соответствует имиджу, которого мы стараемся придерживаться в «Голдсмите».

Фицджеральд откинулся на кресле и медленно распечатал пачку сигарет «Мальборо». Целлофан шумно затрещал в тишине, последовавшей за откровенным высказыванием Джека. Глубоко затянувшись сигаретой, Алекс встретил взгляды двоих безупречно одетых англичан, сидевших напротив. Он неверно понял их намерения, не в первый, да и не в последний раз, и решил сыграть сцену с напускной бравадой.

— О'кей, парни. Вы меня прижали. Я старался, очень старался выглядеть англичанином в последние месяцы, но я не могу делать все сразу. Мне никак не удается избавиться от акцента. Ха-ха, Джек, ты достаточно времени провел по ту сторону лужи, ты знаешь, какие мы там все провинциалы — ноя наконец-то начал ходить к правильному портному! — Алекс рассмеялся, но никто не присоединился к нему. — Чего вы от меня еще хотите — чтобы я ходил в оперу? Играл в крикет? Вступил в Красный Крест? Пошел к логопеду? Поставьте себя на мое место, парни!

— Все не так просто, Алекс, — Джек со вздохом потянулся к лежащей перед ним серой папке. — Мы получили различные жалобы, кое-какие от членов нашего персонала, кое-какие от клиентов по поводу ваших, хм, взаимных отношений. Я далек от того, чтобы уговаривать вас измениться. Мы просто считаем, что ваши навыки и манеры лучше подойдут фирме иного рода, чем «Хэйз Голдсмит». Возможно, вам будет удобнее в американском учреждении?

Фицджеральд облокотился на стол, его глаза сузились, хмурое, мрачное лицо стало зловещим.

— Конечно, некоторые снисходительно относятся к вашему стилю действий, но слишком многие из наших людей считают, что ваше поведение трудно выносить, — продолжал Джек. — Это, возможно, просто вопрос культуры, но я не могу помочь вам наладить отношения с ними, и для вашего же блага…

— Ты задница! Ты — траханый, заносчивый, спесивый, высокомерный английский траханый хрен!

Дик вздрагивал на каждом выплюнутом Фицджеральдом слове, словно каждая непристойность била его в челюсть. Джек же сидел спокойно. Он ожидал, что Фицджеральд отреагирует резко — тот был не из тех, кто принимает критику нормально — и находил, что переносить такой ответ куда легче, чем мольбы предоставить еще одну возможность.

— Вы совершенно правы, что разозлились, Алекс. Я во многом должен нести ответственность за это. В конце концов, это я нанимал вас. Поэтому мы предоставим вам время и помощь, сколько потребуется, чтобы подыскать более подходящее место. Мы будем рады помочь…

— К дьяволу! — зарычал Алекс. — Как только мы распрощаемся, я даже не пописаю на вас, если вы загоритесь. Не делай мне никаких одолжений, приятель. Ты думаешь, что мне нужна твоя помощь, чтобы найти работу? Да меня десять фирм умоляют, чтобы я перешел к ним!

— Уверен, что это правда. У вас много талантов, Алекс, много, и мы станем беднее, потеряв вас. Я также заверяю, что вам будут выплачены премиальные, которых вы, безусловно, заслуживаете, мы назначим их по высшей ставке.

Успокаивающий тон Джека, казалось, разъярил Фицджеральда — тот вскочил на ноги, малиновый от гнева. Ричард Белтон-Смит тоже встал, готовый бросить между ними свое крупное тело, если потребуется. Его внушительное присутствие, казалось, остановило вспыльчивого американца.

— Чертовски верно, вы здорово обеднеете, — огрызнулся Алекс, — но я вам это так просто не спущу. Подождите и увидите.

С этой угрозой он схватил пиджак, забрал сигареты и решительно пошел к двери. Перед уходом Алекс оглянулся на человека, который унизил его.

— Эй, Делавинь! Ты ведь и сам не ангел. Думаешь, я не слышал о твоем мальце, который загнулся? — Джек не поднял головы, но Белтон-Смит предупреждающе положил руку на его плечо.

— Счастливчик Джек. Какая невезуха! Дверь с грохотом захлопнулась за ним.

Глава четвертая

В столовой «Франкфуртер Хоф» было около двадцати человек, когда Тедди спустилась туда к семи утра. Это была просторная комната, одна ее сторона была выделена представительному буфету с едой для завтрака — шесть видов яиц, копченая вестфальская ветчина, тонко нарезанный сыр, блинчики, фруктовый компот… Тедди подкрепилась апельсиновым соком и заказала кофе, так как не хотела, чтобы Конрад ван Бадинген застал ее за едой. Она рассеянно перелистывала «Интернэйшнл Геральд Трибюн», наблюдая за дверью.

Несколько минут спустя в дверном проеме появился человек и оглядел комнату. Он был высок и крепко сложен, консервативно одет в темно-серый костюм и темный галстук. Его светлые волосы были зачесаны назад. Официанты засуетились вокруг, будто его появление включило их бешеную активность. Тедди вернулась к газете, это был не ее человек. Немецкие банкиры, по ее ограниченному опыту, так не выглядели.

— Госпожа Винингтон?

Она подняла голову. Это был он!

Он щелкнул каблуками и склонился к ее руке, пока она вставала ему навстречу. Тедди подавила улыбку — Кандида была права насчет щелкания каблуками.

— Я Конрад ван Бадинген. Надеюсь, я не заставил вас ждать?

— Нет, вы пришли точно в срок. Заказать вам завтрак… кофе… чай?

Он улыбнулся ей, его серые глаза чуть потеплели.

— Нет, благодарю вас. В это время я обычно на службе. Я завтракаю с семьей в шесть утра.

Он сел, дожидаясь, когда Тедди начнет собеседование. Она взглянула на него и не удержалась от соблазна спросить:

— Конрад, скажите мне вот что — когда вы вошли, то отправились прямо к моему столу. Откуда вы узнали, как я выгляжу?

— Я не знал, но сделал разумные предположения. Я ожидал встретить агента по трудоустройству, женщину, англичанку. Это сузило мой выбор до трех. Я вспомнил ваш голос по телефону и дал вам лет двадцать пять — тридцать. Это сузило мой выбор до двух. Я выбрал ту, которая привлекательнее.

Он говорил обыденно, без видимой лести или намека.

— Итак, ваш выбор оказался удачен, — улыбнулась Тедди.

— Я обычно очень удачлив, — серьезно ответил Конрад.

Во время собеседования Тедди поняла, в чем, возможно, ошиблась относительно Дитера Шлимана. Если Дитер был хорош, даже очень хорош, то Конрад был просто великолепен. Он непринужденно рассказывал о своем прошлом, о своем образовании, семейной биографии, работе в «Делиус-Зеч». Его доверительность была естественной и раскованной — Тедди встречала очень немногих, кто мог так открыто говорить о своих успехах без малейшего высокомерия или уклончивости. Его карьера была незапятнанной, один триумф следовал за другим, господа из «Голдмен Сачс» умерли бы за такой список клиентов, как у него, и все же он оставался непосредственным. Он был финансистом par excellence[6], человеком силы, но и человеком благоразумия, чувствующим себя как дома в отношениях с трудными фактами и личностями, но и знающим психологию бизнеса.

— Конрад, расскажите мне чуть побольше о себе, — попросила она. — Что вы считаете своей наибольшей слабостью?

— Недостаток истинной веры в Бога — это, безусловно, моя наибольшая слабость.

Тедди онемела. Она ожидала обычных полухвалебных недостатков из стандартного списка, таких, как неумение принимать отказы, нетерпимость к посредственностям (или старым фаворитам), чрезмерная энергия и решительность, малое внимание семье, так как слишком много времени уходит на работу. Трудовым агентам часто предъявлялся список недостатков, который одним щелчком хлыста мог превратиться в достоинства. Конрад ван Бадинген не играл в глупые игры. Он отвечал серьезно, от сердца, не пытаясь предвидеть, как Тедди оценит его ответ.

— Религия имеет большое значение для вас?

— Да, конечно. Несомненно, мои колебания в вере имеют для меня большое значение.

Тедди не хотелось обсуждать эту тему. Ей понравилось, что Конрад был так честен, но его откровенность слегка смутила ее. Это было еще более личным, чем если бы он сказал ей, что у него импотенция.

— Есть ли что-нибудь еще? Какие-то профессиональные недостатки, которые признаете вы, ваши партнеры или руководство?

Конрад подумал немного, не отвечая.

— Да, есть. Я считаю, что мне не хватает «шарма». Я считаю, что в наше время от хорошего банкира требуется больше, чем мастерство в финансовых действиях, больше, чем мощный математический разум, больше, чем умение распределять, или «размещать влияние», как говорят наши американские друзья. Я считаю, что настоящему банкиру нужен шарм… сомневаюсь, что у меня он есть.

Тедди почувствовала, что влюбляется, и строго напомнила себе, что она помолвлена.

— Мне это совсем не показалось, — улыбнулась она. — Поверьте, у вас более чем достаточно шарма.

Она рассказала ему о должности в «Барнеков», подробно останавливаясь на преимуществах работы в подлинно всемирной фирме по сравнению с местной, такой, как «Делиус-Зеч». Конрад внимательно слушал, задавал точные вопросы и наконец согласился встретиться с ее клиентом. Записав подробности его анкеты, Тедди пожала ему руку и попрощалась. Ей нужно было успеть на самолет в Париж.

Аэропорт «Шарль де Голль» просто кишел людьми. Хаотичное столпотворение состояло из потенциальных иммигрантов, туристов и вечной пронырливой толпы бизнесменов в темных костюмах. Если аэропорт Франкфурта работал как часы, являясь примером немецкой аккуратности, то администрация «Де Голля», казалось, получала удовольствие от увеличения неразберихи, в последний момент меняя места посадки, закрывая паспортный контроль и манипулируя толпами опаздывающих и раздраженных пассажиров без видимой причины.

Тедди шипела от злости, когда наконец прошла таможенный досмотр. Был почти полдень, а первое собеседование было назначено в двенадцать тридцать, и бог знает, сколько времени еще требовалось, чтобы добраться до центра. Грубо протолкавшись в начало очереди к такси, она швырнула сумку на заднее сиденье, сунула водителю сотню франков для воодушевления и выкрикнула место назначения. Отъезжая, она услышала резкий, словно бьющееся стекло, голос англичанки в очереди: «Боже, эти французы неописуемо грубы!» Только тогда на губах Тедди появилась слабая улыбка.

Прибыв в отель «Георг V», она подбежала к стойке администратора и назвала свое имя. Служащий медленно просмотрел сообщения.

— Мисс Винингтон… да. Джентльмен ожидает вас в центральном холле, — он почтительно привстал и указал, — мосье барон де Клемент-Гранкур.

Кристиан де Клемент-Гранкур сидел в одном из парчовых кресел, стоящих в ряд в центральном вестибюле отеля. Он был безукоризненно одет, одна нога элегантно закинута на другую. Он выглядел как владелец отеля. По сведениям Тедди, так и было. Он встал и улыбнулся подходившей к нему Тедди.

— Кристиан? Я так сожалею, что заставила вас ждать.

— Это я должен извиниться за привычки моих соотечественников. Несомненно, вы — жертва отвратительного парижского уличного движения. — Его английский был безупречен, но с легким французским акцентом, показавшимся Тедди восхитительным.

— Может быть, нам перейти в более удобное место? — предложила Тедди. — Я зарезервировала комнату встреч.

Когда Тедди и Кристиан разместились в небольшом салоне, предоставляемом отелем для деловых встреч, выпили кофе и поболтали о том, чье уличное движение хуже — парижское или лондонское, Тедди вынула ручку и блокнот и занесла туда несколько кратких фраз, описывающих француза.

«Изощренный, обходительный стиль европейского высшего общества. Иссиня-черные, прямые волосы. Жгучие синие глаза — с чудесными морщинками в уголках. Расположен к связям. Высок. Воплощение французской манеры одеваться — белые носки, двуцветные туфли, рубашка с монограммой». — Этого было достаточно, чтобы при возвращении в офис напомнить ей, как он выглядит.

— Итак, Кристиан, начнем? Расскажите в общих чертах о вашей карьере, начиная с образования.

Он пожал плечами.

— Конечно. Боюсь только, что все это предсказуемо и скучно, — он обрисовал классическое образование француза высшего общества — лицей Луи ле Гран, университет, затем работа в различных финансово-экономических структурах, сотрудничество с Международным Валютным Фондом, вступление в инвестиционное банковское дело в «Шевадре-Дефорже», одном из немногих французских банков, успешно конкурирующем с англо-американскими дельцами. Карьера Кристиана была гладкой и необычно быстрой, хотя он объяснил ее тем, что оказался в нужное время в нужном месте, а не какими-то особыми талантами.

— Так значит, вам… сорок три? — подсчитала Тедди.

— Да. Как по-вашему, можно мне дать столько?

Тедди тщательно рассмотрела его.

— Нет, я бы не дала, — серьезно ответила она и сделала несколько заметок. — Вы женаты?

— Разве я выгляжу женатым?

Снова она изучила его лицо, его улыбающиеся глаза, подчеркнутые морщинками в уголках, тонкую верхнюю и припухлую нижнюю губу, разделенные виднеющимся рядом очень белых зубов.

— Нет, поразмыслив, я бы сказала — нет.

Он рассмеялся и налил себе еще кофе.

— Должен сказать, что вы — замечательно восприимчивая молодая женщина.

— А теперь скажите, Кристиан, как, по вашему мнению, ваша карьера будет развиваться с текущего момента?

— Ясно, что мне пора уходить из «Шевадре», если я вообще собираюсь уходить. Я достиг — как бы это сказать? — критической точки. Я ожидаю, что в ближайший год-два меня продвинут в управление, а во Франции не считается comme il faut[7] уходить после этого. Итак, я вожу носом по земле, вынюхивая возможности.

Тедди не поддержала усмешки по поводу созданного им образа чистокровной гончей — ей было слишком трудно представить длинный, аристократический нос Кристиана обнюхивающим такой низменный объект, как земля.

— Позвольте мне рассказать о вакансии, которую я пытаюсь заполнить. Наш клиент — одна из крупнейших инвестиционных корпораций. Боюсь, я не могу раскрыть имя предприятия на данной стадии переговоров, но уверяю вас, это очень авторитетное учреждение. Им нужен партнер, чтобы поддержать их усилия в континентальной Европе. У них есть отделения в Штатах, в Великобритании, на Дальнем Востоке, а также представительство в Восточной Европе, поэтому сейчас Континент должен стать их приоритетным регионом. У них воистину впечатляющая история развития — если мы продолжим общение, я смогу показать вам список дел. Я советую вам отнестись к предложению очень внимательно, так как ваши взгляды на рынок имеют много общего со взглядами моего клиента. Их обязательства не вызывают сомнений, а с имеющимся в распоряжении капиталом их возможности просто безграничны… — голос Тедди сбился. Пока она превозносила «Барнеков», от нее не ускользнуло, что, хотя Кристиан и был внимателен, основное его внимание сосредоточилось на ее ногах. Тедди осадила его строгим взглядом, но Кристиан, слишком уклончивый, чтобы выказать смущение, уверенно встретил ее взгляд.

— Я подумывал именно о чем-то подобном. Могу я теперь свободно задавать вопросы?

— Конечно, сколько угодно. Я отвечу как можно подробнее. Но, понимаете, я не могу дать вам детальные сведения о клиенте, пока не включу вас в выписку.

— Почему родители назвали вас Тедди? Я, конечно, знаком с Тедди Рузвельтом, Тедди Кеннеди, даже с мишками Тедди… — протяжно сказал он, — но никогда еще не встречал женщину по имени «Тедди».

Она рассмеялась, обезоруженная вопросом.

— Тедди — мое прозвище. Мое настоящее имя — Теодора. Сомневаюсь, чтобы вы встречали женщину, которую звали бы и так тоже.

— Теодора. Красивое имя, и очень вам подходит. Впредь я буду звать вас Теодорой, если вы позволите эту смелость.

Тедди наклонила голову.

— А теперь мой следующий вопрос — есть ли у вас приглашения на ужин этим вечером? Я знаю местечко, недалеко от отеля, где просто гениальный шеф-повар. Позвольте мне пригласить вас попробовать подлинные шедевры французской кухни. Там мы сможем продолжить разговор об этом предложении.

— Как мило с вашей стороны, — улыбнулась Тедди. — Звучит весьма соблазнительно, но у меня очень напряженная поездка. До вечера мне предстоит еще пять встреч, а ночью я должна вылететь в Нью-Йорк. Жаль, но я вынуждена отказаться.

— Но вы вернетесь в Париж? — заинтересованно спросил Кристиан.

— О да, при условии, если вы или кто-то еще из кандидатов, с которыми я сегодня встречусь, продолжит переговоры с моим клиентом. Тогда я вернусь.

— В таком случае, я обязан принять решение. Разумеется, я буду рад продолжить переговоры с вашим клиентом, и с вами. Итак, будет ли у нас, как бы это назвать… свидание?

Тедди снова рассмеялась. Кристиан, безусловно, был кандидатом, которого следовало удерживать на расстоянии вытянутой руки — и даже этого могло оказаться недостаточно для безопасности.

— Давайте пока оставим это. Когда я вернусь из Нью-Йорка, то составлю выписку, в которую, конечно, буду рада включить ваше имя. Тогда я позвоню вам, чтобы договориться о второй встрече, и сообщу немного больше информации…

— …и позволите мне пригласить вас на ужин. — Кристиан закончил за нее фразу.

— А пока я только могу сказать, что мне было очень приятно с вами познакомиться, — ответила Тедди.

— Это мне было очень приятно с вами познакомиться, — Кристиан склонился к ее руке, легко прикоснулся к ней губами и вышел из комнаты.

Эти жаны и фрицы, целующие руки и щелкающие каблуками…

— Кандида, Глория Мак-Райтер пришла к вам на прием, — секретарь ЭРК позвонила по внутренней связи в кабинет Кандиды.

— Скажи, чтобы Джейми подошел ко мне, а затем приведи ее сюда, Джулия.

Кандида любила вызывать Джейми на беседы с кандидатами-женщинами — всегда полезно знать восприятие мужчины, даже если Джейми не всегда объективно оценивал особо прекрасных представительниц прекрасного пола.

Собеседование началось неважно. Глория пролетела в кабинет мимо Джулии и открыла дверь с возгласом:

— Ох, а я думала, что здесь Тедди!

— Она в отъезде на этой неделе. Меня зовут Кандида Редмейен.

— Приятно познакомиться, Канди, — Глория плюхнулась в кресло, оставив для Джейми место посетителя на диване и проигнорировав протянутую руку Кандиды. Лицо Кандиды слегка заледенело.

— Глория, давайте поговорим о вашей прошлой карьере, а затем наметим возможные варианты, которые могут заинтересовать вас.

— Нет, черт побери! — возмутилась Глория. — Канди, у меня нет времени сидеть здесь из-за этого. Ты все насчет меня знаешь. Я торговец валютой в «Стейнберге». Ты мне позвонила, так что выкладывай карты на стол и говори, что у тебя есть.

Джейми изучал узор диванной обшивки, будто собирался запомнить его наизусть. Наступила длительная пауза. Глория вытащила пачку сигарет и закурила.

— Подай мне пепельницу, дружок, — подмигнула она Джейми.

Тот умчался из комнаты.

— Глория, я понимаю, что у вас в высшей степени напряженное расписание, — едко прозвучал хорошо поставленный голос Кандиды. — Как и у всех нас. Десятилетний опыт выучил меня, что самый эффективный метод проведения собеседования — позволить кандидату высказаться первым. Таким образом мы не теряем время на предложение должностей, которые не заинтересуют вас, или на которые не подойдете вы. Я буду вам безмерно признательна, если вы позволите мне действовать так, как я считаю нужным.

Глория пожала плечами.

— О'кей, дружок, только давай пошустрее. У меня есть места, чтобы пойти, люди, чтобы повидать, деньги, чтобы делать. Мне почти двадцать семь, я прибыла из страны свободных и дома смелых. — Кандида заметно поморщилась, но Глория невозмутимо понеслась дальше. — Я начала работать в «Стейнберге» в Нью-Йорке после колледжа. Я начала брокером, но у меня не заняло много времени, чтобы догадаться, что это ерунда, и я пристроилась к Мичинелли, когда он прибыл в Нью-Йорк и был переведен в отдел торговли. Мы с Майком поняли, что сердце валютного обмена в Лондоне, поэтому пару лет назад он вернулся сюда, а затем вызвал меня для помощи. Было трудно, поверь мне, оставить Нью-Йорк… но когда долг зовет, Глория Мак-Райтер ему следует! Ты знаешь, что я имею в виду, Канди — мы, девочки, своих не подводим, так? — она потушила сигарету и тут же закурила другую.

— Объясните, почему вы не захотели быть брокером?

— Дьявол, брокеры прославились тем, что шляются от двери к двери. Ты когда-нибудь встречала брокера, которому не хотелось бы свернуть шею?

Джейми сидел как на иголках. Скажет ли ей Кандида, что сама была брокером до основания ЭРК? Безусловно, нет — Кандида не позволяла себе оказывать давление, не убедившись в своем преимуществе. В любом случае он сомневался, что Глория способна смущаться.

— Как бы вы различили роли брокера и торговца?

— Легко. Когда брокер звонит клиенту, то рассказывает, что у него есть, и продает клиенту то, чего тот хочет. Когда звонит торговец, то спрашивает клиента, чего тот хочет, и продает то, что у него есть. Этому меня выучил Майк, — самодовольно закончила Глория.

— Но теперь вы в собственной банковской торговле, Глория, поэтому у вас нет клиентов.

— И спасибо за это доброму Господу! Они же все тупые, как пни. Нет, наш путь — это инвестировать свои собственные деньги в свои собственные прибыли. Почему мы должны помогать растяпам своими идеями?

— Действительно, почему? — изобразила согласие Кандида. — А теперь расскажите мне о Майке Мичинелли. Вы с ним работаете в тесном сотрудничестве?

— Теснее не бывает. Мы с ним вот так, — Глория крепко сцепила два пальца с ярко-алыми ногтями.

— Он хороший руководитель? Вам нравится работать под ним?

— Мне нравится работать под ним, поверх него, вокруг него, бок о бок, спина к спине… мы действительно близки, понимаешь, на что я намекаю, Канди? Мы с Майком знаем друг друга — интимно — с тех пор, как мы встретились в грешном Сити.

— Да я, кажется, поняла, на что вы намекаете. Очень интересно. Есть ли у вас какие-нибудь недостатки как у торговца, Глория?

Глория недоуменно взглянула на Кандиду. Самоанализ не был ее сильной стороной.

— По-моему, Глория, — вмешался Джейми, — хм, Канди имела в виду, нет ли у вас каких-нибудь сторон профессиональной жизни, которые вы хотели бы улучшить?

— Да, есть две вещи, которые я хотела бы улучшить. Моя зарплата и премия.

Глаза Кандиды и Джейми встретились. Взгляд Кандиды был суровым, Джейми — очень смущенным.

— Ну, пожалуй, теперь мы поговорим о том, как вы сможете этого достигнуть. Вы были бы рады остаться в Лондоне на ближайшие несколько лет?

— Рада? Да мне от этого рукава грызть хочется! Давай будем честными, Канди — Англия растит чертову уйму ослов. Таковы англичане, кроме присутствующих, конечно — но рынок здесь, а девочка там, где рынок. Поэтому я останусь на некоторое время.

— Мы вступили в переговоры с учреждением высшего класса, которое ищет старшего торговца. Для вас это значительное повышение в должности и пропорциональное увеличение оплаты.

— Пропор… что?

— Будут больше платить, — с расстановкой выговорила Кандида, словно давая объяснения капризному недоразвитому пятилетнему ребенку.

— На сколько больше?

— Там посмотрим, но, думаю, мы будем договариваться о сумме, сотни на три большей, чем ваш текущий заработок, и о неограниченных премиях во время работы — здесь можно поторговаться.

— И мы говорим о стерлингах, верно?

— Абсолютно.

— Неплохо. Какое учреждение?

— «Хэйз Голдсмит».

Джейми чуть не подавился кофе и сделал вид, что закашлялся. За все время работы в ЭРК он ни разу не слышал, чтобы Кандида пыталась кого-нибудь устроить в «Хэйз Голдсмит».

— Не знаю, — засомневалась Глория. — Разве это не английский торговый банк? Мне кажется, что там полно всех этих охотящихся, стреляющих, рыбачащих дохляков.

— Именно поэтому они и хотят кого-нибудь наподобие вас, — пояснила ей Кандида. — Им нужен глоток свежего воздуха — чтобы кто-то пришел и встряхнул их немножко, повымел всю эту паутину. Мне кажется, что вы человек, способный это сделать.

Глория все еще не выглядела согласной, поэтому Кандида продолжила:

— У них хорошие специалисты, Глория. Там первоклассный директор отделения, Малькольм Фиачайлд. Он лично приходил ко мне рассказать о новой стратегии. Она динамична, и у них есть капитал для действий. Чего у них пока нет — это звезды в отделе.

Джейми сидел в стороне, наслаждаясь зрелищем Кандиды — или Канди, как он думал о ней сейчас — в действии. Она была похожа на великую актрису с прошением на аудиенции, точно рассчитывающую паузы и интонацию.

— Найти звезду — это их единственная проблема, — многозначительно говорила Кандида. — Не так уж много таких вокруг — во всем Лондоне, может быть, только два или три человека нужной величины…

Глория подалась вперед на кресле, согласно кивая головой; сигарета была забыта.

— Я знаю, как там будут взволнованы, когда я назову ваше имя, — вздохнула Кандида. — Малькольм уже упоминал вас, но я его предупредила, что вас будет очень трудно увести из «Стейнберга». Он уполномочил меня сообщить, что заплатит столько, сколько потребуется.

— Хм, он так сказал? Похоже, этот парень знает, как обходиться со своими торговцами.

— О да, для вас — то есть, для подходящего человека — он говорил об открытом жаловании, гарантированных премиях, машине по вашему выбору за счет «Хэйза», полноценном и прочном доходе, работе…

— Кажется, мне следует встретиться с ним.

— Конечно, и я так думаю, — серьезно кивнула Кандида. — Джейми?

— О да. Конечно, Канди, и я так думаю, — он присоединился к киванию, отчего все трое стали похожи на плюшевых собачек на задней полке автомобиля.

— Итак, договорились? Я могу передать Малькольму хорошие новости?

— Да. Хоть сегодня. Передай ему, что я поговорю с ним. Мне надо это обсосать и посмотреть, а, Канди?

— Да, Глория, — сладко улыбнулась Кандида. — Обсоси это и посмотри. Я вся буду за тебя.

Женщины тепло пожали друг другу руки, и Глория покинула кабинет, вульгарно виляя бедрами и послав Джейми прощальное, намекающее подмигивание. Дверь захлопнулась за ней.

— Разве Малькольм действительно жаждет заполучить Глорию? — спросил Джейми своего босса.

Кандида захлопнула папку с бумагами.

— Он никогда даже и не слышал о ней. Пока.

Джейми был озадачен не слишком благоразумными ссылками Глории на Майка. Он не разделял непроизвольного отвращения Кандиды к американке, находя ее скорее привлекательной и в чем-то уязвимой со всей ее бравадой. Безмерное бесстыдство Глории, позволявшее ей быть раскованной и независимой, показалось ему странно трогательным. Однако, сейчас он гораздо больше беспокоился об уязвимости Тедди, а не Глории. Ему не верилось, что Майк так глуп, чтобы завести интрижку под носом у Тедди, но, с другой стороны, какой смысл Глории объявлять о связи, которой нет?

— Кандида, — теперь, когда Глория ушла, он и помышлять не мог назвать ее «Канди», — как вы думаете, что нам делать относительно Тедди?

— Ммм? Что значит — «делать относительно Тедди»? Мы не будем делать ничего относительно Тедди.

— Ну, вы слышали, что Глория сказала о Майке… По-моему, Тедди должна это узнать.

— Узнать что? Узнать, что ее любимый женишок подцепил на службе подружку прямо перед свадьбой? Узнать, что он подонок?

— Да. Я думаю, что мы должны рассказать ей.

— Будь умнее, Джейми. Либо Тедди это уже знает, либо не хочет знать. Да и какая разница? У Тедди с Майком будут проблемы побольше, чем пятно неверности. Какое имеет значение, кто на чем сдвинулся?

— Значит, по-вашему, это правда?

— О да, я уверена, что правда. У Глории нет мозгов, чтобы подделывать ситуацию. Она просто надеялась произвести на нас впечатление. Да и Мичинелли не тот парень, чтобы отказаться от услуг Глории. А ты? — Кандида цепко взглянула на Джейми, и тот залился румянцем.

— Я не помолвлен.

— Хорошо, давай дождемся твоей помолвки, тогда и продолжим рассуждать о верности. Ты можешь делать что угодно, можешь рассказать все Тедди, если тебе так хочется, но мой тебе совет — оставить все как есть и отвалить.

И Джейми отвалил из ее кабинета.

Выходя из «Георга V», Тедди получила записку с просьбой срочно позвонить Тому Пит-Риверсу, ее бывшему боссу в «Стейнберге». Она позвонила ему из аэропорта.

— Том? Это Тедди Винингтон.

— Тедди! Как поживает моя любимая девочка? — голос Тома заревел в телефонной трубке. Половина Парижа, наверное, услышала его.

— Замечательно, Том, просто замечательно, но сейчас я в аэропорту, прямо перед вылетом в Нью-Йорк, поэтому не знаю, чем могу быть полезна…

Том понизил голос до шепота.

— Тедди, понимаешь, я в офисе, — употребил он общепринятое обозначение для «я не могу говорить», — но мне случилось услышать о… хм, проекте, которым ты сейчас занимаешься, и я хотел дать тебе знать, что, возможно, заинтересуюсь им, если у тебя нет ничего более подходящего.

— Том! Я не могу поверить в это! — ахнула Тедди. — Ты, и уходишь из «Стейнберг Рот»? Это немыслимо! Почему, ради Бога? Что-то случилось? Я думала, что ты там как рыба в воде — я и не мечтала о переговорах с тобой!

— Ну, обстоятельства изменились… вышли из-под контроля… другие факторы… я могу объяснить… возможно, смена места действия будет наилучшим… — шептал он торопливо.

— Слушай, Том, это невозможно обсуждать сейчас. Конечно, ты будешь кандидатом. Кстати, у меня есть твой домашний телефон — могу я позвонить тебе завтра вечером?

— Я так тебе благодарен, Тедди. Именно это я и хотел услышать. Счастливого тебе полета.

Телефон щелкнул, и Тедди осталось только гадать, что же такое происходит в «Стейнберг Рот». Наверное, что-то потрясающее, если такой человек, как Том, уходит или подумывает уйти — однако, потери «Стейнберг Рот» могут обернуться ее прибылями. Теперь у Тедди было три ведущих кандидата на должность в «Барнеков», плюс пара запасных. Пока удача была на ее стороне, но Тедди не была такой простушкой, чтобы хвалить себя за это. Итак, теперь нужно было лететь в Нью-Йорк, закончить первую стадию поиска.

Тедди успокоилась. Даже если среди американцев не найдется соперников, дела уже выглядят хорошо, и в ФРЖ, конечно, будут довольны. Она надеялась, что и Кандида будет довольна. Но больше всего она надеялась, что Майк будет доволен, и гордилась собой.

Выбрать американских кандидатов было труднее, чем европейских. Во-первых, мало кто из американцев был достаточно знаком с европейским рынком, чтобы справиться с работой, во-вторых, мало кто из американцев хотел или имел возможность переехать в Лондон ради неопределенного назначения. Но Тедди удалось найти человек пять очень заметных, хоть немного интересующихся поисками работы и, самое главное, готовых встретиться с ней.

Первым, с кем она встретилась в Нью-Йорке, был Стретч Логан. Потребовалось ровно пятнадцать минут за чашкой кофе в «Карлейле», чтобы оба поняли, что встреча была бесполезной. Стретч был высок — более шести футов ростом, — вежлив, практичен, деловит. Он проявил некоторый интерес при условии, что клиент, которого представляет Тедди, не «Барнеков». Лицо Тедди выдало разочарование.

— Честно говоря, Тедди, — пожал плечами Стретч Логан, — я предполагал, что ваш клиент и есть «Барнеков», поэтому не захотел тратить впустую ваше время. Мы с Полом Драйвером давно знакомы и давно выяснили отношения. Он больше не захочет со мной работать, даже если я этого захочу.

Он был так любезен, что назвал несколько имен, которые могут оказаться подходящими и пожелал успешного завершения поиска. Вторая встреча была назначена с Бобом Броучманом, преуспевающим банкиром из западного Нью-Йорка. Тот проявлял живой интерес, но Тедди отклонила его. Он просто был слишком стар для должности — приятный пожилой человек с двадцатипятилетним опытом банковского дела, давно потерявший страсть к работе, если вообще ее имел. Тедди перекусила пирожными с третьим кандидатом, Джимом О'Брайеном. Он был впечатляющ — имел развитое деловое чутье и настрой на победу — но считал, что в настоящее время его интересы находятся в Штатах. Он нехотя согласился подумать о переезде в Англию, но Тедди инстинктивно почувствовала, что его окончательный ответ будет отрицательным.

— Если бы я был на вашем месте, я бы обратился к Эстер Левинсон в «Солли», — неожиданно сказал О'Брайен, уходя.

— Это интересно — но почему?

— Она прекрасный специалист, вот и все, — пожал он плечами. — Я очень хорошо ее знаю. Она мне нравится, и я ценю ее. У меня сложилось впечатление, что она подумывает оставить Нью-Йорк. Это стоящее дело.

Они крепко пожали друг другу руки, и он ушел.

Эстер Левинсон уже была намечена на следующую встречу. Когда Тедди договаривалась с ней по телефону, та настояла на встрече в офисе «Соломона», а не в отеле. Это удивило Тедди, так как очень немногие приглашали агента по трудоустройству в свой офис. Она намекнула Эстер, что было бы благоразумнее назначить встречу в другом месте.

— Благоразумнее?! — горячо возмутилась Эстер. — Кому это благоразумие нужно? Нет ничего незаконного во встрече с агентом по трудоустройству. Дьявол, я проявляю больше лояльности, оставаясь у себя в кабинете, чем жульнически встречаясь с ним в какой-нибудь дыре за углом!

Итак, Тедди, страдающая от воздушной болезни после стольких перелетов и несколько взвинченная после стольких чашек кофе, в должное время приехала в «Соломон Брадерс» и спросила Эстер Левинсон. Ее провели в просторный, открытый кабинет с громадным столом посреди, за которым сидела маленькая темноволосая женщина, кричавшая в телефон:

— Бога ради, Билл, я говорила об этом еще неделю назад! Сколько же времени нужно, чтобы заставить тебя, паршивца, приехать сюда с парой чертежей? Бога ради, я вовсе не прошу. Я просто обращаюсь в департамент внутренних исследований, чтобы оттуда приехали с небольшим внутренним исследованием! — она указала Тедди на место по другую сторону стола. — О'кей. Нет, не в четыре часа. В три часа, — наступила пауза. — Три пятнадцать. Это мое последнее слово, — еще пауза, затем она заулыбалась. — Я тоже люблю тебя, Билл. Три пятнадцать.

Она повесила трубку, сдвинула на лоб большие очки в роговой оправе и лучезарно улыбнулась Тедди.

— Спасибо, что приехали сюда. Я по шею занята подготовкой презентации клиента, а эти типы из исследовательского отдела не слишком-то шевелятся. Когда вы прилетели? Хорошо добрались? Хотите кофе?

Эстер говорила быстрее, чем Тедди когда-либо слышала, и делала десять дел одновременно — наблюдала за экраном, просматривала ежедневник, перекладывала папки на столе — однако, Тедди не казалось, что на нее не обращают внимания. Эстер нашла то, что искала — коробочку тонких сигарок, и предложила одну Тедди.

— Курите?

— Нет, спасибо.

Тедди смотрела, как Эстер Левинсон зажгла сигару, глубоко затянулась и откинулась в кресле.

— Эти лучше, — выдохнула колечко дыма Эстер. — Я оставила сигареты два года назад, когда мой друг предложил мне для разнообразия переключиться на сигары. Теперь я выкуриваю их два десятка в день. Я исключила все остальные пороки — я не пью, я отдыхаю, сижу на диете с пониженным холестерином, прохожу курсы очистки организма, хожу на терапию, но даже и не думала бросать курение. Итак, перейдем к делу?

Тедди не сразу приспособилась к общению с Эстер, так как никогда еще не встречала курящую женщину-банкира, и уже забавлялась, представляя, как на нее отреагирует Пол Драйвер. Она открыто высказала причины своего приезда.

— Эстер, я упоминала по телефону, что нас уполномочили найти старшего партнера для клиента, намеревающегося начать крупномасштабные действия в Европе. Некоторые люди советовали поговорить с вами — мы слышали о вас очень много хорошего…

Лицо Эстер расплылось в широкой ухмылке.

— …и кое-что очень плохое, держу пари! — закончила она за Тедди.

— Нет, вовсе нет. Но, должна признать, я знаю о вас не слишком много, поэтому буду благодарна, если вы расскажете о себе подробнее, — Тедди приготовила ручку и блокнот.

Эстер не стала терять время на расспросы о клиенте, она начала рассказывать со скоростью пулемета, едва переводя дыхание.

— Конечно, расскажу. Мне тридцать девять лет. Я выросла в Нью-Йорке, в юго-восточной его части, если это вам что-то говорит. Мой папа был булочником — лучшие батоны к югу от парка Грамерси. Мама умерла, когда мне было десять лет, поэтому я много времени провела, присматривая за младшими сестрами и братьями и помогая папе. Я обучалась в Колумбии, а затем пошла на вечернее отделение, где училась на магистра экономики управления, но у меня не было слишком много времени на учебу, понятно? В общем, меня выпихнули оттуда… — Эстер шлепнула себя по упитанному заду, — и, к моему стыду, я закончила обучение только три года назад, в нагрузку ко всему этому. Я собрала команду из шести человек — хорошую команду, — и мы приложили дьявольские усилия, чтобы охватить в Европе все, что движется. Это была сверхтрудная задача — в «Солли» не было специализации по объединениям — но, кажется, мы с ней справились и делаем все, на что способны. Когда я только устроилась в отделение, клиенты обычно смеялись, когда я приходила к ним. «Мы работаем исключительно с «Голдмен Сачс», «Мы работаем исключительно со «Стейнберг Рот», «Мы работаем исключительно с «Бергофф Вентрауб». Турки ограниченные. Ну, а мы ни с кем не работаем «исключительно» — и тем не менее, сейчас мы на высоте. — Эстер закончила коротко и просто. — Люди больше не смеются, когда я звоню им.

Тедди очень ясно видела, почему они не смеются.

— А в будущем, Эстер? Как вы представляете развитие своей карьеры?

— Ну, здесь я надеюсь на вас, Тедди. У меня есть некоторые причины, личные причины, по которым я хочу выехать из Нью-Йорка. Кроме того я страстно хочу попасть в Европу, мне необходимо приобщиться к культуре, понимаете? Работая в «Солли», я не могу никуда выехать — они, наоборот, тянут людей из Лондона. Я объяснила им свои намерения, у нас нет претензий друг к другу. Пока я не нашла ничего подходящего, но надеюсь, что вы что-нибудь предложите.

— Думаю, что могу предложить. Может быть, сначала вы расскажете, почему хотите оставить Нью-Йорк?

— Конечно. Будет нечестно по отношению к вам, если вы не узнаете все. Видите ли, я провела восемнадцать лет в этой чертовой дыре, работая до седьмого пота, чтобы добиться приличной жизни. Если приличной жизнью считать профессиональную карьеру и деньги в банке, этого я достигла. Чтобы преуспеть в этом бизнесе, в этом городе — нужно притворяться, нужно просить и умолять, нужно быть беспощадным и играть намертво, нужно быть в нужное время в нужном месте, нужно играть по их правилам, особенно, если ты — женщина. Нужно ко всему иметь единственно верное отношение — или лучше, не иметь отношения вообще.

Тедди понимающе кивнула.

— За последние два года я решила, что это еще не приличная жизнь — для приличной жизни этого мало, — продолжила Эстер. — Мне тридцать девять, Тедди, а у меня нет потомства. В двадцать лет у меня не было времени бегать на свидания, в последние же несколько лет я уделяла этому немало внимания, но, должна сказать, найти одного хорошего человека в Нью-Йорке труднее, чем продать песок кочевникам. Шесть месяцев назад я решила, что в пятьдесят лет мне будет мало двадцати мандатов объединений, чтобы считать, что я чего-то достигла в жизни, — она резко указала на кучу папок, выстроившихся в ряд на полке за ее спиной. — Я хочу ребенка, или даже нескольких. Я хочу оставаться в согласии со своими чувствами — или, точнее, прийти в согласие с ними — я все-таки женщина, Боже мой! Это нелегко в Нью-Йорке, дьявол, да и везде нелегко. За все время я не встретила в Нью-Йорке мужчины, который был бы достаточно хорош даже для того, чтобы с ним поужинать, не говоря уже о том, чтобы найти в нем хорошего мужа и отца. Если я за тридцать девять лет никого не нашла, кого я найду в ближайшие несколько лет? Не думайте обо мне неверно, Тедди. Я не тряпка, я — боец, и достаточно умна, чтобы знать, за что биться.

Честность и открытость этой женщины произвели глубокое впечатление на Тедди. Она надеялась, что любовные планы Эстер Левинсон в Лондоне не окажутся слишком оптимистичными.

— Эстер, но почему вы думаете, что в Европе легче найти хорошего человека?

— Я так не думаю, — громко расхохоталась Эстер. — Я всего лишь сказала, что потеряла надежду найти хорошего человека.

— Но, чтобы завести ребенка… когда вы предполагаете начать семейную жизнь?

Эстер заглянула в ежедневник.

— У меня записано, что с двадцать четвертого декабря прошлого года. Если мой акушер не законченный осел, это должно быть, случилось на рождественской неделе.

Тедди недоуменно взглянула на нее.

— Я на четвертом месяце беременности. Я же сказала, Тедди — я не тряпка.

Тедди не сомневалась, что Эстер согласится работать в «Барнеков». Вопрос был в том, согласятся ли в ФРЖ принять ее на работу. Она провела с Эстер больше часа и неохотно с ней рассталась. У Эстер было львиное сердце. Перед принятием решения она точно учла все обстоятельства, которые нужно преодолеть, и подсчитала риск своего плана. Дело было не в том, что в «Соломоне» хотели, чтобы она ушла из-за своего материнства — там были бы рады взять ее обратно после отпуска. Дело было не в отце ребенка, который даже не знал, что скоро станет отцом. Просто Эстер понимала, что выбрала новую жизнь, и хотела изменить ее радикально. Ее обязательство работать было неизменным — теперь ей было для кого добиваться успеха. Эстер была добросовестной дочерью и сестрой — она помогла отцу рано уйти от дел и перевезла его в солнечную Флориду, выучила братьев и сестер, теперь они делали независимые карьеры. Она была добросовестным сотрудником, постоянно работая по шестнадцать часов в день. Не собиралась сдаваться и сейчас.

— Я так представляю, Тедди, — объяснила Эстер. — Если мне позволят начать работу, скажем, в сентябре или октябре, я найду пару месяцев, чтобы изучить тонкости и наметить пути действия до того, как взять месяц на ребенка.

— А захотите ли вы вернуться к работе после рождения ребенка?

— Конечно, ведь у меня нет выбора. Выбор может быть, когда ребенка заводят двое, а я одна буду нести ответственность за его воспитание. Я никогда не подведу фирму, потому что никогда не подведу своего ребенка.

— Я уверена, что наш клиент учтет это.

Тедди выразила уверенность, хотя и подозревала, что будет очень нелегко доказать Полу Драйверу, что у нее голова на месте. Она рисковала лишиться доверия клиента, предложив ему Эстер. Женщина, американка, беременная и при этом незамужняя — все это отнюдь не соответствовало критериям, полученным от заказчика.

К счастью для Тедди, Кандида не сопровождала ее в поездке в Нью-Йорк. Кандида меньше прониклась бы положением Эстер Левинсон, хотя Тедди знала, что ее босс высоко оценила бы хватку и силу характера Эстер. Но Кандида в это время была озабочена устройством собственного кандидата. Она договорилась встретиться с Малькольмом Фиачайлдом за чашкой кофе в «Лангане». Как она и предвидела, тот ухватился за возможность увидеть ее. Малькольм уже больше года был на привязи у Кандиды и не проявлял никаких признаков желания сбежать. Кандида приручала его, как приручают охотничьего щенка — не жалела похвал, была быстра на выговоры — и его доверие было постоянным. Кроме того, она иногда позволяла ему спать в постели хозяйки.

Этим утром Кандида была настроена снисходительно. Она ласково поцеловала Малькольма в щеку и позволила взять себя за руку, когда они уселись в маленькой нише в глубине бара.

— Кандида, дорогая, мы не виделись целых три недели…

— Две недели, Малькольм. Мы ходили в «Ковент Гарден» две недели назад.

— Ну, а мне, как всегда, казалось, что дольше. Все-таки смотреть проклятую «Турандот» и видеться с вами наедине — не одно и тоже. Когда вы позволите мне забрать вас на выходные?

— Сейчас для этого слишком напряженный момент — у меня Тедди в Америке, Джейми в Париже, а Луиза и Филип бог знает где. Я даже оторвала Дэвида от расчетных книг и попросила помочь в поиске. Все вечера и выходные я провожу у телефона. Обещаю, что летом мы сможем куда-нибудь уехать. Как бы то ни было, сегодня мы вместе, порадуемся хотя бы этому. Кстати, у меня для тебя хорошая новость.

Малькольм чуть не задохнулся от предвкушения.

— Давай выпьем немного шампанского, а затем я расскажу тебе о… об одной маленькой идее, которая у меня появилась. Интересной мысли, я бы так сказала…

Шампанское было заказано, налито и выпито. Малькольм ловил каждое слово, слетающее с губ Кандиды. Она рассказала ему о Глории Мак-Райтер, что та — ловкий и успешно работающий торговец — пришла в ЭРК и попросила подыскать другую работу. Глория была сыта по горло «Стейнбергом», но не хотела вывешивать анкеты, а просто попросила Кандиду переговорить с несколькими известными фирмами и узнать об условиях.

— Тебе известно, как редко появляется кто-нибудь стоящий, Малькольм? Сейчас никто не ищет работу. Глория решила, что с нее достаточно — ей не нравится старший торговец в «Стейнберге» и она считает, что уровень руководства ухудшается. Я вспомнила, как ты возмущался мной в октябре по поводу перемещения Билла Бареджа и других, и подумала, что могу загладить вину, предложив тебе Глорию. И вот она здесь, на тарелочке. Возможно, лучший торговец в Лондоне. С моими наилучшими пожеланиями.

Кандида подозвала официанта, чтобы тот принес еще бутылку шампанского. Ей не потребовалось долго убеждать Малькольма, что Глория лучший торговец в Лондоне. Через час он не только набросал предварительные условия контракта, но и дал убедить себя, что взять Глорию — его собственная идея. Они выпили за его гениальность, и Кандида скромно приняла его благодарность за оказанную помощь.

— Итак, Малькольм, я предложу Глории встретиться с тобой на этой неделе, и мы быстро договоримся. А теперь расскажи, как дела в «Голдсмите»… какие ходят слухи?

Два часа в обществе Кандиды и две бутылки шампанского сделали Малькольма ручным и доверчивым.

— Трудности, Кандида. Доходы от торговли в прошлом году упали. Львиную долю добыл Джек, но в этом, полагаю, нет ничего неожиданного. Он очень много делает для фирмы. Белтон-Смит наполовину отошел от дел, он пока еще руководит, но принимать решения оставляет Джеку. Должен заметить, Джек неплохо действует в финансовых корпорациях, он сумел притащить нескольких новых хороших клиентов.

— Кого? — быстро спросила Кандида.

— Он пошел в «Боуджес» и сумел уговорить их отдать нам в ведение реестры фондовой биржи. Фактически, стащил их из-под носа «Стейнберга». Сейчас он работает над одним весьма доходным делом по торговому объединению для клиента из Великобритании с противоположной стороной из Италии, но мало рассказывает мне об этом. Он такая заносчивая задница — иногда обходится со мной, будто я ребенок. Я дьявольски настроен доказать ему, что могу создать собственную команду! — рыжеватые брови Малькольма нахмурились от возмущения.

— Я уверена, что с помощью Глории ты сделаешь это, — утешила его Кандида. — Даже Джек будет вынужден признать, что ее похищение из «Стейнберга» — подлинная удача. А кто его английский клиент… в этом итальянском деле?

— Дорогая, давай не будем терять драгоценное время нашей встречи на разговоры о Джеке Делавине. Меня от них тянет расстаться с ужином. — Малькольм начал перелистывать меню.

Кандида уступила и заглянула в меню, но ее мысли оставались с «Хэйз Голдсмит». Ей хотелось знать все происходившее там, каждое выигранное Джеком дело, каждое его движение. Но бесполезно было трясти Малькольма сверх его возможностей. Он был очень хорошо натаскан и заслуживал скорее награды, чем взбучки. Кандида решила, что ляжет с ним этим вечером. Малькольм был неплох в постели, но и не хорош, однако. Он очень старался доставить ей удовольствие и огромное внимание уделял тому, чтобы возбудить ее. Проблема была в том, что ничто не возбуждало Кандиду так, как разговор о Джеке Делавине, а Малькольм, по понятным причинам, не был настроен обсуждать в постели дела Джека.

Подавив вздох, она взглянула на Малькольма сияющими глазами:

— Что ты сказал, дорогой Малькольм? Я была за миллион миль отсюда.

Глава пятая

Тедди была немного разочарована тем, что проведет мало времени в Лондоне, но Кандида настояла, чтобы она выехала в Париж чуть ли не в день прибытия из Нью-Йорка. В ФРЖ спешили нанять кандидата, а Кандида по опыту знала, что когда клиент спешит, он возьмет и павиана, если того поставить перед ним. Во всяком случае, у Тедди не было причин задерживаться в Лондоне, кроме желания побыть немного с Майком. Они провели вместе только одну ночь, и она снова улетела в Париж.

Майк тоже был разочарован, но сумел взбодрить себя, быстро и жульнически урвав восемь миллионов на операциях с французским франком. Глория потребовала это отметить и теперь собиралась приехать на кенсингтонскую квартиру Майка, чтобы вытащить его на ужин. Достаточно хорошо зная Глорию, Майк дожидался ее в джинсах и твидовой рубашке.

Глория явилась в блестящем красном платье в обтяжку, которое надевала на вечеринку у Майка и Тедди. Ее прямые, обесцвеченные волосы растрепались по спине, руки были оттянуты двумя огромными хозяйственными сумками. Она взгромоздила их на кухонный стол, вытащила оттуда бутылку «Столичной», которую сунула в морозилку, затем две бутылки шампанского, килограммовую упаковку белужьей икры, закуски, лук и два лимона. Майк с интересом смотрел на это от кухонной двери.

— Полагаю, мы никуда не пойдем отмечать?

— Я подумала, что это будет скучно… почему бы не поменять набитый людьми ресторан на пустую квартиру? Я позвонила в местечко с каспийской икрой, о котором ты говорил, но у этих паршивцев нет доставки, поэтому все пришлось тащить самой!

— Ты ждешь знакомых? — Майк уставился на огромную упаковку с икрой.

— Нет, все это нам, дружок.

— Килограмм белужьей икры…

— Да, я люблю круглые числа. Я взяла это по моей карточке «америкен голд» в банке «Стейнберга».

— Кажется, тебе скоро понадобится криптоновая карточка, Глория. И золотой и платиновый кредит ты быстро исчерпаешь.

— Ну, так воздай всему этому должное… и не обращай внимания на мои расходы, милый.

Глория была как дома в квартире Майка. Она точно знала, где найти хрустальные рюмки, сама отыскала пепельницу и прошествовала в гостиную. Когда Майк присоединился к ней, рюмки уже были наполнены водкой, Брюс Спрингстин разрывал динамики, а сама Глория удобно устроилась на белом дамасском диване, перелистывая один из журналов Тедди.

Майк наблюдал за ней, восхищаясь контрастом ее красного платья и желтых волос на фоне чистейшей белизны комнаты. Когда отдыхала Тедди, она лежала свернувшись, как котенок, и подобрав под себя ноги. Глория лежала вытянувшись, короткое платье едва прикрывало ее, одна нога свешивалась с дивана, тонкая загорелая рука покачивала сигаретой, волосы роскошно раскинулись по подлокотнику.

— Иди сюда, Мичинелли, занимай место, и начнем праздновать, — хрипло сказала Глория, поднимая рюмку для тоста и указывая на диван рядом с собой.

Майк почувствовал, как вместе со скользящей по горлу водкой ускользают и его мрачные предчувствия. Ему не нравилось, что Глория управляла событиями, ему не нравилось, что она приняла решение без него, ему не нравилось, что она считала его готовность само собой разумеющейся. Но он любил смотреть на нее. Он любил смотреть, как прищуриваются ее глаза, так не похожие на глаза Тедди — светло-карие, кошачьи, с желтыми искорками, придающими им что-то тигриное. Он любил погружать руки в ее растрепанные светлые волосы, любил чувствовать, как напрягаются ее мускулы, когда он проникал в нее. Он любил хрипоту ее голоса, мягкое рокотание ее акцента. Она была крупной, сильной и опасной. Ее присутствие, ее «Мичинелли», сказанное этим хрипловатым голосом, делало его крупным, сильным и опасным, и это было хорошо. Они повели себя как обычно, когда оставались вдвоем. Глория давала Майку понять, когда была готова, а тот выбирал время, когда прийти к ней. Она была достаточно умна, чтобы оставлять ему конечное решение.

Этим вечером Майк сел напротив Глории, воспротивившись приглашению сесть рядом с ней на диване. Не от равнодушия с его стороны — он хотел распалить ее, увидеть, как ее глаза темнеют от желания. На мгновение он вспомнил о Тедди, ее доверчиво распахнутых глазах, таких ясных и ласковых, но тут же выбросил ее образ из памяти. Тедди была в Париже, или во Франкфурте, или какой-то другой проклятой богом континентальной дыре и, без сомнения, была слишком занята, чтобы вспоминать о ней.

— Расскажи мне об этом удивительном предложении работы, — поинтересовался Майк.

— Я не из тех, кто хвалится победами, Мичинелли, но они хотят меня зверски. Я встретилась с Малькольмом Фиачайлдом, и он почти на коленях умолял меня прийти. Мы обговорили серьезные деньги. Это побольше, чем у моего начальника. Как ты думаешь, мне согласиться?

— Это твое дело, — пожал плечами Майк. — Место, кажется, приличное. «Хэйз Голдсмит», конечно, не «Стейнберг Рот», но ты будешь крупной рыбой в этом пруду и, думаю, прекрасно устроишься, — он наполнил рюмки. — Не знаю, как ты справишься с работой без моего присмотра и поддержки, но ты уже большая девочка, да и я буду недалеко, на другом конце телефона.

Глория ощетинилась, как он и ожидал.

— Справлюсь, Мичинелли. Настоящий вопрос в том, как ты обойдешься без меня.

— Дьявол, Глория! Я никогда в жизни ни от кого не зависел. По правде говоря, я уже начал уставать возиться с ученицей, — он видел, как искривились ее губы, и почти слышал ее рычание, — но я буду скучать по тебе. Чуть-чуть. — Майк ухмыльнулся ей в лицо.

— Итак, ты считаешь, что рынок достаточно велик для нас двоих?

— Мы проверим и увидим, что получится. Я просто не хотел, чтобы моя малышка испугалась, и только.

— Когда ты в последний раз видел меня испуганной? Я не пугалась с тех пор, как мама водила меня к дантисту, когда мне было шесть лет.

— Что тогда случилось?

— Я чуть не откусила ему руку. С тех пор я ничего не боялась. Ну и осел же он был, точь-в-точь ты!

Она разразилась густым, самодовольным смехом, иголочками пробежавшим по крови Майка.

— Почему бы тебе не подойти сюда и не показать, что ты сделала с ним?

Теперь настала очередь Глории притворяться равнодушной.

— А как насчет ужина, Мичинелли? Он, наверное, остыл.

— Это икра, детка, она не остывает. Если ты не придешь сюда к своему ослу, он и будет тем, что остынет, — сказал он медленно, угрожающим тоном.

Глория тянула время, медленно поднимаясь с дивана, откидывая назад волосы и не сводя глаз с Майка. Она молча пошла к нему через комнату, покачивая бедрами и расстегивая молнию платья, так, что оно упало к его ногам, когда она остановилась перед ним. На ней были только белые кружевные трусики, чулки с поясом и красные туфли на высоком каблуке. Ее большие груди с выступающими сосками были загорелыми, без следов бикини. Майк не прикасался к ней. Мгновение он молча смотрел на нее, разглядывая ее полную грудь, плоский живот и плавно изгибающиеся бедра.

— Занавески открыты, Глория. Ты хочешь, чтобы нас видел весь мир?

— Почему бы и нет? Почему бы не поделиться с ними твоей удачей, Мичинелли?

Ему было не совсем наплевать на соседей. Не двигаясь с кресла, он провел руками по золотистому, упругому животу Глории, просунул их между ее ног. Ее трусы были теплыми и влажными. Кожа блестела от мелких капелек пота.

— Сними туфли, — потребовал Майк.

Глория наклонилась перед ним, ее груди легли в его ладони. Майк медленно обводил их округлости холодными пальцами, чувствуя ее глубокое дыхание. Затем он отстегнул застежки резинок, удерживавших чулки, и его руки остались на возвышении ее ягодиц, пока она медленно спускала чулки. Склонившись над ним, она сняла его галстук, расстегнула рубашку и легко провела длинными, пожарно-красными кончиками ногтей вниз по его груди к животу. Ее руки неловко задевали его напрягшуюся плоть, пока она пыталась расстегнуть пряжку ремня его джинсов. Майк позволил ей немного побороться с пряжкой, получая удовольствие от вида ее стиснутых зубов и досадливо поджатой нижней губы, затем отстранил ее, чтобы встать и раздеться. Физически они были хорошей парой, ее золотистая голова была всего лишь на дюйм-два ниже его темной, оба были длинноноги и мускулисты. Два стройных, длинных тела прижались друг к другу, разделенные только белой полоской трусов Глории. В следующий момент она сняла и их.

Руки Глории тут же обхватили его затвердевший член, двигаясь медленно и умело, ее голова нагибалась все ниже, ее язык ласкал его грудь, облизывая и нежно покусывая выступ ключицы, крепкую шею, спускаясь к соскам. Она опустилась на колени и взяла член в рот, действуя как профессионал, без спешки, без нерешительности, равномерно и четко, углубившись в работу, ее большой рот был полон им.

Майк стонал от наслаждения, направляя голову Глории, массируя кожу ее волос, его руки вцеплялись в ее растрепанные волосы. Вдруг он грубо повалил ее на пол и улегся сверху, втиснув колени между ее ног и прижимаясь к лобку. Его рот исследовал выпуклости и впадины ее тела, напряжение ее мускулов, кисловато-соленый привкус кожи. Каждый дюйм ее тела отвечал на его касания, ее бедра жадно терлись о его собственные, ее голова раскачивалась из стороны в сторону на подушке ее волос. Его пальцы проскользнули в нее, теплую и влажную, ее дыхание стало быстрым и учащенным. Он остановился, удерживаясь на одной руке, и поднял голову, чтобы заглянуть в ее прищуренные кошачьи глаза, золотые и распаленные. Он вошел в нее резким усилием, которое, он знал, было нужно ей, и увидел, как ее глаза вспыхнули, словно удивляясь, почувствовал ее внутреннюю дрожь. Майк прекрасно владел собой. Сжав рот в тонкую, жесткую линию, он сосредоточился на лице Глории, на ее диких глазах и хриплом дыхании.

— Итак, я больше тебе не нужен, а, детка? — заговорил он быстро, грубым, злым голосом. — Так ты уже достаточно выучилась?

— Нет, Мичинелли, ублюдок, ты нужен мне, — прошептала Глория.

— Я не расслышал, детка, повтори еще раз.

— Ты нужен мне, Мичинелли. Ты нужен мне, нужен, нужен, нужен… — захныкала она, повторяя слова как мантру, зажмурив глаза и закусив нижнюю губу, ее восхитительные груди напряглись, ее ноги плотно обвились вокруг его талии.

Майк почти отодвинулся, мучая ее, и глубоко вонзился в нее снова, увидев, как ее глаза распахнулись от шока. Ее руки взлетели на его спину, заталкивая его теснее и глубже в себя, боясь, что он может покинуть ее.

— Запомни, Глория…

— Я помню. Никаких царапин, — в самом пике страсти она закинула руки за голову, в позу полного подчинения и покорности. Это был его любимый момент. Она стонала и содрогалась, шепча: «Ты ублюдок, Мичинелли, ты ублюдок, ублюдок, ублюдок…»

— Верно, детка, я ублюдок, и сейчас мой ход!

Потребовалась вся решимость Тедди, чтобы отказаться от ужина с Кристианом де Клемент-Гранкуром. Она встретилась с ним за чашкой кофе по возвращении в Париж и с твердостью отклонила его ухаживания. Когда он спросил, можно ли пригласить ее на ужин, Тедди сказала, что уже приглашена. Это было правдой — она договорилась поужинать с Чарли, приехавшим в Париж по делам.

Кристиан выглядел так, словно его сердце было разбито, но втайне ликовал. Он любил всяких женщин — и тех, кто падал в его объятия, как переспелая слива от первого прикосновения к дереву, и тех, кто сопротивлялся ему, как дикая кошка, и тех, кто оставался отчужденными и noli-me-tangere[8] — все они были хороши для охоты. Чем дольше тянулась охота, тем более захватывающей была окончательная победа. Как бы то ни было, он знал, что получит их — всех, любого типа. В конце концов.

Тедди наконец согласилась встретиться с Кристианом позже за невинным светским глотком кофе, и обещала не упоминать там про «Барнеков». Она договорилась о встрече с Чарльзом в кафе «Клодери де Лила» на бульваре Монпарнас в восемь вечера, поэтому предложила Кристиану прийти туда к семи. Она тщательно оделась, уговаривая себя, что это вовсе не для Кристиана, а просто ей хочется провести приятный вечер в Париже с самым своим старым и дорогим другом. Она надела пышную шелковую юбку, за которую руку была готова отдать в магазине фирмы «Николь Фарни», с обтягивающей блузкой и жакетом, и уложила волосы в высокую прическу, оставив несколько завитков, спускающихся вдоль шеи сзади. Чарльз даже и не заметит ее усилий, но Кристиан, безусловно, оценит. Тедди позвонила домой, чтобы поговорить с Майком, но натолкнулась на разочаровывающее сообщение автоответчика.

«Клозери» кишел молодыми, и не слишком молодыми обитателями Парижа. Тедди увидела Кристиана, занявшего столик в углу набитого людьми бара, и протолкалась к нему. Он поцеловал ей руку.

— Дух захватывает, глядя на вас. Такая красота, такая элегантность! Каково же мне сознавать, что вы проведете этот вечер не со мной? Мне следовало бы похитить вас, украсть у этого вашего мистера Бартоломью.

Трудно было не подпасть под обаяние Кристиана. Последние несколько месяцев Тедди недоставало мужского внимания и лести, и она розой расцвела в опытных руках Кристиана. Он мастерски вел разговор, давая ей почувствовать, что отзывается на малейшую ее прихоть. Он не сводил глаз с лица Тедди, в отличие от Майка, которого ей иногда приходилось встряхивать, чтобы заставить выслушать себя. Его предупредительность, возможно, и была основой его привлекательности. Кристиан был в наилучшей форме — любезен, остроумен и обходителен. Он хотел знать о ней каждую мелочь и заметно упал духом, узнав, что она помолвлена.

— Ох, вы так прекрасны, Теодора, но так жестоки! Как вы могли позволить мне увидеть вас такой обворожительной, а затем сказать, что выходите замуж за другого? Всем этим мужчинам конца не видно. Мистер Бартоломью, а теперь этот ужасный английский жених… разве кто-то из ваших английских поэтов не сказал, что женщины красивы настолько, насколько они добры?

— Этого я никогда не слышала, но слышала, что лучше быть красивой, чем доброй… что-то такое сказал Оскар Уайльд.

— Возможно, он был прав. Но что касается вас, я знаю, что вы и красивы, и добры, — он взял ее руку и задержал в своих, склонившись поближе к ней.

— Эй, Кристиан, старая лягушка! Что ты здесь делаешь?

Крупный мужчина в костюме в тонкую полоску, выглядящий очень по-английски, сердечно хлопнул Кристиана по спине. Не оборачиваясь, Кристиан возвел глаза к небесам и сказал:

— Теодора, я рад — или точнее, не рад познакомить вас с моим старым другом Филипом Редмейеном, одним из величайших rosbifs[9] Парижа.

Филип подтянул стул и втиснул свое большое тело в пространство рядом с Тедди.

— А кто наша обворожительная знакомая? — спросил он, не сводя глаз с Тедди.

— Ее зовут Теодора Винингтон. И она моя обворожительная знакомая, а не твоя, и мы находились в разгаре очень неофициальной деловой встречи, пока не были грубо прерваны неким толстым англичанином, — голос Кристиана звучал слегка язвительно, но в основном был добродушно-шутливым. Двое мужчин были старыми друзьями и вступали в настоящие перепалки, обычно выглядевшие как шуточки по поводу их национальных особенностей.

— Неужели вам хочется проводить время с этой пятидесятилетней старой лягушкой, Теодора? Вспомните Нельсона. Это долг каждого англичанина — и англичанки — ненавидеть французов, как самого дьявола. Как, о Боже, этот старый педик сумел заставить такую девушку разговаривать с ним?

— У нас действительно было деловое обсуждение. Я — агент по трудоустройству.

— Неужели? — Филип подкрепился из бокала Кристиана. — Моя сестренка тоже агент по трудоустройству.

Тедди подалась вперед.

— Ваша фамилия, кажется, Редмейен?

— Правильно, но зовите меня Филипом.

— Филип, ваша сестренка — мой босс.

— Не говорите! — восхитился Филип. — Какое совпадение! Ну, скажу, это следует отметить! Будь хорошим парнишкой, Гранкур, обеспечь нам бутылку шипучего.

Какое-то время Филип уговаривал Тедди пойти на ужин к нему и его жене.

— Каждый друг Гранкура — мой друг, каждый сотрудник Кандиды — мой друг, а каждый мой друг — друг моей жены, поэтому вы просто обязаны пойти.

— Извините, мне очень приятно, но я жду знакомого, который может подойти в любой момент…

— Тогда берите и его тоже! Я не хочу слышать никаких «нет»! Вы можете даже взять с собой Гранкура, если очень настаиваете. Что скажешь, старый парнище?

— Нет, Филип, — отказался Кристиан. — Ты уже расстроил мой tete-a-tete[10]. Я предвижу, что ты расстроишь и весь мой вечер с Теодорой.

Тедди тоже пыталась избежать приглашения Филипа, но тут в бар вошел Чарльз Бартоломью. Филип приветствовал его так дружески и был так убедителен, что Тедди и Чарльз согласились составить ему компанию. Они попрощались с Кристианом — Филип выдал ему еще один дружеский шлепок по спине, Чарльз отвесил незнакомцу вежливый поклон, а Тедди подарила самую теплую свою улыбку и протянула руку.

Кристиан притянул ее к себе и наделил поцелуями каждую щеку.

— Мы еще встретимся, Теодора. У нас еще много чего есть для обсуждения. Личного.

Было девять вечера, когда Филип, Тедди и Чарльз прибыли на квартиру Филипа. Как только они вошли в дверь, хрупкая темноволосая женщина с блестящими черными глазами бросилась в объятия Филипа.

— Пип, дорогой мой, мы решили, что ты бросил нас! Заходи, будь хозяином и приветствуй гостей…

Она весело взглянула на Тедди и Чарльза.

— Вы пришли на ужин? Как замечательно! Я Бертина, жена Филипа. Позвольте ваши вещи, как мило, что вы пришли, я так счастлива с вами познакомиться! — она обняла обоих, будто они были ее старыми друзьями, а не вовсе незнакомыми людьми, прибывшими на вечеринку без приглашения. Тедди начала извиняться, но Бертина быстро заставила ее замолчать.

— Нет, дорогая, вы не должны извиняться. Пип сделал это для меня — он знает, как я люблю знакомиться с новыми людьми, — она сжала руки Тедди в своих. — Вам очень рады у нас в доме. А теперь проходите — Филип нальет вам немного выпить, — проходите и познакомьтесь с остальными нашими друзьями.

Бертина потащила Тедди в элегантную и уютную гостиную, богато отделанную старинной парчой, где беседовали несколько человек. Сначала она обернулась к шикарной блондинке:

— Дельфина, это наша знакомая Тедди. Филипу удалось уговорить ее присоединиться к нам сегодня.

Следующим был маленький подвижный француз с жидкой бородкой.

— Тедди, это Герви Биланкур, муж Дельфины и коллега Филипа.

Затем она повернулась к высокому подтянутому англичанину.

— Тедди, это наш дорогой зять, Джек Делавинь. Джек, позволь тебя представить Тедди Винингтон.

Они пожали друг другу руки, как и полагалось. Тедди почувствовала себя слегка взволнованной и оглянулась на Чарльза, ища поддержки, но тот уже углубился в разговор с Дельфиной Биланкур. Филип и Герви тоже о чем-то спорили, поэтому она осталась с похожей на птичку женой Филипа и Джеком Делавинем. Бертина почти сразу же извинилась и ушла присмотреть за готовящимся ужином, и Тедди осталась вдвоем с бывшим мужем Кандиды.

— Вы в Париже по делу или для развлечения? — вежливо спросил Джек, глядя на нее вниз с высоты своего роста.

— По делу. Знаете, я несколько смущена встречей с вами — в общем, я работаю в ЭРК. С Кандидой. Вашей бывшей женой, — сказала Тедди напрямик. Ей не нравился этот мужчина, не было никаких причин с ним церемониться. — А с Филипом я познакомилась только час назад и здесь оказалась совершенно случайно.

Она вела себя невозможно грубо. Если Джек и замечал это, он не выказывал никаких признаков неловкости.

— Надеюсь, у вас собеседование не с Филипом — я представляю, какой он сверхтрудный субъект.

— Нет, не с ним. Я встретилась с ним случайно, — ответила Тедди. Ее подбородок воинственно вздернулся, пока она отвечала Джеку. Он казался ей слишком вежливым и неприятно хладнокровным — мог бы из приличия чуть-чуть и опечалиться, услышав имя бедняжки Кандиды.

При первой же возможности, как только Бертина подлетела к ним, Тедди отошла и присоединилась к Филипу и Герви, рассуждающим о Маастрихтском договоре. Это не слишком захватывало, но она была не готова к приятной светской беседе с Джеком Делавинем.

Ужин был превосходен благодаря мастерству Бертины как хозяйки. Венгерский фарфор был наполнен соблазнительными лакомствами, Филип следил, чтобы рюмки не пересыхали от чудесных вин — все австралийские, как он самодовольно сообщил Герви. Беседа протекала на смеси английского и французского. Чарльз и Филип объединились в нападении на недостатки французов, подбрасывая Герви кусочки, на которые тот кидался, словно прожорливая рыба. Филип не пропустил ничего, даже дорожного движения, чтобы найти оправдания для нелестного отношения англичан к французам. Герви обратился к Тедди, чтобы рассказать о последней поездке в Лондон.

— Мне очень понравился Лондон, но уличное движение там просто отвратительно. Как вы это называете — трасса М25…

— Никто не попадет, куда нужно, используя М25, — парировал Чарльз в притворном ужасе. — Единственные места, где нужно бывать в Лондоне — это Сити, Западный Лондон, Хитроу и Готсволд. Причем здесь М25?

— Совершенно верно. В любом случае, слишком роскошно будет рассуждать об М25, когда даже вы, лягушки, признаете, что транспортное сообщение на периферии у вас чертовски жалкое! — Филип Редмейен расхохотался, а Герви застонал от возмущения.

Темы разговора менялись от злополучного падения Маргарет Тэтчер до изящества последней коллекции Христиана Лакру, пока настойчивый крик маленького ребенка из какой-то задней комнаты не прервал журчание голосов.

Филип возвел глаза к небесам.

— Боже мой, от этой крохи совершенно нет покоя! Лучше уж открыть в доме биржу!

Все понимающе засмеялись, Бертина встала, извиняясь, что вынуждена оставить гостей. Джек Делавинь тоже поднялся на ноги.

— Можно мне, Бертина?

Он вышел из комнаты, и вскоре тонкое писклявое нытье затихло, а затем сменилось счастливым хихиканьем.

Разговор возобновился. Когда Джек вернулся на свое место справа от Бертины, она пожала ему пальцы в знак благодарности.

— Спасибо, Джек. Мари-Клер так огорчалась, что не увиделась с тобой вечером. Я догадываюсь, что таким способом она решила заманить тебя в свою комнату.

— Я точно так же огорчался, не повидавшись с ней. Она быстро растет — уже не младенец, а чудная маленькая девочка.

Тедди отрывисто спросила через стол, не пытаясь скрыть резкости в голосе:

— Я так понимаю, что вы просто обожаете детей, да? — вопрос был откровенно враждебным.

Джек с любопытством взглянул на нее, строгое, упрекающее выражение его серых глаз заставило Тедди ощутить неловкость. Однако он ответил вежливо и серьезно.

— Да, я обожаю детей, но особенно обожаю малышей. Малыши очень, очень милы. Куда милее, чем все мы.

Тедди отвернулась, смущенная чистосердечным ответом на ее колкий вопрос, и заметила горячее одобрение в улыбке Бертины, посланной Джеку. Ясно, Бертина обрадуется и людоеду, если тот приласкает ее детей — сделала она вывод и окончательно ожесточилась против Джека.

Прибыв на вечеринку поздно, Тедди и Чарльз не стали долго засиживаться в гостях и ушли оттуда в «Дьюс Маготс». Несмотря на поздний час, в баре было очень людно, и они с трудом нашли столик. Стычка с Джеком Делавинем не улучшила настроения Тедди. У нее была склонность делить людей на категории — хороших, плохих, обыкновенных — и сейчас она боролась с желанием поместить Джека, словно бабочку на булавке, в свой «плохой» ящик, чувствуя раздражение от этого усилия.

Тедди не любила загадок и была на стороне Кандиды. Зная плохое отношение Кандиды к этому человеку, она не смягчилась после стычки с ним, а, напротив, чувствовала себя обескураженной и злой. Плохие люди должны и выглядеть плохими. Ей не нравилось, когда они выглядели хорошими, ей не нравилось и то, как легко одобрил его Чарльз. Был у Чарльза такой недостаток — оценивать все по внешнему виду. Тедди считала это возмутительной наивностью.

— Ты была чертовски груба с ним, Тедди, — заметил Чарльз. — В этом вопросе о любви к детям. У тебя на него зуб?

— Нет, не у меня лично, а у Кандиды. Не вижу причин, зачем ему выставлять себя этаким добреньким дядюшкой после того, что он сделал с женой и собственным ребенком. Это вопрос принципа. В любом случае, я больше не хочу о нем говорить.

Выбросив из мыслей Джека Делавиня, Тедди вспомнила о Глории.

— Помнишь, Чарльз, ты обещал рассказать мне о своих отношениях с Глорией?

Чарльз заказал еще два кальвадоса, явно нуждаясь в подкреплении.

— Это был… хм, интересный эксперимент, — начал он неопределенно, — очень интересный эксперимент, — Тедди внимательно ждала, зная привычку Чарльза начинать рассказ издалека. — Думаю, она не в моем вкусе, вот и все.

— Как, после таких трудов? Давай рассказывай мне, что случилось! Выкладывай все! Тебе ведь не удалось затащить ее в постель, так? — Тедди ткнула Чарльза кулачком в ребра, и он сердито взглянул на нее.

— Это в высшей степени обидное обвинение, молодая леди, и не достойное леди, могу добавить. В действительности ты ошибаешься. Я затащил ее в постель, это оказалось нетрудно. Это было чрезвычайно легко — я даже не поставил ей ужин. Она согласилась, что мы останемся дома.

— Итак? — Тедди была как на иголках. — Что случилось? Ты не увлекся ею? Или ты не справился с этим делом? — рассмеялась она, и Чарли принял вид оскорбленного достоинства.

— С возрастом ты становишься все вульгарнее, Теодора. Боже, что на это сказала бы твоя безгрешная бабушка! Вижу, однако, что мне придется спуститься до твоего уровня. Нет, ты не права во всех отношениях. Должен сказать, что параметры юной Глории достаточно высоки на шкале трахпригодности, как говорится между нами, парнями, и у меня не было проблем с исполнением. Никаких. — Чарльз и выглядел, и говорил в высшей степени напыщенно.

— Тогда что же с ней не так? — настаивала Тедди. — Она выглядит так, будто твои мечты воплотились в реальность… привлекательная, сговорчивая, дешевая… Догадалась! Ее рот! Она тебе ни слова не дает высказать.

Чарли заговорщически склонился к ней через стол.

— По правде говоря, Тед, на что я не могу пожаловаться, так это на ее рот… если не говорить о том, что оттуда выходит. Рот этой женщины способен прососать мячик для гольфа через поливальный шланг…

— Ты отвратителен, Чарльз! — засмеялась Тедди, а Чарльз, увлекшись рассказом, продолжал.

— Нет, вся проблема в том, что она не в меру страстная. Впервые в жизни я столкнулся с подобным. Она буквально не может от меня отцепиться. Я из-за этого чувствую себя… как бы сказать… так, будто я — женщина и меня используют.

На лице Чарльза вновь отразилось оскорбленное достоинство, так как бар зазвенел от хохота Тедди.

— Я никогда еще не слышала ничего смешнее!

— И еще кое-что о ней, Тед. У меня сложилось впечатление, что она весьма неразборчива в своих партнерах.

— Конечно, нет, если она спала с тобой! — Тедди хохотала так, что на них стали оглядываться.

— Прекрати, я не это имел в виду. Я намекал, что она спит с женщинами…

— И ты называешь это неразборчивостью? Это уж слишком! Она сама говорила тебе о своей бисексуальности?

— Не совсем, но она много говорила о других женщинах… в сущности, она много говорила о Майке. Но еще больше — о тебе.

— Подумаешь, большое дело! Просто у нее богатая фантазия. Честно говоря, Чарльз, ты с каждым днем становишься все более ограниченным и занудливым! Я не верю ни единому твоему слову. Ты и сам с фантазиями…

Чарльз взглянул на нее серьезно, отставив все шутовство.

— Я признаю это, Тедди. Я всегда мечтаю о тебе, когда я с другими женщинами — по крайней мере, с некоторыми другими женщинами. Я всегда фантазирую и, может быть, всегда хочу фантазировать. Но запомни мои слова, что-то смешит Глорию Мак-Райтер. Она насмехалась над тобой. Я бы не хотел оказаться в дураках насчет нее.

Тедди взглянула на свой бокал, словно хотела взболтать кальвадос.

— Майка очень многое с ней связывает по работе, и, конечно, он много времени проводит с ней. Гораздо больше, чем со мной. Она считает, что я сдерживаю его, мешаю его карьере, — ее голос стал тихим и грустным, а во взгляде, брошенном на Чарльза, заблестели слезы.

Чарльз почувствовал приступ гнева. Какого дьявола сердце Тедди принадлежало такому человеку, как Мичинелли? Кто был такой этот Мичинелли, чтобы ему принадлежало чье-то сердце? Меньше всего на свете он хотел разговаривать о Майкле Мичинелли.

— Это звучит грубо, Тедди, но есть ли у тебя хоть капля понимания, что из себя представляет Майк? — высказался он. — Ты отдала ему больше, чем ему следовало даже мечтать.

— Не знаю, Чарльз. С недавних пор меня преследует чувство, что он больше меня не любит. Он кажется таким… отчужденным. И моя работа нам мешает — мы не видимся неделями, он больше не рассказывает мне о своих делах…

— Знаешь, Тед, если ты выйдешь замуж, такое рано или поздно наступит в любом случае. Не беспокойся об этом. Я уверен, что он любит тебя.

Тедди тоскливо взглянула на него сквозь слезы.

— Ты уверен? Ты в самом деле уверен?

Чарльз долго избегал обсуждения с Тедди ее жениха, опасаясь, что любые нападки на Майка просто положат конец их долгой дружбе, но замечательный кларет Филипа Редмейена, а затем и кальвадос, добавили огня в его пристрастность и пустили его осторожность на ветер.

— Ну, если ты настаиваешь — нет, не уверен. Если ты и впрямь хочешь знать, что я думаю, так вот — я думаю, что он не любит тебя. Я думаю, что он любит только себя. Я думаю, что он — негодяй, подонок и полный ублюдок, а ты — дура, раз собираешься за него замуж. Вот! Именно это я и думаю!

Тедди вскочила со стула, слезы катились по ее побледневшему лицу.

— Я ухожу. Я возвращаюсь в отель, — прошептала она.

Чарльз побежал за ней и ухватился за дверцу такси, когда Тедди уже закрывала ее.

— Тедди, прости. Я не должен был говорить этого. Я не знаю, как к тебе относится этот чертов Майк — я уверен, что он любит тебя, — прости. Я просто ревную, и все. Я тоже люблю тебя, милая. Я и себе не могу помочь. Ты — мой лучший друг и я хочу тебе только самого лучшего…

Тедди вырвала дверь из его руки, чуть не сломав ему запястье, и захлопнула ее.

Чарльз проклинал себя. Его первое побуждение было правильным. Ему не следовало говорить Тедди, что он об этом думает.

4 февраля, 1984

Кандида даже не сняла пальто. Она села, сжалась в комочек в кресле перед камином и уставилась на колеблющиеся язычки пламени.

— Мой ребенок умер, — ее голос сорвался, но Роберт Балантайн не вскочил на ноги, не подал свой носовой платок, как ей представлялось. Он продолжал бегло писать, просматривая лежащие перед ним бумаги.

— Когда?

— Три, четыре месяца назад. В прошлом октябре. Он умер, когда мы были в отпуске.

— Сколько лет ему было?

— Почти два.

— Он умер, пока вы были в отъезде?

— Нет. Он был с нами. Мы были вместе в отпуске. Он утонул… В отеле. В купальном бассейне.

— Я очень сочувствую вам.

Кандида чувствовала его взгляд на своем лице, чувствовала, как его глаза проникают в нее, чувствовала теплоту его симпатии, окружающую ее подобно теплому одеялу, но не могла заставить себя смотреть на него. Слезы медленно катились и незамеченными капали с ее щек.

— Извините. Вы, наверное, думаете, что мне пора перестать плакать. Это случилось так давно…

— Вовсе не давно. Я очень хорошо понимаю, почему вы плачете. Вы хотите рассказать мне, что случилось? — ласковый голос мистера Балантайна звучал, словно с далекого расстояния.

Кандида откинулась в кресле, ее глаза были закрыты, слезы струились…

— Я настаивала, чтобы мы поехали в отпуск. Это была моя ошибка. Если бы я не потребовала этого, Томми был бы жив сейчас. Знаете, мой муж так много работал, он так мало времени проводил с Томми, и я подумала, что нам всем нужен перерыв. Джек был так измучен — и я тоже, — а Томми так нуждался в общении с нами обоими. Джек сказал, что вряд ли сможет выбраться, но я настояла. Я сказала, что устрою все — даже позвоню Дику, его боссу, и заставлю позволить ему уехать, но Джек не разрешил мне. Наконец он договорился об отпуске. Он не отдыхал по-настоящему с самого нашего медового месяца, брал только иногда по нескольку дней. Дик неплохой человек, и он очень зависит от Джека. Все зависят от Джека, — осколок горечи промелькнул в ее голосе. — Итак, я заказала две недели в отеле, в Мексике, где мы проводили медовый месяц. Мне казалось правильным взять туда Томми — ведь мы были так счастливы там. Первая неделя была чудесной — погода отличная, и Томми там нравилось, и он так любил отца. Однажды мы засиделись за ленчем. Я не спала почти всю ночь с Томми — он плохо спал, знаете — и была такой усталой. Джек отправил меня в постель. Он сказал, что пойдет купаться с Томми. Томми смеялся и смеялся: «Спокойной ночи, мамочка, пора спать, — говорил он, — папа пойдет купаться с Томми». Мы все смеялись.

Кандида открыла глаза и уставилась на потолок. Маленькое пятно сырости в углу привлекло ее внимание, ее взгляд застыл на нем. Она чувствовала себя так, словно была в другом месте, словно была посторонней, описывающей сцену из фильма. Она продолжала говорить бесцветным, деревянным голосом.

— Вверху, в комнате, я вышла на балкон и помахала им рукой. Из нашей комнаты был виден бассейн. Был такой светлый день, такой синий… Я всегда считала, что настоящая небесная синь — такая яркая, чистая — мексиканская, а не средиземноморская. Я купила коврик такого оттенка. Он в кладовке. В Средиземноморье так зелено… Я помахала Томми, а он мне в ответ. Он так любил воду. Джек держал его, а я крикнула, чтобы он надел на него детские вожжи. Я знаю, он слышал — он кивал и улыбался. Я ушла спать. Я не знаю, как долго спала. Когда я проснулась, то отдернула занавески и снова вышла на балкон. Сначала я увидела Джека. Он лежал на шезлонге. Лицом вниз. Он заснул. Потом я увидела Томми… Он плавал в бассейне. Лицом вниз. Кажется, я тогда закричала. Я почти прыгнула вниз с балкона. Джек вошел в воду. Было слишком поздно. Он умер. Говорят, что утопленники вздуваются и синеют, но Томми таким не был. Он был очень белый, с зеленым оттенком у рта. Совсем не синий.

Комната наполнилась такой тишиной, что Кандида слышала тиканье часов на каминной доске и даже дыхание мистера Балантайна. Своего дыхания она не слышала, и на момент ей показалось, что она перестала дышать.

— Как вы себя чувствуете?

— Как я себя чувствую? — повторила она тупо, оборачиваясь лицом к терапевту впервые за все время разговора и впиваясь побелевшими пальцами в подлокотники кресла. — Как я себя чувствую? Я хочу убить его!

— Кого?

Слово утонуло в тишине комнаты, Кандида вновь сжалась на стуле.

— Джека. Я хочу убить Джека. Он убил моего сына.

Глава шестая

Тедди прошла паспортный контроль после приземления в аэропорту «Хитроу» и дожидалась багажа у транспортера. Она чувствовала себя полностью обессиленной — усталой, сконфуженной и совершенно одинокой. Отчужденная атмосфера аэропорта усиливала ее одиночество. Ничего нельзя было возвратить. Чарльз предал ее, ударив там, где она чувствовала себя наиболее уязвимой. Она не верила тому, что он сказал о Майке — просто не могла этому поверить. Конечно, Майк любил ее — ведь они были вместе уже два года, и у них было много хорошего. Все в порядке, сейчас он увлечен работой — но разве и она не занята?

Чем больше людей опрашивала Тедди, тем определеннее чувствовала, что профессиональный успех требует увлеченности. Она думала о кандидатах, помещенных в выписку для «Барнеков» — Эстер Левинсон, Конрад ван Бадинген, Кристиан де Клемент-Гранкур — все они были привлекательными личностями, и все они жертвовали личной жизнью, посвятив себя достижению профессионального превосходства. Естественно, что Майк делал то же самое, естественно, и ей нужно следовать этому. Но почему она чувствовала себя такой несчастной? Может быть, это просто усталость от перелетов, отвращение к аэропортам — думала Тедди, дожидаясь багажа у транспортера. Она выполнила обычные формальности и вышла в зал ожидания — маленькая, упавшая духом фигурка, несущая на плечах всю тяжесть бытия, не замечающая окружения.

Кажется, ее окликнули откуда-то из дальней дали. Это был он. Такой красивый, такой волнующий, принадлежащий только ей.

— Тедди! — лицо Майка вспыхнуло широченной, съехавшей набок улыбкой. Откинув назад прядь черных волос, упавшую на брови, он широко развел руки, позволив охапке цветов просыпаться на пол к его ногам, и закружил в воздухе бросившуюся в его объятия Тедди.

— Боже, как я скучал по тебе, моя милая, — он стиснул ее в медвежьих объятиях, перед тем как поставить на землю. — Дай-ка взглянуть на тебя. Ты просто ужасно выглядишь. Что случилось? Что-нибудь не так? — глаза Майка были полны сочувствия, его руки бережно поддерживали ее, пока он изучал ее лицо.

— Ничего, Майк. Я рада, что вернулась домой и что ты здесь. Я просто немного устала, и все, — вопреки ее бодрым словам, слезы, зажатые внутри после разговора с Чарльзом, снова выступили наружу.

— Тедди, Тедди дорогая, успокойся, не плачь. Все хорошо, моя милая. Сейчас мы будем дома. Сейчас я отвезу тебя домой.

— Мне нужно ехать в офис, — неопределенно вздохнула Тедди.

— И не думай. Мы поедем домой. Я не пойду на работу, позвоню в ЭРК и скажу Джулии, что забрал тебя. Я посажу тебя в горячую ванну и накормлю ужином — ты выглядишь, как привидение, — а затем уложу в постель и ты будешь долго спать. Это приказ.

Она закрыла глаза и любезно разрешила ему командовать.

— А теперь, Тедди, давай мне сумку и собери свои цветы. Я тащил их сюда не для того, чтобы ты их топтала.

Цветы были разбросаны на полу у их ног. Мелкие белые розы, изящные лилии с плющом, обвившимся вокруг их стеблей, хрупкие бледно-голубые дельфиниумы беспорядочно лежали на грязном линолеуме.

— Ох, Майк! Они такие красивые! — Тедди нагнулась, чтобы подобрать нежные бутоны.

— Ты тоже, Тедди. Ты тоже.

Тедди откинулась, закрыв глаза, на мягком кожаном сиденье «феррари», пока Майк ловко вел его по лондонским улицам. Ее страхи и опасения угасали, она снова и снова представляла Майка, высокого и стройного, с руками, полными цветов, с глазами, ищущими ее в толпе. Слава Богу, наконец-то она дома… Она совсем не обращала внимания на музыку «Токинг Хидс», вырывающуюся из стереосистемы машины.

Майк сдержал слово. Когда они прибыли на его квартиру, он в первую очередь позвонил Джулии в ЭРК и сказал, что Тедди нездоровится из-за гриппа и сегодня она не выйдет на работу — а может быть, и завтра. После этого он переключил телефон на автоответчик и налил Тедди ванну, помог раздеться и помыть спину, а затем вытер насухо, как ребенка. Он посвятил ей целый день, с добротой и готовностью выполняя все ее требования. Когда Тедди проснулась, освеженная глубоким сном, он повез ее по магазинам, чтобы купить ей что-нибудь шикарное, настаивая на том, что ей нужно взбодриться. Он привел в замешательство служащих магазина «Харвей Никольс». На все, что Тедди примеряла и представляла его одобрению, он закрывал глаза и качал головой: «Нет, это тебе не идет. Нет, это тебя старит. Нет, это слишком деловое. Нет, ты слишком хороша для этого». Наконец они остановились на светло-кремовой узкой юбке из мягкой замши, шелковом платье и длинном облегающем жилете ручной работы, в тон юбке. Нежный медовый цвет комплекта сочетался со светлыми волосами Тедди и теплым оттенком ложился на ее лицо. Впервые за несколько месяцев она чувствовала себя изнеженной, опекаемой, избалованной, защищенной.

— Ну, сейчас пора выпить бокал-другой шипучки, а затем поужинать. Куда ты хочешь пойти, дорогая? «Гаврош»? «Танте Клер»? «Бибендум»?

Тедди прислонилась к плечу Майка, пока они рука об руку гуляли по Слаун-стрит.

— Я бы хотела что-нибудь индийское. Цыпленка жалфрези. Ягненка карахи. Креветок пури. Бутылку «Броули». И все это в постели. Тебе это подойдет? — она, сияя, взглянула на него.

— Твои желания для меня — приказы.

Этой ночью Майк любил Тедди, будто в первый или в последний раз. Он был утонченно нежен, и, казалось, упивался каждой ее частичкой, уделяя внимание ее маленьким, точеным лодыжкам, подъему ступней, ласкал ямку на шее, жилки на руках. Он знал из опыта, что такая тщательность приносит большие дивиденды.

Потом Тедди лежала свернувшись клубочком в объятиях Майка, ее дыхание было легким и ровным.

— Тед? Ты не спишь? — прошептал Майк.

— Уммм… — пробормотала она утвердительно.

— Тед, ты выйдешь за меня замуж?

Она открыла глаза.

— Эй, бестолковый, это же я, твоя невеста. Я непременно выйду за тебя замуж.

— Знаю. Выходи за меня замуж сейчас.

Тедди приподнялась на локте, чтобы лучше рассмотреть лицо Майка в полумраке комнаты. Уличные огни отражались на его лице, невыразимо задумчивом.

— Сейчас? Этой ночью? — ее голос звучал шутливо, но глаза смотрели серьезно.

— Нет, не этой ночью, у тебя пока еще нет подвенечного платья. Но не перенести ли нам свадьбу поближе, о'кей? Я больше не хочу дожидаться того времени, когда буду звать тебя своей женой.

Тедди потянулась к нему, поцеловала уголки рта легкими, едва касающимися поцелуями.

— Как только ты захочешь, Майк. Я не могу дождаться того времени, когда стану твоей женой.

Они опять занялись любовью в сгущающейся тьме просторной, воздушной спальни Майка.

На следующее утро, когда Тедди явилась в офис, Кандида встретила ее с распростертыми объятиями.

— Добро пожаловать, странница. Как дела?

— Думаю, что получился великолепный список — ван Бадинген, Клемент-Гранкур, Левинсон, Том Пит-Риверс, — брови Кандиды поднялись, — и кое-кто в запасе, если эти не подойдут. Давайте, сначала я введу их данные в компьютер, а затем принесу, чтобы вы на них взглянули. Мне бы хотелось узнать ваше мнение, кого из них следует активнее предлагать в ФРЖ.

Тедди начала редактировать файл, занося туда короткое описание каждого кандидата, чтобы ничего не забыть до разговора с клиентом. Она начала с Конрада ван Бадингена. Удалив прежние заметки, она напечатала:

Сдвинет и расшевелит все что угодно. Серьезен и непреклонен, частица узкого круга во Франкфурте. В высшей степени тевтонец. Человек, посвятивший себя корпорации, предан делу и рационален, большой честности. Жемчужина в короне «Делиус-Зеч» — принимает там все решения. Лучшего для них и придумать нельзя. Возможно, согласится на переход — в выписке для «Барнеков».

Затем она ввела данные о Кристиане:

Обходителен, утончен, из высшего общества. Испорчен, но мил. Делает и имеет кучу денег. Склонен к болтовне, но знает меру. Основательная интеллектуальная подготовка. Превосходен в общении с клиентами, знает рынок, рожден для биржи. Не нужно заблуждаться из-за яркой обложки этой книги — это серьезная весомая личность. Вопрос только в том, будет ли его стиль так же хорош в Англии, как и во Франции. В выписке для «Барнеков».

Затем об Эстер:

Маленькая и взрывная — мотор, а не женщина. Большие потенции — нужно соответствующее место. Очень понятливая и энергичная. Вся энергия в движении — можно сказать, «Эстер-ураган» — не медлит с ответом и никогда, никогда не сдается. Кулачный боец в мире банковских инвестиций. Волшебник балансовых ведомостей, работает 24 часа в сутки.

Тедди остановилась, покусала нижнюю губу. Как закончить описание? Непрерывным курением сигар и четырехмесячной беременностью? Она решила опустить это и быстро напечатала:

Мало опыта на европейском рынке, но рвется на предложение, как пресловутая утка в воду, поэтому ей можно предоставить шанс. В выписке для ФРЖ.

И, наконец, старина Том:

Итонская медлительность и лень, но самый лучший из старой школы. Известен как «пройдоха-Риверс» — неверно, так как он — один из величайших джентльменов мира. Настоящий командный лидер — подлинный учитель, а порой и мучитель. Долго оставался звездой «Стейнберга» (сейчас спешит уйти… почему?), там его зовут лицензией на делание денег. Очень подходит для «Барнеков», в выписке.

Ради других консультантов ЭРК и ради будущих поисков Тедди заставила себя ввести комментарии для менее привлекательных кандидатов, с которыми она беседовала. Она перелистала записную книжку:

Лоренс Эйбл: Просто поразителен. Оригинальный невидимый человек.

Филип Арман-Делиль: Запаслив и заносчив — никогда не оставит «Парибас».

Брэд Мишкин: Толст и утомлен, думает о себе лучше, чем он есть… он растерял свои зубы, торгует хорошим прошлым.

Стретч Логан: Стопроцентный делец с Уоллстрит. Любит быть на виду. Личные счеты с Полом Драйвером.

Гордон Гоулд: Сальный, грязный северянин — нет обаяния, чашка с холодным рвотным.

Боб Броучман: Чистокровен, но выставлен на подножный корм. Всегда претендовал, но никогда не достигал.

Закончив ввод, Тедди сложила распечатки в папку и понесла в кабинет Кандиды. Кандида очень одобрила ее работу.

— Все они выглядят хорошо, Тедди. Инстинкт подсказывает мне, что ФРЖ ухватится за Конрада, у него самая высокая профессиональная репутация из четверых, а кое-кто из англичан склонен работать скорее с немцами, чем с французами. Полагаю, что Том Пит-Риверс — серьезный соперник, но почему он так рвется уйти из «Стейнберга»?

— Оставьте это мне — мы с ним должны встретиться завтра за ленчем, и я попытаюсь выяснить, что там случилось. Честно говоря, все они хороши, но я сама предпочла бы Эстер.

— Вот как? Мне кажется, что у тебя здесь недомолвка… в словах, что ей можно предоставить шанс. Это выглядит так, будто есть какая-то причина не предоставлять ей шанс.

— Ну-у, — вздохнула Тедди. — У меня есть недомолвка. Она беременна, Кандида. И не замужем.

— Тогда вычеркни ее. Сейчас не время нянчиться с женской солидарностью, Тедди. Это профессиональное решение, и если она предпочла иметь ребенка, ясно, что это подорвет ее карьеру, она должна за это чем-то поступиться.

— Подумайте о другом, Кандида. Все знают, как трудно преуспеть женщине. Если мы не поверим в нее, кто еще в нее поверит? Если человек основал семью, это не должно влиять на возможности в работе, разве не так?

— Не будь такой наивной, Тедди. Кстати, мужчина не будет страдать от тошноты по утрам. Не пойми меня неправильно, я не говорю, что женщин не следует брать на мужскую работу. Но запомни, что пока еще бывает мужская работа. Если такую работу хочет женщина, она должна быть готова делать все, что делает мужчина, она должна сравняться с ним.

— Я не согласна. Если такие люди, как мы, будут говорить так, status quo[11] будет тянуться и дальше. Кандида, мы обе хорошо знаем, что мужчины столетиями помогают друг другу карабкаться на лестницу. Они постоянно поддерживают тех, с кем ходили в школу или играли в крикет. Это нечестно! — Тедди вздохнула. — Я знаю, что выгляжу наивной и ребячливой. На самом деле я не имею в виду, что это нечестно. Просто я думаю, что мы должны больше делать для продвижения женщин.

— Послушай меня внимательно, Тедди. Если это теоретические аргументы, то вот мое мнение — мужчины продвигают мужчин, но у них на это есть причины. Либо это старые школьные связи, либо масонство, либо одна и та же футбольная команда — неважно, что именно, но в любом случае у них есть причина для союза. Мы же говорим о предпочтении Эстер только потому, что она — женщина. Этого недостаточно. Если бы ты пришла и сказала мне, что она твоя троюродная сестра, или вы вместе играли в хоккей, или ходите к одному и тому же парикмахеру, я, возможно, проявила бы большее понимание. Но нельзя же рекомендовать людей только за то, что они с тобой одного пола! Я занимаюсь этим гораздо дольше, чем ты, и хочу, чтобы ты усвоила, что превосходство — само по себе награда. Посредственные мужчины не преуспевают точно так же, как и посредственные женщины. Единственная разница между мужчиной и женщиной в Сити — то, что женщине нужно забыть о том, что она — женщина, забыть о дискриминации, сексизме, шовинизме, а всего лишь делать свое дело настолько хорошо, насколько она способна. Пол не имеет значения. Он ни на что не влияет.

— Но он имеет значение для клиентов! Они постоянно отказывают кандидатам только за то, что они — женщины!

— Ты абсолютно уверена в этом? Ты можешь сослаться на примеры? — жестко спросила Кандида.

— Нет, но известно, что это правда. Было бы достойным для нас показать людям, что времена меняются, — подбородок Тедди воинственно вздернулся.

— Когда они изменятся, я изменюсь тоже. На данный момент это всего лишь теория, а я не интересуюсь теориями. Я интересуюсь только тем, чтобы делать свое дело настолько хорошо, насколько я способна. ФРЖ нанял ЭРК потому, что здесь хорошие специалисты, а не потому, что я — женщина, а я наняла тебя потому, что из тебя может получиться хороший специалист, а не потому, что ты — женщина. Нас наняли, чтобы мы нашли наилучшего кандидата из всех возможных. Делай свое дело, Тедди, и оставь свои чувства в стороне. Я бы очень удивилась, если бы в ФРЖ сочли, что лучший кандидат для них — это сорокалетняя незамужняя женщина.

— Ей тридцать девять, — поправила Тедди.

— О'кей, тридцать девять. Позволь мне задать вопрос, Тедди, и хорошо подумай прежде, чем ответить. Если Эстер Левинсон была бы мужчиной, или трое других кандидатов были бы женщинами, кто, по-твоему, был бы наилучшим кандидатом?

Тедди задумалась.

— Не знаю, — вздохнула она. — Я не могу не думать об Эстер, как о женщине, потому что ее преимущества связаны именно с тем, что она — женщина, что она должна бороться против предубеждений. Именно это и хорошо в ней. Она хорошо продумала то, как будет действовать во время беременности, и я доверяю ей. Я не говорю, что мы должны скрыть это от клиента — дьявол, да она и не сможет скрывать это долго, — я просто считаю, что они должны встретиться с ней прежде, чем узнают об этом. Если они ей откажут, нам не понадобится ничего рассказывать, если же она им понравится, мы расскажем им, и возможно, они ее возьмут. Это не слишком нечестно, не так ли?

— Я не преследую нечестность, я только не хочу провалить дело, — Кандида взглянула на Тедди поверх больших очков в черепаховой оправе, которые надевала для чтения. — О'кей. Решай сама, как вести это дело. Но я предупреждаю тебя, Тедди, не пытайся играть с судьбой. И не теряй свое время и талант на слова и дела в стиле последних дней движения суфражисток. Это не приносит дохода, понимаешь? Обсуди это с Джейми, у него прекрасное чутье. И наконец, попробуй предложить Полу Драйверу взять двоих, а не одного, — Кандида возвратилась к бумагам. — Да, кстати, если ты беспокоишься о правах женщин, тебе будет интересно узнать, что мы встречались с твоей подругой Глорией, пока ты была в отъезде. Неприятная особа. Но в «Хэйзе» хотят ее взять.

После разговора Тедди просунула голову в кабинет Джейми.

— Джейми, удели мне полчасика на обсуждение кандидатов для ФРЖ.

— Разумеется, с удовольствием. От кого-то я уже немного слышал, звучит как анекдот — один немец, один англичанин и один француз…

— Ты забыл про американку. Через десять секунд я буду у тебя.

Тедди не удержалась от соблазна взглянуть на экран с описанием Глории, сделанным Кандидой и Джейми. Она отвела руку Джейми, чтобы было виднее.

Имя: Мак-Райтер, Глория

Дата рождения: 14/04/61

Пол: Ж

Национальность: американка

Языки: английский (едва узнаваемый)

Место работы: «Стейнберг Рот», Лондон

Предыдущее место работы: «Стейнберг Рот», Нью-Йорк

Должность: помощник вице-президента

Профессия: частная торговля

Продукт: иностранная валюта

Подвижность: определенно, за деньги

Последний заработок: 200 ф. ст. + премии

Последнее интервью: 2-го мая 1992 (см. записи)

Проф. статус: В++

Связи: F: М. Мичинелли

Примечания: Выглядит как инструктор аэробики. Импульсивна. Суперъянки. Похожа на дворняжку. Бесстыжая. Неотесанная — высшее достижение ее культуры — приемы йоги в сексе. Наглая, но привлекательная. Настоящая торговка.

Тедди улыбнулась. Ясно, Джейми имел прихоть увлечься ею. Позиция «Связи:» была занята Майком, вероятно, потому, что их знакомство привело Глорию в ЭРК. Тедди неточно помнила кодировку и ошиблась, предположив, что «F» означает дружбу. Хорошо еще, что там не стоит «F: Т. Винингтон», подумала она. В конце концов, никто не обязан одобрять и привечать всех друзей мужа, тем более, что Тедди чувствовала, что им с Глорией не судьба стать закадычными подругами.

Джейми был очень полезен в обсуждении списка кандидатов. Он согласился с Тедди касательно Эстер Левинсон, а затем начал писать черновик подробного анализа каждого кандидата для представления на собеседование в «Барнеков». Тедди оставила эту работу в его надежных руках, а сама занялась составлением анкет кандидатов. Выходя из кабинета Джейми, она остановилась.

— Да, Джейми, напомни мне кодировку параметра «Связи:» — я еще не заполнила ее для новых людей в базе…

— Тедди, мозги у тебя, как решето, — сочувственно сказал Джейми, не отрываясь от экрана компьютера. — В настоящее время «М» используется для обозначения супруга, «Е» — жениха или невесты, «В» — брата, «S» — сестры, «С» — близкого друга, «F» — интимных связей. Запомнила?

Тедди медленно закрыла дверь и прислонилась к стене коридора. Она чувствовала себя больной. Ее ноги ослабли, подкашивались и почти не выдерживали ее веса. Спазмы сжали ее желудок, так, что она застонала от боли и кинулась в умывальник. Слава Богу, там было пусто. Тедди наклонилась над туалетной раковиной, ее буквально вывернуло наизнанку. Когда рвота прошла, Тедди села на пол в кабинке, прислонившись лбом к холодному кафелю стены. Она не могла плакать, она не могла думать. Она чувствовала страшную слабость, ей казалось, что она умирает. Ее рот был полон кислым, едким привкусом желчи. Она с трудом оторвала себя от пола и уставилась в зеркало. Ее лицо было точно таким же — разве чуть бледнее, да глаза, возможно, чуть краснее, но в остальном точно таким же, как вчера в «Харвей Никольс».

Тедди взяла сумку, портфель и зашла в кабинет Кандиды.

— Можно мне уйти до конца дня? Мне что-то нездоровится.

— Ты действительно не выглядишь здоровой. Иди домой, можешь не приходить и завтра, если не будешь чувствовать себя лучше. Майк заботится о тебе?

— О да, должен позаботиться. Все хорошо.

Тедди пошла прямо на стоянку машин. Ее все еще мутило, но голова была ясной. Словно в столбняке, Тедди вывела со стоянки красный «феррари» Майка и поехала по Лондону к Сент-Паулс, где располагалось здание «Стейнберга», выстроенное из стекла и стали. Оно было трехэтажным, с большими вращающимися дверьми, с серебряной надписью «Стейнберг Рот Интернэйшнл Лтд» под известной всему миру серебряной звездой. Тедди завела машину прямо на мостовую перед входом, так, что передние колеса коснулись нижней ступеньки лестницы, ведущей в просторное фойе. Потянувшись вперед, чтобы достать ногой скрытую кнопку управления, она включила сигнал тревоги и выскочила из машины. Человек пять-шесть встревожились, в недоумении глядя на нее. Тедди нажала кнопку, отстегивающую ключи машины — конечно, у Майка был автоматический замок — огляделась вокруг и выбросила их в ближайшую канализационную решетку. Пронзительный шум сигнала тревоги привлек внимание людей в холле «Стейнберг Рот», из окон тоже выглядывали люди. Тедди надеялась, что они узнали машину Майка. Она равнодушно направилась к такси и сказала водителю адрес квартиры Майка.

— Проблемы с машиной, милочка? — спросил он, когда они отъезжали от растущей толпы.

— Нет, я всего лишь вернула ее знакомому.

Когда она приехала в Кенсингтон, телефон звонил вовсю. Тедди оставила его на автоответчике, пока собирала немногие принадлежавшие ей вещи в пакет от «Харвей Никольс». Она не стала брать замшевую юбку и жакет, но шелковое платье, повинуясь внезапному порыву, взяла. Титьки Глории были слишком велики, чтобы носить его. Она слышала голос Майка в автоответчике, говорящий в пустоту:

— Тедди? Тедди, возьми трубку, если ты здесь, ради Бога… Тедди? — автомат щелчком отключился. Его голос звучал странно — сердито и резко, но нервозно. Он помнит, что не может кричать на нее в присутствии коллег, — с горечью подумала Тедди. Она оглядела квартиру. Здесь было очень мало вещей, которые она имела право взять с собой. Тедди подкрепилась из бутылки шампанского, найденной в холодильнике, отыскала запасные ключи от «феррари» в ящике письменного стола — слава Богу, что Майк так аккуратен — и опустила их в свой карман. Еще одна поездка на такси — и она оказалась дома.

Ее собственный автоответчик бешено мигал… записано четыре — нет, пять вызовов. Она проигнорировала их. Был чудесный полдень начала лета. Лучи просачивались сквозь окно маленькой кухни Тедди. Она купалась в теплом солнечном сиянии, пока тянулась к шкафчику и откупоривала бутылку шампанского. Поставив перед собой одинокую хрустальную рюмку и шипящую бутылку, Тедди углубилась в переживания. Она хотела напиться. Речь шла не о том, чтобы утопить свои печали — Тедди очень хорошо сознавала, что они не утонут, а всплывут на поверхность, — а о том, чтобы забыться хотя бы на час. Ей не хотелось думать ни о будущем, ни о том, как семья отнесется к разрыву ее помолвки, ни о том, что сказал Чарльз два дня назад в Париже. Ей не хотелось думать о Майке…

Но, конечно, она думала именно о нем. Она ни на секунду не усомнилась в информации Джейми, потому что где-то в глубине сердца знала, что Майк давно обманывает ее. Она была далека от того, чтобы думать о нем, как об ублюдке или людоеде, она думала о нем как о человеке, которого любила, и которого все еще любит. Она была готова признать, что в его интрижке есть доля и ее вины. Ее мать Лаура всегда говорила ей, что долг женщины — посвятить себя своему мужчине, отдать все свое время и энергию заботам о нем, жить только для его блага. Лаура не защищала доктрину о женской неполноценности, ее теория полностью основывалась на собственных интересах. Она не могла поверить, что настоящая женщина хочет работать, и конечно, считала, что нет настоящей женщины, которая хотела бы спать в одиночестве, а легчайший способ избежать такой невыразимо ужасной судьбы заключался в добровольном порабощении у состоятельного содержателя.

Однако, Тедди сдержала себя. Даже по правилам Лауры Тедди не выбыла из игры. Дело было не в том, что ее работа подтолкнула Майка в объятия Глории, и не в том, что она упустила его из виду. Майк спал с Глорией, потому что считал возможным спать с Глорией. Тедди не видела ни в себе, ни в своих отношениях с Майком ничего, что могло бы сделать его способным спать с Глорией. Просто это было в его характере. После пятого бокала шампанского Тедди уже не была уверена, что переживает из-за Глории. Она все сильнее начала стыдиться того, что Майк публично унизил ее. Если Джейми, а также Кандида, знали о Майке и Глории, кому еще Глория могла рассказать? Всему «Стейнберг Рот», подумала Тедди и ее опять замутило. Она пошла в комнату и включила автоответчик.

— Тедди? Где ты болтаешься? Не знаю, что на тебя нашло, но я не могу отыскать запасные ключи и отключить этот проклятый сигнал — он уже всех свел с ума. Позвони мне.

Щелчок.

— Тедди, это Майк. Не знаю, на что и подумать, но, в любом случае, я прошу прощения. В самом деле, очень прошу. Пожалуйста, позвони мне, дорогая — я уверен, что это недоразумение.

Щелчок.

— Теодора, это Кристиан де Клемент-Гранкур. Я взял на себя смелость позвонить вам домой, так как ваш коллега дал мне телефон и уверил меня, что вы не будете возражать. На следующей неделе я буду в Лондоне и надеюсь, что вы сумеете договориться о собеседовании с вашим клиентом. Возможно, будет достаточным основанием принять мое приглашение на ужин, для того чтобы обсудить стратегию собеседования? Пожалуйста, позвоните мне в парижский офис.

Щелчок.

— Тедди, это опять я. Я оставил офис и поехал в Кенсингтон. Я беспокоюсь за тебя. Не случилось ли чего с твоей бабушкой — Матильдой?

Щелчок.

— Тедди, это Джейми. Знаешь, я догадался насчет записей о Глории. Я чувствую себя последним негодяем. Пожалуйста, позволь мне объяснить.

Щелчок. Зашуршала автоматическая перемотка ленты.

Пока Тедди без движения сидела у телефона, он зазвонил опять, заставив ее вздрогнуть. Она не дотронулась до него, просто слушая голос Майка:

— Тедди? Бога ради, что случилось? Я приехал домой взять запасные ключи от «феррари», но они исчезли. Если это шутка, то не смешная… Тедди? Я еду к тебе, чтобы разобраться с этим.

Тедди сложилась пополам на диване, прижав руки к животу, ее опять тошнило. Она знала, что ей еще предстоит увидеть и выслушать Майка, но ей не хотелось видеть его лицо и выслушивать его объяснения прямо сейчас. Тедди хотела выяснить факты. Она написала, что ее нет дома, вложила в записку ключи от машины и воткнула ее в ручку входной двери. Затем она укрылась в спальне и набрала номер ЭРК.

— Тедди, как ты себя чувствуешь, милая моя бедняжка? У моего Билла недавно было то же самое, он едва вставал с постели, — прозвенел в ее ухе приятный голос Джулии.

— Со мной все в порядке, Джулия. Соедини меня с Джейми.

Вскоре Тедди услышала в трубке мягкий шотландский акцент Джейми.

— Тедди, подожди минутку. Я хочу закрыть дверь кабинета.

— Зачем беспокоиться? Кажется, это тема публичного обсуждения для всех, кроме меня, — голос Тедди был жестким и холодным.

Она услышала, как Джейми вздохнул.

— Боже, я так сожалею об этом, Тедди. Я был полным идиотом. Я сам хотел поговорить с тобой о Глории, но совершенно не подумал, что ты можешь увидеть ее данные на экране. Я догадался, что случилось, в ту секунду, когда Кандида сказала мне, что ты ушла домой. Мне так жаль, я так виноват. Я готов застрелиться.

— Виноват вовсе не ты. Виноват Майк. Ты всего лишь внес в компьютер информацию.

Наступила неловкая пауза.

— Итак, — продолжила Тедди. — Что сказала Глория, в точности?

— В точности она не сказала ничего. Она совершенно ясно дала понять, что у нее с Майком особые отношения, и они далеки от платонических. У меня сложилось впечатление, что это началось, когда Майк еще был в Штатах.

— Что сказала Кандида?

— Она была уверена, что в глубине сердца ты уже все знаешь, но сказала, что если ты не знаешь, с нашей стороны недостойно рассказывать тебе об этом.

Губы Тедди дрожали, пока она слушала его.

— Ну, Кандида обо мне лучшего мнения, чем я заслуживаю. Я не знала — по крайней мере, я считала, что не знаю. И я рада, что ты рассказал мне. Это все очень упрощает. Боже, благослови компьютерные данные о кандидатах, а, Джейми?

Джейми никогда не слышал, чтобы Тедди говорила с такой горечью, и его сердце упало.

— Тедди, не слишком ли ты спешишь с выводами… подожди немного, пусть все успокоится, прояснится…

— Ох, все это звучит отвратительно по-взрослому! Единственная проблема в том, Джейми, что я не хочу быть взрослой. Я по горло сыта требованиями быть выдержанной, иметь перспективы, давать людям право на сомнения, вести себя приятно. Мне надоело вести себя достойно. Если есть из чего сделать выводы, почему бы с ними не поспешить?

Увлекшись разговором с Джейми, Тедди не обратила внимания на звук открывшейся, а затем закрывшейся входной двери. Только когда открылась дверь спальни, она поняла, что Майк в доме. Она дала ему ключи от дома несколько месяцев назад.

Сидя на краешке кровати с телефонной трубкой, плотно прижатой к уху, и глядя на Майка, на его большой, статный силуэт, заполняющий дверь, на его лицо со следами кривой, робкой улыбки, она чувствовала, что вновь влюбляется в него.

— Джейми, мне пора. Я кое-что забыла сделать. Мне нужно вынести мусор. Я поговорю с тобой позже, — она повесила трубку.

Майк пошел к ней, его руки раскрылись точно в таком же приветственном жесте, как недавно в аэропорту «Хитроу». Тедди непроизвольно напряглась, когда он сел рядом с ней и взял ее руки в свои.

— Дорогая моя, что случилось? Что расстроило мою малышку?

— Я не ребенок, Майк. Не говори со мной таким тоном.

— Из-за чего все это?

— Всего лишь из-за твоей связи с Глорией. И только. Ничего особенного. Вчера я об этом не знала, сегодня — знаю.

Майк рассмеялся и встал, на мгновение оказавшись к ней спиной.

— Связь с Глорией?! Боже, я думал, и впрямь случилось что-то серьезное! — он упер руки в бока, принимая комическую позу, и сказал с насмешливой укоризной в голосе. — С чего ты взяла, что у меня связь с Глорией?

Тедди закрыла глаза.

— Прекрати, Майк. Прекрати немедленно. Я же сказала тебе, что все знаю. Сейчас это уже не имеет значения — это не вопрос для обсуждения. Значение имеет то, что я не хочу быть с тобой сейчас, и думаю, что не захочу быть с тобой и дальше, — она почувствовала, что Майк пытается взять ее руку, и отдернула ее, бессильно уронив на колено. Протяжный вздох вырвался сквозь его зубы.

— Ладно, я прошу прощения. У меня была одна глупая и ужасная ночь с Глорией. Я ошибся и очень в этом раскаиваюсь. Я не хотел спать с ней. Я просто…

Тедди раскрыла глаза в притворном изумлении.

— Ты — не хотел? Что же тогда случилось? Она изнасиловала тебя в офисе?!

— Нет, я не это имел в виду. Просто она поставила меня в трудное положение. Я не придал этому значения, ты была далеко…

— Ох, понимаю. Ну тогда это совсем другое дело. Ты имеешь в виду, что я не сидела за дверью, пока ты лапал ее? Благодарю. От этого мне стало намного лучше. Очень тебе благодарна.

— Тедди, выслушай меня! Один наш сотрудник уходил в отпуск, мы выпили… признаю, я был очень пьян. Глория предложила отвезти меня домой, там мы еще выпили, одно следовало за другим. Только потому, что я очень по тебе скучал, мне понадобилось…

— Ох, ради Бога, Майк, не доводи меня до тошноты этими подробностями! Сколько этих проклятых сотрудников «Стейнберга» уходило в отпуск за последние два месяца? Десять? Двадцать? Не лги мне больше! Как-то ты дал мне один важный урок, помнишь? — Тедди, забывшись, повысила голос. — «Закон Дыр» Мичинелли: упал в дыру — не копай, это только тебе на шею. Буду тебе признательна, если ты проявишь хоть немного достоинства. Хотя бы один раз в твоей жизни. О своей я позабочусь сама.

Майк быстро сменил тактику. Он предполагал, что Тедди не знает, а только подозревает, что у него что-то было с Глорией. Он решил отрицать все, пока ее доказательства не станут неопровержимыми, а в этом случае раскаяться и умолять о понимании и прощении. Но ни при каких обстоятельствах он не был готов к тому, чтобы его поучали. В подобной ситуации нападение было, определенно, лучшей формой защиты. Он разозлился.

— Ох, извините! Я и забыл, что разговариваю с невинной и святой Девой Марией! Проблема в тебе, Тедди, в том, что ты куда благороднее меня — ты же никогда не делаешь ошибок, да! — он рванулся вниз по лестнице.

Тедди бросилась за ним, крича:

— Да, я делала мало ошибок! Самая моя большая ошибка — я думала, что тебе можно доверять! Другая моя большая ошибка — я согласилась стать твоей невестой! Вот и все мои крупные ошибки! — это звучало, глупо, дешево, по-детски даже для самой Тедди, но она не могла остановить поток рвущихся изо рта слов. Вся ее боль, все ее напряжение собрались в ком и взорвались яростью.

— Ты долго ее трахал, Майк?! Скажи мне это и вытрахивайся отсюда! Ты только скажи, долго? С тех пор, как выехал из Нью-Йорка?!

— Я ее трахал, если ты настаиваешь, задолго до того, как выехал из Нью-Йорка! Глория умеет обращаться с мужчинами — она не какая-нибудь Джулия Эндрюс!

Они остановились в прихожей.

— Не смей уходить так скоро, Мичинелли! У тебя кишка тонка хотя бы выслушать то, что я тебе говорю!

— Ты даже не хотела меня впускать! А теперь говоришь мне, что я не могу свалить отсюда? Это подлинное достоинство, Тедди. Я потрясен.

— Хочешь знать, что мне всего противнее, Майк? То, что это была Глория. Если ты хотел тискать кого-то, ты мог бы выбрать такую же, как я — но нет, ты подобрал безмозглую девку из канавы. Наверное, с ней ты чувствуешь себя как дома? Она достаточно примитивна для тебя, правильно?

Майк застыл и обернулся к ней, его лицо побелело, черные глаза пылали.

— Спесивая сучка! Тебе никогда не забыть, что я с другой стороны улицы!

Они стояли у передней двери, в нескольких дюймах друг от друга. Оба тяжело дышали. Тедди жалела о сказанном, ее гнев испарялся, превращаясь в тощее облачко страдания.

— Прости, Майк. Мне не нужно было говорить этого. Мне так больно… — слезы покатились по ее осунувшемуся лицу. Майк нерешительно протянул к ней руку, но она отпрянула, молча покачала головой и уставилась в пол.

— Знаю, знаю, — медленно произнес Майк. — Тебя слишком легко задеть.

— Нет. Ты слишком больно бьешь.

Она услышала, как входная дверь тихо захлопнулась, и осталась одна.

Глава седьмая

Хотя Тедди не переставала думать о Майке, у нее было слишком много других обязательств, чтобы позволить жизни застрять на разрыве одного из них. У нее был назначен ленч с Томом Пит-Риверсом, была договоренность о встрече с представителями «Барнеков» вместе с Кандидой, нужно было принять решение о том, как держаться на собеседовании Кристиану де Клемент-Гранкуру. Она пригласила Чарли поужинать вместе и попытаться восстановить разрушенные мосты, хотя ей не хотелось признаваться, как он был прав касательно Майка. Она ждала бабушку в гости на выходные. Сверх всего, Тедди была приглашена в Нью Колледж, ее Alma Mater[12], на встречу выпускников для рассказа студентам о возможностях карьеры в Сити. Глава колледжа отыскал Тедди, услышав, что она стала агентом по трудоустройству, и очень настаивал, чтобы она развеяла слухи о дискриминации женщин в Сити. Тедди не совсем была уверена, что эти слухи нужно развеивать, но согласилась. Она радовалась, что так занята — меньше всего ей хотелось сидеть одинокими вечерами у телевизора.

Пол Драйвер был наилучшим клиентом со времен основания ЭРК. Может быть, ему не хватало обаяния, но он был в высшей степени профессионален, уважал работу охотников за головами и точно знал, чего хочет добиться. В то время, как другие клиенты каждую неделю меняли рекомендации по поиску, Пол продумал все еще до обращения в ЭРК и никогда не колебался относительно конечной цели. Когда Тедди и Кандида встретились с ним в одной из комнат для совещаний в «Барнеков», он внимательно выслушал рассказ Тедди о проведенных собеседованиях, а также ее пояснения, почему именно эти кандидаты были включены в выписку.

— В первую очередь, Пол, вам следует обратить внимание на Конрада ван Бадингена и Кристиана де Клемент-Гранкура. Так как я знаю Тома Пит-Риверса лично, формального собеседования с ним не проводилось. До ваших с ним переговоров я выясню, почему он хочет уйти из «Стейнберга» — сегодня я увижусь с ним за ленчем, чтобы узнать, что там случилось. — Тедди заглянула в свои записи. — Есть еще один кандидат высшего класса — американка Эстер Левинсон из «Соломона». Мы будем рады пригласить ее в Лондон для встречи с вами.

Пол записал себе четверку имен.

— Я знаком с Томом Пит-Риверсом и с удовольствием взял бы его к себе. Но, здесь вы правы, Тедди, сначала узнайте, что там случилось. Конрада ван Бадингена и Кристиана де Клемент-Гранкура я знаю по слухам и очень рад, что они проявили интерес. Хорошая работа, дамы.

Тедди и Кандида обменялись короткими взглядами. Было нечто снисходительное в том, как Пол произнес «дамы», и все-таки услышать это было куда лучше, чем «хорошая работа, девочки». Следовало быть благодарными и за такие небольшие любезности.

— Продолжайте и договаривайтесь о цикле собеседований с моим секретарем, — инструктировал их Пол. — Я хочу, чтобы каждый из кандидатов встретился со мной и с главами трех других подразделений, поэтому вам будет трудно собрать нас всех в одной стране в одно и то же время. Кстати, Эстер Левинсон — это имя не бьет в колокола. Почему вы ее так горячо рекомендуете?

— Она превосходна, Пол. Очень обязательна, большой опыт, творит чудеса в Европе от имени «Солли». Нелегко создать список клиентов в Европе, имея базу в Нью-Йорке, особенно, если в «Солли» нет широкого ассортимента акций, а она сделала это. По-моему, она — чудесный работник, и что не менее важно, она мне нравится.

— А что думаете вы, Кандида?

— Ну, Пол, я не встречалась с ней, так как Тедди одна проводила собеседования в Нью-Йорке. Моей первой мыслью было то, что европейцы знают континентальный рынок лучше американцев. Кроме того, хотя возможно, что это неверное допущение, мне кажется, что отдельные корпорации Центральной Европы не принимают женщин всерьез. — Пол Драйвер кивнул в знак согласия. Кандида взглянула на Тедди и дипломатично продолжила. — С другой стороны, включение женщины в управление может поднять престиж фирмы, к тому же я доверяю суждению Тедди. Если Тедди сказала, что она — исключительный работник, я уверена, что так и есть, и для вас будет полезным встретиться с ней. Вы знаете, один из основных принципов работы ЭРК — никогда не терять зря времени клиента.

Пол снова медленно кивнул и продолжил просмотр списка кандидатов, подготовленного ЭРК.

— О'кей, начнем с Бадингена, Клемент-Гранкура, Пит-Риверса и Левинсон… Я хотел бы убедиться, что мы никого не оставили за пределами списка. Как насчет Джека Делавиня, Тедди? Я не вижу здесь его имени.

Кандида пошла напролом.

— Я посоветовала Тедди вычеркнуть его из списка без собеседования. Я думаю, что он не подойдет к обычаям местного отделения ФРГ.

Обстоятельность Пола Драйвера, делавшая его таким желанным клиентом, по случайности сделала его также и трудным. Он редко принимал вещи без объяснения.

— Почему не подойдет, Кандида? — спросил Пол напрямик. — Я встречался с ним, не вплотную, но на различных приемах и конференциях, и думаю, что он очень даже подойдет. У него первоклассная репутация, а клиенты, кажется, верны ему лично, несмотря на трудности, которые в настоящее время испытывает «Хэйз Голдсмит». Этого, по-моему, достаточно, чтобы вступить с ним в переговоры.

Обе женщины молчали.

— Конечно, может быть, у вас есть особые причины для его исключения, о которых вы не упоминали… иные, чем чувство, что он нам не подходит?

— Я не могу дать вам твердые факты, Пол. Это скорее вопрос интуиции. Я просто считаю его ненадежным. До сих пор вас полностью удовлетворяла моя оценка людей, — надменно ответила Кандида.

— Абсолютно, но до сих пор вы давали подтверждение вашим заключениям. Если вы не можете переговорить с Делавинем, тогда нам придется самим встречаться с ним и выяснять эти сомнения, так что ли?

Кандида молчала, и Тедди предприняла попытку ее выручить.

— Пол, очень маловероятно, что Джек Делавинь согласится на переход. Он всегда работал только в «Голдсмите» и, кажется, всецело предан своей команде…

— Возможно, вы правы, Тедди, но вы не можете этого знать точно, пока не спросите у него. В любом случае, именно его преданность и лидерские качества привлекают меня, — какой-то момент он смотрел на них, а затем решительно сказал. — Итак, дамы, мы договорились. Я прикажу секретарю отдавать вам приоритет в моем ежедневном расписании, а одна из вас как можно скорее вступит в контакт с Делавинем. Прекрасно. Спасибо вам за потраченное время, работа пока идет хорошо.

Пока они возвращались в офис, Кандида молчала, явно озабоченная перспективой собеседования с Джеком. Тедди осторожно предложила, что встретится с ним сама, если Кандида не возражает.

— Да, так будет лучше, спасибо, — обрадовалась Кандида. — Тебе нужно кое-что узнать, Тедди, до разговора с Джеком. Я не знаю, упоминал ли тебе об этом Джейми, но я была замужем за Джеком, много лет назад, — она уставилась в окно такси.

На мгновение Тедди подумала, что Кандида больше ничего не скажет, и не хотела выспрашивать. Она была очень удивлена, когда та продолжила:

— Если ты пойдешь на собеседование с ним, тебе необходимо узнать немного больше о том, что случилось. Наш брак распался, когда умер мой сын. Это был несчастный случай — он утонул, когда мы были в отпуске в Мексике. Я очень долго никому не говорила об этом, — она закрыла глаза рукой. — Джек взялся присматривать за ним, и Томми утонул.

Тедди положила свою руку на руку Кандиды в знак симпатии. Кожа Кандиды была холодной как лед.

— Все нормально, Тедди, это давным-давно прошло. С тех пор я была не в состоянии видеть его, и не знаю, смогу ли разговаривать с ним сейчас.

— Ну конечно, вы не можете! Все это, наверное, было для вас ужасным!

— Это было ужасно. Кроме того, это было моей ошибкой. Мне никогда не следовало доверять Джеку, и я знала это задолго до несчастного случая. Совершенно очевидно, это была моя ошибка. И я заплатила за нее всем, что имела.

— А Джек?

— Джек не заплатил ничем. Мужчины никогда не платят. Джек решил погрузиться в работу, он так и не понял, почему я больше не хочу его видеть. Думаю, что он опасался, что смерть Томми и развод повредят его карьере. Конечно, в этом он ошибался. Это карьера женщин рушится с замужеством и появлением детей — даже если дети умирают и замужество распадается. Даже если дети не умирают и замужество сохраняется. Мужчины же только двигаются от победы к победе. Я думаю, Джеку повезло буквально во всем — Дик Белтон-Смит так дьявольски симпатизировал ему, что не затягивал с продвижением.

Тедди ласково сжала руку Кандиды. — Я понимаю ваши чувства.

— Понимаешь? — отчужденно взглянула на нее Кандида.

— Да. Я разорвала помолвку с Майком. У него была связь с Глорией Мак-Райтер.

— Ах, это, — пренебрежительно сказала Кандида. — Не беспокойся об этом, Тедди. Это мелочь. Я всегда знала, что мужчинам нельзя доверять и в мелочах, но беспокоиться нужно о серьезных вещах. А что они вытворяют своими членами, не имеет отношения ни к тем, ни к другим.

Тедди чувствовала себя задетой недостатком симпатии Кандиды — она надеялась на ответное дружеское пожатие в знак женской солидарности, но Кандида промолчала, и Тедди отвернулась в окно. Обе женщины погрузились в воспоминания.

19 января, 1981

Коттедж Мистри был маленьким, крытым соломой строением недалеко от Норфолкского побережья. В то утро Кандида и Джек прибыли туда, чтобы провести выходные с друзьями Джека — Мэри и Стивеном Малинсон. Джек и Стивен вместе обучались в Нью Колледже, и Джек был свидетелем на свадьбе Стивена и Мэри. Стивен не мог ответить тем же, когда проходила свадьба Джека и Кандиды, так как Мэри в то время ждала четвертого ребенка и роды начались в день их бракосочетания.

Кандида вздохнула с облегчением, узнав, что Малинсоны не смогут прийти. Она не хотела, чтобы трое маленьких детишек разрушили торжественность события, хотя понимала, что не может запретить пригласить их. Джека очень огорчило бы отсутствие лучших друзей на свадьбе, а Мэри, определенно, была из тех, кто отклоняет любые приглашения, не распространяющиеся на всю семью. Но Бог смилостивился над Кандидой, избавив ее от этой проблемы посредством плодовитости и — как бы повежливее выразиться? — католицизма Мэри.

Ужин этим вечером прошел в невозможной суете. Начало вечера они провели на просторной семейной кухне, пытаясь помочь Мэри и Стивену накормить их пятерых детей — то есть, увертываясь от кусков хлеба, швыряемых годовалой Люси, и уговаривая старших детей не поджигать хвост собаке. Это было не самым лучшим способом провести субботний вечер. Около девяти вечера Мэри наконец уложила детей спать и занялась приготовлением ужина для взрослых. Джек и Стивен уселись в удобной гостиной у камина, потягивая марочное виски «Теско» и обсуждая предполагаемые реформы профсоюзного законодательства. Стивен был адвокатом, он выражал несогласие с правительством в случае, если реформы будут принудительными. Кандида, заскучав, унесла свой бокал на кухню под предлогом, что Мэри может понадобиться помощь.

Кандида села у сельского стола, элегантно положив ногу на ногу и покачивая гладкой кожаной туфелькой, и от скуки стала наблюдать за Мэри у плиты. Хозяйка носила потрепанные джинсы, босоножки с линялыми носками и, видимо, старый свитер Стивена, с заплатами на локтях и заметно изъеденный молью. Ее длинные темно-русые волосы были стянуты сзади розовой бархатной лентой, до жути не подходящей к свитеру. Мэри отклонила вежливое предложение Кандиды помочь, сказав, что прекрасно справляется сама, хотя в кухне явственно пахло горелым. Кандида не повторила предложение, она добавила вина в бокал и зажгла сигарету.

— Боже, как вы обходитесь без няни, Мэри?

— Ох, знаете, в Лондоне у нас есть помощь, но это же так весело — приехать сюда на выходные только своей семьей! — Мэри неодобрительно уставилась на дымящийся соусник и вывалила туда загадочное содержимое своего стакана, добавила вина и еще нечто, похожее на полфунта муки. Соусник угрожающе зашипел.

— Но пятеро детей в возрасте до восьми лет! Не представляю, как вы справляетесь!

— Ох, скоро вы сами увидите — они же очень милы! Топот маленьких ножек и тому подобное. Кролик Питер, утка-грязнуля Джемайма. Мыльные ванны. Походы в зоопарк. И вершина всего — мама и куча малышей, — Мэри разговорилась вовсю. — Если бы у нас была постоянная няня, я никогда бы не проводила столько времени с ними. По-моему, очень важно, чтобы родители были вовлечены в этот процесс развития детей, ведь так? И мне очень не хотелось бы затеряться во всяких возвышенных отговорках.

— Возможно, так, — с сомнением согласилась Кандида. Она смотрела на рваную одежду и встрепанные волосы Мэри, на пластиковые кубики и детали конструктора, разбросанные по кухонному полу, на засохшие огрызки сыра, которые Мэри вывалила на стол. Кандида сняла несколько собачьих волос со своего безупречно чистого шерстяного свитера.

— Главное — это расслабиться и радоваться всему, — Мэри откинула лезущие в глаза волосы, другой рукой яростно размешивая содержимое соусника. Ее лицо взмокло от усердия. — Не наполните ли вы мой стакан, Кандида? Спасибо.

— Ну, должна сказать, что я восхищаюсь вами. Для меня было бы тяжело решиться на подобное.

— Но зато так весело! — ответила Мэри. — Сейчас мне противно и подумать о возвращении на свою работу.

— А чем вы занимались до появления детей?

— Ох, всем понемногу. Частично в адвокатской конторе Стивена, частично в магазине «Оксфам» — по полдня два раза в неделю. Ничего непосильного. В «Оксфаме» было весело, потому что люди были приличные и я обновила там всю свою одежду.

Кандида преодолела соблазн сказать, что это совершенно очевидно, так как Мэри все еще носит ее.

— Но когда родился Чарли, я не могла себе и представить, чтобы вернуться на работу. Стивен проявил такую безмерную доброту и понимание, он сказал, что я могу остаться сидеть с ребенком. Я считаю, что нельзя делать хорошо сразу два дела, не правда ли? Поэтому мы решили, что он будет работать, а я — растить детей.

— И вы никогда не жалели об этом?

— Ни на миг. — Мэри поставила на стол большую кастрюлю, наполненную коричневыми комьями и странными плавающими черными кусочками.

— Ну, я восхищаюсь вами, — повторила Кандида. — Не знаю — все эти годы беременности, боль, кормление грудью — я слишком опасаюсь за фигуру…

Каждая из женщин бросила взгляд на талию собеседницы. Живот Мэри выпирал из-под огромного свитера, Кандида, затянутая в облегающие кожаные брюки, была плоской, как доска.

— Да, действительно. Но это компенсируется, — обронила Мэри. — Не позвать ли нам мужчин? Вы не возражаете, если мы поедим на кухне? Так гораздо уютнее… Ужин готов! — выкрикнула она в коридор.

Ужин был готов, но Кандида едва прикоснулась к нему. Стряпня была и клейкой, и подгоревшей одновременно. Кусочки, казавшиеся Кандиде такими подозрительными, оказались горелыми грибами. Картошка была недоварена, а цветная капуста расползлась в тарелке зеленоватой лужицей.

— Ах, беф-бурджинон, знаменитый беф-бурджинон Мэри! — заговорщически подмигнул Кандиде Джек. Мэри вспыхнула, очень польщенная, но тут же пустилась в длительные извинения, пока остальные не начали единогласно уверять ее, что все невероятно вкусно. Джек и Стивен дочиста опустошили тарелки. На десерт Мэри предложила оставшееся от детей малиновое желе, которое она попыталась улучшить перемешиванием со взбитыми сливками и добавлением нескольких веточек мяты. Больше всего оно напоминало детскую блевотину. Кандида, закурившая, чтобы подавить голодное урчание в желудке, изумленно наблюдала, как ее муж это с удовольствием ел, запивая 72-градусным «Сотурнэ», принесенным в подарок.

После отвратительного кофе, оставившего темный осадок на дне чашек, Мэри и Стивен пошли спать.

— Дети встают в шесть даже по воскресеньям, — извиняющимся тоном произнес Стивен. — Вы можете идти спать, когда вам удобнее.

С различными странными ухищрениями, включавшими хождение на цыпочках, сверхосторожное закрывание двери и воздержание от смывания в туалете, чтобы не разбудить детей, хозяева удалились, оставив Джека и Кандиду у камина допивать «Сотурнэ».

Дождавшись, пока затихнет скрипение половиц в комнате над ними, Кандида возвела глаза кверху и, откинувшись, несильно ударилась головой об стену, изображая обморок. Джек засмеялся, они оба зашикали друг на друга и сжались на диване, подавляя хихиканье.

— Никогда! — прошептала Кандида. — Ноги моей больше здесь не будет! Во-первых, я голодна…

— Если хочешь, я принесу тебе шоколада из машины…

— Нет, я лучше выпью вина. Это единственная вещь во всем доме, в которой нет собачьей шерсти или детских слюней.

Джек привлек ее к себе, они сидели, глядя на огонь.

— Ты действительно считаешь, что они так ужасны? — спросил он шепотом.

— Нет — по крайней мере, он. Он вполне приятен. Но Мэри! Что за поденщица!

— Это сейчас, а так она — прекрасная женщина, и очень веселая. Это из-за тяжелой работы по воспитанию и присмотру за детьми. И кстати, она мне кажется красивой.

— Что? Ну, ты сказал это только потому, что она напоминает тебе маму… Боже, она выглядит точь-в-точь, как моя мать. Очевидно, что она моет голову раз в неделю и бывает у парикмахера раз в год. Она совершенно вымотана и печется о своих детях, словно в жизни нет ничего другого… хотела бы я ее поставить на место!

— Стервочка, — любовно прошептал Джек. — Если серьезно, Кандида, я им немного завидую. Согласись, в семейной жизни есть что-то ужасно привлекательное.

— Есть семейная жизнь и семейная жизнь, — искривила губы Кандида. — Я считаю, что если есть один ребенок, то есть и семья, и время на другие дела в жизни. Возможно ведь жить и так. Например, с помощью контроля над рождаемостью.

Они пошли в постель, вздрагивая при каждом скрипе половицы и замирая, словно статуи, у дверей детской комнаты, прислушиваясь к дружному сопению, доносившемуся оттуда. В их спальне, расположенной под самым карнизом дома, стоял ледяной холод. Кандида села на кровати, завернувшись в одеяло, и ткнула Джека в ребра, обращая его внимание на туманное облачко от ее дыхания.

— Они могли бы дать нам хотя бы по бутылке с горячей водой, — пробормотала она сквозь сжатые зубы.

Джек начал растирать ее для тепла, пока она дрожала, прижавшись к нему. Ее маленькие груди были ледяными, соски съежились, она забилась в одеяла по уши, бессовестно стянув их со своего мужа. Он уткнулся лицом в ее шею, тепло и тихо дыша около ее уха.

— Боюсь, что есть только один способ немножко согреться, дорогая…

— Делай это быстрее, ради Бога. Я умираю от холода, и если ты не поторопишься, надену на себя всю твою одежду и свой дорожный костюм. Вряд ли ты найдешь это привлекательным…

— При чем тут привлекательность, я не хочу забираться внутрь всего этого, — пробормотал Джек около ее левой груди.

— Я уверена, что ты найдешь способ.

— Было бы желание… — Джек забрался на нее, и Кандида взвизгнула.

— Прочь! — прошептала она. — Ты словно кусок льда! Я бы лучше предпочла на себе ту отвратительную собаку!

— Иногда я просто дивлюсь, какая ты извращенка, моя возлюбленная жена… — Джек упорно оставался на ней, прижимая ее плечи к неровному матрацу.

— Если у меня и есть грязные мысли о собаке, то только потому, что на ней больше волос, чем на тебе, и потому, что твои чертовы друзья содержат дом как холодильник… коттедж Мизери, дьявольски подходящее имя — ужасная еда, богомерзкая кровать, и холод как на северном полюсе…

— Коттедж Мистри[13], моя дорогая — это тайна, секрет, неизвестность…

— Ну, для меня действительно проклятая тайна, почему мы здесь. Хорошо бы, если бы он оставался мне неизвестным, мне так этого хочется.

— Если ты не замолчишь, я устрою тебе…

— Слова, слова… — поддразнила его Кандида, но раздвинула колени поудобнее. Джек продолжал заниматься любовью с женой, стараясь не выставлять на холод их обнаженных тел. Когда он уже хотел войти в нее, она прижала палец к губам. — А теперь запомни, чем бы ты не занимался — НЕ РАЗБУДИ МАЛЫША! — С этими словами она спихнула Джека с себя и села.

— Джек! — прошептала она. — Я забыла свою диафрагму!

— Так вставь ее, Бога ради!

— Я не могу, я оставила ее в машине. В отделении для перчаток.

— Что она, черт возьми, делает в отделении для перчаток?

— Я засунула ее туда, когда мы выехали из Лондона — я подумала, что она может мне потребоваться.

— В машине? Боже, ну и надежды у тебя были! Ну, так иди и возьми ее.

— Я не могу. Я не могу вылезти из постели. Слишком холодно.

— Значит, я должен принести ее, да?

Джек вылез из постели, споткнулся обо что-то в темноте и молча запрыгал на одной ноге, его лицо болезненно искривилось. Схватив ночной халат Кандиды — Джек не позаботился принести свой, но сейчас нужно было защититься от холода, — он нагнулся к жене, зарывшейся под одеяла.

— Никогда не говори, что я не преодолевал препятствия и трудности ради нашей любви, Кандида, — с мрачной иронией проворчал он ей в ухо.

Кандида слышала, как Джек медленно пробирается вниз по коридору и хихикала — необходимость красться по коридорам выглядит несколько иначе, если вы уже женаты. Когда он добрался до лестничной площадки, половица внезапно скрипнула и негодная собака подняла оглушительный лай.

— Тише! Тише, будь ты проклята! — слышала она яростный шепот Джека.

Их услышали и другие. На пороге своей спальни показалась Мэри. Ее взъерошенные волосы были обмотаны куском старого, когда-то белого, купального халата, безусловно, побывавшего в стирке вместе с черными шерстяными панталонами.

— Джек? Что случилось? С тобой все в порядке?

Джек прикрыл руками свою эрекцию.

— В порядке? Да, абсолютно. Первый сорт. Лучше и быть не может. Я всего лишь хотел… выпить стакан воды, — кое-как отговорился он.

Мэри протерла глаза и увидела Джека в розовом ночном халате с кружевами.

— Ванная комната там. Вода в ней, — сказала она полусонно.

— Ах да! Конечно! Замечательно! — он повернулся к ванной, но было уже поздно. Рев наподобие пожарной сирены раздался из комнаты Люси. Взгляд Мэри кинжалом пронзил Джека.

— Сожалею… очень сожалею, — проскрипел он и ускользнул обратно в спальню для гостей. Гора одеял на постели тряслась от смеха Кандиды.

— Это все из-за тебя! Очень рад, что это так тебя развлекло.

— Ох, Джек! Ты даже не представляешь, как смешно ты выглядел! С этим своим торчащим флагштоком! И в моем ночном халате! — она была почти в истерике от смеха. Джек вновь занял свою позицию на ней.

— Я не хочу, совсем не хочу снова пытаться пойти вниз, ясно? Мы сделаем все без диафрагмы.

— Джек, я не хочу, совсем не хочу оказаться беременной. Неужели ты не можешь сдержаться или придумать что-нибудь?

— Придумать?! — взревел Джек, но тут же понизил голос до едва слышного шепота. — Что ты хочешь, чтобы я придумал? Кондом? А как насчет твоей купальной шапочки? Она тоже в машине? Слушай, я сделаю все наилучшим образом, о'кей? Не вижу никакой проблемы в том, что ты забеременеешь, но обещаю, что сделаю все наилучшим образом. Тебя это устраивает?

И Джек сделал все наилучшим образом, учитывая обстоятельства.

Именно этот уик-энд в коттедже Мистри и терзал память Кандиды, пока они с Тедди возвращались в Бишопгейт.

До встречи с Тедди за ленчем Том Пит-Риверс, как всегда, позвонил в нью-йоркский офис «Стейнберга», чтобы сообщить торговцам о происходящем в Европе.

— Доброе утро, мои любимые! — прокричал он в микрофон свое обычное приветствие и получил в ответ серию неразборчивых хрюканий от собравшихся там американских сотрудников. — В Лондоне ясный и солнечный день, а нам сегодня предстоит дьявольски много дел, поэтому давайте поддадим жару и накинемся на них, как голодные пантеры. Начнем с тонкостей, мы должны пристроить сорок миллионов шведской кроны. Шведский мячик летит вниз — это для тех, кто еще не проснулся. В связи с фактом, что «репки» отмечены финансовым кризисом, это не будет легким делом… Любой торговец, который сдвинет с места эту кучу мусора, получит на неделю желтую майку и заслужит вечную признательность вашего покорного…

В некоторых вещах Том Пит-Риверс не шел на компромиссы. Он не беспокоился о том, чтобы объяснять американцам, что «репки» — это прозвище шведов, а желтая майка лидера дается на велогонке «Тур де Франс». Он просто рассказывал им и надеялся, что в целом они поймут его, потому что давно знают и любят, а еще потому, что он — лучший торговец в мире. В других вещах Том Пит-Риверс шел на компромиссы. Он согласился встретиться с Тедди в небольшом итальянском ресторанчике в Айлингтоне, в стороне от проторенных путей и, следовательно, более уединенном, чем большинство типичных забегаловок Сити. Том приветствовал Тедди очень тепло. Он обожал ее, хотя она была права, считая, что он скептически относится к выполнению женщинами серьезной работы. Для Тедди, однако, он делал исключение, и хотел получить ее профессиональный совет.

— Дело в том, Тедди, что я совершенно доволен работой в «Стейнберге». Она мне нравится, я давно ей занимаюсь, поэтому мне нелегко ее бросить и начать все сначала. Но есть некоторые обстоятельства, вынуждающие меня пойти на это. Когда до меня дошел слух, что ты ищешь человека для «Барнеков», — он поднял взгляд на Тедди, ожидая подтверждающего кивка, — я почувствовал, что должен выложить карты на стол и поговорить с тобой.

Том осушил бокал «перно» и нервно прокашлялся.

— Мне нелегко говорить об этом, это довольно-таки личное дело.

— Том, тебе нет необходимости сообщать мне то, о чем ты не хочешь говорить, если это личное. Все, что мне нужно — это одна хорошая причина, по которой ты хочешь оставить «Стейнберг». Ты можешь сказать, что она связана с политикой компании, или с новыми деловыми перспективами, или с чем-нибудь еще, — попыталась Тедди облегчить его очевидное замешательство.

— Но это никак не связано со «Стейнбергом», Тедди. Это связано с Алексом Фицджеральдом. Ты его помнишь?

— Вельзевул? Как я могу забыть его? — передернулась Тедди.

— Т-ты помнишь Энни?

— Твою жену? Конечно! Как она поживает?

— Замечательно, просто замечательно. По крайней мере, сейчас. Дело в том, Тедди, что она была в связи с Фицем.

Тедди ошеломленно взглянула на него. Она не могла представить причины, по которой хоть какая-то женщина могла вступить в связь с Фицем, не говоря уже о милой и очаровательной жене Тома.

— Том, это так ужасно… я даже не знаю, что сказать…

— Связь не была серьезной, она была короткой и закончилась пару лет назад. Энни все рассказала мне. Я вовсе не держу на нее обиды. Я думаю, это был известный семилетний кризис семейной жизни… стыдно только, что она выбрала Фица. По правде говоря, мне кажется, это не она выбрала Фица, это он выбрал ее. Но это все покрыто мраком. Мы с Энни понимаем друг друга, нас слишком много объединяет, чтобы все бросить из-за какой-то интрижки. В чем-то это было даже полезно нам. Я очень люблю ее, знаешь, а она вряд ли понимала это тогда.

— Мне просто дурно от этого, Том. Но почему Фиц?

— Он не так уж непривлекателен, Тедди. Он очень умен, гораздо умнее, чем я представлял. Он умеет дать понять женщине, что она с ним в безопасности, а у меня это не всегда получается. Он может быть весьма очаровательным. Согласен, когда Энни все рассказала мне, сначала я не мог понять, чем он может нравиться, но подумав немного и взглянув на него объективно, я понял, почему это случилось. Признай, что у него приятная внешность — как утверждают женщины, он — американец с головы до ног, он говорит и действует напрямик, а это может привлечь. Думаю, он казался весьма впечатляющим после семи лет жизни со мной.

Том выглядел таким печальным, что сердце Тедди задрожало.

— Как бы то ни было, — Том выпрямился и заговорил решительно, — все это в прошлом, но настоящее заставляет меня беспокоиться о будущем. Фиц не хочет будить спящую собаку. Сомневаюсь, что он действительно увлечен Энни. Возможно, это так, но теперь, когда она дала ему отставку, он вымещает обиду на мне. Сам он женат, и не представляю, как он оставит Нэнси — он никогда не захочет лишиться ее доверия, по крайней мере, из-за Энни. Но с некоторых пор он пытается пресечь каждый мой шаг. Я — один из недавних партнеров в «Стейнберге», и мне еще предстоит очень тяжелая работа по утверждению себя в этом качестве в течение ближайших двух лет, прежде, чем партнерство начнет окупаться. Фиц же делает все, чтобы навредить мне, то ли по злобе, то ли он действительно думает, что я выцарапал место не по заслугам. Он на два года опережает меня, идет от победы к победе, расширяет свое влияние, и я не знаю, справлюсь ли с ним в этом поединке. Он могущественный противник.

— Я это знаю. Как его зовут сотрудники корпорации? Какое-то смешное прозвище…

— Терминатор. Он получил статус партнера и два дня спустя, не моргнув глазом, уволил тридцать процентов своего отделения. Он буквально создал себе имя на этом — другие партнеры обращаются к нему, чтобы посоветоваться об увольнениях, — Том выдавил улыбку. — Итак, ты видишь мое затруднительное положение, Тедди? Если я задержусь здесь и потерплю поражение, за три года я останусь ни с чем. До тех пор, пока я не уверен, что сумею побить Фица в его же игре, дела будут выглядеть так, что мне нужно уходить. А я вообще не умею играть в игры Алекса, не говоря уже о том, чтобы побить его. Я никогда не занимался подобным.

Тедди ободряюще похлопала его по руке.

— Их не нужно изучать. В ФРЖ будут рады встретиться с тобой, и незачем им все это рассказывать. Я что-нибудь придумаю.

Расставшись с Томом, Тедди не поспешила вернуться в офис. Напротив, она пошла прогуляться по Хайбури Филдс, скучному и уродливому парку на севере Айлингтона. Она испытывала сильную злость, хотя причина была ничтожной. Что же было не так в мужчинах, подобных Алексу и Майку? Почему им был нужен «незаконный» секс, чтобы чувствовать себя лучше? Она размышляла над собственной реакцией на неверность Майка — не была ли она чудовищно наивной и не повторяла ли теперь прежнюю ошибку? Сама по себе связь, казалось, не слишком беспокоила Тома, Тедди помнила его слова: «Мы с Энни понимаем друг друга, нас слишком много объединяет, чтобы все бросить из-за какой-то интрижки». Она не понимала, как он мог сказать это. Ведь было очевидно — что бы он ни думал об Энни, он ошибся в ней, и она показала ему это так же ясно, как и Майк показал ей самой. Тедди не могла найти оправданий Энни — если та любила Тома, как она могла быть такой глупой, чтобы опуститься до аморальности, если же не любила Тома, как он мог быть таким глупым?

Блуждание по парку не облегчило переживаний Тедди. Казалось, все, что она считала само собой разумеющимся в дружбе, замужестве, доверии, при ближайшем рассмотрении не несло ничего, кроме стыда. Стоило взглянуть на бедную Кандиду, на ее страдания, или на Майка, который предал с Тедди все, в чем она ему доверилась, а теперь еще на Тома и Энни Пит-Риверс! Тедди убеждала себя, что не ее дело, как Том и Энни сумели залатать свои отношения, что это никак не отражается на ее отношениях с Майком. Но это отражалось. Разве великодушие Тома не показывало, что ее собственная строгость выглядит узколобой и неправильной? «…нас слишком много объединяет, чтобы все бросить из-за какой-то интрижки». Возможно, Том прав, но так ли было у них с Майком?

Тедди чувствовала себя совершенно растерявшейся. Она сознавала, что Том частично был прав в том, что касалось его семейной жизни, но, в ее случае, они с Майком никогда не достигали такого взаимопонимания. Может ли она простить, что Майк оскорбил ее доверие прежде, чем заслужил его? Другая фраза Тома преследовала ее: «Я очень люблю ее, знаешь, а она вряд ли понимала это тогда». Не была ли доля ее вины больше, чем Майка? Не сомневался ли Майк в том, что она действительно любит его, а если так, не доказала ли она ему, что его страхи имели основания? Так много вопросов требовали ответов, которые разделили бы черное и белое, и никто не мог ответить ей на них. Сама Тедди, определенно, тоже не знала ответов. Что бы она ни решила — это было прыжком в темноту. Было бы проявлением доверия помириться с Майком, но она не знала, где взять для этого силы. Но если она не помирится с ним… не будет ли это трусливым способом самозащиты? Возможно, кто-то и знал ответы. Но у Тедди было жуткое предчувствие, что ей придется разбираться с ними самостоятельно.

После полудня Тедди села на поезд, следующий из Паддингтона в Оксфорд. Проходя по Джордж-стрит, а затем вдоль Брода по направлению к своему старому колледжу, она почувствовала странное умиротворение, словно прошлые семь лет незаметно ускользнули прочь, и она вернулась в счастливое состояние той университетской жизни, когда величайшей проблемой было найти новое оправдание, почему курсовая работа не сделана к назначенному руководителем крайнему сроку. Оксфорд, казалось, никогда не менялся, разве что студенты, по-прежнему ездившие на велосипедах, отдавая дань традиции, выглядели еще моложе, а фасад Блэквелла — еще старше.

Привратником у входа в Нью Колледж был все тот же старый Джон. Когда Тедди заглянула за решетку, чтобы взять ключи от комнаты, которая была зарезервирована для нее организаторами вечера, он попросту сказал: «Вечер, мисс Винингтон, Пятая лестница», — словно она ушла отсюда этим утром, а не семь лет назад. Бывшие ученики собрались выпить с главой колледжа за праздничным ужином, а затем в общей аудитории для младших курсов должны были ответить на вопросы третьекурсников.

Тедди улыбнулась, когда ее старый руководитель вручил ей бокал шерри. Безо всяких вступлений или разговоров о ее карьере он пустился в длительную дискуссию о превосходстве Скотта Фицджеральда над Хемингуэем — теме ее выпускной работы. Он выглядел типичным образцом увенчанного лаврами академика — взъерошенные волосы, заношенный неряшливый костюм, пальцы в пятнах никотина и по-мальчишески звонкий голос.

— Я всегда был согласен с Генри Джеймсом, что американские новеллисты страдают недостатком тонкости в изображении общества, это у них историческая традиция. Если я правильно помню, Теодора, вы всегда обожали ностальгические нотки в «Гэтсби», тогда как я предпочитаю душевную силу и стойкость героев Хемингуэя, — он выбил трубку о ножку стола, пепел упал на ковер. — Я нахожу, что одержимость Фицджеральда бесконечным поиском романтической мечты в чем-то утомительна. В лучшем случае, это — сверхсентиментальный образ поиска самовыражения… «Гэтсби верил в зеленый свет, в захватывающее будущее, год за годом отступающее перед нами…» Сам я никогда не верил в зеленый свет. Вы все еще видите его мерцание, Теодора?

Его глаза лукаво блеснули из-под очков с толстыми линзами. Тедди была готова пуститься в защиту когда-то любимого литературного героя, как вдруг увидела идущего к ним через комнату Джека Делавиня. Она знала из короткой анкеты в файле ЭРК, что Джек закончил Нью Колледж, но ей и в голову не пришло, что он может оказаться здесь, а она не побеспокоилась спросить у главы колледжа, кто из выпускников приглашен на сегодняшний вечер.

— А, Джек, старый приятель! — тепло приветствовал его профессор Миллер. — Ты знаком с Теодорой Винингтон, тоже нашей выпускницей, только в более поздние годы?

Джек утвердительно наклонил голову.

— Нам случалось встречаться, но я не предполагал, что Теодора тоже страдала от вашей тирании, Дуглас. Очень рад вновь увидеть вас.

Тедди вежливо улыбнулась и обменялась с ним рукопожатиями.

— Джек, если я правильно помню, всегда предпочитал Хемингуэя, — вспомнил профессор.

— Это меня нисколько не удивляет, — невольно сказала Тедди, вызвав удивленное движение бровью у своего старого руководителя.

— Не только Хемингуэя, Дуглас, хотя я предпочитаю его остальным американцам… метафизики мне ближе…

Они продолжили разговор об английском стихосложении, пока глава Нью Колледжа не прервал их, желая узнать мнение Джека о новой программе, с помощью которой он намеревался поднять популярность выпускников колледжа. У Тедди не было возможности вновь заговорить с Джеком до конца ужина, пока все не пошли в аудиторию к студентам. Там собралось более сорока студентов, разделившихся в основном на два лагеря. На передних рядах собрались прилично одетые юноши и девушки, явно пришедшие на встречу ради собеседования. Один особо серьезный молодой человек даже держал в руках копию «Финансиал Таймс». На задних рядах пристроилась обычная толпа диссидентов — развалившаяся на диванах, курящая и готовая к схватке. В середине сидела взволнованная группа студентов, не решивших, что важнее — уважение компании с задних рядов или возможность быстро получить работу.

Джек естественным образом взял контроль над собранием. Он представил других выпускников и коротко рассказал о структуре Сити, а также о развитии банков с начала восьмидесятых годов, а затем разрешил задавать вопросы. Лес рук поднялся с передних рядов.

— Где лучше карьерные возможности — в торговом банке или в банке международных инвестиций?

— Что вы больше цените — знание основ бухгалтерского дела или непосредственный опыт?

— Я хочу заниматься финансовыми объединениями, где мне лучше начать?

— Какое начальное жалование в «Хэйз Голдсмит»?

Джек сжато отвечал на все вопросы, обращаясь за подробностями к коллегам.

— На что вы смотрите в анкетах по трудоустройству?

— Думаю, что Теодора наиболее квалифицированно ответит на этот вопрос, — Джек передал эстафету Тедди.

— Ну, на уровне выпускников мы в первую очередь смотрим на признаки превосходства… они могут быть в учебе, в спорте или общественной работе. Во всем, что выделяет вашу анкету из толпы. Затем мы высматриваем признаки лидерских способностей — умения руководить, — например, выборы в комитеты, участие в студенческих политических объединениях, дискуссионных обществах, работа школьным старостой и тому подобное… И наконец, другие признаки оригинальности — интересное хобби, склонность к путешествиям, какие-то намеки на вашу профессиональную мотивацию, — Тедди сделала паузу. — Вы должны понять, что профессиональная анкета — это документ для продажи. То, о чем вы не упоминаете, так же важно, как и то, о чем вы упоминаете.

— Не хотите ли вы нам сказать, что если я хочу получить работу в Сити — зачем мыслящему человеку хотеть этого, это уже другой вопрос, — то я не должен говорить, что мой отец всю жизнь провел в Бристоне, что я бывал в уличной компании и что я не получал синяков в регби? Это верно? — голос принадлежал агрессивному молодому человеку с задней скамьи, щеголявшему кожаным черным пиджаком и воинственно торчащей стрижкой, умышленно вульгарный акцент которого выдавал итонские корни.

— Нет, я вам не это говорю. Я говорю о выделении из толпы любым способом, который вам подходит. Большинство желающих устроиться в фирмы Сити бывали в уличной компании и не получали синяков в регби, поэтому ваша анкета не вызовет интереса. Возможно, вам нужно понервничать из-за отцовского, хм, опыта, чтобы как-то выделиться. Надеюсь, вам стало понятнее?

Джек одобрительно улыбнулся Тедди.

Около половины десятого собрание закончилось и, кажется, имело успех. Кое-кто из выпускников остался, чтобы задать конкретные вопросы, двое из них, включая прикидывающегося босяком итонца, вручили Тедди анкеты, но большинство отправилось в студенческий бар. Тедди решила подойти к Джеку по поводу собеседования для «ФРЖ Барнеков». Она очень удивилась, что, несмотря на ее грубость в Париже, он согласился на собеседование и предложил пройти в его апартаменты, чтобы выпить там и поговорить.

Джек расположился в комнатах самой старой части Нью Колледжа. Сняв галстук, он налил Тедди виски из бутылки, заботливо поставленной в гостиной пожилым служащим, и направился в маленькую спальню, чтобы переодеться в джинсы и свитер. Он оставил дверь открытой, и Тедди не могла не залюбоваться его широкой спиной, пока он стаскивал пиджак и рубашку. Затем она благоразумно отвернулась. Он вернулся в комнату уже в джинсах, приглаживая густые, взъерошенные волосы.

— Теодора, вы меня извините, если я выйду на два слова к привратнику Джону? Мне нужно заказать машину на завтра.

Когда он вышел, Тедди обошла комнаты кругом, но Джек очень мало взял с собой на одну ночевку. Его сброшенная одежда кучей валялась на кресле, небольшой кожаный чемодан лежал на кровати открытым. На тумбочке у кровати стояла небольшая фотография маленького мальчика. Тедди мгновенно догадалась, что это был снимок сына Кандиды и Джека. Пара доверчивых глаз, таких же, как у Кандиды, смотрели на нее из-под широкого, гладкого лба, несомненно, унаследованного от отца. Услышав шаги Джека на лестнице, Тедди метнулась обратно в гостиную и начала бесцельно перелистывать страницы журнала колледжа.

— Простите, что задержал вас. Джон не утратил своей любви к сплетням, — Джек добавил виски в ее стакан, налил и себе. — Должен заметить, это такое облегчение — ненадолго расстаться с офисом, — он вздохнул. — Что же вы хотите узнать, Теодора? Мне рассказывать, чем я занимался до сегодняшнего дня?

Несмотря на то что было уже поздно, они сидели и пили шотландское виски из высоких стаканов кафетерия в комнате, почти не изменившейся с пятнадцатого века; несмотря на то что Джек, несомненно, был очень усталым, он отвечал на ее вопросы так же профессионально, как если бы они сидели в ее офисе за чашкой кофе. Он недвусмысленно заявил о преданности своей работе, но не заблуждался относительно проблем «Хэйз Голдсмит».

— Сейчас чрезвычайно трудное время для банка. Мы должны принять определенные стратегические решения о том, как конкурировать в девяностых. На данный момент «Хэйз Голдсмит» пытается обеспечить полный ассортимент таких же услуг, как в «Голдмен Сачс» и «Стейнберг Рот». Мы, безусловно, уступаем им в торговле валютой, но в финансовых корпорациях держимся на их уровне. Я убежден, что дальше нам нужно специализироваться — убрать или хотя бы уменьшить количество рыночных операций и сконцентрироваться на тех, где мы наиболее сильны. Кое-кто из моих коллег не согласен с этим, они предполагают, что выживаемость банка зависит от широты ассортимента услуг. Это не убеждает меня, и мы сейчас в разгаре споров. Действительно, большое облегчение — побыть здесь и удалиться от всех этих аргументов.

— Почему бы вам не уволиться сейчас? У вас прекрасная репутация — вас возьмут почти везде…

— Не соблазняйте меня! Конечно, я думал об этом — любой на моем месте подумал бы. Видите ли, нет ничего достойного в том, что я поддамся настроению покинуть корабль в такое время.

— Но, может быть, сейчас как раз самое подходящее время. Мы подыскиваем человека, который взял бы на себя работу с финансовыми корпорациями в специализированной фирме. Они идут путем предоставления специальных консультационных услуг, как и вы предлагаете в «Голдсмите», и эта стратегия выглядит работоспособной.

— «Барнеков», да? — догадался Джек. Тедди нехотя подтвердила. Стоило ей начать описывать работу, большинство людей бизнеса догадывались, для какой фирмы она занималась вербовкой. — Да, они — очень хороший пример того, что я имел в виду для «Хэйза». У них хорошие специалисты — Пол Драйвер знает, что делает.

— То же самое он говорил и о вас. Он предложил нам переговорить с вами.

— Это не идея Кандиды? — с надеждой спросил Джек.

— Нет, Кандида думала, что вы не заинтересуетесь этим предложением, но Пол посоветовал все-таки обратиться к вам.

Джек не ответил, и Тедди почувствовала скованность от молчания, наполнившего комнату.

— Конечно, мы все чувствуем, что у вас подходящая квалификация, и Кандида тоже, просто она считает, что вы слишком преданы «Хэйз Голдсмит».

— Кандида всегда считала, что я слишком предан «Хэйз Голдсмит», — невесело усмехнулся Джек.

— Ну, да. Дело в том, — Тедди запнулась, не зная, как продолжить, — Дело в том…

— Я знаю причину, Теодора, и возможно, даже лучше, чем вы. Дело в том, что Кандида не хочет предлагать мне работу, потому что не хочет делать ничего хорошего для меня, а Пол Драйвер настоял, чтобы вы обратились ко мне. Все нормально. Я все понимаю. Мне жаль, что вы поставлены в неловкое положение необходимостью сделать это.

Джек стоял, опираясь на каменный подоконник, и смотрел в черное небо. Несколько студентов шли через двор, их жизнерадостный смех врывался в комнату. Джек обернулся к ней, и Тедди заметила, каким он был бледным и осунувшимся. Две застывшие морщины глубоко прорезали его лоб. Он сел напротив и наклонился к ней, его лицо оказалось в полуметре от ее собственного.

— Кандида рассказывала вам, что случилось? Из-за чего мы развелись?

— Да. Нет. Не совсем. — Тедди чувствовала себя очень неудобно. Она бессознательно выпрямилась на стуле, чтобы увеличить расстояние между собой и Джеком. Атмосфера между ними была странной — натянутой, но все-таки очень интимной. Ей и хотелось, и в то же время не хотелось услышать, что скажет Джек. Ей не хотелось слышать его признание об ответственности за смерть сына. Тедди не хотелось даже думать о чем-то настолько ужасном. Чем дольше она разговаривала с Джеком, тем больше ей хотелось относиться к нему с симпатией. Он интриговал ее. Но он вряд ли мог продолжать нравиться ей, если бы начал рассказывать о своем сыне.

— Она рассказывала вам о Томми? — Джек все еще сидел, наклонившись вперед, и пристально глядел на нее.

— Не совсем. — Тедди обеспокоенно встала и прошла через комнату к камину. Ей было очень холодно, хотя была уже середина лета, и хотелось, чтобы служащий развел огонь за решеткой. — Она сказала мне, что ваш сын умер в результате несчастного случая. Мне очень жаль. Должно быть, это было ужасно для вас обоих, — она избегала смотреть на его.

— Я бы хотел рассказать вам об этом, если можно.

Сердце Тедди упало от этих слов, она попыталась остановить Джека.

— Пожалуйста, не считайте, что вы обязаны об этом сказать — это не мое дело. Это, конечно, не имеет отношения к «ФРЖ Барнеков».

— Я думаю, что имеет, — Джек провел руками по волосам. — Когда мы с Кандидой поженились, мы никогда не говорили о том, хотим ли мы иметь детей. Я имею в виду, что мы никогда не обсуждали этого специально. Я думал, что мы оба считаем, что заведем детей при возможности, в подходящее время. Это казалось нормальным, а мы оба были очень нормальными. Затем, когда родился Томми, я в некотором смысле осознал, какая необыкновенная ответственность — иметь ребенка. Это было пугающее осознание.

Тедди содрогнулась. Вот в чем было дело — он собирался рассказать ей, что не хотел, чтобы дети были на первом месте. Боже! Бедная, бедная Кандида!

— Очень пугающее, — повторил Джек странным, пустым голосом. — Кандида, кажется, естественным образом приспособилась к этому. Мне было гораздо труднее — Томми полностью изменил наши жизни, понимаете. Потом, когда он умер, мне не удалось вернуть все в прежнее состояние. Я думал, что мне удастся сделать все таким же, как было до ребенка, но я не сумел. Мы оба изменились — Томми изменил нас. Даже когда его не стало, и все, казалось, должно бы снова стать прежним, все было уже другим. Кажется, я не слишком хорошо это объяснил, да?

Тедди молча покачала головой. Она не доверяла своему языку.

— Простите. Вам, наверное, не доставляет удовольствия это слушать. Видите ли, когда Томми умер, я попытался восстановить нормальные отношения с Кандидой. Я потерпел неудачу. Поэтому единственной нормальной вещью, которая у меня осталась, которая всегда была со мной, которую не изменил Томми, оказалась моя работа. Я с головой ушел в работу. Может быть, этого не следовало делать. В то время мне казалось, что у меня нет другого выбора. Это был единственный путь, который помог мне вновь собраться. Поэтому Кандида оставила меня, и я согласился на развод. Это было все, что я сумел для нее сделать. Я жил и дышал «Хэйз Голдсмит». Знаете, меня поддержали только там, и больше нигде. Поэтому я чувствую, что не могу оставить их сейчас. Вот почему я не могу с чистой совестью перейти в «Барнеков» или куда-то еще. Я в ответе за все, что случилось, понимаете?

Тедди все еще не хотела смотреть на него.

— В ответе за что? — спросила она тихим голосом, надеясь, что Джек не услышит ее и не попытается дать объяснения.

— За все. Я до сих пор не могу простить себя.

— За что вы не можете простить себя? За то, что Томми умер?

— За то, что он умер. За то, что он родился. За то, что эта история сделала с Кандидой — за все это ответственность лежит на мне.

Тедди повернулась и медленно пошла к своему креслу, чтобы забрать сумку.

— Извините, Джек, мне пора уходить.

Джек встал, чтобы проводить ее. Она попыталась отделаться от него.

— Нет-нет, все нормально. Я все поняла. Я объясню Полу Драйверу, что вам не время увольняться. Все прекрасно. Я уверена, что в будущем еще появится что-нибудь подходящее вам. Благодарю вас за то, что вы уделили мне время. Благодарю вас за то, что вы были честны, — Тедди прошла мимо него к двери, но Джек настоял на том, чтобы проводить ее до лестницы.

Они молча пересекли темный двор. В полуметре от лестницы Джек придержал Тедди за руку пониже локтя, вежливо, но достаточно твердо, чтобы повернуть лицом к себе. Тедди почувствовала непроизвольную дрожь в позвоночнике, мурашками отозвавшуюся на коже. Она была шокирована, распознав влечение, и смущена, увидев ответный блеск в его встревоженных серых глазах. Она не имела сил отстраниться от него.

— Теодора, я очень сомневаюсь, что мы опять встретимся, и хотел бы поблагодарить вас за то, что вы меня выслушали. У меня нет ни прав, ни оправданий для того, чтобы отводить душу в разговоре. Я очень благодарен вам за вашу доброту.

— Пустяки. — Тедди вырвала руку из его пальцев и мгновенно взбежала на второй этаж. Ей было опять двадцать лет.

Раздевшись, она подошла к окну, чтобы задернуть занавески, и увидела Джека Делавиня, бесцельно кружившего по пустынному двору. Его голова была опущена. Тедди трясло — Джек сказал ей, что никогда не хотел своего сына, он сказал, что ответственен за смерть сына, он даже был настолько честен, что признался, что хотел смерти сына. Он сказал ей, что хотел вернуть свою прежнюю жизнь без сына. Ей было дурно от того, что кто-то способен быть таким черствым, и от того, что она была способна смириться с этим в другом человеке. Больше всего ей было дурно от того, что ее тянуло к мужчине, который рассказал ей все это. Она не любила его, он ей даже не нравился. Но когда он коснулся ее руки, что-то у нее внутри вспыхнуло странной, голодной болью желания. Произошло какое-то предательское взаимодействие, переполнившее ее жаждой чувствовать прикосновение его кожи к своей. Она понаблюдала немного его одинокую прогулку по двору и отошла от окна, оставив занавески незадернутыми.

Он совершенно ей не нравился. Она не уважала его. Он совсем не казался ей привлекательным. Она ненавидела его. Ее тянуло лечь с ним в постель. Таковы пути, которыми тело играет с разумом и сердцем.

Глава восьмая

На следующий день Тедди рассказала Кандиде, что случайно столкнулась с Джеком и провела с ним собеседование по поводу вакансии в ФРЖ «Барнеков».

— Я полагаю, он ухватился за это. Он всегда приземляется на свои проклятые ноги, — едко сказала Кандида.

— Нет. Он сказал, что в настоящее время не может уволиться. Преданность «Хэйз Голдсмит», наверное.

— Он рассказывал о чем-нибудь еще? — ясные синие глаза Кандиды опасно блеснули.

— Нет, он был очень краток. Он объяснил, что сейчас прикладывает все усилия, чтобы восстановить положение «Голдсмита», и поэтому не может уйти. Это все, что он сказал.

Тедди вышла из кабинета. Она не знала, почему солгала — во всяком случае не из-за уважения к Джеку, но что-то удержало ее от рассказа об его признании в ответственности. Впрочем, нет — она знала, почему. Это была вина. Тедди чувствовала, что нарушила верность Кандиде уже тем, что выслушала рассказ Джека, а ее потеплевшее отношение к нему было настоящим предательством.

Она больше не видела Джека до отъезда из Оксфорда. Она умышленно ушла на станцию рано утром, и даже не пошла завтракать, чтобы случайно не столкнуться с Джеком. Тедди не знала, что он вышел из ворот здания за несколько мгновений до нее по той же самой причине. Тедди думала, что никогда больше не встретится с ним, и эта мысль наполняла ее странным облегчением. Она позвонила Полу Драйверу, чтобы сообщить, что виделась с Делавинем и тот отказался от предложения. Из этого следовало, что выписка была завершена.

Этим вечером у Тедди была встреча с Кристианом для его инструктажа перед собеседованием, которое было назначено на следующий день. Том Пит-Риверс и Конрад были назначены на следующей неделе, а затем, еще несколько дней спустя — Эстер, которая должна была приехать в Лондон для знакомства с представителями ФРЖ. Один из этих кандидатов, несомненно, должен был пройти. Тедди не могла решить, кто бы это мог оказаться. Ее инстинкт подсказывал, что Конрад был бы самым надежным выбором, но ей также хотелось помочь Тому выбраться из безвыходного положения. Если бы выбор пал на Эстер, это было бы проявлением справедливости, маленьким триумфом женщин, да и самой Тедди было бы приятно иметь в городе такую подругу, как Эстер.

Однако Тедди не могла не признать, что сама предпочла бы Кристиана. Она была так отчаянно одинока после разрыва с Майком. С Кристианом она чувствовала, что за ней ухаживают. Она чувствовала, что заслуживает того, чтобы позволить себе развеяться. Стыдно было признаться, но если бы в результате поиска Тедди помогла бы старому другу, или завела бы в городе новую подругу, или получила бы возможного любовника, она предпочла бы любовника. Она была так одинока. Как удивились бы ее друзья и поклонники, если бы узнали, как она одинока, но это было правдой. Это было опасное, пугающее одиночество, какое наступает после окончания длительной связи.

Кристиан назначил Тедди встречу в «Лейте» на Кенсингтон Парк Роуд. Тедди понравился его выбор — ресторан был в двух минутах пути от ее дома, поэтому у нее было достаточно времени, чтобы заехать домой и переодеться перед встречей. Жизнь в ЭРК порой бывала такой беспокойной, что Тедди редко имела возможность переодеться к вечеру. На этот раз ей было трудно выбрать, что надеть — ужин был не вполне светским, но и не совсем профессиональным. Ей хотелось, чтобы Кристиан продолжал ухаживать за ней, но не хотелось, чтобы он понял, что она этого хочет. Ко времени выхода из дома пятнадцать различных платьев лежали поперек кровати. Тедди выбрала льняное платье, обтягивающее ее, как перчатка, и оставляющее руки обнаженными. Это было обычное черное платье, но она вовсе не выглядела в нем обычной.

Кристиан ждал ее в баре возле главного зала ресторана, беседуя с sommelier[14]. У Тедди перехватило дыхание, когда она увидела его. Кристиан весь светился глянцем, от блестящих черных волос до сверкающих черных ботинок. Он встал навстречу Тедди, поцеловал ее в щеку, позволив губам задержаться на секунду около ее уха. Его рука скользнула вокруг ее узкой талии, он повел ее к уединенному столику в конце зала.

— Надеюсь, вам здесь понравится, Теодора. Это один из немногих ресторанов Лондона, которые кажутся мне сравнимыми — почти полностью — с «Мишелем Ростаном» или «Жаквезом Кагна», и, надеюсь, он не слишком далеко от вашего дома?

— Почти напротив, я живу за углом… — смело взглянула на него Тедди. Официант принес на стол бутылку шампанского и благоразумно испарился.

— Вы позволите мне заказать что-нибудь для вас?

— Я буду очень довольна.

— Вы голодны?

— Я умираю от голода!

Кристиан улыбнулся, его белые зубы сверкнули.

— Прекрасно — я люблю смотреть, как едят красивые женщины. Я всегда считал, что обворожительная женщина и превосходная еда — основные достоинства женитьбы.

Тедди начала рассказывать ему о Поле Драйвере и Мартине Беквиче. Она говорила увлеченно, желая, чтобы он разделил ее энтузиазм по поводу работы. Кристиан соглашался, внимательно наклонив к ней голову, и следил за тем, чтобы ее стакан был полон.

— Пол хороший человек, но прямолинейный, — рассказывала Тедди. — Он не покажется вам весельчаком, но я уверена, что вы с ним прекрасно поладите. Это очень надежные руки. Мартин на первый взгляд куда более привлекателен — душа нараспашку, чем-то похож на Филипа Редмейена, очень жизнерадостный — подлинный англичанин, в хорошем смысле этого слова. Вдвоем они составляют хорошую команду, потому что дополняют друг друга. Ян Страковски — их партнер в Восточной Европе. Я встречалась с ним только однажды, но он мне очень понравился. То же могу сказать и о Гекторе Фуллере, который ведет бизнес на Дальнем Востоке.

— Я уверен, что они мне понравятся — я доверяю вам, потому что у нас во многом сходные вкусы. Скажите, Теодора, что вы рассказывали им обо мне?

— Ну, я рассказала им о ваших делах, о карьерном продвижении, — серьезно ответила Тедди. — Я сказала им, что вы на голову выше остальных французских кандидатов, но вас будет трудно уговорить оставить «Шевадре-Дефорже».

— А как вы описали меня лично? Я предполагаю, что вы приукрасили им меня, так же, как приукрасили их мне.

— Да, конечно. Ну, — протянула Тедди со вздохом и сделала еще глоток шампанского, — я рассказала им, что вы очень обаятельны, очень обходительны, очень изысканны. Что вы превосходно знаете рынок и умеете обращаться с клиентами…

— Но не безопасные руки?

— Нет, это выражение я не использовала, — с улыбкой сказала Тедди. — Я сказала, что вы — профессионал высокого класса.

— Вы описали меня как скучного бизнесмена, — Кристиан выглядел удрученным.

— Вы и есть бизнесмен! — рассмеялась в ответ Тедди. — Или, наконец, банкир. Не забудьте, поэтому они и интересуются вами. Именно этим вам и нужно быть, именно это они и хотят от вас услышать!

— Но мне не это хотелось бы услышать. Не от вас, по крайней мере. Неужели вы так меня видите, Теодора, неужели я не отличаюсь от других банкиров вашего списка? Разве нет ничего, что выделило бы меня из толпы?

— Конечно, вы выделяетесь из толпы, иначе я не рекомендовала бы вас! — смутилась Тедди. Кристиан привлекал ее, она допускала мысль о чем-то наподобие связи — о легком и необязательном флирте для восстановления ее уверенности в себе, — но события развивались слишком быстро. Она остро ощутила легкое прикосновение пальцев Кристиана к своему запястью. Тедди бессознательно попыталась освободить руку, но добилась только того, что хватка его пальцев стала крепче. Их глаза встретились. Взгляд Кристиана зачаровывал. Спустя несколько секунд, показавшихся ей вечностью, Кристиан отпустил руку Тедди, как бы невзначай пожав ее.

— Я вижу, что ошибался, — опечаленно сказал он. — Я надеялся, что между нами есть какая-то особая искорка. Я чувствовал что-то такое во время нашей последней встречи в Париже, но теперь вижу, что ошибался, и это меня огорчает. Ясно, что никто для вас не выделяется из толпы, кроме вашего жениха. Какой же он, наверное, редкий и удивительный человек! И очень удачливый. — Кристиан не сводил глаз с ее лица, и Тедди почувствовала прилив крови к щекам.

— Да. Конечно. Может быть. Я просто не знаю. Как бы то ни было, Кристиан, расскажите о себе побольше. Вам нравится Лондон? Вам приятно было бы жить здесь? — беспечно заговорила она, молясь, чтобы он поддержал ее попытку сменить тему. Кристиан сделал это, но с явной неохотой, и Тедди начала понимать, каким он может быть настойчивым.

— Да, мне нравится Лондон, но я — француз и никогда всерьез не намеревался оставить Париж. До недавних пор. Как я уже говорил, Теодора, я обожаю две вещи — красивых женщин и хорошую еду, а это не легко найти в Лондоне. И порой, даже если и повезет найти, то приходится очень долго ждать, чтобы получить их, — Кристиан щелкнул пальцами официанту, который все еще не принес им первое блюдо. — Что касается красивых женщин, здесь я могу быть терпеливым, если нужно. Что же касается еды, то увы… — он коротко выговорил официанту по-французски, и бедняга, после отчаянных дерганий и поклонов, унесся прочь.

Тедди понимала, что для ее же собственного удобства лучше оставить в стороне тему красоты и женщин, но не могла удержаться от насмешки над Кристианом.

— Я не ожидала от вас такой приверженности к стереотипам, Кристиан. Разве в Лондоне не столько же красивых женщин, как и в Париже?

— Я искренне убежден, что нет. По моему опыту, который далек от ограниченного, большинство красивых женщин в Лондоне — не англичанки. Я не утверждаю, что англичанки некрасивы, но они не уделяют своей внешности столько времени, сколько это принято у француженок. Они, видимо, не понимают, что искусство привлекательности — это умение, требующее усердной работы и большой практики. Если англичанка действительно красива, это, я сказал бы, почти случайность.

— Ну, это и впрямь ставит меня на место! Вы всегда так невежливы, Кристиан? Я и не предполагала по нашим предыдущим встречам, что вы можете быть таким шокирующим.

— Шокирующим? Извините меня, Теодора. Я вовсе не намеревался быть грубым. Я просто говорю правду. Если я вижу обворожительную женщину, такую, как вы, то говорю, что ваша красота случайна, потому что она бессознательна. Она не сделана, она случайна, как Большой Каньон или Ниагарский водопад. Это работа природы, или Бога, если хотите. Умышленная, сознательная красота также очень впечатляет, но такая красота, как ваша, куда более необычна. Она лежит в сердце и, должен признаться, немного пугает меня. Вот почему я говорю, что ваш жених — человек удивительный… и очень удачливый. Быть способным заполучить и удерживать такую красоту… — Кристиан вздохнул. — Это действительно большая удача.

После выговора Кристиана официанты обслуживали их с пунктуальным усердием. Тедди наслаждалась едой. Единственным неудобством было то, что она не знала, как держаться с Кристианом. Если она насмешничала, он обескураживал ее искренностью, если она пыталась быть серьезной, он был учтив и обходителен. Тедди знала, что не была красивой — она была милой, привлекательной, при старании могла быть обворожительной, но не была склонна выставляться и обычно не любила мужчин, считавших это главным. Но Кристиан был не похож на других. Она не зашла так далеко, чтобы поверить, что она — выдающаяся красавица, но поверила, что выглядит такой в глазах Кристиана. И наконец, сказала она себе, это нужно зачесть в его пользу. Майк ни разу не говорил ей прямо, что считает ее красивой. Если она надумала бы вступить в связь с другим мужчиной, ей хотелось бы, чтобы тот как можно больше отличался от Майка. Сколько бы Тедди ни говорила себе, что нет мерок, по которым можно оценить, красива женщина или нет, слова Кристиана вернули ей уверенность, и эта уверенность согрела ее. Она прокашлялась и заговорила с полным спокойствием:

— Кристиан, чтобы прояснить обстоятельства, я должна сказать вам, что больше не помолвлена. Мы с Майком недавно разорвали помолвку.

Кристиан недоверчиво уставился на нее.

— Это было к лучшему. В наших отношениях все было ошибочным, и я гораздо счастливее теперь, когда стала свободной и независимой, — Тедди улыбнулась ему, чувствуя себя несколько развязной, но стоило ли об этом думать? Пока она полностью контролировала ситуацию.

— Что я могу сказать? Я изумлен. И рад. Я говорил, что он редок и удачлив, но теперь думаю, что он — редкий дурак, и возможно, удача улыбнется мне, — Кристиан снова взял ее руку и поднес к губам. — Моя бедная Теодора, это было очень тяжело для вас?

Тедди на мгновение лишилась речи. Она проглотила ком в горле и прижала пальцы к виску. Ей страшно не хотелось вновь плакать из-за Майка, но притворяться беспечной и веселой было свыше ее сил.

— Да, мне было тяжело, но теперь все кончено, и я не жалею об этом. Это был мой выбор. У вас были длительные связи, Кристиан?

— Да, только однажды, — Кристиан взглянул вдаль, сквозь ресторан, видимо, вспоминая ушедшую любовь. — Только однажды, — повторил он, и Тедди не стала ни о чем выспрашивать. Они оба были ранены — возможно, это случалось с каждым, и каждый оправлялся от этого.

— А сейчас, Теодора, — Кристиан повернулся к ней, сверкнув ослепительной улыбкой, — я хочу видеть вас снова счастливой и смеющейся. Вечер еще ранний, а вы заставляете меня чувствовать себя молодым. Что я могу сделать для вас? Может быть, мы потанцуем? Можно в клубе, или вы предпочитаете в парке? В конце концов, у меня есть что праздновать.

Его глаза смеялись, лицо было мальчишеским, полным энергии и энтузиазма. Тедди была благодарна ему за такую артистичную замену грусти.

— Кристиан, я просто не могу! Я слишком устала, да и вы должны быть в наилучшей форме для завтрашнего собеседования. Будет безответственным с моей стороны, если я задержу вас этим вечером.

— С вашей стороны будет безответственным отослать меня в отель, когда я только начал знакомиться с вами поближе. Я буду вынужден всю ночь просидеть в баре, заливая печаль и пытаясь найти кого-нибудь, кто составит мне компанию.

— Я не могу представить, что с этим у вас могут возникнуть трудности… — хихикнула Тедди. — Но нет, о танцах мы даже и говорить не будем. Когда вы подпишете контракт, вот тогда мы и пойдем куда-нибудь танцевать. Но не этим вечером. Это был чудесный ужин, он очень мне понравился.

— Так не будем его заканчивать! Вы должны играть по правилам, милая Теодора. Мы встретились в Париже, и вы там отставили меня ради английского друга. Вы обещали, что позволите пригласить вас на прогулку, когда я переговорю относительно моего перехода в «Барнеков», а теперь говорите, что позволите это, только когда я подпишу контракт, — Кристиан встряхнул головой, разыгрывая замешательство. — Возможно, я плохо знаю английский. Возможно, я вас не понял. Вы должны быть внимательнее с иностранцами. Вы должны говорить с ними очень медленно и понятно. Так вы позволите мне пригласить вас на танцы?

Тедди улыбнулась ему.

— Нет. Не-ет. Нет. Non[15], если вы предпочитаете. С'est pas possible. Absolument non, с'est hors de question[16]. Теперь вы понимаете? — ее слова отказывали ему, но глаза искрились кокетством.

— Ох, Теодора! Теперь вы поступили еще хуже, чем раньше! Но как я могу отступить и оставить красивую женщину, которая разговаривает со мной по-французски подобным образом? Никогда! Теперь вы никогда не избавитесь от меня!

— Хорошо, хорошо! Вы победили, но мы не пойдем танцевать, о'кей? Давайте просто выпьем рюмочку на ночь у меня дома — здесь всего одна минута пути.

Во взгляде Кристиана читалось глубокое удовлетворение, когда тот подзывал официанта со счетом.

Тедди удивилась, когда Кристиан сказал, что предпочитает виски арманьяку или кальвадосу. Она ожидала, что он окажется непоколебимым галлом, и была слегка разочарована оттого, что он перенял некоторые британские вкусы. Он пришел в восторг от бабушкиной коллекции мейсенских статуэток, особенно восхитившись той, где была изображена Андромаха, оплакивающая останки Гектора. Он обошел комнату, беря в руки и разглядывая одну вещичку за другой, изучая несколько бессистемное собрание книг на полках и выспрашивая подробности биографии Тедди.

— Не поставить ли нам какую-нибудь музыку? — предложила она.

— Да. Я вижу, у вас записи Жоржа Мустаки. Мне он всегда нравился. Послушаем его?

— Конечно. Я не знаю его, и не представляю, как сюда попал этот диск — но, безусловно, не от Майка. Сомневаюсь, что он увлекается французской эстрадой.

— Тогда он не только дурак, но и обыватель. Но меня не удивляет, что вы не знаете Мустаки, Теодора. Вы, наверное, еще ходили в детский сад, когда появились эти песни.

— Неужели вы такой старый?

— О да, я уже пытался соблазнять хорошеньких девушек, когда впервые услышал эту музыку. По-моему, она немало способствовала моему успеху.

Кристиан улыбнулся ей, когда мягкий, задушевный голос певца наполнил комнату. Он прислонился к стене, непринужденно держа бокал в руке, его иссиня-черные волосы съехали на высокий лоб.

— За вас, Теодора, — Кристиан приподнял бокал для тоста. — За вашу красоту, счастье, исполнение желаний, — он не сводил взгляда с ее лица, выражение его глаз было необъяснимым, тонкую улыбку на губах было невозможно прочитать. Тедди признательно улыбнулась ему в ответ, ее выскользнувшие из прически волосы струились вдоль одной стороны лица. Кристиан молча пересек комнату и быстро вытащил заколки из ее прически, на мгновение задержавшись пальцами в ее мягких волосах. Затем он взял у нее бокал и притянул ее к себе.

— Потанцуем? — тихо прошептал он ей в волосы.

Они начали танцевать, медленно передвигаясь в ритм музыке. Глаза Тедди закрылись, ее щека прижалась к прохладному, шершавому хлопку рубашки Кристиана.

Tu portes ma chemise

et je mets tes collies

je fume tes Gitanes

tu bois mon cafe noir…

Je ne sais pas ou tu commences

tu ne sais pas ou je finis…[17]

Тедди неожиданно почувствовала слабость. Если руки Кристиана не обвивали бы ее, она опустилась бы на пол, не в состоянии держаться на ногах. От неяркого света и успокаивающей музыки ее голова кружилась. Это было не из-за вина…

— Вы понимаете, о чем он поет, Теодора?

— В основном… кажется.

Кристиан начал подпевать, выговаривая слова хрипловатым, гортанным голосом, его дыхание согревало ямку на ее щеке.

Tu as des cicatrices

la ou je suis blesse

tu te perds dans ma barrbe

j'ai tes poignets d'enfant

tu viens boire a ma bouche

et le mange a ta faim

tu as mes inquietudes

et j'ai tes reveries

Je ne sais pas ou tu commences

tu ne sais pas ou je finis…[18]

Его губы прижались к ее щеке, а затем легонько — к ее горлу. Не смея открыть глаза, чтобы не оборвать сон, Тедди подняла к нему лицо, ей хотелось почувствовать его губы на своих. Она дрожала, то ли от предвкушения, то ли от страха — она не знала. Кристиан теснее обнял ее за талию, другой рукой поглаживая шею пониже затылка, чтобы снять напряжение, их бедра соприкоснулись, их тела раскачивались вместе. Он не поцеловал ее в губы.

Tes jambles m'enprisonnent

mon ventre te retient

J'ta poitrine ronde

tu as mes yeux cernes

Je ne sais pas ou tu commences

tu ne sais pas ou je finis…[19]

Они продолжали танцевать, словно в забытьи, Тедди едва сознавала, что руки Кристиана ласкают ее шею, ее плечи, ее лицо. Она чувствовала себя на краю пропасти и сознавала опасность, но не спешила отскочить от края и осторожно удалиться. Ей было страшно, но это был приятный страх.

Когда музыка закончилась, Кристиан без единого слова поднял Тедди на руки и понес наверх, словно тысячу раз бывал в ее доме. Сначала он открыл дверь в спальню для гостей, а затем пошел по коридору в ее собственную комнату. Тедди на момент открыла глаза, возвращаясь в реальность, и вспомнила, что оставила кучу платьев, разбросанных по комнате. Кошмар. По крайней мере, это показывало, что она не собиралась привести его домой, не собиралась быть так легко соблазненной…

Кристиан осторожно поставил ее на ноги.

— Кристиан, мы должны поговорить, — сказала Тедди из чувства долга. Меньше всего она сейчас хотела разговаривать. — Мне не хотелось бы делать ничего, что могло бы повлиять на наши отношения — личные или профессиональные… — она знала, что должна была думать о другом, но в действительности не думала ни о чем.

Кристиан заставил ее замолчать, прижав палец к ее губам.

— Перестаньте говорить, Теодора. Перестаньте думать. Сейчас не время разговаривать.

Тедди почувствовала теплоту его ладоней на своих обнаженных руках.

— Я не хочу, чтобы вы подумали, будто я хочу отвлечься для того, чтобы скорее забыть Майка…

Кристиан легко прикоснулся губами к ее губам, вновь заставив ее замолчать.

— Теодора, выслушайте меня. Когда вы смотрите на меня, разве вы думаете о Майке?

— Нет, — ответила Тедди, почти правдиво. Полная правда была в том, что настойчивое внимание Кристиана помогало ей чувствовать себя намного лучше после всей этой ударившей по ее гордости и самолюбию истории с Майком.

— Хорошо. Значит, вы вовсе не отвлекаетесь. Мне здесь не из-за чего переживать. Что касается беспокойства о наших профессиональных отношениях, то они почти закончились, разве не так? С завтрашнего дня я буду поддерживать их непосредственно с «Барнеков».

— Наверное, это так, — нехотя согласилась Тедди.

— Значит, все, что может беспокоить вас — это наши личные отношения. Можете ли вы представить себе лучший способ узнать меня поближе, чем заняться со мной любовью, или позволить мне заниматься с вами любовью?

— Нет, не могу, — невольно вздрогнула Тедди.

— Хорошо. И я тоже. Итак, мы разрешили наши вопросы? Так позвольте мне рассказать вам о себе. Позвольте мне высказать вам все, что я знаю. Я знаю, что хочу вас больше, чем когда-либо хотел какую-нибудь другую женщину. Я знаю, что могу сделать вас счастливой. Прямо сейчас, этим вечером, в этой комнате — это все, что я знаю, и это все, о чем я думаю. Если я делаю вас несчастной, если вы возражаете — я оставлю вас, и вы будете решать, захотите ли встретиться со мной снова. Выбирайте, Теодора.

Глаза Кристиана светились желанием. Тедди смотрела на него, ей казалось, что она загипнотизирована.

— Я слишком взволнована, Кристиан… — она закрыла глаза, оставаясь перед ним, пока его руки тянулись к молнии на ее платье. — Я не вполне владею собой… — ее голос был вялым и бездыханным.

— Вы владеете собой, Теодора. Вы владеете собой, и вы владеете мной.

Кристиан впервые потянулся к ее рту, его прохладные губы крепко прижались к ее губам, еще до того, как она открыла их для глубокого поцелуя. Он расстегнул молнию на ее платье, спустил его с плеч, покрыл легкими, едва касающимися поцелуями ее ключицы, шепча слова, которых она не понимала, но с наслаждением слушала. Оказавшись обнаженной, Тедди забралась в постель, пока Кристиан стоял и быстро раздевался. Тедди следила за ним сквозь ресницы. Она не слишком нервничала, но прошло уже больше двух лет с тех пор, как она была в постели с кем-то еще, кроме Майка, поэтому она стеснялась смотреть на Кристиана прямо. Он был высок и сложен крепче, чем она ожидала. Он аккуратно сворачивал свою одежду и укладывал на кресле, стоявшем рядом с ее постелью, затем снял с запястья часы и положил на груду одежды. Казалось, он чувствовал себя непринужденно, очень удобно, стоя голым посреди ее комнаты. Полная раскованность Кристиана заставила Тедди почувствовать себя привольно, восхитительно бесстыдной… Она полусознательно потянулась выключить свет. Его рука поймала ее пальцы на выключателе.

— Пожалуйста, Кристиан… выключи свет, — прошептала она.

— Нет, дорогая моя, иначе как я смогу видеть тебя? Доверься мне, Теодора. Позволь мне решать, как я буду любить тебя.

Кристиан склонился над ней, чтобы вынуть из ее ушей изумрудные серьги, подарок Майка, и положил их рядом со своими часами. Он сел рядом с ней, провел рукой по ее телу, от подъема ступни, по бедру, до изящного выгиба ягодицы.

«У меня слишком большой зад», — смущенно подумала Тедди, зарывшись головой в подушку, и услышала голос Кристиана:

— Ты совершенна. Совершенна. Даже больше, чем я ожидал. Взгляни на меня, Тедди. Взгляни на себя. Посмотри, как ты прекрасна.

Тедди взглянула и увидела, какой белой она выглядела рядом с золотокожим Кристианом, как их тела оттеняли красоту друг друга. Она чувствовала, как ласково он касался ее, какая естественная бережность была в каждом его прикосновении. Ее застенчивость растаяла, и она поднялась, чтобы встретить его.

Страстность Тедди на мгновение смутила Кристиана. Он действовал по привычной схеме соблазнения чувствительной, но неопытной юной девушки опытным пожилым мужчиной, и почти отказался от этого, узнав, что она порвала помолвку — он предпочитал несвободных женщин, а знание о скорой свадьбе разжигало его рвение. Но его любопытство было слишком сильно, чтобы сменить намерения. Кристиан представлял, какой Тедди окажется в постели — такой хрупкой, такой покорной, похожей на девочку. Она удивила его тем, что сознательно пошла навстречу соблазнению, и привлекла откровенным признанием своего желания. Теперь она вновь притягивала его с силой отчаянного голода. Он видел, как ее лицо менялось от милого, привлекательного в ресторане, до дерзкого, с каким она позволила раздеть себя. Теперь же дикоглазая, чувственная сирена раскрылась навстречу ему. И Кристиан, со всем своим вселенским, пресыщенным цинизмом, переполнился непривычным чувством освобождения, впервые за долгое время.

У Джека выдался чертовски трудный денек, и не похоже было, чтобы этот денек собирался измениться к лучшему. Слава Богу, один из перспективных членов его команды забрал сегодня заявление об уходе. Джек приложил все усилия, чтобы уговорить молодого человека остаться, но когда в беседе наступил перелом, ему подумалось, что тому действительно будет лучше в «Мерил Линч». Боже, пять лет назад он умер бы со смеху, если бы кто-то сказал, что «Мерил Линч» лучше «Хэйз Голдсмит». Однако, у каждой собаки есть свой день. В добавление ко всему, коллега прозрачно намекнул, что «Мерил» жаждет переговорить о переходе и с самим Джеком.

Итак, информация о возможности сменить работу доходила до ушей Джека, но не было возможности удрать с корабля. Ставка была выше, чем противостояние одного банка другому, выше, чем уплата по чекам. Для начала, это была его дружба с Диком Белтон-Смитом. Дик горой встал за Джека, когда тот нуждался в поддержке, а «Хэйз Голдсмит» был жизнью Дика. Во-вторых, были люди, приглашенные Джеком в банк, которые оставались с ним и были верны ему, несмотря на то, что вербовщики теперь заскакивали в «Хэйз», как в свой собственный филиал. Помимо всего, дело было в натуре Джека. Дело было не в том, что его друзья и коллеги не смогут найти другую, и даже лучшую, работу, и не в том, что банк растеряет клиентов. Просто Джек принял роль главы «Хэйз Голдсмит» и люди доверяли банку, потому что доверяли ему. Даже если бы он получил хорошее место в «Барнеков» или «Мерил Линч», это было бы ценой его самоуважения.

Большую часть утра Джек провел в разговоре с финансовым директором «Боуджеса», который был недоволен показателями их деятельности. Ленч он провел с итальянским уполномоченным одного из клиентов «Хэйза», который начал задавать вопросы о размерах собственного капитала «Хэйза», а затем дал интервью журналисту из «Финансиал Таймс», писавшему статью о работе «Хэйза». Джек уповал на Бога, и что имел дело с человеком достаточно высокой морали. Да, не хватит никаких денег, чтобы расплатиться за дни, подобные этому.

Он едва сел просматривать торговые счета за истекшую неделю, когда пришел один из младших сотрудников и робко подал заявление об увольнении. Еще час Джек провел с ним, больше пытаясь облегчить совесть парня, чем уговорить его остаться, а затем обратил внимание на банковский отчет по частной торговле. Его сердце упало, когда он увидел позиции и их размер. Он решил попытаться застать Малькольма Фиачайлда в его кабинете, хотя этот дурак наверняка уже ушел домой.

Малькольм был одной из редких ошибок Дика Белтон-Смита. Дик нанял его много лет назад, по старой школьной дружбе и отдаленному родству, и никогда и слышать не хотел о его увольнении. Джеку же очень хотелось сделать это. Малькольм был посредственным торговцем и, будучи главой торговли, мог принести большие убытки. Кроме того, общеизвестный факт о его связи с Кандидой не добавлял любви к нему в сердце Джека. Но в настоящее время «Хэйз» меньше всего нуждался в такой рекламе, как увольнение одного из ведущих членов совета директоров. Джек взял распечатку и направился на этаж, где размещались торговцы.

Малькольм не ушел — он сидел на письменном столе, одна его нога небрежно отдыхала на подлокотнике кресла, в котором сидела Глория Мак-Райтер. Джек узнал позу, в которой годами наблюдал Малькольма Фиачайлда за работой. Малькольм постоянно сидел на столе, что позволяло ему не выглядеть коротышкой и обеспечивало удобную позицию для заглядывания за блузки сотрудниц. Он просто не нанимал женщин, носивших одежду с закрытой шеей. Джек подошел сзади, но Малькольм был так увлечен беседой, что не заметил его приближения.

— Итак, я очень рад, что ты так хорошо начала, Глория. Должен сказать, это был счастливый для нас день, когда ты согласилась к нам прийти.

— Ну, босс, как я говорю, мне нравится работать на мужчину, который знает, что делает… Я никогда не чувствовала этого с Норманом Беллом — не такой уж он и Свирепый Норман, надеюсь, ты меня понял?

Джек понаблюдал, как Малькольм раздулся от гордости, словно лягушка, прежде, чем прервать этот tete-a-tete.

— Малькольм, можно поговорить с тобой минутку? Нам нужно обсудить некоторые позиции из тех, что ты ведешь.

— Конечно, Джек. Мы с Глорией как раз сами обсуждали кое-какие позиции, — Малькольм покосился на Глорию. — Присядь сюда.

— Малькольм, возможно, нам лучше обсудить это с глазу на глаз.

— Ты меня знаешь, Джек, я ничего не скрываю от своих ближайших помощников или помощниц… а Глория лучше знает текущие нюансы рынка, чем я.

— Могу в это поверить, — сухо сказал Джек, садясь в кресло рядом с Глорией. — Ладно. Я не торговец, но мне кажется, что у тебя накопились слишком большие позиции ослабленных европейских валют, в частности стерлинга, который идет на убыль по сравнению с немецкой маркой. На данный момент я предпочел бы не играть на повышение с фунтом.

— Дьявол, малыш Джек, это же в крови — торговец ты или нет. Иногда приходится понтировать, а мой инстинкт подсказывает, что фунт здорово качнется в другую сторону. Вот что я могу сказать об этом, знаешь? Нутром чую.

— Нет, не знаю. Вы можете объяснить ваши предположения, Глория?

— Изменчивость. Это называется так, и делает одних — бандитами, а других — турками, когда дело доходит до благодарностей.

— Я понимаю, что такое изменчивость, Глория. Просто я не понимаю, почему вы рискуете двумя сотнями миллионов капитала фирмы, вложив их в эту позицию, и хотел бы рационального ответа. Почему вы думаете, что стерлинг усилится по сравнению с маркой?

— Инстинкт. Я слышала, что говорил Норман Ламонт и другие парни, поэтому думаю, что они перестанут разоряться на Маастрихте. Они поймут, что стерлинг нужно долго вытаскивать, и прекратят спекуляции. Достаточно убедительно для тебя, дружок Джек? — Глория выпустила кольцо дыма в лицо Джеку. Тот встал.

— Малькольм, можешь ты выйти со мной на минутку?

Они вместе пошли к лифту. Они были одни в холле, поэтому Джек обернулся к Малькольму и холодно заговорил:

— Выслушай меня. У нас достаточно проблем, чтобы не играть в рискованные игры с торговыми книгами. Мы не можем позволить себе большие потери в валюте, ты понял меня, Малькольм?

— Боже, Джек! В этом бизнесе нужно ловить возможность! Как, по-твоему, делать деньги, если не ловить возможность?

— Да, я уверен, что на этом мы поймаем только две возможности — просчет и нуль.

— Ты в этом убежден? Ты предлагаешь мне приказать Глории закрыть позицию? Ты хоть понимаешь, как я буду при этом выглядеть? Она же только что пришла к нам, Боже. Я гарантировал ей большой капитал, чтобы поиграть с ним.

— Поиграть с ним?! — в голосе Джека послышалась злость. — Поиграть с ним?! Или ты думаешь, что у нас здесь новая версия «Монополии»? Потерять двести миллионов или выиграть триста, когда настал твой ход? — Джек едва сдерживал голос. — Слушай, Малькольм. Я не пытаюсь руководить через твою голову и не хочу компрометировать тебя перед твоей командой. Я всего лишь хочу, чтобы ты экспериментировал осторожно. Если ты хочешь двигать эту позицию, пусть так и будет, я приму твое решение. Но я хочу, чтобы ты полностью понимал, чем рискуешь. — Джек остановился у лифта.

— Кто, черт возьми, ведет это отделение? Ты или я? — Малькольм раскраснелся и тяжело дышал.

— Ты. Пока еще.

Двери лифта закрылись.

Тедди проснулась и обнаружила, что одна в постели. Она с удовольствием потянулась, вдыхая резкий, лимонный запах Кристиана, оставшийся на простынях. Прежде, чем заскочить в душ, она взглянула на себя в большое, до пола, зеркало, проведя руками по животу, по груди и подбросив кверху свои взъерошенные волосы. Ей понравилось то, что она увидела. По мгновенному порыву она потянулась вперед и поцеловала свое отражение. Она включила радио, чтобы послушать Брайана Рэдхида, а затем ступила под бурлящую воду, что-то напевая себе под нос. Когда Тедди выскочила из ванной, Кристиан сидел на ее постели, полностью одетый и выглядевший таким же лощеным и сияющим, как и в первый раз, когда она увидела его.

— Я думала, что ты ушел, — сказала Тедди, слегка смутившись. — Как мило, что ты остался.

— Разве ты не видела мои часы? Я оставил их, чтобы ты догадалась, что я здесь. Я никогда не ухожу без часов, — Кристиан застегнул часы на запястье. — Я выходил приготовить тебе кофе.

Он протянул руки и обнял ее.

— Что ты теперь думаешь о них, Теодора? Ты назвала бы их безопасной парой рук?

— Я бы назвала их очень опасной парой, Кристиан.

Тедди повернула его руку, чтобы взглянуть на часы.

— Боже, Кристиан, тебе пора идти! Твое собеседование начинается через полчаса!

— Знаю. Я заказал такси, оно ждет внизу. Я просто хотел пожелать тебе доброго утра.

Кристиан поцеловал ее, долгим и глубоким поцелуем, а не быстрым клевком в щеку, как Майк.

— Мы встретимся сегодня вечером? — спросил он.

— Ну, полагаю, нам необходимо провести обсуждение результатов собеседования. Разве ты не уезжаешь обратно в Париж?

— Нет, если смогу повидаться с тобой. Я должен вернуться в пятницу — я сказал в офисе, что буду там завтра к обеду.

— Так сегодня у нас последний вечер вместе? Я буду рада встретиться с тобой.

— Значит, одного раза было мало? Я не надоел тебе?

Тедди медленно покачала головой.

— Великолепно. Во сколько я должен явиться?

— Почему бы нам не поужинать здесь, скажем, в восемь вечера. Я что-нибудь приготовлю для тебя.

— Я приду в восемь, — засмеялся Кристиан, — но не готовь для меня ничего. Я говорил прошлым вечером, дорогая, что люблю красивых женщин и хорошую еду, но я никогда не сваливаю их в одну кучу. Ты можешь обеспечить красоту, а я обеспечу еду. Так и быть, я позволю тебе выбрать ресторан.

Он слегка прикоснулся к ее волосам и ушел.

Кандиду не обрадовало то, что Тедди пришла на работу в половине девятого утра, и еще меньше обрадовало то, что Тедди не представила никаких объяснений.

— Сейчас критическое время поиска, Тедди. Думаю, что ты достаточно обучена, чтобы понимать это. Ты должна сделать все, что в твоих силах, чтобы поддерживать интерес кандидатов. По крайней мере, Клемент-Гранкура.

— Я поддерживаю его интерес, поверьте мне, но не представляю, как мне сделать то же самое для всех… особенно для Эстер Левинсон… — загадочно ответила Тедди.

— Не знаю, о чем ты говоришь, да и знать не хочу. Главное, не прозевай, Тедди. Не прозевай…

— Ох, этого я не сделаю, уверяю вас! — сказала Тедди со смехом и буквально выпорхнула в коридор, направляясь в свой кабинет.

Едва она уселась, как Джулия вызвала ее по селектору:

— Тедди, на линии твой друг Чарльз Бартоломью. Он такой очаровательный. Ты познакомишь меня с ним?

— Ни за что, Джулия. Он опасный старый развратник. Соедини меня с ним, мне нужно кое-что сказать ему.

На линии раздался щелчок, а затем знакомый голос Чарльза.

— Чарльз, ты не мог придумать что-нибудь получше, чем флиртовать с нашей секретаршей? — поинтересовалась у него Тедди.

— Если честно, то нет. Ты меня явно избегаешь, для начала. Ты оставила мне сообщение, что мы должны встретиться за ужином, что тебе нужно поговорить со мной, и голос был такой печальный, поэтому я уже неделю надрываюсь, звоню тебе, а ты даже не отвечаешь на мои звонки! Что, черт возьми, происходит, Тед?

— Ничего. Все, — захихикала Тедди. — Однако, я хочу повидаться с тобой. Мне нужно кое-что рассказать тебе. Мы с Майком расстались.

На том конце трубки последовало долгое молчание.

— Ты так легко говоришь об этом… — протянул наконец Чарльз.

— Ну, на тебя не угодишь. Я думала, что ты обрадуешься. Я думала, ты хотел, чтобы я это сделала…

— Хотел. Но мне кажется несколько странным, что когда я предложил это, ты чуть не выцарапала мне глаза и чуть не сломала руку дверью такси, а теперь мурлыкаешь как кошка, стащившая сало.

Вновь наступила пауза.

— Тед? Есть кто-то еще, так? — догадался Чарльз. — Точно. О Боже, я не могу в это поверить. Ты выставила Майка ради кого-то другого, которого даже не показала мне. Великолепно. Прямо первоклассно.

— Ох, Чарли, не будь таким противным! Порадуйся за меня, хоть однажды, слышишь?

— Порадоваться за тебя? — недоверчиво сказал он. — Как я могу радоваться за тебя, Тед? Даже если отставить мои собственные чувства в сторону, даже если я буду абсолютным альтруистом, как я могу радоваться за тебя? Ты продолжаешь делать те же самые ошибки… на этот раз я даже не успею подобрать косточки, когда ты еще раз свалишься с обрыва! Нет, я не хочу обсуждать это с тобой. Ты — корова, и все. Ты — глупая старая корова, и я тебя ненавижу. Но мне нужно от тебя небольшое одолжение.

Настроение Тедди было непоколебимо прекрасным.

— Высказывайся, милый. Проси и все получишь.

— Я должен пойти на ужин. Завтра вечером. «Стейнберг Рот» ставит пирушку для какой-то организации — Международной Ассоциации Бонных Торговых Задниц или чего-то наподобие — и я должен прийти с женщиной. Все мои подружки либо не достигли совершеннолетия, либо не помнят прежней дружбы, если я путаюсь у них под ногами, поэтому я выбрал тебя. Дело не в том, что я хочу побыть в твоей компании, это ты понимаешь. Но во всяком случае, ты не опозоришь меня. Кроме того, это приличный шанс, которого ты не стоишь. Так как насчет этого, собачья твоя душа?

— Я никогда еще не слышала такого прелестного приглашения, Бартоломью. Спасибо, я очень рада его принять.

— Прекрасно. Я заскочу за тобой в семь. Черный галстук… это относится ко мне. Ты же должна надеть платье, — Чарльз повесил трубку.

В другом конце коридора Кандида разговаривала с Малькольмом Фиачайлдом. «Нет, Малькольм, с тобой я не могу». «Не могу с тобой, потому что уже иду сама». «Нет, не знаю, кого ты возьмешь!» «Нет, меня не интересует, кого ты возьмешь». «Малькольм, ты начинаешь надоедать мне». «Какая разница, с кем я пойду?» «Это было предварительное приглашение, и все». «Нет, я не откажусь от него». «Ты прав, я не хочу от него отказываться». «Хорошо. Я увижусь с тобой здесь, потом». «Малькольм, я совершенно уверена, что не передумаю». «Малькольм, если мы не сменим тему, я немедленно повешу трубку. Как начала Глория?» «Хорошо? Рада это слышать». «Да, я думаю, она — настоящий человек риска». «Стерлинг? Да, я скрещу пальцы на счастье». «Пока. Увидимся в пятницу».

Кандида зацепила трубку за изгиб шеи, пока набирала следующий номер.

— Офис Алекса Фицджеральда? — щелкнуло, ответил женский голос.

— Луиза? Это Кандида Редмейен.

— Ох, мисс Редмейен, боюсь, что мистера Фицджеральда сегодня не будет. Вам срочно нужно связаться с ним?

— Нет. Мне нужно поговорить с вами. У вас близко список гостей, приглашенных на эту пятницу?

— Он здесь.

— Можете вы сказать мне, был ли приглашен Джек Делавинь?

— Минутку, Кандида, я посмотрю. Я почти уверена что, был… да. Вот. Джек Делавинь, «Хэйз Голдсмит».

— Он принял приглашение?

— О да. Здесь одна отметка, значит, он придет один.

— Прекрасно. Большое спасибо, Луиза.

Кандида уставилась в пространство. Итак, наконец она снова встретится с Джеком Делавинем.

11 февраля, 1984

— Конечно, я не хочу действительно убить Джека, и знаю, что он не убивал Томми, — пожала плечами Кандида. — Он не вытаскивал нож и не вонзал его в сердце сына. Но он позволил Томми умереть, а разве это не то же самое? Разве преступная небрежность — не убийство?

Кандида вытащила из сумочки сигареты и медленно закурила. Она больше не нуждалась в подсказках со стороны мистера Балантайна.

— Я не понимаю, почему этих ублюдков, которые убивают людей, разъезжая на машинах в пьяном виде, не приговаривают к смерти. Разве это не убийство? Это то же самое — причиняет ту же боль, ту же смерть, то же разрушение…

— Джек был пьян, когда Томми утонул?

— Кажется, нет. Не знаю. Это больше не имеет значения. Томми мертв, и я ничего не могу сделать, чтобы вернуть его. — Кандида глубоко затянулась сигаретой. — Недели, месяцы я не могла поверить, что это действительно случилось. У меня появилась привычка лежать на постели, зажмурив глаза, и думать, что если я сумею достаточно сильно сосредоточиться, или помолиться, или как-то еще очень постараться, то проснусь и найду его рядом с собой. Он все время снился мне во сне, это была такая агония — просыпаться. Даже проснувшись, я слышала в доме его голос, его смех. Это было невыносимо. Каждый день я находила оставшиеся после него мелочи — носок, каракули на стене, колесо от игрушки. Дом был полон им. Все найденное я относила в его комнату. Ох, не трудитесь говорить мне, как плохо создавать молельни. Я все об этом знаю. Мне все об этом говорили. Однажды Джек и Джесс, моя сестра, все вычистили оттуда. Они уложили все в чемоданы и запечатали их. Как гроб. Я взбесилась и разрезала чемоданы ножом. Пока я их кромсала, этот ублюдок предложил завести мне другого ребенка. Вот так. «Дорогая, давай заведем еще ребенка», — сказал он. Словно «Дорогая, давай выпьем еще чашечку кофе». Он не любил Томми по-настоящему — не так, как я. Он считал, что хорошо иметь его поблизости — забавная игрушка, пока не мешает работать. Джека никогда не волновало ничего, кроме его работы. Знаете, я действительно боялась, что его хватит удар. Как моего папу, — Кандида возмущенно взглянула на Роберта Балантайна. — Сейчас я далека от этого. Но с ним ничего не случилось. Он крепок как старый башмак, простите за избитое сравнение. Он — рабочая лошадь. Он пойдет дальше и дальше, будет корпеть и корпеть, делать свои проклятые дела одно за другим.

— Как вы уживались с ним в эти дни?

Яркие, блестящие глаза Кандиды расширились от ужаса.

— Боже мой, неужели вы думаете, что я живу с ним? Я ушла из этого проклятого дома сразу же, как смогла. Джек остался там, конечно, — ее голос задрожал от горечи. — Он остался там, как будто ничего не случилось. Ноги моей не было в том месте в течение трех месяцев. Он звонит, конечно: «Как ты там, дорогая? Позволь мне повидать тебя, дорогая», — передразнила Кандида его озабоченный голос.

Роберт Балантайн наклонился к ней с кресла и, вопреки обыкновению, взял ее руку в свои. Он очень редко касался ее, предпочитая соблюдать профессиональную дистанцию.

— Кандида, я убежден, что если вы с Джеком придете ко мне вместе, это может помочь вам развязаться с вашей тяжелой утратой, это может помочь, если мы втроем…

— Нет! — вскрикнула она, в ужасе вскочив на ноги. — Нет! Никогда! Я больше не хочу с ним встречаться, никогда! Я не хочу его видеть, я не хочу его слышать, я даже не хочу слышать, как при мне упоминают его имя! Я хочу о нем слышать только одно — что он умер.

Кандида возобновила свое обычное блуждание по комнате, разъяренная, взбешенная, захваченная врасплох.

— Разве вы не видите, что у меня есть только один способ преодолеть это? Если я увижу его, я вспомню Томми. Я больше не хочу помнить Томми. Это слишком больно, — она обернулась, прислонившись к стене, и накинулась на терапевта, забыв про логику. — Вы думаете, я когда-нибудь смогу забыть Томми? Вы действительно считаете, что я смогу забыть собственного ребенка? Я родила его, Боже мой! Это больше, чем все, что сделал Джек за свою жизнь! Я дала ему жизнь, а Джек отнял ее. Я никогда не забуду Томми, лежащего в этом бассейне — я никогда не выброшу это из головы, слышите! Разве не достаточно, что я должна жить с образом моего ребенка, лежащего лицом вниз в купальном бассейне? Почему вы хотите, чтобы я виделась с ублюдком, убившим моего сына и разрушившим мою жизнь?

Кандида задохнулась от напряжения. Овладевшее ею бешенство прошло и истощило ее. Опустошенная, она опустилась в кресло и сгорбилась в нем, обхватив себя руками за плечи и медленно раскачивая головой.

— Простите, простите, простите. Простите, я не сдержалась. Со мной такого никогда не случалось. Знаете ли вы, как я изменилась? Ну конечно, не знаете. Я опять сказала глупость. Ведь вы же не знали меня до того, как это случилось. Мне кажется, что я засыхаю, медленно, день за днем. Мне даже стало трудно плакать. Временами я хочу выть на луну, как какая-нибудь дикая тварь, но не плачу. Слезы — это благословение, не так ли? Я хотела бы, хотела бы… — голос Кандиды иссяк, она отняла руки от плеч и взглянула прямо на терапевта, ее красивое лицо осунулось от горя, на щеках пылал яркий, лихорадочный румянец, глаза ввалились.

— Я хотела бы никогда не выходить замуж за Джека, — просто закончила она.

— Но тогда у вас не было бы Томми, вы никогда не знали бы его, пусть и недолго.

— Я знаю, но не хотела бы, вот и все, — Кандида зажгла другую сигарету. — Роберт, я больше не хочу говорить о Томми. Вы сказали, что я не смогу развязаться с моей утратой, но вы ошиблись. Я с ней развязываюсь. Это не значит, что я перестала желать, чтобы этого не случалось — я никогда не желала, чтобы это случилось, — но теперь все, кончено. Я смирилась с этим. Теперь я должна строить новую жизнь. Я хочу жизни, в которой нет ничего общего ни с Томми, ни с Джеком.

Она смахнула пепел в пепельницу длинным винно-красным ногтем, способом, который всегда казался Роберту Балантайну безумно изысканным и обольстительным. После долгих лет изучения психотерапии, использовав собственную квалификацию, Роберт Балантайн разобрался, почему его так привлекают роковые женщины, но это не помогло ему подавить влечение к ним. Кандида говорила спокойно, в полном самообладании, доверительным, размеренным голосом, полностью противоположным ее недавней вспышке.

— Вы говорили, что часть нашего соглашения предусматривает, что я могу выбирать, о чем мы будем разговаривать?

— В известном смысле, да.

— Итак, я приняла решение о том, чем займусь в будущем. Я открою свою фирму по охоте за головами. У меня это очень хорошо получится.

— Мне трудно представить, что это такое, Кандида. Полагаю, что вы не воткнете в нос кость и не отправитесь в дремучую Африку?

Доктор Балантайн был вознагражден смехом.

— Нет. Я начну отыскивать светлые головы в Сити и помещать их на новые высокооплачиваемые должности, забирая себе аппетитный кусочек от их изумительно высоких окладов. Знаете, я неплохо умею выслушивать людей. По иронии, я говорю вам это, когда вы, наверное, представляете меня как напыщенную невротичную куклу. Уверяю вас, я умею обходиться с людьми, я хорошо разбираюсь в характерах, у меня есть деловая хватка и множество контактов в Сити. Я понимаю этот бизнес — то же самое брокерство, только другие виды продукции.

— Я уверен, что вы преуспеете во всем, за что ни возьметесь — но Сити? Разве там вы не будете чаще контактировать с мужем? — осторожно намекнул терапевт.

— Нет. — Кандида умело погасила сигарету. — Сити — большое место, достаточно большое, чтобы мы могли сколько угодно избегать друг друга. К тому же, он больше мне не муж. Или перестанет им быть в ближайшие шесть недель. Разве я не говорила вам? Я развелась с ним. Судебное постановление пришло несколько дней назад. Остались только формальности.

— Какую причину вы указали для развода?

Кандида аккуратно уложила сигареты в сумочку.

— Душевная черствость, — коротко ответила она.

Второй вечер Тедди с Кристианом был в чем-то даже приятнее, чем первый. За одну лишь ночь освоившись друг с другом, они больше не нуждались в сдержанной интимности такого ресторана как «Лейт», чтобы чувствовать себя только вдвоем. Они поужинали в «Кенсингтон Плэйс», не желая забираться далеко от дома, и, несмотря на шум и столпотворение, чувствовали там себя так, будто были совершенно одни. Такая внезапная доверительность была редкой и приятной для Тедди. Было очень немного людей, с которыми она могла полностью расслабиться, обычно это были члены ее семьи или старые друзья, которых она знала годами, но теперь она чувствовала, что могла бы сказать Кристиану все что угодно, и он бы понял. Он казался гораздо взрослее Майка, гораздо утонченнее, он выглядел гораздо более впечатляющим.

Кристиан тоже расслабился, изысканная полировка его манер казалась потускневшей, настороженность ослабла — чуть-чуть. Увлекшись «Аленом Делоном», Тедди теперь открыла в нем подлинного человека, с теплотой, юмором, самообладанием под внешностью плейбоя.

Они отмечали завершение первого собеседования Кристиана. Тот сказал, что, по его мнению, переговоры прошли удовлетворительно. А Тедди подтвердила, что Пол Драйвер долго и громко восторгался им в телефонном разговоре с ней.

— Дело сделано, Кристиан, — радовалась Тедди. — Поверь мне. Они предложат тебе должность, вот увидишь.

— Посмотрим, — Кристиан, казалось, не разделял ее радости. — Они сказали, что встретятся еще с троими людьми до того, как будут принимать какие-либо решения.

— Я это знаю! Это же моя выписка! Но они выберут тебя, я уверена в этом. Как же иначе?

— Теодора, дорогая, ты просто умилительно доверчива. В следующий раз, когда будешь устраивать на работу своего любовника, тебе лучше убедиться, что остаток списка не выдерживает с ним сравнения, — проворчал ей Кристиан.

— Тогда ты не был моим любовником, — напомнила она ему.

— Меня трудно обвинять в том, что я не пытался…

— В любом случае, в следующий раз мне не понадобится устраивать своего любовника на работу. Ты устроишься в ФРЖ, и мы заживем счастливо. Потом, если ты устанешь от них года через четыре или пять, мы подумаем, куда тебе еще захочется, и я устрою это. Запросто, — игриво сказала Тедди.

Кристиан ничего не ответил.

— Знаешь, я вот еще о чем думаю, — болтала Тедди. — Пока ты ждешь предложения, ты можешь сэкономить на счетах за отель для «Шевадре-Дефорж», и им тоже будет польза.

— Что ты имеешь в виду?

— Конечно же, ты можешь жить у меня! — она взглянула на него, встревожившись на мгновение, и успокоилась при виде его широкой улыбки.

— Разумеется, я останусь у тебя, но думаю, что комнату в «Меридиане» лучше удержать за собой. В конце концов, нам не следует вызывать подозрений. Вряд ли в «Шевадре» придут в восторг, если узнают, что во время деловой поездки в Лондон я спал с агентом по трудоустройству.

— О'кей. Значит, ты едешь домой завтра, а когда ты вернешься? На следующей неделе?

— Не уверен. Я должен взглянуть в деловом календаре, какие обязательства у меня в Париже. Пол Драйвер сказал, что я буду нужен им через две недели.

— Ну ладно, если ты не приедешь через неделю, мне самой придется приехать в Париж. Я уверена, что найду там кого-нибудь, с кем крайне необходимо провести собеседование! — Тедди взглянула на Кристиана и увидела, что он перестал есть и отодвинул тарелку. — Ты не ешь? Там что-нибудь плохое? — ее голос прозвучал озабоченно, словно оплошность ресторана в доставлении удовольствия Кристиану была оплошностью Лондона, и, следовательно, ее оплошностью.

— Все прекрасно, просто я потерял аппетит. Глядя на тебя, я теряю аппетит к еде, Теодора. Я думал о тебе весь день — в течение всего собеседования. А теперь я хочу быть с тобой. Я хочу чувствовать тебя, я хочу знать о тебе все.

— Я думала, ты все узнал обо мне прошлой ночью.

— Нет. Прошлая ночь была всего лишь началом путешествия, у нас впереди еще долгий путь.

Кристиан коснулся коленом ее ноги под столом.

— Я, наверное, влюбился в тебя, cherie[20]. Я хочу тебя, Тео. Я все время хочу тебя.

— А все, что Кристиан де Клемент-Гранкур хочет, он получает?

— Ты очень проницательна, моя юная леди.

Тедди огорчил отъезд Кристиана, несмотря на то, что они договорились встретиться в течение следующей недели. Когда они проснулись в пятницу утром, она размечталась о совместной прогулке вдоль Сены в лунном свете, о маленьких ресторанчиках с пестро-красными скатертями, о бутылках шампанского в постели, о cafe au lait[21] в постели, о saucisson sec[22] и baguettes[23] в постели. Кристиан развеселился, когда Тедди нарисовала ему такую картину, и поддразнил ее, сказав, что все ее представления о романтике Парижа сходятся на еде… и на постели — ни слова ни о Лувре, ни о музее Пикассо. Она жутко смутилась, пока Кристиан не обнял ее и не сказал, как он взволнован, как горд, как польщен, что она отводит ему такую роль в своих мечтах. Тедди признала, что никогда еще секс не значил для нее так много, никогда еще она не чувствовала себя так свободно.

— Все будет еще лучше, моя дорогая девочка, — говорил ей Кристиан. — В любовных отношениях самое замечательное, что они становятся еще лучше, если начало было хорошим. Беда в том, что ты не знала этого раньше. Больше никогда, никогда не спи с rosbif. Обещаешь?

Тедди, смеясь, пообещала и надела ему на руку часы. Она предупредила себя, что не нужно принимать отношения с Кристианом слишком уж всерьез. Ее втянуло в связь, потому что он был привлекателен и очаровал ее, потому что он соблазнял ее, а ей хотелось быть соблазненной, потому что она хотела доказать себе, что ей не нужен Майк, что ей нет дела до его предательства. Меньше всего сейчас ей хотелось влюбиться в Кристиана.

Чарли явился в пятницу вечером, опаздывая. Он выглядел неописуемо элегантным в черном галстуке. Тедди, все еще в купальном халате, впустила его и скорчила гримасу:

— Это, наверное, один из отвратительных английских вечеров, где все мужчины выглядят неестественно любезными, а все женщины похожи на старые вешалки, завернутые в занавески бабушек… такое можно увидеть на любом английском бракосочетании.

— Не знаю, но ты поедешь туда в купальном халате, если не поторопишься.

Тедди молнией переоделась и вновь спустилась вниз, сделав перед ним пируэт.

— Я всегда восхищался вкусом твоей бабушки, Тедди, но этим вечером больше, чем обычно.

На Тедди было узкое платье цвета слоновой кости, плотно обтягивающее ее до бедер, а дальше ниспадавшее тяжелыми складками атласа, отливающими золотом. Она была в радостном возбуждении и почти танцевала, спускаясь по ступеням дома к машине Чарльза.

— Не знаю, что с тобой случилось, Тед. Ты кажешься другой. Ты выглядишь другой. Ты похудела на несколько фунтов? Распустила волосы? Поставила клизму?

— Ох, заткнись, Чарльз. Ты отвратителен. Я же рассказывала тебе, что встретила одного человека…

— Допустим, ты ничего мне не рассказывала. И я не хочу больше ни слова слышать об этом ублюдке. Хорошо?

Тедди послушно кивнула.

— И не можешь ли ты заодно убрать с лица эту самодовольную ухмылку? — обронил Чарльз. Сурово посмотрев на Тедди, он покорно вздохнул и наклонился к ней, чтобы застегнуть пряжку ремня и урвать возможность запечатлеть быстрый поцелуй на ее щеке. — Ты выглядишь ослепительной, дорогая. Абсолютно, безоговорочно, лучезарно, божественно и зверски ослепительной.

Вечер Международной Ассоциации Бонных Торговых Задниц — как настаивал на этом названии Чарльз — входил в полную силу, когда они прибыли в Гросвенор. Чарльз и Тедди сделали круг по залу, кивая и улыбаясь по установленной королевской семьей моде. Чарльз приветствовал коллег и конкурентов, словно они были старыми, давно потерянными друзьями. Когда они отходили, Чарльз шептал:

— Этот — задница. Этот — начинающая задница. Этот надеется быть задницей, но зря. А тот — даже не задница, а подлинный хрен.

Когда они закончили, Чарльз указал на вход в танцзал.

— А вот идет человек, олицетворяющий самую суть слова — Великая Королевская Задница собственной персоной. — Тедди обернулась по направлению пальца Чарльза и увидела Алекса Фицджеральда, спускающегося по лестнице под руку с Кандидой. — И, кажется, мы оба знакомы с его прелестной августейшей парой, — пробормотал Чарльз. — Пойдем, Тед, отдадим дань почтения Королю и Королеве.

Кандида не оправдала предсказания Тедди об английских женщинах при исполнении светских обязанностей. Она была одета в прямое бледно-голубое платье до пола, покрытое игольчатыми блестками. Ее алебастровая шея казалась лебединой, подбородок чуть вздернулся, пока она осматривала зал в поисках знакомых лиц. Кандида улыбнулась, увидев подходящую к ней Тедди, и поцеловала ее в щеку.

— Я предполагала, что ты можешь оказаться здесь, Тедди. Чарльз, — она грациозно наклонила голову в приветствии, каждым дюймом напоминая греческую богиню.

Чарльз и Алекс были заняты похлопыванием друг друга по спинам и поздравлением друг друга с недавними заслужившими известность делами. Алекс поцеловал Тедди в губы.

— Тедди Винингтон! Ну, ну, ты выглядишь весьма аппетитной! — Тедди постаралась не содрогнуться. — А как Майк? Присматривает за тобой, да? Он, наверное, где-то недалеко…

— Майк Мичинелли? Вы, Фиц, конечно, лучше знаете, где он. Мы давно с ним не виделись.

— Что такое? Что-то разочаровало юные любовные мечтания? Должно быть, обычные предсвадебные дрязги. Будь с ним поласковее, Тедди, мне бы не хотелось, чтобы Майк ходил разочарованным. Это может повлиять на его успехи в торговле, а нам нельзя сейчас допускать ничего подобного. Иди сюда и расскажи все своему старому дядюшке Алексу… — он отвел ее в сторону против ее воли, и Чарльз с Кандидой остались вдвоем.

— Итак, Кандида, как дела? Хорошо идет бизнес?

— У нас все замечательно, Чарльз. Тедди работает хорошо, близка к завершению дела, и у меня есть кое-что в запасе. Мы взяли нового консультанта, человека с сельского Запада. Я надеюсь, что он возьмется за торговую сторону бизнеса. Вот почему я сегодня здесь. Что-то вроде домашней работы.

Чарльз сдержанно глянул на нее.

— Ты когда-нибудь остановишься, Кандида? Ты никогда не перестаешь думать о бизнесе. Неужели тебе никогда, хотя бы однажды, не хотелось с воплем выбежать из зала и закричать на весь свет, какие они все задницы?

— Нет, Чарльз. Я оставляю подобное поведение тебе. Но прежде, чем сделать это, иди и выручи Тедди. Не знаю почему, но у меня есть предчувствие, что общество Алекса Фицджеральда не доставляет ей удовольствия.

Чарльз взглянул через комнату и увидел Тедди, украдкой делающую знаки из-за спины Фица.

— Понимаю, на что ты намекаешь. Поговорим позже.

— У меня просто мурашки идут по коже от этого человека, — с жаром сказала Тедди. — Да, именно мурашки. Какой ад делает его таким дьявольски удачливым?

— Я уже говорил тебе об этом. Он здесь — самая большая задница, и пока не появится задница потолще, он — вершина пирамиды. А вон и еще один твой старый друг, — Чарльз подтолкнул ее локтем, кивая на Майка, который стоял в одиночестве, неловкий в своем светском костюме, и мрачно глядел на каждого приближающегося. — Не хочешь ли ты подойти и сказать «привет», как в старые добрые времена? — поддел ее Чарльз.

Тедди отвернулась, но было уже поздно. Майк увидел ее, его лицо на мгновение осветилось и снова нахмурилось при виде Чарльза.

— Привет, старина! — сердечно воскликнул Чарльз. — Неплохая пирушка, а?

— Как насчет того, чтобы я поговорил с Тедди наедине, Чарльз?

— Не слишком, не слишком… Я совсем не привык к тому, что меня отсылают. Я пока постою за углом, ладно? Если я тебе потребуюсь, Тедди, дай мне знак, — Чарльз изобразил подмигивание, вызвав улыбку Тедди и сердитый взгляд Майка. — Ду-ду, приятели! — и он отчалил.

— Как дела, Майк?

— Я ужасно протрахался, Тедди.

— Я знаю, что ты ужасно протрахался, Майк. Я не спрашиваю тебя, что ты делал, я спрашиваю, как у тебя дела, — Тедди улыбнулась своей обычной милой улыбкой.

— Тедди, прошу тебя — можем мы уйти отсюда и поговорить? Мне необходимо поговорить с тобой. Начистоту.

— Не говори мне о чистоте, Майк. Говори о чем угодно, но, будь добр, не упоминай слова «чистота».

— Прости, — пробормотал Майк. — Я только хотел сказать тебе о том, как я раскаиваюсь. Боже, последние недели прошли как кошмар. Я был так несчастен без тебя. Я действительно очень раскаиваюсь. И из-за Глории, и из-за того, как обошелся с тобой.

Тедди пристально взглянула на него.

— Знаешь, Майк, на этот раз я тебе верю. Я верю, что теперь ты раскаиваешься. Но ведь это старая, старая история, не так ли? Ты не сожалеешь о том, что сделал, но дьявольски сожалеешь о том, что получил. Ну а я, видишь ли, не сожалею. Я очень довольна. Я никогда не была так счастлива с тех пор, как встретила тебя. А теперь, извини, меня зовет Чарльз.

Майк зло оглянулся на Чарльза, невинно насвистывающего и вращающего большими пальцами. Он отошел, его плечи ссутулились.

— Бедный Дуче, — пробормотал Чарльз, глядя на удаляющуюся спину Майка. — Итак, прощай, Майк Мичинелли. Знаешь, Тед, он мне всегда немного нравился.

— Если бы мы не были в такой сиятельной компании, я влепила бы тебе пощечину за этот комментарий, Бартоломью.

— Если бы мы не были в компании, я никогда не отважился бы это сказать, Винингтон.

За ужином вечер превратился в обсасывание различных историй о могущественных торговцах и бестолковых клиентах между тремя сотнями мужчин и горсткой женщин-торговцев. Тедди и Чарльз не поддерживали беседу. Они увидели Малькольма Фиачайлда в сопровождении Глории, важно прогуливающегося по комнате, но, следовало заметить, их внимание привлек совсем не Малькольм. Глория вновь была в сверхкоротком, пожарно-красном платье, в котором Тедди впервые встретила ее.

— Боже мой, есть ли что-нибудь еще в ее гардеробе? — прошипела Тедди.

— Ладно, ладно, когти прочь, Тедди. Хотя я должен признать, что во время нашей маленькой, хм, стычки, она была в том же облачении. И должен признать, нахожу его привлекательным, — Чарльз созерцал Глорию, пока Тедди не всадила локоть ему в ребра.

— Нас пригласили на ужин, Чарльз. Смени цель и подбери слюни.

Когда Тедди уже собиралась занять отведенное ей место за столом на восемь человек, к ней подошла Кандида. Она выглядела смертельно бледной и, кажется, дрожала.

— Тедди, можешь ты оказать мне огромную любезность?

— Конечно, какую?

— Можете вы с Чарльзом поменяться местами с нами? Я боюсь, что произошла небольшая ошибка. Алексу необходимо сесть за этот стол. Поговорить о деле с очень важным клиентом. Пожалуйста, поменяемся?

Тедди была удивлена ноткой отчаяния, звучавшей в голосе Кандиды.

— Конечно, — успокоила она Кандиду. — Что может быть легче?

Она стащила Чарльза с кресла и последовала к указанному Кандидой двенадцатому столу. За столом было только двое мужчин, сидевших по разные стороны стола. Одним был Майк, другим — Джек Делавинь.

— О Боже, — у Тедди перехватило дыхание.

— Майкл! Вот радость! Теперь у нас есть возможность для полной сердечной близости, — сказал Чарльз, не удержавшись от соблазна поддеть Майка.

Вскоре к ним присоединились еще четверо — торговец бонами, с которым Тедди проводила собеседование несколько недель назад, сделавший вид, что никогда с ней не встречался, и севший как можно дальше, его подружка — приятная блондинка с выражением изучающей скуки на лице, японский банкир, раздавший семь визитных карточек и отвесивший семь поклонов прежде, чем сесть, и, наконец, седовласый, сероглазый и серолицый представитель Английского Банка.

Чарльз предвкушающе потер руки.

— Итак, наша маленькая банда собралась, — провозгласил он. — Эх, и веселый же вечерок состоится за столом номер двенадцать!

Тедди дала Чарльзу крепкий пинок под столом, но тот уже обратился к скучающей блондинке, севшей между ним и Майком.

— Что вы здесь делаете? Позвольте угадать — выпуск конвертируемых бонов? Нет? Хм-м, продажа французских акций? Нет? Безопасность кредитов по закладным? Нет? Позвольте предположить что-нибудь более экзотическое. Догадался! Облигации с нулевыми купонами — обесцененная женщина, я прав?

Блондинка недоуменно посмотрела на него.

— Я модель, — ответила она плоским, как блин, голосом.

— Модель! Наверное, такая беспокойная работа! Модель! Какая честь для нас! Счастливый старый стол номер двенадцать! — Чарльз так наловчился в сарказме, что слушатели принимали его слова за чистую монету. Никто, кроме Тедди, не мог предположить, что он может быть таким грубым с незнакомым человеком. Модель слегка приободрилась, призрак улыбки проскользнул по ее пустому лицу.

— Рад снова встретиться с вами, Тедди, — спокойно сказал Джек. — Полагаю, я должен извиниться перед вами за свое поведение в Оксфорде.

— Пустяки. Вы всего лишь хотели высказаться, а я вас выслушала. Это моя работа.

— Тем не менее, простите меня, что я втянул вас в свои проблемы. Я позволил себе слишком много свободы.

— Не думайте об этом. Как дела в «Хэйз Голдсмит»?

— Как я и ожидал, — вздохнул Джек. — А как дела в ЭРК? Как продвигается ваш поиск?

Тедди заметила, как вздрогнул торговец бонами, услышав название ее фирмы. Было ясно, что он напряженно прислушивался к разговору Тедди и Джека, хотя и делал вид, что обсуждает будущее «Никкей» с японским банкиром. Тедди решила, что он заслужил еще чуть-чуть поерзать.

— Неплохо, совсем неплохо. Представляете, Джек, так много безнадежных людей приходится опрашивать для каждого поиска. Несколько недель назад я встречалась с человеком, просто иллюстрирующим слово «посредственность»… никак его не вспомню. Наверное, сегодня он где-то здесь, — Тедди притворилась, что обводит взглядом комнату, позволив глазам задержаться на мужчине напротив. Она сделала паузу. — Нет, кажется, я не вижу его. Какое облегчение! Впрочем, у всех есть свои невзгоды и испытания, верно?

Она вновь повернулась к Джеку. Чарльз и модель болтали, словно старые друзья, японский банкир вежливо наводил справки об уставе банка у банкира английского, а Майк и брокер угрюмо уставились в свои тарелки. Тедди увидела, что Кандида, несколькими столами дальше, наблюдает за ними. Джек проследил ее взгляд, но как только он встретился глазами с Кандидой, та отвернулась. Тедди уловила выражение горечи в серых глазах Джека и была поражена осознанием того, что тот все еще любит свою бывшую жену. Ее сердце, вспыхнувшее мгновенным сочувствием к страданиям от безответной любви, потянулось к Джеку, и она бессознательно прикрыла его ладонь своей. Проделывая это, она не заметила вспышку гнева, прошедшую по лицу Майка, не видела, как он отшвырнул свою льняную салфетку и без единого слова вышел из-за стола. Нельзя же одновременно видеть все и всюду.

— Джек, вы не должны цепляться за прошлое. Это не поможет, поверьте мне.

Рука Джека вздрогнула под ее рукой. Тедди сжала ее в знак поддержки, не слишком понимая, почему. Все-таки Джек Делавинь был не из тех, кто обычно вызывает сочувствие. Несмотря на текущие проблемы «Голдсмита», он был преуспевающим банкиром на вершине карьеры, красив и хорошо сложен и, несомненно, крепок здоровьем, уважаем в своем кругу. Он имел все это, достигнув всего сам. Тысячи людей пошли бы на убийство, чтобы оказаться на его месте. И все же, и все же… было что-то в его омраченных глазах, что-то терзавшее его, что Тедди было больно видеть. Хотя Джек сам рассказал ей, что в ответе за свои призраки, что носит свои шрамы по своей же вине, от этого было не легче видеть его боль. И поэтому Тедди, не в силах ни ожесточиться против него, ни забыть мурашки на спине, когда Джек взял ее за руку на дворе Нью Колледжа, ни видеть его привязанность к Кандиде, отвернулась.

— Тед, ты никогда бы не предположила, никогда, что Джайна — вот Д-Ж-А-Й-Н-А, если ты не поняла — собирается оставить работу модели. Она хочет стать модным фотографом! — глаза Чарльза лукаво сверкнули. — Я просто вне себя от восхищения. А ты, Тед?

— Лежать, Фидо, лежать, — негромко сказала Тедди.

— Тед, хочешь, я расскажу тебе самую смешную шутку, которую слышал этим вечером? — Чарльз дождался, пока весь стол обратит на него внимание. — Это убой! — все смотрели на него, уже улыбаясь в предвкушении. — Как вы думаете, что такое идеальная женщина? — он сделал паузу, наслаждаясь тем, что оказался в центре внимания. — Это женщина, которая трахается до трех часов утра, а затем превращается в пиццу!

Это и подытожило остаток вечера.

Глава девятая

Тедди начала работать над новым поиском, подыскивая главу глобальных стратегических исследований для «Морган Стэнли». Она все еще продолжала заниматься «Барнеков», но там дела пока замерли. Хотя и Кристиан, и Том Пит-Риверс получили очень положительные оценки партнеров ФРЖ, Пол Драйвер не хотел начинать второй круг собеседований, пока не встретится с Конрадом ван Бадингеном и Эстер Левинсон. Конрад был вынужден перенести собеседование на неделю позже из-за обязательств во Франкфурте, а Эстер должна была прибыть в Лондон в десятидневный срок, поэтому Тедди оставалось только бездельничать и ждать. И побывать в Париже, чтобы увидеть Кристиана, под предлогом начала первого круга собеседований для «Морган Стэнли».

Париж, и что более важно, Кристиан, оправдали ожидания Тедди. Единственным, что омрачало ее счастье, было то, что Кристиан отказался позволить ей побывать в его жилище. Он объяснил это ремонтом и сказал, что хочет, чтобы работы были закончены прежде, чем выставлять квартиру на ее суждение. Тедди была разочарована, потому что ей было любопытно увидеть, как Кристиан живет в одиночестве. Он заупрямился, и она нашла забавным, как он беспокоится об ее мнении. Сам Кристиан выехал с квартиры, когда Тедди прибыла в Париж, и устроился в отеле «Сен-Симон» на Лефт Банк. Для соблюдения приличий он снял Тедди номер рядом со своим. Прелесть романтического маленького отеля развеяла досаду Тедди из-за того, что ей не удалось повидать квартиру Кристиана.

Каждый вечер, возвращаясь после ужина, они формально прощались на глазах у служащего и расходились по комнатам. Моментом позже они уже были в объятиях друг друга и оставались там до утра, а утром приходили порознь на небольшую террасу, где им подавали завтрак. Кристиан, воплощение этикета, желал ей доброго утра, интересовался, хорошо ли она спала, и предлагал ей присоединиться к нему за столом. Тедди поначалу отказывалась, давая ему возможность для вежливых уговоров. Она подозревала, что в отеле уже на второе утро было известно, что их отношения далеки от формальных.

В глубине души Тедди знала, что их отношения не похожи на «нормальные». «Нормальные» отношения касались выяснения того, кто пойдет в прачечную, кто уволит уборщицу, кто будет мыть посуду и кто забыл купить молока. Романтические отношения, связанные с хождением через задний ход отеля, ресторанами и Парижем при лунном свете, не были испытательным периодом перед началом совместной жизни. Но у них с Кристианом было еще достаточно времени для бытовых отношений позже, когда тот переедет в Лондон. Порой Тедди напоминала себе, что это — развлечение, очень яркое и приятное, но всего лишь развлечение — но напоминания случались все реже и реже. С течением времени ей все глубже казалось, что у них с Кристианом особые отношения, и она чувствовала себя такой особенной, такой вознагражденной.

Тедди была вынуждена вернуться в Лондон по своим делам. Она хотела бы остаться на выходные в Париже, но в Лондон должна была приехать Матти, и никто, даже Кристиан, не мог уговорить ее пренебречь своей бабушкой. Кристиан, очень хорошо понимая это, почти не усердствовал в уговорах. Несмотря на то что была пятница и четыре часа дня, Тедди прямо из «Хитроу» поехала в офис. Ей было нужно поработать перед тем, как вернуться домой. Тедди не хотелось, чтобы Кандида думала, что она не тянет работу, а еще хотелось поговорить с Джейми — она неделями не обменивалась с ним ни словом, пока они оба разъезжали по земному шару.

Явившись в ЭРК, она нашла кучу сообщений на столе и перелистала их прежде, чем заняться бумажной работой. Ей нужно было отредактировать в файлах некоторые данные о доходах. Было три сообщения от Эстер Левинсон — Тедди молилась, чтобы та не отказалась от собеседования — и, любопытно, два сообщения от Джека Делавиня. Тедди решила начать с Эстер.

— Линия Эстер Левинсон?

— Алло, пожалуйста, Эстер на месте?

— Конечно, на месте, — раздался знакомый голос. — Она говорит с вами.

— Эстер! Это Тедди Винингтон. Я думала, что попала на вашего секретаря…

— Дьявол, нет. Мы не такие жирные кошки, чтобы платить людям за то, что они поднимают телефонную трубку… Я как раз подумываю, не взять ли секретаря, чтобы выглядеть важнее. Как дела, Тедди?

— Хорошо, лучше и не пожелаешь. А как вы?

— Толще. Счастливее. С нетерпением жду поездки в Лондон.

— Великолепно. Я беспокоилась, что вы собираетесь отказаться от нее.

— И дикие лошади не собьют меня с пути. Нет, я звонила, чтобы спросить, знают ли что-нибудь парни из ФРЖ о ширине моей талии?

— В настоящее время — нет. Вы хотите, чтобы я сказала?

— Вы — агент по трудоустройству. Я доверяю вашему суждению.

— Я считаю, что пока не нужно говорить. Наденьте пояс. Мы расскажем им позже. Может быть, на крестинах.

— Вы мне очень по душе, Тедди. Я еще влезу в мои юбки, если оставлю молнию расстегнутой и надену длинный жакет. Смотрите, Тедди, как бы не сорвалось — я все время бегаю в туалет. Вашему клиенту не покажется это подозрительным?

— Нет. Они же мужчины. Нужно женщину, чтобы взять дважды два и получить четыре. Они же получат три, примите это к сведению, моя славная, мнительная малышка.

Раздался взрыв смеха, затем телефонная трубка опустилась.

Тедди не была настроена разговаривать с Джеком Делавинем и решила отложить звонок до понедельника. Она предполагала, что он звонил, чтобы сообщить, что передумал и хочет переговорить с ФРЖ, но очень надеялась, что это не так. Во-первых, ей не хотелось, чтобы шансы Кристиана уменьшились сейчас, когда между ними все так хорошо. Во-вторых, ей было бы неприятно, что после рассуждений о долге и преданности Джек повел бы себя так же, как и другие, хотя у нее не было причин ожидать, почему он должен отличаться от остальных. Никаких причин, одни предчувствия…

Тедди ввела данные о доходах в компьютер, а затем закрыла их личным кодом, запрещающим доступ для посторонних. Взяв черновик с этими данными, она побрела по пустому, тихому холлу в компьютерную комнату, где стоял резак. Все консультанты ЭРК очень следили за тем, чтобы бумажные копии секретных данных своевременно уничтожались. Пока резак прогревался, Тедди не удержалась от соблазна взглянуть на охапку бумаг, приготовленных Джулией, чтобы уничтожить их в понедельник. Сверху лежала ксерокопия памятки «Стейнберг Рот» для внутреннего использования. Тедди узнала фирменный знак — серебряную звезду — в ее верхней части и взяла лист. Какого дьявола он лежал в ЭРК?

Тедди просмотрела памятку. Она предназначалась только партнерам «Стейнберг Рот» и содержала список сотрудников, представленных для выборов в партнеры. Имя Майкла Мичинелли стояло четвертым в списке. Оно было обведено жирным черным кружком, к нему тянулась стрелка от приписанного рукой сообщения: «Видишь это место, Кандида? У нас с тобой другие планы на этого парня — добьемся, чтобы он совсем озверел, ладно? А когда у него пойдет пена изо рта, спустим его на ДО».

Тедди еще раз прочитала памятку. В ней не было никакого смысла. Она явно предназначалась Кандиде, но почему? Кто-то в «Стейнберге» считал, что Кандиду заинтересует, кто представлен в партнеры, но почему выделен только Майк? Это не мог быть Фиц — Майк говорил Тедди, что Фиц поддержит его на выборах. И что означало ДО? Тедди не могла вспомнить такого сокращения среди принятых в «Стейнберге». В любом случае, будущее Майка больше не интересовало Тедди. Она почти уже опустила бумагу в резак, но передумала, свернула ее и спрятала в карман. Тедди не намеревалась мстить Майку, но подумала, что не понадобится. Перед уходом она сунула остатки бумаг в резак, проследив, чтобы он выбросил из себя нечитаемые мелкие обрывки. Кандида убила бы Джулию, если бы заметила, что поднос резака оставлен полным на выходные.

Тедди уже выходила из кабинета, когда раздался телефонный звонок.

— Компания Эштон-Редмейен, чем могу быть полезна? — подняла она трубку.

— Тедди — это ведь Тедди, да? Это Джек Делавинь.

— Ох, Джек. — Тедди не знала, что сказать, и жалела, что не ушла на несколько минут раньше. — Я только что вернулась из Парижа.

— Значит, вы не видели моих сообщений?

— Сообщений? Нет. — Тедди надеялась, что ее голос прозвучал не слишком фальшиво.

— Послушайте, мне необходимо поговорить с вами, но я не могу отсюда. Будет ли удобно, если я позвоню вам домой?

Плечи Тедди опустились в отчаянии. Слава Богу, что в обиход еще не введены видеотелефоны. Было очевидно, что Джек передумал и хочет встретиться с ФРЖ. Ну и невезуха.

— Я полагаю, что удобно, — не могла же она отказать, — номер 727… — но она могла бы, совершенно случайно, дать ему неверный номер. Нет, не могла бы. Тедди глубоко и страдальчески вздохнула. — 727-6643.

— Спасибо. Можно, я позвоню сегодня вечером?

— Да, конечно. Я вернусь домой через полчаса и останусь там на весь вечер.

— До вечера.

Закон подлости — думала Тедди при возвращении домой, смирившись с неизбежным. Как только дела пошли так хорошо, Джеку Делавиню понадобилось поставить туда свою проклятую ножищу. Она обдумывала, как ей без особой лжи описать Джека Полу Драйверу, чтобы тот поменьше стремился нанять его. Тедди не могла сказать, что он некомпетентен, она не могла сказать, что он ненадежен. Возможно, она могла сказать, что он — человек недостойный, но как это доказать, не раскрыв всю историю с Кандидой? Джека не удавалось представить негодяем. Тедди чувствовала себя все более неудобно, думая об этом. Ладно, она не будет об этом думать до его звонка, а при некотором везении, его телефон может оказаться не в порядке. Мало ли что…

Вернувшись домой, Тедди сразу же позвонила в «Сен-Симон» поговорить с Кристианом, и узнала, что тот выехал из отеля. Тедди не так хорошо владела французским, чтобы понять, выехал ли он на квартиру или уехал на выходные. В последнем случае он вернулся бы в отель в понедельник, но служащий, кажется, так не считал. Тедди решила, что неверно поняла его. Может быть, Кристиан еще позвонит ей. Она чувствовала, что может долго проговорить с ним, но в доме еще ничего не было готово к приезду Матти. Тедди наметила несколько беспорядочный маршрут — в субботу ленч в «Бельведере», посещение новых залов Национальной галереи, которые Матти жаждала увидеть, и ужин с Чарльзом в «Ле Сакье». В воскресенье Матти хотела пойти на заутреню в собор Святого Павла, а вечером вернуться на поезде до Сэйлсбари, отправляющемся в четыре тридцать. Следовательно, у них оставалось время не спеша посидеть вдвоем за ленчем. Тедди поставила свежие цветы в спальню для гостей, тщательно развесила полотенца, положила новое мыло, поставила графин и стакан для воды. Закончив домашние дела, она бесцельно слонялась по дому, дожидаясь звонка Кристиана. В десять вечера она налила себе глоток вина и поставила компакт-диск с записями Жоржа Мустаки. Когда началась «их» песня, зазвонил телефон.

— Кристиан?! — взволнованно схватила трубку Тедди.

— Нет, это Джек. Джек Делавинь.

— Ох, Джек… — Тедди не сумела скрыть разочарование.

— Извините, Тедди. Вы ждали другой звонок?

— Не то, чтобы ждала, нет. Просто надеялась. Что я могу сделать для вас, Джек?

— Ну, не знаю, как и сказать. Я всего лишь хотел поговорить с вами. Я знаю, что у меня нет никаких прав… я вспоминал вас и подумал — не пойти ли нам куда-нибудь вместе, поужинать или что-нибудь в этом роде…

Он говорил нерешительно, Тедди не могла поверить, что это был тот же уверенный, владеющий собой человек, с которым она встречалась на прошлой неделе в Гросвеноре.

— Есть у вас возможность встретиться со мной в выходные, или вы уже заняты? — продолжал Джек.

— Боюсь, что занята. Ко мне приезжает бабушка, мы так много всего запланировали… извините.

— Что ж, ничего страшного, я понимаю. В другой раз, возможно, — его голос прозвучал подавленно. В трубке наступило молчание.

— Джек? — встревожилась Тедди. — Это не значит, что я совсем не хочу встречаться с вами — не поймите меня неправильно. Может, я еще как-то могу вам помочь? Вы все-таки надумали перейти в ФРЖ? Скажите только слово.

— Нет. Дело не в этом — я не сменил свои намерения. — Тедди с облегчением перевела дух. — Но я подумал, что, возможно, мне поможет разговор с вами. Простите, Тедди, это была глупая идея. Мне не следовало звонить. Мне, кажется, приходится извиняться за все, что бы я ни говорил вам.

— Вы не должны извиняться передо мной. Если вы перед кем-то и должны извиняться, то… — Тедди почувствовала, что не может договорить.

— Да? Если я перед кем-то и должен извиняться, то это Кандида? Вы это хотели сказать, Тедди?

— Да, это. Но это меня не касается. У меня нет никаких прав…

— Давайте не будем говорить о правах, Тедди. У вас есть все права. Это я позвонил вам, в конце концов. Поймите, я пытался разговаривать с Кандидой.

— И она не захотела разговаривать с вами?

— Ни слова. Ни слова за восемь лет.

— Джек, я вам сочувствую, но не могу сказать, что осуждаю ее. Знаете, она до сих пор очень переживает. Возможно, она никогда не оправится от этого. Я думаю, что женщине тяжелее терять ребенка, чем мужчине.

— Разве так, Тедди? — голос Джека был негромким и спокойным, сдержанным в чувствах.

— Так говорят. Лучшее, что вы можете сделать для нее — это оставить ее в покое. Если вы хотите быть добрым.

— Я знаю. Я пытался. Тем не менее, иногда мне кажется, что это она не оставляет меня в покое. Что бы мы ни делали, прошлое не уходит, оно всегда остается с нами. Ох, Тедди, желал бы я… — казалось, Джек не знает, как закончить фразу. — Я лучше попрощаюсь с вами, — поспешно сказал он, — и позволю вам дождаться вашего другого звонка.

— Не беспокойтесь об этом, Джек, — Тедди почему-то не хотелось, чтобы он повесил трубку, именно сейчас. У нее было странное ощущение, что она знала Джека всю жизнь. В действительности, она ничего не знала о нем, кроме трагедии со смертью Томми, и все-таки ей казалось совершенно естественным разговаривать с ним подобным образом, да еще поздно вечером в пятницу. — Он, наверное, не позвонит.

— Я уверен, что позвонит, Тедди. Я уверен. Всего вам хорошего, — Джек собрался повесить трубку.

— Джек? — неожиданно для себя сказала Тедди. — Позвоните мне на следующей неделе — это я насчет ужина. Знаете, звоните мне всегда, когда вам этого захочется, о'кей? — Боже, зачем она сказала это? У нее не было таких намерений.

— Спасибо. Может быть, позвоню.

Тедди до самой полуночи ждала звонка Кристиана. После шестого прослушивания Джордж Мустаки звучал не так убедительно, как в первые несколько раз. Безусловно, это была не та музыка, которую можно слушать в одиночестве.

Как всегда, Тедди очень хорошо провела выходные с бабушкой. После ленча в воскресенье у них появилась возможность поговорить, так как до отхода поезда Матти еще оставалось время. Тедди рассказала бабушке все, что произошло с Майком. Матти слушала спокойно, казалось, полностью поглощенная вышивкой, хотя Тедди знала, что та слышит каждое слово и просто оставляет свои комментарии до конца ее рассказа. Тедди описала их последний скандал и храбро призналась бабушке, что сказала Майку о том, что Глория больше подходит Майку. Старая леди не подняла головы, она вставляла в иголку новую шелковую нитку.

— Мне не нужно было это говорить, Матти? — виновато спросила Тедди.

— Я не считаю, что было нужно.

— Я всегда помню твои слова о том, что не следует говорить ничего недоброго, неверного и ненужного.

— А это было таким? — мягко спросила Матти.

— Ну, в то время мне казалось, что это верно, но я знала, что это не было ни добрым, ни нужным. А сейчас я даже не думаю, что это было верным. Значит, мне не нужно было это говорить?

— Ты знаешь ответ, Теодора, — вздохнула бабушка. — Но помни, что ты не ангел, ты — молодая женщина и сталкиваешься со злом, как и все мы. Не пытайся все время быть образцом добродетели, это не слишком привлекательное качество.

— Так что ты думаешь о разрыве моей помолвки?

— Я ничего не могу знать, пока не услышу конец истории.

— Но ты услышала! Я рассказала тебе все, что случилось!

— Разве, Тедди? — Матильда Винингтон-Смит взглянула на внучку яркими зелеными глазами, так похожими на глаза самой Тедди. Она продолжала класть стежки, вышивая мелкие детали пиона. — Если бы это был конец истории, ты была бы более огорченной, более озабоченной своим решением. Но ты мне такой совсем не кажешься — ты выглядишь на удивление не затронутой этим, даже счастливой.

И тогда Тедди призналась Матильде во внезапной и так потрясшей ее связи с Кристианом, в том, что Кристиан более чем заполнил пустоту, оставленную Майком в ее жизни.

И снова Матильда ответила не сразу.

— Мне кажется, что ты приняла правильное решение, порвав помолвку с Майклом, раз тебе так легко заменить его другими связями, — сказала наконец она.

— Я тоже так думаю. А что ты скажешь о Кристиане?

— Я не в состоянии как-то судить об этом. Время покажет.

Многое Матильда могла бы сказать Тедди об ее новом увлечении, но если даже все это было верным и нужным, то, безусловно, не было добрым, а Матильда была гораздо опытнее внучки в сдерживании своих чувств.

Пролетело еще несколько недель. Тедди занималась поиском для «Морган Стэнли» и развлекалась постоянными телефонными напоминаниями Кристиана, чтобы она не прыгала в постель ни с какими новыми кандидатами. Он грозился сопровождать ее на все собеседования, чтобы защищать от малейших намеков на флирт. Когда Тедди уверяла его, что его собственное собеседование было скорее исключением, чем правилом, что даже самые смелые кандидаты ограничиваются лишь одобрительными взглядами на ее ноги, он прикидывался оскорбленным.

— И насколько смело они смотрят на твои ноги, Теодора? Как они вообще смеют это делать? Разве тот факт, что женщина проводит с ними собеседование, дает им право осматривать тебя, словно кусок мяса? Надеюсь, ты не даешь им повода и сама не смотришь на их ноги?!

— Конечно, нет! Я едва удостаиваю их взглядом… если они не слишком привлекательны, — поддразнила его Тедди.

— Серьезно, моя дорогая, разве это никак не задевает тебя?

Тедди слегка смутилась.

— Возможно, во мне что-то неправильно, Кристиан, но, признаюсь, мне это кажется волнующим. Я знаю, что это неправильно, но мне нравятся люди, которым нравлюсь я. Кандида не такая. Она презирает их всех.

— Желал бы я влюбиться в Кандиду, а не в тебя, — проворчал Кристиан.

— Ох, не надо! — рассмеялась Тедди. — Она съест тебя на завтрак. Кажется, так сказал Джейми. По-моему, мужчины не понимают Кандиду. Несмотря на то что она чертовски привлекательна, большинство из них побаивается ее. Бог знает, почему.

Кристиан встречался с Кандидой, хотя и ненадолго, когда заезжал в ЭРК забрать Тедди на ленч. Тедди видела, как они смерили друг друга взглядами, и поинтересовалась реакцией Кристиана на ее босса. Тот отвечал уклончиво, признав, что она хорошо выглядит, но сказал, что сам не увлекся бы ею. Когда Тедди потребовала объяснения, он просто ответил, что не может увлекаться несколькими женщинами одновременно, да и не имеет на это времени.

Кристиан вскоре должен был приехать в Лондон на второй круг собеседований. Пол Драйвер разрывался между четырьмя кандидатами. Как и ожидала Тедди, Конрад ван Бадинген произвел сильное впечатление на Пола, хотя и показался ему суховатым. Том Пит-Риверс получил одобрение всех партнеров ФРЖ — с одним он был в «Харроу», с другим — в добровольной медицинской дружине, а с самим Полом ходил на охоту. Пол только оговорился, что в случае его найма ФРЖ получит скорее усиление своих позиций на континентальном рынке, а не укрепление на британском. Собеседование с Эстер Левинсон вызвало наибольшие раздоры — Мартин Беквич и Ян Страковски одобрили ее, но Пол и Гектор нашли, что не совсем удобно иметь в партнерах женщину, особенно такую прямолинейную, как Эстер.

— Я не уверен в ней, Тедди, — пояснил Пол. — Вы правы, она очень впечатляюща. Так и есть. У нее множество положительных качеств, за которые ее можно взять. Однако, я не уверен, что она подходит ФРЖ по стилю.

— Почему, Пол?

— Ну, она все-таки американка…

— Кажется, это не вызывает проблем у клиентов ее текущего списка.

— Верно, но мы склонны придерживаться более консервативного, более традиционного списка клиентов, чем «Солли».

— И вы думаете, что они не доверятся американке?

— Не совсем точно, Тедди, я опасаюсь…

Тедди точно знала, чего опасался Пол. Не того, что Эстер была американкой. Дело было в том, что она была женщиной. И она была еврейкой. Однако, Тедди не намеревалась сделать отказ Пола легким.

— Вот что я скажу вам, Пол. Я кое-что выяснила об Эстер, разговаривая с европейскими клиентами о ее работе — чтобы навести профессиональные справки. Конечно, я не сказала им, что она ведет с вами переговоры, я просто сказала, что мы интересуемся ее репутацией. Они все как один дали ей блистательные характеристики. Хотите, я получу от них факсы для вас?

Пусть попробует из этого выкрутиться, с удовлетворением подумала она.

Пока Тедди занималась аналитиками-исследователями и поддерживала контакт с кандидатами ФРЖ, чтобы информировать их о ходе переговоров, — в частности, с Кристианом, который практически немедленно должен был вернуться в Париж — она не забывала о возможности поужинать с Джеком Делавинем. Она мечтала найти способ помочь и ему, и Кандиде. Какая была бы удача, если бы она вновь свела их вместе! Тогда ее можно было бы поместить в книгу рекордов Гиннеса, как выдающуюся крестную мать. Тедди решила принять приглашение Джека, когда он позвонит. Проблема была только в том, что он не звонил.

Джек не забывал о договоренности с Тедди. Несколько раз в день он брал трубку, чтобы позвонить ей, и клал обратно. Он не знал в точности, во-первых, о чем хочет поговорить с ней, и, во-вторых, хочет ли вообще с ней разговаривать. Еще одна мелкая заминка заключалась в том, что он работал по восемнадцать часов в сутки и едва находил силы добраться вечером до постели. Он подозревал, что не будет приятным кавалером и собеседником на ужине.

Беспокойство Джека по поводу торговых счетов «Хэйза» возрастало. Малькольм, или точнее, Глория Мак-Райтер решила сделать ставку на стерлинг, вопреки растущему давлению со стороны биржевых дельцов европейского рынка. Джек встретился лицом к лицу с серьезной дилеммой. Если он заставит Малькольма закрыть эту позицию, они понесут серьезные потери, но «Хэйз» сумеет пережить их. Чего банк не мог пережить, так это отставки директора по торговле и почти неизбежного увольнения Глории, новой звезды «Хэйза», чей приход сопровождался такими фанфарами. Не было возможности быстро заполнить опустевшие должности — работа в «Хэйз Голдсмит» все больше сравнивалась по перспективам с выращиванием роз в пустыне. С другой стороны, если позволить позиции развиваться, «Хэйз» останется без штанов — и все в угоду эгоизму Малькольма и Глории. Как говорится, нос вытащил — хвост увяз, хвост вытащил — кос увяз. Джек хватался за голову. У него было тошнотворное желание подбросить монетку. Он даже не хотел обсуждать это с Диком Белтон-Смитом. Дик на три месяца удалился от дел, оставив банк в надежных руках Джека.

Сейчас Джек чувствовал себя как вратарь со связанными сзади руками. Это было неподходящее время для общения с Тедди — даже если она согласится встретиться с ним, что очень сомнительно. Не снимая руки с трубки, он вздыхал и набирал номер Гордона Элинсона, члена управления «Хэйз Голдсмит» и одного из крупнейших пайщиков капитала банка, после Дика и самого Джека. Нужно было заботиться о поддержке.

Алекс Фицджеральд тоже добивался поддержки. Он вытащил Майка Мичинелли на ленч, под предлогом поговорить о его разрыве с Тедди. Они вдвоем уселись в «Корней Бэрроу» на Мургейт. Майк отнесся с подозрением к отеческой заботе Фица — тот никогда не ввязывался в личную жизнь своих сотрудников, хотя, кажется, искренне интересовался Майком больше, чем другими торговцами, — но был достаточно наполнен жалостью к себе, чтобы приветствовать любые соболезнования.

— Позволь мне дать тебе небольшой совет, приятель. У меня огромный опыт общения с прекрасным полом, — хитро подмигнул Фиц, — и я знаю одно нерушимое правило. Что бы ты ни делал, что бы ты ни думал, что бы ты ни говорил — все это не имеет значения, пока ты даешь им понять, что важнее их нет ничего на свете. Это все, что имеет для женщин значение. Ты должен сделать так, чтобы они чувствовали себя хорошо, даже если ты сам чувствуешь себя омерзительно. Вот это они и называют джентльменством, и поверь, если ты будешь вести себя так, это обязательно поможет.

— Я верю, Фиц. Проблема в том, что Тедди кое о чем узнала…

— Позволь догадаться. Другая женщина, правильно? Глория, правильно? — Фиц вновь наполнил стакан Майка и тот машинально потянулся за ним. — Не могу сказать, что порицаю тебя, Майк. Сам я не придаю значения подобным обстоятельствам, понимаешь? В любом случае, ты провалился дважды. Во-первых, допустил, чтобы Тедди узнала, во-вторых, держу пари, что ты не объяснил ей все правильно.

— Я сказал ей, что раскаиваюсь, — проворчал Майк.

— И был не прав — это неверное поведение. Ты должен был сказать, что чувствовал, что не стоишь внимания Тедди, что был в дьявольском напряжении, потому что каждый раз, глядя на нее, не мог понять, что она в тебе нашла. Ты должен был сказать ей, что чувствовал себя достаточно хорошим только для Глории, что Тедди слишком драгоценна для тебя, что после того, как это случилось, ты понял, что не можешь жить без нее. Вот что нужно было говорить, дружище. Позвони ей и скажи все это. Главное, она получит все для самодовольства и начнет жалеть о том, что сделала тебя таким несчастным и беззащитным, и, кроме того, будет чувствовать себя великолепно, потому что ты обожаешь ее. Даже лучше, если ты напишешь ей письмо. Все женщины любят письма. А теперь — еще стаканчик вина. Кажется, неплохое пойло?

— Почти сорок пять фунтов бутылка — оно должно быть отменным.

Двое мужчин разговаривали как товарищи по оружию, вспоминающие боевые истории. Фиц даже рассказал Майку об Энни Пит-Риверс — история позабавила Майка вопреки бессердечному тону, каким Фиц говорил о Томе и Энни. Фиц соблазнил Энни во время поездки менеджеров на выходные в Чьютон Глен. Том опоздал в поездку, по иронии, из-за торговых дел, и Фиц нашел Энни в баре отеля, в расстройстве барабанящей пальцами по коленям.

— Я недолго выяснял причину ее чесотки, надеюсь, ты меня понимаешь, Майк… в общем, это заняло у меня меньше, чем полчаса! — они оба грубо захохотали. — Мы очень хорошо проводили время, пока эта безмозглая сука не додумалась рассказать все своему дураку-мужу.

Беседа вернулась к «Стейнберг Рот». Алекс нажал на Майка, чтобы выяснить его точку зрения на рынок, и Майк признался, что впервые за всю карьеру начал нервничать.

— Я чувствую, что приближается настоящая катастрофа… слишком много парней болтает о крови, а ставки растут и растут. Плевал я на мелких парней — они проиграют, что бы ни случилось, — но ходят слухи и о кое-ком из больших парней, «Соросе», «Тигре», «Джонсе» и тому подобных, и это меня изрядно беспокоит. Я опустошил свою торговую книгу, и намерен придерживаться этого и дальше, — Майк глотнул вина из стакана. — Ограничения Нормана — не хочет никакого риска, не хочет обозреть рынок, или, скорее, почувствовать его.

— Ну, я не считаю, что тебе следует слишком обращать внимание на Нормана Белла, Майкл. Доверяй собственным инстинктам, я буду за тебя. Не забудь, нам нужно сделать что-нибудь, чтобы отделение хорошо выглядело, только тебе и мне — а Норману нечего протягивать к этому пальцы. К слову о рынке, Майк — как Глория начала в «Хэйзе Голдсмите»?

— Она сошла с ума. Там некому придержать ее за поводья, и она сломает себе шею. Она звонила мне сегодня и пыталась убедить, что стерлинг — замечательная покупка. Траханые мозги. Еще через несколько недель единственными, кто поддерживает стерлинг, будут Английский Банк и Глория Мак-Райтер, по любезности «Хэйз Голдсмит». Она уже имеет несколько сотен фунтов, и хочет взять еще.

— Это означает несколько сотен миллионов, верно? Так говорят торговцы.

Майк кивнул. Фиц потер ладони.

— Она большая девочка, Майк. Большая во многих отношениях — я прав или не прав? — он поднял ладони кверху, словно сравнивая по весу два арбуза.

— Даже больше, Фиц, поверь мне, — поддержал шутку Майк. — И в других отношениях тоже, — вдруг его лицо стало серьезным. — Я хотел кое о чем спросить тебя. Как выглядят мои шансы на выборах в партнеры, Фиц? Скажи мне правду.

— Правду? — переспросил Фиц. Майк кивнул, его рот сжался в тонкую линию. — Нехорошо, приятель. Я говорил, что сделаю все, что могу, я это делаю, и я буду это делать, но я слышал мнение, что торговый отдел не преуспевает в этом месяце.

— Не преуспевает в этом месяце, проклятье! — взвился Майк. — Я сделал миллионы для этих задниц, Фиц, проклятые миллионы, а ты говоришь мне, что я не преуспеваю в этом месяце?!

— Остынь, Майк. Я знаю, что тобой вложено, и прикладываю чертову уйму усилий, чтобы ты был вознагражден, тем или иным способом. Дай мне чуть побольше времени. Прямо сейчас я могу обещать тебе вот что — я не допущу, чтобы ты пошел на выборы, словно бестолковый сосунок. Если ты можешь провалиться на них, я дам тебе знать заранее и сообщу, по какой причине. Тогда ты сделаешь свой выбор. Сделаешь информированный выбор, о'кей? — Фиц похлопал Майка по спине. — Ты беспокоишься о текущем кризисе, ты беспокоишься о Тедди — позволь мне побеспокоиться о тебе. Договорились? — он протянул руку через стол. — Пожмем руки, Мичинелли.

Майк медленно пожал его руку. Не все еще было плохо. В конце концов, Фиц сражался на его стороне.

Тедди, Джейми и Кандида собрались обсудить свою рабочую загрузку, чтобы выяснить, у кого из них больше времени, чтобы взять еще один поиск для «Морган Стэнли».

— Я надеялась, что Адриан закончит дела и возглавит этот поиск, — сказала Кандида, — но он не успел. Луиза и Филип застряли в Испании, поэтому взять поиск должен кто-то из нас. Тедди, как там у тебя дела с главой стратегии?

— По правде говоря, Кандида, я загружена по уши. Кроме того, мне кажется ошибочным вести одновременно два разных поиска для «Морган Стэнли» — я буду разрываться между двумя отделениями, и каждое будет думать, что я отдаю приоритет другому.

— Верно. Остались ты и я, Джейми…

Селектор зазвонил.

— Да, Джулия? — подняла Кандида телефон. — Соедини меня с ним, — она сделала Джейми и Тедди знак остаться. — Фиц, рада тебя слышать. Да, на прошлой неделе мне тоже очень понравилось. Нам нужно бы снова встретиться как-нибудь в ближайшее время.

Тедди шуршала бумагами, делая вид, что не слушает, но ее всегда удивляло, как приветливо Кандида разговаривает с Алексом Фицджеральдом. Правда, он был клиентом, но Кандида с большинством своих клиентов разговаривала холодно, и Тедди не могла понять, почему из всех людей только Алекс заслужил такое роскошное обращение. Кажется, в последнее время Тедди заставала Кандиду за разговором с Алексом каждый раз, как заходила в ее кабинет.

— Нет, я этого не слышала. Как интересно! — Кандида начала делать записи в блокноте. — Я выясню это у Малькольма. Я уверена, что мне он расскажет. Ты еще не разговаривал с Майком?

Тедди насторожилась — в «Стейнберге» были сотни Майков, не обязательно, чтобы Кандида и Фиц разговаривали об ее Майке. Она бессознательно потрогала пальцем бумагу, спасенную от резака, которая все еще лежала в кармане ее жакета.

Кандида внезапно рассмеялась, долгим, непринужденным смехом.

— Да, Фиц. Я скрещу пальцы на счастье. Это что-то вроде ставки, однако… Ну, я поставлю на Глорию, чтоб взбодриться. — Кандида, казалось, пренебрегала присутствием Тедди. — Я счастлива, что это в твоих руках. Если тебе что-то понадобится, только скажи слово… Да, завтра я буду свободна. Хотя и поздно. Часов в восемь… О'кей, увидимся. Всего хорошего, Фиц. — Она вновь засмеялась, нежным, сговорчивым переливом смеха, совершенно не в ее стиле, и положила трубку.

Тедди больше не притворялась, что не слышит разговора Кандиды. Они с Джейми уставились на Кандиду, которая встретила их изумление с удовлетворенной улыбкой.

— Что с вами случилось? Вы смотрите так, словно увидели привидение.

— Кандида, вам действительно нравится этот человек? — возмущенно спросила Тедди.

— Нравится? Почему ты это спрашиваешь?

— Ну, простите, я не могла не слышать, как дружелюбно вы разговаривали с ним, и не представляю, как он может вам нравиться. Он совершенно аморален, развращен и зол. Когда бы я с ним ни разговаривала, мне всегда казалось, что он похож на Дракулу или еще какую-то нежить…

— Ты начинаешь рассуждать, как Джулия Эндрюс. Не суди о вещах, которых не знаешь, Тедди, — Кандида заговорила жестко, ее доброе настроение испарилось, голос жалил обвинением. Это выглядело почти точным отражением Майка. — Так на чем мы остановились? Припоминаю — мы как раз решили, что Джейми займется новым поиском для «Морган Стэнли».

Тедди и Джейми недоуменно переглянулись.

— Кажется, мы только начали обсуждать, кто будет этим заниматься, — сказал Джейми, — и, может быть, это буду я…

— Хорошо, на этом и остановимся.

Тедди вышла из кабинета с поджатым хвостом, а Джейми — с опущенными плечами в знак смирения.

Оставшись в одиночестве, Кандида растянулась на диване для собеседований. Она заложила ногу за ногу, устроив их отдыхать на подлокотнике дивана, и зажгла сигарету. Она чувствовала себя так, что была готова послать Джулию за бутылкой шампанского. Все должно было сработать как надо, она только что узнала это. Фиц ел с ее руки, Майк ел с руки Фица, а Глория ела с руки Майка. Это было искусно, это было чисто, но главное — это было. Она выпустила над головой облачко дыма, а когда оно развеялось, почувствовала, что может смотреть в будущее впервые за много дней.

Кандиду забавляло, что она лежала, растянувшись на ложе, как герои кино, когда им хотелось укрыться от жизни. Но ее уход в себя не решил ее проблем, она решила их сама. У нее заняло много времени выследить призрак прошлого, но наконец она настигла его и собиралась похоронить раз и навсегда. Все эти годы кропотливого труда работали на это. И те слезы. И те страдания. Алекс был хорошим партнером. Кандида не дурачила себя мыслями о нем, как о хорошем человеке — пусть Тедди об этом беспокоится — для нее имело значение только то, что он выполнял обещания. Ей было плевать на его мотивы, ей было все равно, что он думал или чувствовал. Они образовали союз, в котором у каждого были свои цели. Если Алексу хотелось иногда оттрахать ее, она ничуть не возражала. Она даже, по-своему, получала от этого удовольствие. Это подводило ее все ближе и ближе к цели. Если что-то и было постоянным и несомненным в Кандиде — это ее неуклонное стремление к цели. А ее цель была так изумительно проста — око за око, зуб за зуб. Так всегда говорил ее отец. Это не привело его слишком далеко, но она — это совсем другое дело. Она головой ручалась, что была у цели, и никто не мог остановить ее теперь.

Одна в кабинете, в счастливом одиночестве, Кандида закрыла глаза и погрузилась в сон, глубокий, сладкий, без сновидений.

18 февраля, 1984

В тот вторник Кандида выглядела совершенно другой женщиной, когда с опозданием явилась в кабинет доктора Балантайна. Вместо потрепанных джинсов на ней была короткая юбка из шотландки и ярко-красный охотничий жакет. Она зачесала кверху свои каштаново-рыжие волосы, чтобы выделить изящество скул и сильную челюсть, а также подчеркнуть длину стройной шеи. Ничто, однако, не могло скрыть ни усталости в ее глазах, ни синих кругов под ними.

— Что вы думаете? — Кандида повернулась перед ним. — Наконец я взяла себя в руки?

— Вы очень мило выглядите, Кандида. Теперь вы лучше спите?

— Да. Мой лечащий врач дал мне пилюли. Они очень помогают от всего… кроме снов.

— Расскажите мне о ваших снах.

— В них есть повторения — не совсем одни и те же, но узнаваемые в каждом сне. В основном, мне снится, что я нахожусь на лестнице или в лифте — всегда есть что-то вертикальное. Я за чем-то иду. Я не знаю, что там, я никогда не доходила. Пока я туда иду, на лестнице появляется фигура. Я не знаю, кто это, но точно не Джек, не волнуйтесь, Роберт. Это точно мужчина, пожилой, хорошо одетый… возможно, даже вы! Я никогда не думала этого раньше! — рассмеялась Кандида естественным, чистым, кокетливым смехом. — В любом случае, я иду вверх, или вниз — бывает по-разному — и чувствую, что ищу что-то потерянное, но не Томми — Томми мне больше не снится. Это что-то более обыденное, наподобие сумочки или ключей от машины. Я знаю, что это здесь, за дверью на лестнице, ведущей в совершенно другое место. Я знаю, что этот человек хочет остановить меня, чтобы я это не получила. Я знаю, что он хочет причинить мне вред. Я оборачиваюсь, вынимаю нож и бью его снова и снова. Крови нет. Я просто знаю, что он умер. Затем я просыпаюсь. Вот и все.

— Как вы думаете, что означают эти сны?

— О Боже, Роберт, я не знаю. Я даже не уверена, стоит ли из-за них беспокоиться. Я думаю, что они вызваны тем, что у меня масса волнений, связанных с устройством нового бизнеса. А мужчина на лестнице — наверняка мой юрист! — она рассмеялась, но Роберт Балантайн выглядел мрачным.

— Знаете, все мои мысли связаны с моей компанией, — продолжала Кандида. — Я пытаюсь найти для нее название. «Редмейен и партнеры» выглядит скучновато — я не хочу, чтобы мою фирму путали с юридическими. «Товарищество по исследованиям» кажется несколько вычурным. Как вы думаете, какое название будет хорошим?

— Трудно сказать… Кандида, я очень настроен послушать от вас о смерти Томми. Мне хотелось бы снова поговорить о том дне, а ваше сегодняшнее настроение исследовать чуть позже…

Кандида не ответила, но ее губы заметно поджались.

— Когда вы впервые выглянули из окна и увидели Томми без детских вожжей, вы почувствовали страх?

— Нет, зачем мне было бояться? Я же просила Джека надеть их. Я думала, что могу доверять ему.

— А после того, как вы увидели, что Томми утонул?

— Я не думала о Джеке, по крайней мере, в тот момент. Я не думала ни о чем, кроме того, что это не может быть правдой. Я сказала себе — это неправда… это не может быть правдой. Бог не допустил бы, чтобы такое случилось. Это казалось ненастоящим. Ничто, связанное с этим, не казалось настоящим. Мы были далеко от дома, на другом краю земли… я просто не могла в это поверить. В тот момент вокруг никого не было, кроме нас троих. И вдруг это место заполнилось людьми — весь штат отеля, доктор, полиция. Джек и доктор стояли на коленях около Томми — наверное, они пытались оживить его. Позже, я не знаю, зачем, доктор сделал мне укол. Думаю, это было успокоительное. Наверное, я уснула.

— Как вы реагировали на шок? Вы были в истерике или молчали?

— Не помню. Наверное, у меня была истерика, раз доктор дал мне успокоительное. Я помню, что Джек просил кого-то помочь мне — и больше ничего не помню, до следующего дня.

— А на следующий день? Что вы чувствовали тогда?

— Вину.

— Почему?

— Потому что если бы я осталась с Томми, этого не случилось бы. Если бы я поверила своему инстинкту и пошла к бассейну, как собиралась сначала, я бы увидела, что Томми без детских вожжей, и он был бы жив.

— Так вы инстинктивно чувствовали тогда, что Томми в опасности?

— Нет, я же сказала вам — я доверяла Джеку. Я сделала большую ошибку. Вот почему я чувствовала себя такой виноватой.

— Джек когда-нибудь подводил вас раньше?

— Что вы имеете в виду?

— Были у вас причины не доверять ему до смерти Томми?

— Как можно говорить о недоверии другому, пока он вас не подвел? Нет, конечно, до этого я доверяла ему. Я говорила вам, что Джек — очень ответственный человек, он всегда был очень надежным.

— Понимаю. А на следующий день после смерти Томми не случилось чего-нибудь особенного?

— Не могу припомнить. Кажется, Джек ходил в больницу. Я не могла пойти. Он сделал все приготовления. Это было очень сложно. Мы хотели отвезти Томми домой.

— Что вы чувствовали по отношению к Джеку?

— Я начала ненавидеть его. Чем больше я думала об этом, чем больше понимала, что Томми не вернуть, тем больше я его ненавидела. Это было так эгоистично с его стороны, понимаете. Если бы он бодрствовал, если бы он достаточно заботился о Томми, чтобы остаться бодрствующим в течение нескольких минут… Коронер сказал, что Томми утонул за несколько мгновений до того, как я закричала. Разве несколько минут сна сравнимы с жизнью единственного сына?

Платок дрожал в руках Кандиды, но она не плакала.

— Как на все реагировал Джек?

— Ох, он был очень спокоен, в полном самообладании, — язвительно сказала Кандида. — Он вновь изображал белого рыцаря. Я думаю, что он вообще не реагировал. Он вернулся на работу через неделю после нашего возвращения, сразу же после похорон.

— Как вы себя чувствовали на похоронах Томми?

— Как, вы думаете, я себя чувствовала? — зло спросила Кандида. — Мне казалось, что я умерла. Я чувствовала себя именно мертвой. Полагаю, что я хотела умереть. Мне казалось, что все кончено. Все кончено, — повторила она бесцветным, опустошенным голосом.

— Кандида, думаю, сегодня нам лучше оставить этот разговор. Я очень хотел бы его продолжить на следующей неделе.

Глава десятая

На следующее утро Тедди позвонил Пол Драйвер. Услышав его решение, она осталась в полном самообладании, как образцовый профессионал-рекрутолог.

— Понимаю, Пол, — сказала она деловым тоном. — Да, я думаю, что ваши доводы абсолютно верны. Я совершенно согласна с вашими сомнениями относительно Конрада. В любом случае, главное, чтобы вы были довольны выбором. Ведь все это делается для вас.

— Но пока не говорите ничего другим кандидатам, — предупредил ее Пол. — Я хочу подписать контракт прежде, чем мы откажем остальным. Дела всегда срываются в последнюю минуту, Тедди. Вы это знаете лучше, чем кто-либо.

— Разумеется. Нет, сначала я сделаю предложение, давайте с этого и начнем. Давайте убедимся, что я точно помню условия — мы говорили о базовом окладе в двести тысяч стерлингов, верно?

— Да, я даже согласен на долларовый эквивалент, если возникнут трудности с обменом, но предпочел бы стерлинги. Я даже могу заплатить половину оффшором, чтобы улучшить налоговые условия. В случае несогласия я могу добавить оклад, если дело будет зависеть от этого.

— Хорошо. Поняла. Мы начнем торговаться с двухсот тысяч. А премии?

— Я гарантирую минимальный чистый заработок за первый год, пока не будет основан новый список клиентов. Кроме того, это связано с качеством исполнения работы. Кажется, он может получать до миллиона стерлингов в год. Никто из партнеров не получает больше, это связано с интересами фирмы. Наш нормальный доход обычно около двухсот процентов оклада, плюс доля от прибыли, плюс акции, плюс премиальные акции, которые могут быть конвертированы в течение ближайших трех лет. Я все это рассказывал ему.

— Звучит неплохо.

— Как наши шансы, Тедди? Он заинтересуется?

— Подождем и увидим, Пол. Вы знаете, что ни в чем нельзя быть уверенным, но это хорошее предложение. Позвольте мне попытаться сделать его, и я позвоню вам сегодня вечером или завтра утром.

Тедди положила трубку, ее руки дрожали. Мгновение спустя Джейми услышал вопль радости, с которым она ворвалась в его кабинет.

— Они выбрали его! ФРЖ только что попросил меня сделать предложение Кристиану Клемент-Гранкуру! — глаза Тедди сияли, щеки пылали от волнения. Джейми искренне обрадовался за нее.

— Превосходная новость, Тедди. Хорошо сделано! Какой же у нас с этого гонорар? — он вытащил калькулятор и быстро ввел цифры для расчетов. — Позволь взглянуть… две сотни базовых плюс пятидесятипроцентный минимум…

— Нет, мы договорились делать расчет по среднему значению, которое доходит до семидесяти пяти процентов…

Джейми присвистнул.

— О'кей, теперь поговорим. Двести плюс семьдесят пять процентов — это триста пятьдесят тысяч, возьмем тридцать три процента, это сто пятнадцать тысяч пятьсот, уберем задаток… какой он был?

— Тридцать тысяч.

— Итак, у нас в сетях отличные восемьдесят тысяч пятьсот фунтов… неплохо, Тедди, совсем неплохо.

— Ох, там намного больше, Джейми. Ты забыл долю в акциях — мосье барон де Клемент-Гранкур будет получать около миллиона фунтов чистого годового заработка…

Джейми зажмурился.

— Я предвкушаю, Тедди, я уже предвкушаю.

— Что?

— Праздничный ужин, который ты мне поставишь.

— О'кей, свидание состоится. Когда ты хочешь пойти, мой обжорчик?

— Сегодняшний вечер подойдет?

Тедди покраснела.

— Ох, Джейми, я не могу сегодня вечером. Дело в том, что я хочу поехать в Париж, — ее щеки покраснели еще больше, — если Кандида меня отпустит.

— Ага! Я подозревал, что у тебя другая причина быть такой счастливой, а не презренные деньги. Значит, ты будешь праздновать с французом? Сказочное путешествие? Надеюсь, ты не повинна в пристрастности, Тедди? Может быть, ты проталкивала одного кандидата в ущерб другим?

— Я изо всех сил сдерживалась, похоронив и сердце, и надежды, Джейми. Просто у нас с Полом Драйвером кое в чем сходные вкусы…

— Хм-м. Счастливчик Клемент-Гранкур. Надеюсь, он заслуживает твоего доверия, Тедди — это все, что я могу сказать. А теперь давай посмотрим, когда мы пойдем на этот ужин, — Джейми начал перелистывать ежедневник. — Я — весьма занятый человек, у меня множество самых разных дел. На следующей неделе я могу… понедельник? Или вторник? — размышлял он вслух. — В сущности, я могу в среду… в четверг, а в крайнем случае, в пятницу.

Тедди обняла его.

— Ты сокровище, Джейми. Я люблю тебя.

— Но, боюсь, не так, как мосье Гранкура.

— Не совсем. Давай пойдем в понедельник.

Тедди не сказала Кристиану, зачем приехала в Париж. Она просто сказала ему, что должна побывать здесь и жаждет встретиться с ним. Кристиан казался слегка недовольным тем, что она объявилась без предупреждения, но нехотя согласился отложить другие обязательства и встретиться с ней за ужином.

— Давай пойдем в какое-нибудь особенное место, Кристиан. Я угощаю.

— Если настаиваешь.

— А можно мне сегодня побывать у тебя дома?

— Нет, — замялся Кристиан. — Это невозможно. Там некоторые проблемы с ремонтом — хм, пол разобран. Я надеюсь, это не слишком тебя огорчит.

— Но я думала, что ты там живешь. В отеле сказали, что ты давно выехал.

— Я жил все это время у знакомого. Я был не в состоянии жить в отеле дольше. Однако, я сниму там две комнаты на этот вечер. Встретимся там в семь тридцать, са marche[24]?

— Сними одну комнату.

— Я сниму две комнаты, Теодора. Я забочусь о сохранности твоей репутации, хочешь ты этого, или нет.

Тедди услышала, как щелкнула телефонная трубка, и обхватила себя руками. Кристиан даже не подозревал, что она собиралась сообщить ему.

Тедди рано ушла из офиса и поймала такси до «Хитроу». Она даже не заехала домой, чтобы собрать дорожную сумку — она прибывала в Париж достаточно рано, чтобы немного пройтись по магазинам, и решила положиться на волю случая в покупке новой одежды. Проезжая по Сити-стрит к Набережной, такси миновало здание «Хэйз Голдсмит». Тедди вгляделась в окно и призналась себе, что Джек никогда не позвонит ей. Почему-то ощутив тяжесть на сердце, она заставила себя выкинуть это из головы, а лучше подумать о том, куда пойти за покупками.

В целом, Тедди потребовалось полтора часа времени и три магазина, чтобы полностью одеть себя для однодневного пребывания в Париже. Сначала она пошла в «Азедин Алайя», где купила платье такого покроя, что оно, казалось, сливалось с ней, когда она надевала его. Затем Тедди зашла в «Мод Фризон» за парой плетеных туфель, стоивших почти столько же, что и платье, и, наконец, в «Сабиа Роуз», ее любимый магазин в Париже, как раз за углом отеля «Сен-Симон». Этот магазин был подлинным храмом паломничества любительниц дамского белья. Не в силах выбрать между шелковым комплектом нежного абрикосового цвета и бледно-желтым лифчиком и трусиками, Тедди купила их оба и для полного счета добавила к ним белый лифчик и панталоны. Она поспешила в отель и оделась тщательнее обычного, а затем села на террасе, любуясь парком отеля, наслаждаясь ранним вечерним закатом и поджидая Кристиана.

Кристиан опоздал. Когда он шел по террасе, следы раздражения читались на его лице, уголки тонкого рта опустились вниз. Его глаза были скрыты за темными очками. Он чуть небрежно поцеловал Тедди, затем снял очки и сел рядом с ней.

— Ты выглядишь… другой, — сказал он резко. — Ты выглядишь соблазнительницей. Jusqu 'au bout des ongles[25].

— Тебе не понравилось? — огорчилась Тедди. Она ожидала, что Кристиану понравится ее облегающее черное платье. Обычно он высоко оценивал все, что она носила.

— Нет, почему же, очень понравилось, — Кристиан потер глаза. — Извини меня, cherie, я очень устал. У меня масса работы в офисе, и я немного, как ты говоришь, занят своими мыслями.

— Так расслабься! Выпей что-нибудь, сними пиджак, и давай наслаждаться вечером, — загадочно улыбнулась Тедди, держа новость при себе. Она хотела, чтобы Кристиан немного развеялся после напряжения рабочего дня, прежде, чем разговаривать с ним о предложении ФРЖ.

— Ты мило приоделась. Это «Алайя», да? Это шик. Это прелесть.

— Кристиан, ты, должно быть, устал. Что случилось с твоим английским?

— Дай мне минуту, чтобы перестроиться, — он погладил волосы на ее затылке.

— Сколько хочешь, милый Кристиан. Что бы ты хотел выпить? Шампанское?

Кристиан сделал жест вертевшемуся поблизости официанту.

— Виски с содовой, — потребовал он.

— Как кстати! Подходит куда больше шампанского, учитывая обстоятельства, — улыбнулась ему Тедди. Она больше не могла скрывать новость.

— Кстати? — насмешливо поднял бровь Кристиан. — Как виски может быть кстати? И что за обстоятельства?

— Ох, не обращай внимания. Я расскажу тебе позже. А сейчас скажи мне, что тебя так измотало. Надеюсь, у тебя было не слишком много бурных ночей?

Кристиан уже начал вживаться в роль любовника.

— Откуда мне было взять бурные ночи, если я одиноко жил в Париже, а ты была в Лондоне? Единственное, что не давало мне спать — это твое отсутствие.

Тедди потянулась к нему и, словно кошка, потерлась щекой о его плечо.

— Ох, Кристиан! Я так скучала по тебе… мне так хочется, чтобы ты был в Лондоне. Тогда бы мы больше времени могли проводить вместе…

Тедди не почувствовала, как напряглись мышцы под его элегантно скроенным пиджаком. Она взглянула на него сквозь длинные ресницы и тихо прошептала:

— Дорогой, за какое время ты мог бы расстаться с «Шевадре»? Я имею в виду время на увольнение.

— Не знаю. Я никогда не задумывался над этим. Три месяца с подачи заявления, а может быть, и шесть. Это зависит от обстоятельств. Там могут отпустить меня раньше, но максимальный срок у них — полгода.

— Но тебя не будут задерживать на этот срок? — забеспокоилась Тедди.

— Наверное, нет. Мой дядя Генри у них в правлении, они постараются не портить с ним отношения. И со мной тоже.

— Ну, думаю, пора начать заниматься этим, потому что твое положение…

— Почему? Твои клиенты из ФРЖ могут взять американскую даму, или немца…

Тедди не ответила. Она подперла подбородок руками и подняла лицо, чтобы заглянуть в его глаза. Она улыбалась.

— Теодора?

— Ох, это может случиться скорее, чем ты думаешь. Ты знаешь, мы, англичане, делаем выводы чертовски быстро. Конечно, и я тоже, когда это касается тебя.

— Cherie, у тебя какие-то новости?

Тедди ошибочно приняла напряжение Кристиана за волнение. Она тянула время, наслаждаясь мгновениями власти над ним.

— Ну, — протяжно сказала Тедди, — можно сказать, что так. В общем, новости, да… — она потянулась ногтем к его рубашке, выписывая на ней мелкие кружочки.

— Теодора, ты должна рассказать мне все, что об этом слышала.

— Разве должна?

— Я требую, чтобы ты рассказала мне все, — Кристиан стиснул ее руки в своих.

— Ох, мне так нравится, когда ты командуешь… — пробормотала Тедди.

— Теодора!

Тедди услышала настойчивую нотку в его голосе.

— О'кей, о'кей, — ее глаза сияли. — Пол позвонил мне. Этим утром. Они хотят тебя. Ты получил работу.

Кристиан уставился сквозь балюстраду в сад, его глаза избегали взгляда Тедди.

— Но они еще не сделали мне официального предложения, верно? Они еще не говорили об условиях?

— Конечно, говорили! Две сотни тысяч фунтов базового оклада, плюс гарантированная премия, плюс акции, плюс премиальные акции. Ты будешь получать годовой доход около миллиона фунтов.

Настала очередь Кристиана раскраснеться. Его глаза сузились, широкая улыбка медленно расползлась по лицу.

— Ca n'est pas mal… pas mal du tout…[26]

— Неплохо? Это же дьявольски чудесно! Это на тридцать процентов больше твоего текущего заработка, и это еще без учета подъема акций. Это триумф. И ты должен благодарить за это — меня.

Кристиан казался расстроенным и не глядел на нее.

— Давай это отпразднуем, дорогой? — оживленно болтала Тедди. — Я угощаю. Или точнее, ЭРК угощает. Я думаю, Кандида не поскупится на шикарный ужин для тебя по такому случаю.

Кристиан не ответил, и Тедди предположила, что он не хочет позволить ей оплатить счет.

— Мы даже можем немного заняться делом, чтобы твоему надутому мужскому эго было легче позволить мне заплатить — обсудим, например, условия контракта.

— Хмм?

— Что мы будем есть, Кристиан? Теперь ты захочешь немного шампанского?

— Да. Мы закажем бутылку шампанского, — решительно сказал он. — Думаю, «Вдова Клико» подойдет. По случайности, я совершенно не голоден.

Тедди радостно рассмеялась.

— Конечно, мы можем пропустить ужин и выпить в постели, — сказала она, понизив голос.

Кристиан поцеловал ее в запястье.

— Превосходная идея. Я как раз сам об этом подумал.

— И мы поужинаем любовной пищей… — Тедди обняла его за шею и наградила долгим поцелуем.

Двое официантов, слоняющихся без дела по террасе, понимающе переглянулись. Их занимало, сколько еще эта англичанка будет притворяться, что не спит с мосье бароном.

Наверху, в ее комнате, Кристиан разливал шампанское, наблюдая, как раздевается Тедди. Она полностью перестала его стесняться и, казалось, упивалась ощущениями всех органов чувств — похрустыванием его рубашки из хлопка, пока она медленно расстегивала его пуговицы, лимонным запахом его кожи, ледяным холодом шампанского под его взглядом, следящим, как она пьет его глоточками, и опускающимся ниже, на выпуклости ее грудей, журчанием его голоса в ее ушах, вкусом пота его кожи. Кристиан опустил ее на пол. Ее соски затвердели под нежным бледно-желтым шелком лифчика, она с наслаждением выгнулась дугой, чувствуя доски пола под лопатками. Рука Кристиана проскользнула под верх ее чулка, лаская ее, его большой палец гладил кружевные шелковые лоскутки. Когда его пальцы проникли внутрь ее, он резко отвел ее голову назад и поцеловал ее в горло, заставив застонать от мучительного желания. Он взял руку Тедди и просунул между ее ног.

— Почувствуй, какая ты прелестная, и теплая, и сладкая, cherie, любовь моя, сокровище мое, моя сладкая малышка, моя возлюбленная…

Ритм его ласк барабаном стучал в сердце Тедди, сочетаясь с естественным ритмом их тел. Его прикосновения вызывали у нее трепет, ее кожа покрывалась мурашками под его искусными пальцами, ее губы вздрагивали под его губами. Кристиан перевернул ее так, что она оказалась на нем, ее волосы беспорядочно свешивались на лицо. Он придержал ее за бедра и осторожно направил на себя. Тедди погрузилась в наслаждение, почти без сознания от присутствия под ней Кристиана, ощущая его в своем теле. Она не замечала, что Кристиан пристально наблюдает за ней, ловя момент ее оргазма. Не замечала, что его руки продолжают направлять ее, побуждая к завершению. Когда оно наступило, тело Тедди непроизвольно содрогнулось, она, всхлипывая, упала на Кристиана. Тот прижал ее ближе, гладя ее волосы, гладя, гладя, не давая ей ни на мгновение вернуть контроль над телом. Во второй раз она растворилась в настоящем, и Кристиан присоединился к ней, выкрикивая что-то по французски, что она не вполне расслышала, но поняла в совершенстве.

Позже они лежали вместе на кровати, их тела сплелись. Щека Тедди покоилась на мерно вздымавшейся и опускающейся груди Кристиана, звук его тихого дыхания убаюкивал ее. Убедившись, что она глубоко заснула, Кристиан осторожно снял ее с себя и быстро оделся. Была полночь. Он присел к туалетному столику написать короткую записку.

Моя Теодора!

Я ничего не помню, когда лежу рядом с тобой. Ты заполняешь все мои мысли. Я не могу думать ни о чем, кроме жажды прикоснуться к тебе. Мне нужно время, чтобы обдумать это предложение в покое и одиночестве. Возвращайся в Лондон, любимая. Я позвоню тебе в ближайшие двадцать четыре часа. До разговора храни меня в сердце.

Вечно твой

Клемент-Гранкур.

Он быстро вышел из вестибюля и проворно пошел по тихой, темной улице.

Тедди проснулась посреди ночи и увидела, что одна в постели. Она позвала Кристиана в тишине спальни, а затем обнаружила записку. Она все поняла. Кристиан делал важный шаг и нуждался в том, чтобы привыкнуть к мысли об уходе из «Шевадре» и отъезде из Парижа. Тедди хотелось, чтобы он принял решение без ее давления. У нее не было и тени сомнения в том, что он согласится. Она разлеглась во всю ширину кровати, улыбаясь сама себе. Его формальная подпись — Клемент-Гранкур — час спустя после интимности растрогала ее до глубины сердца.

Майк уставился на экран перед собой. Каждая клеточка его тела требовала отступить и выметаться с рынка. Если и бывало подходящее время для отпуска, то оно наступило сейчас. Рынок начинал сходить с ума. Торговцы всего мира засучили рукава и вцепились в Шведский Центральный Банк. Шведская валюта находилась под жестким давлением — статистики, предсказывающей снижение на несколько лет вперед, экономики, которая буквально замерла, правительства, залезшего в долги выше крыши. У кроны даже не было защитной сети европейского рынка. Она была в свободном падении, и просто не имелось оснований делать что-либо, кроме игры на ее понижение, прибыли были потерями шведов. Но Майку это не нравилось.

Майк был большим, дерзким игроком. Он любил делать большие ставки, а крона не была для него достаточно интересной валютой, чтобы крепко сыграть на ней. Если он купит крону, то просто получит ту же прибыль, что и все торговцы, если будет выжидать, его обвинят в потере ловкости, что приведет его на сковородку, по милости «Свериг Риксбанк». Следовать по основному течению рынка было против его натуры — иначе его не назвали бы «Дуче». Майк знал, что каждая его сделка, каждая его прибыль приносят кому-то соответствующий ущерб. Вот почему он не любил следовать общим тенденциям — можно было оказаться на проигравшей стороне. Но иногда следовало проглотить гордость и прыгнуть в общий вагон с остальными, а на данное время проигравшим почти наверняка окажется «Риксбанк». Почти наверняка. Майк нажал кнопку, автоматически соединявшую его с отделом «Морган Гаранти».

— ДД? Это Мичинелли. Скажи мне вашу стоимость четырех ярдов кроны против марки.

— Норвежской? Датской?

— Если я интересовался бы датской, я пошел бы в булочную за углом. Нет, бестолковая голова, стокгольмской.

Торговцы валютой не дураки, они знают столицы всех европейских стран.

— Она пока идет по биржевому курсу, Майкл. У нас нет особых приказов.

— Прекрасно.

— А ты считаешь, что она скоро будет сильно отличаться от этой цены?

— Более-менее, — Майк подождал несколько минут.

— Триста семьдесят четыре с половиной к тремстам семидесяти пяти с половиной.

— Ладно.

— Тебе даже это не подходит, парнище? — прикинулся простаком ДД.

— Договорились. Твое. За триста семьдесят четыре с половиной я продам тебе четыре ярда стокгольмской кроны против марки.

Майк записал сделку, поставил штамп времени сделки в документ и отметил противоположную сторону как «Морган Гаранти». Он всегда чувствовал себя лучше, приняв торговое решение — особенно, если оно приносило деньги. Он глубоко вздохнул, наполнив легкие спертым воздухом комнаты сделок. Воздух пах приятно. Тем не менее, где-то вокруг витал отчетливый запах тревоги.

Кандида порылась в сейфе в углу кабинета, где хранились распечатки записей всех кандидатов и возможных кандидатов. Она вынула анкеты четверых людей — Джека Делавиня, Малькольма Фиачайлда, Глории Мак-Райтер и Майка Мичинелли. Она тщательно перелистала их, забавляясь тем, как много в них общего. Для начала, все они жили одиноко, сосредоточив усилия на карьере. Когда Кандида начинала свой бизнес, она считала, что фраза «Семейное положение — не женат» благоприятна в итоговом описании. Эта фраза означала не только, что человек одинок, но и то, что он однонаправлен, что он не связан требованиями сопливых детишек, или супруга, или другими обстоятельствами семейной жизни.

Алекс Фицджеральд научил Кандиду другому. Любимой фразой Фица в анкете сотрудника были золотые слова «Семейное положение — женат, четверо детей». Нанимая таких сотрудников, вы знаете, что берете людей, зажатых жизнью в угол. Вы можете заставлять их работать до смерти, плохо платить им, плохо обращаться с ними — и все равно они никогда не распустят рук и не назовут вас дрянью. Вы можете допоздна задерживать их в офисе, можете заставлять работать по три выходных из четырех — и все будет о'кей, они не подкараулят вас в темноте, чтобы свести свои мелкие счеты. Ну нет, они будут приползать домой в два часа ночи, чтобы найти в духовке немного недоваренной каши и кусок подгоревшего цыпленка, который им оставила исполнительная жена, а затем улечься спать в одну кровать с младенцем. Они давно послали прощальный поцелуй свободе и независимости и были в рабстве так долго, что забыли, что все это было их собственным выбором. Женатый человек — хорошее вложение капитала. Если был выбор между двумя мужчинами, Фиц всегда, просто всегда, нанимал женатого. Определенно, не потому, что поддерживал семейные ценности. Замужняя или пригодная к замужеству женщина сталкивалась при поступлении в «Стейнберг Рот» с трудностями гораздо большими, чем ее соперники-мужчины — сценарий превращался в противоположный.

Кандида думала об этом принципе, просматривая лежащие перед ней анкеты. Легко ли эти четверо найдут новую работу? Многое зависело от того, как пойдут дела у Алекса. Майк и Глория, скорее всего, не появятся на торговом рынке в ближайшие два года. Они оба будут проводить время либо на солнечном берегу Акапулько, либо в удобной краткосрочной тюрьме. Это ее не заботило — они ничего не значили в ее дальнейших планах после того, как сделают то, что нужно. Что же касается Малькольма… ну, будущее Малькольма, кажется, в ее руках. Если она проявит снисходительность, то найдет ему какую-нибудь другую работу. Кандида склонялась к снисходительности. Малькольм оказался даже более полезным, чем она рассчитывала.

Одну анкету она изучила с особой тщательностью. Человеком, действительно беспокоившим ее, был Джек. Если все пойдет по плану, он вылетит из «Хэйз Голдсмит» в ближайшие шесть месяцев, если не раньше. Вопрос был в том, что он будет делать дальше? Его послужной список был так дьявольски хорош, что мог предоставить ему возможность получить другие предложения, но Кандида знала, что ее бывший муж будет слишком сомневаться в себе, чтобы принять их. Нет, если Джек все провалит в «Голдсмите», если он подведет всех — свою команду, вкладчиков и самого себя, — она уверена, что настанет день, когда он откланяется и уйдет от дел. И это будет ее день… день, которого она так ждала. Наконец она будет владеть собой, принимая решения.

Это не значило, что Кандида стала агентом по трудоустройству для того, чтобы уничтожить своего мужа. Она давно обещала себе, что Джек пострадает, что он понесет действительно важную для себя потерю, такую же, какой для нее был Томми. Кандида не предвидела, что карьера вербовщика поможет ей сдержать обещание, но если та давала ей такое преимущество, значит, так тому и быть. Кандида гордилась тем, что всегда сдерживала свои обещания, кроме единственного — маленького глупого обещания прийти на итоговую беседу, данного Роберту Балантайну. Это нарушение, безусловно, не причиняло ей никакого беспокойства.

25 февраля, 1984

Едва усевшись на своем обычном кресле, Кандида взглянула на часы и сказала Балантайну, что у нее мало времени. У нее была назначена встреча с юристом через сорок пять минут.

— Вы просто не представляете, сколько бумажной работы нужно проделать перед началом серьезного дела! — сказала она извиняющимся тоном.

— Как у вас дела?

— Ну, я получила поддержку своего бизнеса. В основном я вложила собственный капитал, доставшийся мне по условиям развода, но семья чудесно помогла мне. Мать сказала, что всегда хотела вложить капитал в одного из своих детей, а Филип, мой брат, который живет в Париже, не только обеспечил капитал, но и согласился стать моей первой головой — я имею в виду, что он будет первым кандидатом, которому я попытаюсь найти место! Он шесть лет работает на французского брокера, Тюфье, который платит мало и которому ничего не докажешь. Я уже планирую, кому его предложить, когда фирма будет узаконена.

— Вы, определенно, не теряли времени даром.

— У меня нет времени, чтобы терять его. Хотела бы я начать это еще годы назад. Я проделала массу предварительной работы — в Сити множество охотников за головами, охватывающих и финансовый, и корпоративный сектор, но среди них очень мало специалистов. Я собираюсь построить действительно серьезную, профессиональную фирму. Буду нанимать только людей, которые сами работали в Сити, и даже среди них — только тех, кто преуспевал в работе. Так много вербовщиков просто безнадежны. С тех пор, как мы с вами виделись, я встречалась с дюжиной из них, под предлогом, что собираюсь вернуться в Сити и подыскиваю работу — и все они богопротивны. Рынок широко открыт, представляете? Они — не конкуренты, пока я веду дело энергично и тщательно.

Ее энтузиазм был заразителен, и Роберт Балантайн поймал себя на этом.

— Это выглядит весьма впечатляюще, Кандида. Я одобряю ваш труд. Вы будете работать одна?

— О, нет. Я уговорила своего старого знакомого, Дэвида Эштон-Стюарта, стать моим партнером. У него большой опыт работы в финансовых корпорациях, которого не хватает мне, и блестящая репутация. Думаю, что мне нужен человек со старыми школьными связями — в Сити множество типов, которые косо посмотрят на деловую беседу с двадцативосьмилетней женщиной. В конце концов они все придут ко мне, но компании будет легче начать работать с Дэвидом. Кроме того, в ближайшее время мы наймем одного-двух консультантов. Нам нужно строить критическую массу.

— Да, вы проделали много предварительной работы, — с неподдельным одобрением заметил терапевт. — Но я и ожидал этого от вас — вы из предусмотрительных людей. Почему вы считаете, что этот бизнес так важен для вас?

— Есть три причины. Во-первых, я должна зарабатывать на жизнь. Во-вторых, я хочу, чтобы у меня было что-то свое — чего у меня никто не отнимет и за что отвечаю только я. В-третьих — ну, третья причина не имеет значения.

— Что это такое?

— Ничего. Нет третьей причины. Видите ли, Роберт, мне уже пора уходить. Извините, что так спешу, но вы знаете, почему…

— Хорошо, Кандида. Мы не будем считать это подготовительной беседой. Когда мы встретимся на следующей неделе, то поговорим о первых годах вашей семейной жизни с Джеком, о ваших отношениях с ним до рождения Томми. Я думаю, что это поможет увидеть ваши семейные отношения в развитии и понять, что пошло не так.

— Не было ничего, что «пошло не так» — он убил моего сына, и это убило наши отношения. Это же так просто. Нет никаких причин выискивать подходящие объяснения. Я же сказала вам, что с этим все покончено, — лицо Кандиды стало каменным. Она вновь охладела к Балантайну.

— Понимаю, но я хотел бы исследовать мотивы глубже, чтобы посмотреть, нет ли признаков проблемы, связанной с небрежностью относительно Томми. Давайте попытаемся на следующей неделе, хорошо?

— Нет! Это вовсе не хорошо! Все, чего вы хотите — это говорить о Томми или о Джеке! Вы должны интересоваться мной, черт возьми! Когда я пытаюсь говорить с вами о том, что действительно имеет для меня значение, вы просто не хотите меня слушать. Я считаю, что мне незачем приходить сюда, если вы даже невнимательно слушаете то, что я вам говорю!

— Я слушаю вас, Кандида. Но я также внимательно слушал все, что вы говорили о Томми и Джеке, и очень заинтересовался тем, что вы сказали о них. Я думаю, что нам нужно обсудить их глубже, перед тем как двинуться дальше.

— Ну, а я не буду их обсуждать. Я думаю, что нам вообще не нужно что-либо обсуждать! — выкрикнула Кандида, ее глаза сверкнули, подбородок вызывающе вздернулся.

— Кандида, когда мы встретились впервые, вы согласились, что если решите прекратить лечение, то придете на заключительную беседу, в которой мы подведем итоги. Мне очень жаль, что уже на подготовительной стадии вы не расположены продолжать лечение. Я бы просил вас обдумать это решение со всей тщательностью, так как убежден, что дальнейшая работа поможет вам. Независимо от того, будете ли вы продолжать лечение, я напоминаю вам о вашем обязательстве прийти на заключительную беседу. Вы согласны вернуться сюда на следующей неделе, как обещали, чтобы сделать обзор тех мотивов, которые мы уже раскрыли?

— Хорошо, — небрежно согласилась Кандида.

Роберт Балантайн слышал, как ее каблуки торопливо простучали по коридору. Затем послышался мягкий хлопок тяжелой черной двери, которая закрылась за Кандидой, шагнувшей под сияющие лучи зимнего солнца.

Четвертого марта она не пришла в назначенное время. Роберт Балантайн звонил ей несколько раз в течение последующих недель. После пятого сообщения на автоответчике Кандида сменила номер. Она никогда не возвращалась на Харлей-стрит, дом девяносто один.

Тедди было трудно оставаться спокойной, дожидаясь звонка Кристиана. Ее нервозность отразилась на Джейми, который выставил Тедди из своего кабинета после того, как она испортила его запас скрепок, в волнении сгибая и выпрямляя их. Когда позвонил Джек и предложил ей встретиться этим вечером, Тедди ухватилась за предложение, зная, что не вынесет одинокого вечера у телефона. Едва договорившись о месте встречи, Тедди запаниковала — а вдруг Кристиан позвонит ей, когда ее не будет дома? Она не могла позвонить ему сама, так как поклялась не звонить Кристиану в офис, потому что его секретарша что-то заподозрила, а номера знакомого, у которого он жил, она не знала. Тедди понеслась домой, молясь, чтобы Кристиан не позвонил ей, пока она в машине, и, отпирая дверь дома, услышала телефонный звонок. Задыхаясь, она схватила трубку.

— Тедди, это Чарльз.

— Чарльз, немедленно положи трубку! Я дожидаюсь ужасно важного звонка.

— От еще одного нового любовника, я полагаю?

— Неверно. Это деловой звонок, если хочешь знать.

— Ну, я и прежде говорил, что тебе следует завести предупреждающее устройство, тогда мы болтали бы с тобой, а когда позвонил бы твой мерзкий, замызганный кандидатишка, чтобы поплакаться у тебя на плече, я услышал бы благоразумный маленький «блип», и ты могла бы заняться им.

— Чарльз! У меня только что возникла блестящая идея! Что ты делаешь сегодня вечером?

— Ну, раз ты об этом упомянула, я звоню тебе, чтобы узнать, не появится ли у тебя прихоть где-нибудь перекусить со мной.

— Нет, я не могу. Я должна пойти на ужин. По делу, конечно. Но ты можешь сделать мне огромное одолжение…

— Дда-а? — Чарльз растянул слово на два слога, звучащих один другого подозрительнее.

— Дай мне на время твой переносный телефон. Только на этот вечер. Я не могу себе позволить пропустить ни этот звонок, ни этот ужин, и просто не знаю, как поступить.

— Хорошо, — в голосе Чарльза слышалось удивление. — Конечно, дам. Ты можешь заехать за ним по пути на ужин.

— Чарльз, милый, — подольстилась к нему Тедди. — Не можешь ли ты стать еще милее и привезти его сюда, а? Я не смею даже отойти от своего телефона и хочу оставить номер переносного телефона на автоответчике…

— Боже всемогущий, Теодора, есть ли предел твоей проклятой наглости? Что мне будет, если я скажу «да»?

— Что ты хочешь?

— Ночь неподдельной, безумной, и желательно разнообразной сексуальной страсти.

— Принято. Через пятнадцать минут будь здесь с телефоном.

— Боже мой, Теодора… — потрясенно произнес Чарльз. — Ты, наверное, в отчаянном положении. Если ты согласна на это за прокат переносного телефона, на что же ты пошла бы, если бы я сделал для тебя то, из-за чего ты переживаешь?

— Представь себе это сам, Чарльз… но не забудь, что тебе осталось всего четырнадцать минут, поэтому лучше двигай задницу сюда.

Чарльз повесил трубку, даже не попрощавшись.

Джек дожидался Тедди в кафе «Ривер», когда она появилась там с опозданием на полчаса. Она едва дышала, горящие щеки и блестящие глаза выражали ее волнение. Почти забыв, как мало она знакома с Джеком, Тедди машинально приветствовала его поцелуем в щеку и плюхнулась на стул рядом с ним. В ресторане было прохладно, несмотря на душный августовский вечер. Легкий, приятный ветерок с Темзы веял сквозь настежь раскрытые окна. Тедди обмахнула лицо и расстегнула две верхние пуговицы своей льняной блузки.

— Вы выглядите так, будто нуждаетесь в большой порции прохладительного, — сказал ей Джек. — Как насчет «Пиммса»? Или газировки с джином?

— Знаете, Джек, больше всего я хочу мятный коктейль. Как вы думаете, они умеют его готовить?

— Предоставьте это мне, — он тихо заговорил с итальянцем-официантом и, получив в ответ сконфуженный взгляд и недоуменное пожатие плечами, дал ему подробную инструкцию, как приготовить коктейль. Взглянув наконец на Джека, Тедди увидела, каким бесконечно усталым он выглядит. Он был бледен, вокруг его глаз залегли резкие морщины, две глубокие, напряженные складки тянулись от крыльев носа к уголкам рта.

— Джек, вы выглядите так, будто вам необходим отпуск. Вы собираетесь взять его в этом месяце? В августе наверняка не предвидится много дел?

— Ну, Теодора, как говорится — грешникам не бывает передышки. По правде говоря, я еще не планировал отпуск. Возможно, в сентябре, когда станет прохладнее…

Тедди не поняла, то ли он имел в виду погоду, то ли климат «Хэйз Голдсмит». Она намеревалась уговорить его взять перерыв, когда зазвонил переносный телефон. Головы посетителей с соседних столов повернулись к ним, частично с любопытством, частично досадуя на шум. Тедди извинилась перед Джеком и раскрыла небольшое портативное устройство.

— Да? Тедди Винингтон.

— Тед? Я хотел проверить, работает ли он, — беспечно сказал Чарльз.

— Боже мой, Чарльз, мы же ужинаем. Он прекрасно работает.

— Не стыди меня за проверку телефона, — пробормотал Чарльз. — Я не хочу, чтобы ты расторгла наше дельце из-за того, что я снабдил тебя плохим оборудованием.

Тедди захлопнула телефон.

— Извините, Джек. Я была вынуждена принести с собой эту ужасную вещь, потому что жду ответа от кандидата, примет ли он предложение ФРЖ. Я очень опасаюсь пропустить этот звонок.

— Я так понял, что сейчас звонил не он? — улыбнулся Джек.

— Нет, это был досадный и ненужный звонок. Вы помните Чарльза Бартоломью? Это он изобразил самоотверженность.

Тедди выпила коктейль, поданный остуженным до ледяного холода, как принято в подлинной традиции Кентукки, и начала расслабляться. Она забыла, зачем Джек хотел встретиться с ней. Они беседовали так легко и естественно, у них нашлось много общего во вкусах — искренняя любовь к стране, любовь к англоязычной литературе, несмотря на различие мнений касательно Скотта Фицджеральда, неприязнь к общественным мероприятиям Сити, таким, как вечер «Стейнберг Рот» в Гросвеноре.

— Представляете лицо Кандиды, если бы она увидела нас сейчас вместе, — неожиданно сказал Джек.

— Представляю. Она выглядела бы так, словно увидела привидение.

— Не совсем так, Тедди. Она выглядела бы гораздо счастливее, если бы подумала, что я — привидение. Кандида действительно мечтает, чтобы я оказался в шести футах под землей.

Они рассмеялись, хотя Тедди понимала, что это не смешно. Было ясно, что и Кандида, и Джек очень страдали от пролегшего между ними ожесточения, особенно Джек, который, видимо, любил свою бывшую жену. Она надеялась, что Джек не будет цепляться за разговор об отношениях с Кандидой. Было уже достаточно плохо, что Тедди встретилась с Джеком за спиной у Кандиды, не говоря уже об обсуждении их отношений. Тедди оправдывала свою встречу с Джеком тем, что чем больше она о нем узнает, тем больше у нее будет возможностей помочь Кандиде и Джеку разобраться в своих отношениях, но это было недостаточным оправданием. Она вздохнула с облегчением, когда Джек в дальнейшем, казалось, перестал проявлять интерес к этой неудобной для нее теме.

Пока они разговаривали, Тедди совершенно точно уяснила себе одно — что бы ни случилось между Кандидой и Джеком, по какой бы причине не умер их сын, Джек Делавинь не был ублюдком. Это понимание не облегчило положения Тедди. Она все еще симпатизировала Кандиде, все еще чувствовала, что та страдает от этого страшного события, но больше не считала, что ответственность за все лежит на Джеке. Он просто был слишком порядочным для этого. Тедди не понимала, почему Кандида, с ее превосходным умением разбираться в людях, была не способна распознать такую очевидную вещь.

После вкусной жареной рыбы с перцем они не спешили заказывать десерт, заканчивая бутылку «Броули». Когда телефон зазвонил вновь, Тедди вздрогнула от удивления. Она забыла обо всем, забыла даже о Кристиане, но звук его голоса взволновал ее. Тедди вспомнила, что их могут слышать, хотя Джек очень тактично начал изучать меню десерта, и заговорила официальнее, чем ей хотелось бы.

— Кристиан, как хорошо, что вы позвонили мне. Я взяла с собой переносный телефон, потому что не хотела пропустить ваш звонок.

— Это означает, что ты не одна?

— Верно, — отчетливо сказала Тедди.

— Тогда я скажу коротко. Мне очень жаль, дорогая, но я не могу принять предложение.

Рука Тедди стиснула телефон.

— Простите. Кажется, плохая связь. Я не вполне расслышала вас.

— Я не могу перейти в ФРЖ, Тео. Я надеюсь, что ты меня поймешь.

Тедди проглотила ком в горле и нервно откашлялась. Она почувствовала, как жар приливает к ее щекам.

— Нет, я не понимаю, Кристиан. Почему?

— Мне очень трудно это сейчас объяснить, — вздохнул он. — Возможно, я позвоню тебе позже.

— Если вопрос в вознаграждении, Кристиан, я это выясню, когда позвоню Полу Драйверу. Как я объясняла, у нас есть большие возможности торговаться.

— Нет, Теодора. Не нужно больше торговаться. Я уверяю тебя, что это окончательное решение.

— Как ты можешь такое говорить? Мы даже не обсуждали это вместе! — Тедди повысила голос, не замечая, что привлекает внимание. — Почему ты решил отказаться?

— Ты, наверное, не поняла меня. Я даже и не собирался оставлять «Шевадре». В любом случае, глупо было не видеть, какой именно, хм, ценностью я хотел иметь возможность распоряжаться.

— Я не могу поверить в то, что ты говоришь, Кристиан. — Тедди встряхнула головой, будто Кристиан мог ее видеть. Ее свободная рука начала постукивать по столу. — Ты выставляешь меня полной идиоткой перед нанимателем. Я не могу этому поверить, Кристиан.

— Теодора, — в голосе Кристиана послышались предупреждающие нотки. — Не читай мне лекцию. У тебя своя работа, у меня — своя. Я считаю, что эта лекция неприемлема.

— Неприемлема? С кем, по-твоему, ты разговариваешь? — Тедди отмахнулась от предостерегающего жеста Джека. — Ты обязан рассказать мне, почему не переезжаешь в Лондон. Мы так хорошо обо всем договорились, строили планы…

— Нет, Теодора. Возможно, ты и строила планы, но я ничего не строил, — холодно сказал Кристиан.

— Я строила их для нас. Пожалуйста, скажи мне, почему ты передумал? — умоляла его Тедди, насторожившись в ожидании ответа. Возможно, она приняла бы его отказ от работы, если бы поняла, почему он отказался, если бы увидела, что с этим ничего не поделаешь. Если Кристиан любил Париж так сильно, что не мог с ним расстаться, она могла бы это понять. Со временем, если бы между ними все пошло хорошо, она могла бы устроиться вербовщиком во Франции, или, может быть, Кандида открыла бы парижское отделение, — торопливо думала Тедди, дожидаясь объяснения.

— У меня нет возможности оставить Париж. Я предпочел бы не говорить, почему. Это не телефонный разговор.

— Пожалуйста, Кристиан. Пожалуйста. Я просто не понимаю…

— Ты многое не понимаешь, моя сладкая Тео.

— Так объясни мне это. Пожалуйста.

Наступило долгое молчание. Тедди чувствовала стоящие в глазах слезы.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Теодора, я не могу переехать в Лондон. Моя жена не хочет оставлять Париж.

Тедди зажмурилась. В ней все онемело. Ее рука, казалось, примерзла к телефону. Онемел ее рассудок, опустевший и отупевший от потрясения. Она сделала огромное усилие, чтобы заговорить, и услышала собственные, медленно тянущиеся слова:

— Понимаю, Кристиан. Спасибо. Жаль, что я побеспокоила тебя. Понимаю. Все в порядке. Ладно. Возможно, мы поговорим потом, — рука Тедди, крепко прижимавшая телефон к щеке, упала на стол. Джек потянулся, вытащил телефон из ее теперь уже безвольных пальцев и отключил его, отрезав Кристиана. Тедди открыла глаза — они были полны страдания, но оставались сухими — и уставилась на Джека. Звук ее собственного голоса показался ей странным.

— Он не хочет эту работу. Извините меня, все вышло ужасно неловко. Надеюсь, я не доставила вам большого неудобства.

— Конечно, нет, — Джек возвратил ей телефон.

— Боюсь, что мне будет лучше уйти.

— Конечно. Вы на машине?

Тедди отрицательно покачала головой. Она была такой ослабевшей, такой опустошенной, такой несчастной. У нее не было сил говорить.

— Тогда я отвезу вас домой.

Тедди молча дождалась, пока Джек уплатит по счету. Затем он довел ее до своей машины и помог сесть. Он повел машину, заговорив только для того, чтобы спросить адрес. Она была благодарна ему за молчание, и еще за то, что не одна. Когда они прибыли в Стенли Гарденс, Джек вышел из машины, чтобы открыть Тедди дверь. Тедди осталась в машине. Она чувствовала себя полностью отупевшей, неспособной делать что-либо.

— Тедди, вы хотите, чтобы я что-нибудь для вас сделал? — спросил он. — Я не хочу вмешиваться, но не могу оставить вас в таком состоянии. Могу я вам чем-нибудь помочь?

— По правде говоря, не знаю, Джек. Моя голова совершенно пуста. Я, кажется, совсем не способна соображать. Извините.

— Давайте вашу сумочку.

Джек вынул ее ключи, открыл входную дверь и вернулся, чтобы помочь Тедди выбраться из машины и войти в дом.

— Как насчет кофе, Тедди? Давайте, я приготовлю его, а потом уйду? Может быть, вы хотите выпить?

— Нет, Джек. Я ничего не хочу. — Тедди неподвижно сидела на диване.

Джек оценивающе посмотрел на нее. В ресторане он сначала упорно старался не подслушивать разговор Тедди, но напряжение в ее голосе вынудило его прислушаться. На момент он поверил, что она — преданный делу вербовщик, но только на момент. Бог знает, что за отношения были у нее с этим человеком. Она казалась рассерженной его отказом — слишком рассерженной, если Джек что-нибудь понимал в вербовщиках, — и он сначала подумал, что это был ее единственный кандидат. Но когда Тедди сказала — как уж там было? — «Я строила планы для нас», когда Джек услышал это, когда он услышал боль и смятение в ее голосе, то понял, что подслушал что-то более личное, чем огорчение специалиста, отчитывающего клиента за плохое поведение. Теперь он смотрел на Тедди и чувствовал прилив жалости. Она выглядела такой покинутой. Ее глаза были опущены. С места, где он стоял, казалось, что ее ресницы касались щек.

Он сел рядом с Тедди и взял ее руку в свои.

— Тедди, я не знаю, что у вас случилось, но ясно вижу, что вы несчастны. Если я могу помочь, то сделаю для вас все, что в моих силах. Но если вы хотите, чтобы я ушел, вам стоит только сказать слово.

Тедди взглянула на него, ее большие зеленые глаза прояснились, а голос зазвучал спокойно и выдержанно.

— Это очень любезно с вашей стороны, Джек. Не представляю, чем вы можете мне помочь. Проблема в том, что я — бестолковая дурочка, и уже не в первый раз. Еще глупее, чем готова была признать. Я просто в шоке от собственной тупости, но сейчас буду в норме. Никому не нравится видеть себя в зеркале правды, вот и все, — улыбка мелькнула на ее лице, приподняв щеки так, что оно на мгновение приняло форму сердечка. — Я не хочу, чтобы вы уходили. Не согласитесь ли вы ненадолго остаться? Наверное, мы все-таки выпьем, — искра ожесточения опасно блеснула в ее глазах. — Наверное, мы выпьем очень много.

Джек встал, успокоенный ее возросшим самообладанием, чувствуя странное облегчение оттого, что может остаться. Он подошел к столу, где стояли бутылки.

— Что вам налить? Бренди? Виски? Может быть, кальвадос?

Тедди вздрогнула. —

Большое спасибо, но я, кажется, на всю жизнь сыта кальвадосом, — в сердцах сказала она. — Шампанского, пожалуйста, Джек. У меня праздничное настроение! Есть одна скрытая причина.

Тедди подняла бокал высоко в воздух и произнесла тост:

— За мосье барона Кристиана де Клемент-Гранкура! И за меня. За мою беспросветную глупость.

— Я не хочу за это пить, — сказал Джек. — Но я выпью за вас.

Некоторое время они сидели в дружеском молчании, не спеша допивая бокалы. Джек сидел в кресле напротив дивана, вытянув перед собой длинные ноги. Тедди еще не встречала мужчины, с которым было бы так легко разговаривать и так легко молчать. Создавалось впечатление, что он ждет разговора, но не будет озабочен, если она не заговорит.

— Вы верите в удачу, Джек? Вы верите, что одни люди рождаются удачливыми, а другие — нет?

Джек задумался перед ответом. Он, казалось, ко всему относился с тщательностью — редко отвечал не подумав, уделял внимание каждому, даже банальному вопросу, будто впервые в жизни сталкивался с ним.

— Я так не считаю, Тедди, нет. Для меня удача ограничивается ставками на скачках. Я думаю, что могут оказаться удачливыми какие-то действия, но не какие-то люди. Я считаю, что мы принимаем решения, а наша жизнь — их следствие. Люди никогда не считают себя любимцами удачи, не так ли? Они объясняют свои успехи хорошей работой. Нет, они приписывают неудаче только свои поражения. Это удобно — свалить все на неудачу, но мне это кажется неверным.

— Пожалуй, я согласна с вами, — вздохнула Тедди. — Вот почему я чувствую себя так отвратительно. Насколько было бы лучше свалить все на неудачу, чем на неумение разбираться в людях. Но, вы видите, я даже не злюсь на Кристиана, потому что это была моя ошибка. Моя собственная, вопиющая тупость. Я готова избить себя.

— За то, что он отказался от перехода?

— Нет, — невесело усмехнулась Тедди. — Моя ошибка в том, что я не провела исследования тщательнее. Я разговаривала о нем со многими людьми, наводила справки, спрашивала, что люди финансового рынка думают о нем. Кто-нибудь из них мог бы упомянуть, что он женат. Но я думаю, что задавала им не те вопросы. Я спрашивала: «Вы считаете, что он хороший менеджер? Вы считаете, что он пользуется доверием и уважением клиентов? Как вы оцениваете его способности к управлению?» Мне следовало бы предусмотрительно забыть о ФРЖ и спросить, надежный ли он любовник, — она вновь изобразила деловой тон. — «Как вы его оцениваете, его возможности в койке? Может быть, вы скажете мне, женат ли он…» — ее голос угас, перейдя в молчание и самоосуждение.

— Разве он не говорил этого сам?

— Я думала об этом, когда мы ехали сюда в машине. Конечно, я спросила его об этом на первой встрече, и он спросил меня в ответ, выглядит ли он женатым. Я сказала, что нет, он поблагодарил меня, и это было все. Он никогда не лгал мне, он просто не говорил мне всю правду. Я сама делала выводы, потому что хотела их делать, и потому что хотела влюбиться, наверное…

Тедди не смотрела Джеку в глаза, и он понял, в какой она растерянности, если признается ему во всем этом. Он уставился в бокал, вращая золотистую жидкость, и предоставил ей время и место продолжать.

— Я никак не могу поверить, что я это сделала, — говорила она. — Не поймите меня неправильно, я никогда не думала, что влюблена в Кристиана, я просто думала, что все идет прекрасно, что я полностью владею ситуацией и что это приятный способ проводить время. Я думала, что заслуживаю развлечения после Майка. Теперь я даже не знаю, любила ли я Майка. Я, кажется, вообще делаю все, не пользуясь ни своим умом и опытом, ни чужими. Мне кажется, что действительность несет меня, я даже не пытаюсь ухватиться за что-нибудь. И хуже всего то, что я, кажется, не способна учиться на собственных ошибках. Меня однажды предали, и мне следовало бы понять, что не нужно вешаться на шею совершенно незнакомому человеку две недели спустя.

Джек не имел представления, о чем она говорит, но видел ее боль и гнев, и его сердце потянулось к ней с желанием утешить ее.

— Мы все повторяем ошибки, Тедди. Возможно, мы запрограммированы делать одни и те же ошибки. У нас нет самовосстанавливающего, самокорректирующего механизма.

— Я не могу поверить, что ошибки делаете вы, Джек! Вы так собранны, так владеете собой — что это за ошибки, которые делаете даже вы? Ведь не думаете же вы, что Томми умер по вашей вине — конечно, вы отнесли это событие к неудаче?

— Неудаче? — серые глаза Джека блеснули гневом.

— Ох, Боже, я не догадалась, что это прозвучит так грубо. Я просто имела в виду, что здесь нет ничьей вины. Это ведь была ужасная случайность? — вопрос был задан риторически, Тедди жаждала услышать, что Джек подтвердит его.

— Верно, это было ужасно. А есть ли здесь чья-то вина, я больше не знаю. Долгое время я считал, что виноват в этом. И, может быть, это — одна из ошибок, которые я постоянно делаю. Возможно, я запрограммирован принимать на себя ответственность за случившееся, — он потер кончиками пальцев точку между бровями.

— Простите, Джек. Вы так устали, а я задерживаю вас здесь нытьем о своей разбитой любовной жизни. И я испортила наш ужин! Как это эгоистично!

— Тедди, я не могу высказать, как это приятно — сидеть здесь, слушать вас и разговаривать с вами. Это не тяжелое испытание, поверьте мне. Впервые за долгие месяцы я выкинул из головы собственные проблемы. Но я не верю, что ваша любовная жизнь разбита, как вы утверждаете. Я не могу смотреть на вас и верить этому. Должно быть, сотни мужчин изнывают от любви к вам! — Джек говорил успокаивающе, и Тедди на момент пожелала, чтобы он не вел себя совсем уж по-отцовски.

— Да, но дело в том, как я их выбираю! — кокетливо сказала она, и оба засмеялись.

— Я больше не беспокоюсь за вас, Тедди, поскольку у вас сохранилось чувство юмора. Все у вас будет хорошо.

— А я больше не беспокоюсь за вас, Джек.

Они улыбнулись друг другу, тепло и заговорщически. Они заключили пакт. Они стали друзьями. Ей нечего было скрывать от него. Она надеялась, что и он воспринимает все так же как она. Джек наконец почувствовал усталость и собрался уходить. Тедди проводила его до двери.

— Можно мне еще раз пригласить вас на ужин, Тедди?

— Я буду рада этому. Очень. Вечер был замечательный, Джек. Мне жаль, что он прервался.

— Даже и не думайте так, а то мы всю жизнь проведем в извинениях друг перед другом, и совершенно зря.

— Да, пожалуй.

На ступеньках Тедди приподнялась на цыпочки, чтобы на прощание поцеловать Джека в щеку. Он также в этот момент наклонил голову, чтобы поцеловать ее в щеку, и они неловко столкнулись, соприкоснувшись губами. Мгновение Джек не шевелился, его губы были холодными и неподвижными, но затем заключил ее в объятия и поцеловал долго и глубоко. Почувствовав, что ее губы раскрылись в ответ, он тут же отстранился. Тедди в шоке, почти в ужасе, взглянула ему в глаза и поспешно попрощалась.

Оказавшись внутри дома, в безопасности, она бессильно прислонилась ко входной двери.

Ладно, это была случайность. Нелепая случайность. Но этот разговор об одних и тех же ошибках…

Глава одиннадцатая

Майк даже застонал, когда зазвонил телефон. Пятый раз на этой неделе его будили посреди ночи. Наверное, это был кто-то из Нью-Йорка, запутавшийся со своими позициями и нуждающийся в его совете. Майк потянулся через тело спящей Глории, чтобы взять трубку.

— А-а? — проворчал он.

— Майкл?

Майк еще не совсем проснулся, поэтому не сразу узнал голос.

— Да, это Майк Мичинелли, — он протер глаза. Светящийся циферблат будильника виднелся перед ним в темноте. Было четыре часа утра.

— Майкл, это Свен. — Майк тщетно порылся в памяти. — Свен из банка «Скандинавска-Енскильда». Я в Стокгольме.

— Плевал я на то, где ты. Боже всемогущий, Свен, сейчас четыре часа утра! Какого дьявола ты хочешь?

— Я хочу оказать тебе любезность, друг мой. Слушай внимательно. «Риксбанк» собирается поднять вчерашний курс кроны на семьдесят пять процентов. Или еще выше.

— Свен, если это надувательство, то ты — покойник, понял?

— Это не надувательство. У нас есть источники — безукоризненные источники, как говорится. Я говорю тебе это, потому что ты мой друг, и ты сумеешь избавиться от позиции вовремя. Это будет объявлено перед открытием рынка, но ты попытайся торговать с Токио или, возможно, с Хельсинки. Вряд ли ты добьешься большого успеха, но я желаю тебе удачи. Ты ведь играешь на понижение кроны?

— Верно, я играю на понижение кроны. Свен, ты уверен в этом?

— Разве медведь заблудится в лесу?

Майк застонал.

— Спокойной ночи, друг Майкл. Приятного тебе сна.

Майк сделал над собой усилие и сел на край кровати, обхватив голову руками. Свен не мог солгать ему — он пару раз серьезно помог шведскому торговцу, а однажды даже отменил с ним сделку, поэтому Свен чувствовал, что обязан ему. Майк взглянул вниз, на свой петушок, жалко болтающийся между ног. Требовалась величайшая изворотливость, чтобы выйти без потерь из этого дела. Он толкнул Глорию в бок, она забормотала во сне. При взгляде на нее его раздражение усилилось.

Он устал от навязчивости Глории, с которой жил с тех пор, как Тедди узнала о его дурацком заскоке. Глория не отстала от него, а сам он не беспокоился о том, чтобы принять какое-то решение. В конце концов, эту связь пока было легче продолжать, чем прервать. Глория была ненасытной в страсти. Торговцы «Стейнберга» в открытую называли ее Всегда Готовой, как пушечные батареи. Когда Майк рассказал ей об этом прозвище, она была польщена: «Держу пари, они не знают, что я еще и автоматически перезаряжаюсь».

Майк снова взглянул на часы — четыре тридцать. У него не было времени переживать из-за Глории. Она не играла на понижение кроны — он знал, что она поместила весь капитал в стерлинг. Пусть себе спит.

К пяти двадцати он принял душ, оделся и приехал в офис «Стейнберга» на Сан-Паулс. Ночная охрана удивилась тому, что кто-то явился на работу в такую рань, но впустила его, увидев пропуск. Майк сел за свой рабочий стол и закурил сигарету. У него было в лучшем случае два часа на то, чтобы закрыть четыре миллиарда короткой позиции кроны. Перед тем, как взяться за трубку телефона, он вычислил на калькуляторе свои максимально возможные потери. К этому времени он продал четыре миллиарда кроны, которой фактически вообще не имел. Так как шведская экономика продолжала падать и все продавали крону, он рассчитывал позднее купить ее по низкой цене. Все ждали большой девальвации. Разница между ценами должна была дать ему существенную прибыль. Это казалось весьма безопасной ставкой. Ничто не поддерживало валюту шведов, чтобы они могли подняться на ноги. Но шведы оказались отчаянными, они решили подбросить свои ноги сильным взрывом. Повысив курс на семьдесят пять процентов за ночь, они заставят всех торговцев мира покупать их валюту и это поднимет обменный курс до небес — гораздо выше, чем тот, по которому он ее продал.

Когда Майк подвел итоговую черту, то увидел, что теряет кучу денег. Он мог потерять двадцать миллионов фунтов, если не сделает ничего. Это произведет впечатление на партнеров. Двадцать миллионов фунтов, но, тем не менее, он мог еще найти несколько простаков до того, как рынок откроется, и разгрузить позицию. Майк зажег другую сигарету и набрал телефонный номер.

Утром Тедди удивилась тому, как хорошо она себя чувствует. Она крепко проспала до восьми часов утра. Одевшись, она вышла в сад, чтобы выпить там чашку кофе, и посидела немного под блеклыми лучами солнца. Кажется, вновь собирался дождь. Она раздумывала, то ли ей подождать, не позвонит ли Кристиан снова, то ли позвонить ему самой. Это не казалось слишком важным. Кроме того, она размышляла, не позвонит ли Джек. Бог знает, что между ними произошло прошлой ночью на крыльце… Одиночество? Вожделение? Шалость? Тедди улыбнулась про себя. Чем бы это ни было вызвано, она была рада, что поцеловалась с Джеком. Она еще долго вспоминала чувство, возникшее при поцелуе, и оно ей нравилось. По крайней мере, до тех пор, пока она не вспомнила его потрясенное лицо. Это была полная случайность — они могли столкнуться носами и рассмеялись бы, но вместо этого Джек поцеловал ее, и она, пусть и мимолетно, поцеловала его в ответ.

Не такое уж большое вышло дело. Поцелуй — не больше, не меньше. Тедди задумалась о том, почему Джек выглядел таким шокированным — он, безусловно, не был ханжой. Может быть, он подумал, что перед ним законченная потаскуха. И возможно, был прав. Насладившись воспоминанием о поцелуе, Тедди твердо сказала себе, что подобное больше не повторится. Они с Джеком были на пути к тому, чтобы стать хорошими друзьями, и она хотела сохранить эту дружбу любой ценой. Когда Тедди вспомнила о Кандиде, улыбка сошла с ее лица. До поцелуя она рассматривала идею поговорить с Кандидой о Джеке, но теперь это казалось невозможным. Она еще могла расценить стремление подружиться с Джеком, как способ помочь ему помириться с бывшей женой, но не представляла, как в связи с этим объяснить себе происшедшее на крыльце. Этот факт выглядел очень сомнительным. Нет, будет гораздо лучше ничего не говорить Кандиде о Джеке, а тем более — о поцелуе с ним.

В это утро Тедди и Кандида немного поработали вместе над первым назначением. Тедди научилась квалифицированно проводить собеседования, у них с Кандидой хорошо получалась совместная работа. Кандида пыталась нанять старшего торговца бонами для «Стейнберг Рот» и вызвала кандидата на второе собеседование, чтобы узнать, как его оценит Тедди. Перед его приходом она коротко рассказала Тедди содержание первого собеседования. Она колебалась, потому что этот парень, Ричард Бартон, обладал подлинным талантом и вместе с тем неподобающими манерами, или вернее, нескрываемо наглым и бесцеремонным поведением. Они решили разыграть сценарий «хороший полисмен, плохой полисмен». Кандида, встречавшаяся с ним прежде, должна была изобразить саму сладость и обаяние, а Тедди — грубость.

Когда Ричард прибыл, Кандида провела его в свой кабинет и объяснила, что ему, возможно, будет полезно услышать мнение Тедди о «Стейнберге», так как та сама проработала там несколько лет. Это была первая хитрость. Бартону внушалось, что ЭРК уже принял решение предоставить ему работу и теперь пытается лишь подороже продать свои услуги. Если все пойдет по плану, он перестанет надувать щеки и они смогут увидеть его в истинном свете. Бартон попался на это и пошел под нож, как ягненок, помахивая хвостиком.

Ричард Бартон был грубо скроенным человеком с бульдожьим лицом. Пока Кандида обхаживала и улещивала его эгоизм, Тедди сидела тихо, делая заметки и сдерживая пыл.

— Видите ли, Ричард, когда мы занимаемся такими кандидатами, как вы, с таким выдающимся послужным списком, мы должны быть уверены, что вам будет комфортно в обстановке «Стейнберг Рот». Я надеюсь, что Тедди сумеет вам все объяснить.

— Как вам известно, Кандида, у меня очень высокие требования. Мне трудно перечислить вам, сколько раз ко мне обращались охотники за головами — и большинство предложений были пустой потерей времени. — Бартон заметно кичился собой.

— Я могу себе представить… — утешила его Кандида. В пять минут она раздела Бартона и уложила на операционный стол, подготовив к вскрытию, которое должна была провести Тедди.

— Ричард, можете вы рассказать мне о ваших комиссионных за последние три года? — Тедди намеренно не отрывала глаз от блокнота, небрежно задавая вопрос.

— Я не вижу никаких причин раскрывать это.

Тедди увидела, что челюсти Бартона сжались. Про себя она улыбнулась, но изобразила невинное удивление.

— Почему?

— Мой послужной список говорит сам за себя.

— Так почему бы не позволить себе проиллюстрировать его? Я хочу узнать всего лишь три простых числа…

— Я не могу помнить трехгодичной давности комиссионные доходы, — начал возмущаться Бартон.

— Не можете? Как странно! У вас плохо с памятью? Мы всегда спрашиваем торговцев, сколько они получают комиссионных, и те, кто получает много — такие, как вы, — обычно помнят все заработанное до последнего медяка.

— Может быть, о комиссионных вам рассказывают торговцы акциями, но на бонном рынке это держат в секрете, — теперь Бартон уже заметно надулся.

— Как забавно! Как вы считаете, откуда берется такая разница в поведении торговцев акциями и торговцев бонами?

— Ну, торговцы акциями плохо оперируют с числами. Держу пари, что большинство из них не могут сосчитать даже до десяти. Все, что они делают — одни разговоры.

— Значит, торговцы бонами не могут позволить себе пустые разговоры?

Бартон побагровел.

— Давайте, Ричард, вернемся к вашим комиссионным доходам, раз у вас так хорошо с арифметикой, — продолжила расспросы Тедди. — Мы уверяем вас, что все, сказанное вами, не выйдет за пределы этих стен.

— Я не могу дать вам точные расчеты… у меня были очень высокие доходы в прошлом году… возможно, и годом раньше… мой клиентский список — лучший в бизнесе…

— Ну, вы можете дать нам приблизительные цифры… — упорствовала Тедди. Ее забавляло то, как неудобно чувствует себя Бартон.

— Должен вам сказать, что я — не тот убогий старший торговец, который гордится тем, что привлек внимание вербовщиков…

— Я полагаю, что будет достаточно, если вы укажете, в каком диапазоне расположены ваши доходы. Можем мы считать, что это где-то от 250 до 300 тысяч?

— Они гораздо выше этого!

— На сколько выше? — резко сказала Тедди.

Кандида в совершенстве рассчитала время вмешательства, обернувшись к Тедди и сказав мягким, успокаивающим голосом:

— Тедди, я убеждена, что Ричард не заслуживает подобного допроса… я считаю, что мы можем довериться ему в том, что уровень его комиссионных достаточно высок, не так ли?

Тедди пожала плечами и приготовилась замолчать на некоторое время — достаточно долгое для того, чтобы Бартон остыл.

Кандида повернулась к жертве с теплой улыбкой.

— Ричард, мне кажется, что мы достаточно поговорили о бизнесе. Расскажите о ваших других интересах. Мне кажется, что вы разносторонний молодой человек…

Слово «молодой» сработало магически. Пофыркав и повздыхав, Бартон, которому перевалило за сорок пять и который выглядел на этот возраст, бросил мрачный взгляд на Тедди и посвятил Кандиду в свою деятельность в местной партии тори. Тедди не могла подавить улыбку, услышав слова Кандиды:

— Как это занимательно! Я могу даже представить вас в парламенте в недалеком будущем — я уверена, что вы будете избраны. Как же вы находите время работать так продуктивно?

Десятью минутами позже Кандида начала закрывать собеседование. Бартон, возвеличенный в собственных глазах, сделал роковую ошибку, не задав ни одного вопроса ни о работе, ни о «Стейнберг Рот».

— Ну, Ричард, если у вас нет вопросов… я думаю, что мы можем на этом расстаться, — с сияющей улыбкой сказала Кандида. — Тем не менее, может быть, у вас есть что-то еще, Тедди?

— Всего лишь пара вопросов. Вы упоминали своих клиентов, Ричард. Можете вы дать мне список пяти ваших лучших фирм и фамилии отдельных фондовых менеджеров, с которыми вы ведете ежедневные дела?

Звуки, которые издал Бартон, трудно было определить как слова — это было нечто наподобие смертных мук свиньи, которую избивают палкой. Кандида пожала ему руку и указала на дверь. Вернувшись в офис, она высказалась в манере ведущего конкурс песни на Евровидении:

— А теперь оценки из Лондона. Londres[27]?

— Ici Londres[28], — сказала Тедди.

— Les points la Norvege[29]?

— La Norvege… nil points[30].

— Nil points, — подтвердила Кандида с улыбкой.

Пока Ричард Бартон возвращался в свой офис, самодовольный и уверенный, что он на пути к получению от «Стейнберга» предложения на главную должность, некоторые из его возможных сослуживцев были в менее счастливом настроении. Секунды спустя после объявления драматического подъема курса шведской валюты, вспыхнувшего на экранах во всем мире, Норман Белл уже вбегал в кабинет Майка, вне себя от ужаса.

Майк позволил ему немного пошуметь. Он был полностью обессилен, но спас положение ценой двух самых нервных и напряженных часов в своей торговой карьере. Он протянул Норману пачку документов о заключении торговых сделок. В каждом были данные о покупке шведской кроны и время сделки, нацарапанное неразборчивым почерком Майка, в диапазоне от пяти тридцати пяти до семи тридцати по лондонскому времени.

— Майк, негодяй! Ты закрыл всю позицию? — Норман с облегчением опустился в кресло рядом с Майком.

— Не совсем — к моменту открытия рынка осталось купить еще пять миллионов кроны. Я не успел, и мы получим за это головомойку.

— Мы спустились до пяти миллионов? С четырех миллиардов прошлым вечером? Как ты ухитрился это сделать, Майк? Как ты узнал, что произойдет?

Майк молча взглянул на него, и Норман прочел ответ в его глазах. Если тот спас катастрофическую позицию, пользуясь личной информацией — это не касается никого, кроме самого Майка.

— Не отвечай на этот вопрос. Я ничего не хочу знать, — поспешно сказал Норман. — Ты просто чудо, Мичинелли. Просто чудо.

Майк с боссом молча сидели вместе, оцепенев от мысли, как близки они были к катастрофе. К несчастью, никто не поблагодарит их за потерю трех миллионов фунтов вместо тридцати. Таково было неписаное правило торговли — никто не заслуживает похвалы за то, что спасся от огромных потерь. Заслуживает похвалы только тот, кто принес огромные прибыли.

— Что ты собираешься делать теперь, Майк? — тихо спросил Норман.

— Делать? Во-первых, я собираюсь избавиться от стерлинга. Во-вторых, я собираюсь просидеть здесь до двенадцати часов и искурить пачку сигарет, чтобы заглушить всю эту нервотрепку. А затем я собираюсь пойти в «Эль Винос» и напиться там до бесчувствия. Тебя это устраивает?

— Займи мне место, Майк. И положи подстилку.

Пол Драйвер был разочарован отказом Кристиана Клемент-Гранкура от предложения, но держался сдержанно.

— Ладно, Тедди. Что-то мы выигрываем, что-то мы теряем. Это не разобьет мое сердце.

«Ну, если это не разобьет ваше сердце, — сказала себе Тедди, — то тем более не разобьет мое».

— Значит, нам нужно сделать следующий выбор, — продолжал Пол. — Если Делавинь не согласен, а Клемент-Гранкур выбыл, у нас остаются немец, Пит-Риверс и американская девица, так?

— Трудно назвать Эстер Левинсон девицей, — сухо сказала Тедди.

— О'кей, Тедди, не обижайтесь. Американская женщина.

— Благодарю.

— Это нелегкий выбор. Мне нравится Том, но что-то подсказывает мне, что когда наступит время отчаливать, он не захочет оставить «Стейнберг». Он пошел к ним, чтобы работать в надежных условиях, а мы, несмотря на хорошие перспективы, пока еще относительно новая и непроверенная компания. Да и нам нужен настоящий человек риска. Я не вполне уверен, что Том подходит нам.

Выслушивая рассуждения Пола, Тедди чертила по странице блокнота, играя в игру, которой не занималась с тех пор, как закончила школу. Она выписала свое имя — «Теодора Винингтон», а под ним печатными буквами написала имя «Джек Делавинь». Тедди вычеркнула сходные буквы в обоих именах, и пересчитала оставшиеся — любит, нравится, ненавидит, обожает. Любит, нравится, ненавидит, обожает. Любит, нравится, ненавидит, обожает. Итак, она обожала Джека. Так как Пол все еще жужжал, она проверила буквы, оставшиеся в имени Джека. Любит, нравится, ненавидит, обожает. Любит, нравится… ненавидит. Дьявол! Тедди скомкала лист бумаги и начала чертить на новом.

— Итак, у нас есть Конрад, который может пойти на риск, потому что хочет расширить масштабы своей деятельности, и у нас есть Том, который может не пожелать рискнуть.

— И у нас есть Эстер, — напомнила Тедди, заставив себя сосредоточиться на клиенте. — Она — настоящий человек риска, в большей степени, чем остальные двое.

Пол не отвечал.

— Пол? Что вы имеете против Эстер?

— Я ничего не имею против нее… но она американка…

— Да. Я не отрицаю этого, но мы пришли к выводу, что, возможно, это окажется преимуществом. Что еще, Пол?

— Она несколько грубовата в обращении…

— Беквичу и Страковски это понравилось. Они сказали, что в компании неплохо бы иметь побольше нахалов, извините за выражение.

— Конечно, Тедди, но не видите ли вы иронию в том, что Эстер будет тем человеком, который обеспечит нам наличие нахалов?

— Нет, я не вижу в этом никакой иронии. Я считаю, что любая женщина, достигшая того, чего достигла Эстер, причем не идя на серьезные компромиссы, должна иметь немалую долю нахальства! — Тедди почти выплюнула последнее слово. — Послушайте, Пол. В чем у вас здесь настоящая проблема? В том, что она женщина? Или в том, что она еврейка?

— Успокойтесь, Тедди! Не кричите на меня. Дело не в том, что она лично — женщина, дело в общем отношении к женщинам.

Хотя Пол не смотрел на Тедди, она в возмущении закатила глаза. Женщина не могла победить в этой игре. Если бы она была обходительной, послушной и традиционно женственной, про нее сказали бы, что она слишком нерасторопна. Если бы она оказалась грубой, упрямой и непробиваемой, сказали бы, что она слишком бесцеремонна.

— Послушайте, Пол, — смирилась Тедди. — Если вы спросите мое мнение, хотя я подозреваю, что оно вам не интересно, я посоветовала бы взять Эстер. Но вы клиент, поэтому выбирать — ваше право.

— Тедди, мне хотелось бы, чтобы вы сделали предложение Конраду ван Бадингену на тех же условиях.

— Разумеется, все будет сделано.

Тедди положила трубку. До звонка Конраду у нее оставалось одно нерешенное дело. Она положила перед собой чистый лист бумаги и написала другой вариант своего имени — «Тедди Винингтон-Смит», а рядом «Джек Делавинь». Любит, нравится… Дьявол! Это было еще хуже! Теперь они оба ненавидели друг друга. Может быть, черточку в фамилии нужно считать как отдельную букву? Но тогда вновь получалось, что она обожает Джека, а он ее ненавидит. Еще одна попытка… «Тедди Винингтон» и «Джек Делавинь». В общем-то это было жульничеством, если вспомнить правила игры, но она ведь только забавлялась, так стоило ли придавать этому значение? Получилось уже лучше. Джек нравился Тедди, а он ее обожал. Но это был еще несовершенный результат. Тедди поддалась внезапному порыву и позвонила в «Хэйз Голдсмит».

— Джек? Это Тедди.

— Я как раз собирался позвонить вам. Я хотел поблагодарить вас за прошлый вечер.

— А я хотела поблагодарить вас. Ведь это вы меня угощали. Это был замечательный ужин. Мне все очень понравилось.

— Мне тоже.

Никто из них не даже не намекнул на то, как закончился вечер.

— Джек, я хотела задать вам небольшой вопрос. Как ваше полное имя?

— Боже, зачем оно вам, Тедди?

— Знаете, я как раз пишу заключительный отчет для ФРЖ, и мне нужно представить полный список людей, с которыми мы вели переговоры, — с легкостью солгала Тедди. У нее было очень много практики.

— Ну и причуда же у них. У меня не слишком привлекательное имя, так что подготовьтесь. Мои родители, по причинам, которые известны только им, назвали меня Джон Артур Мунго Делавинь.

— Мунго? — от души расхохоталась Тедди.

— Да, Мунго. Я был бы признателен вам, Тедди, если бы вы оставили это при себе, если возможно.

Тедди все еще смеялась.

— Тедди, я позвоню вам вечером?

— Конечно, Мунго!

— Тогда до свидания. Поговорим позже.

Тедди взглянула в блокнот. Джон Артур Мунго Делавинь. Это давало ей массу возможностей для комбинирования. Она решила приберечь их до возвращения домой.

Майк продал короткий стерлинг Глории. Он не намеревался давать ей преимущество — напротив, он был уверен, что она понесет на этом потери. Но они оба знали положение на рынке, и это был ее собственный взгляд на ведение дел. Было ясно, что она построила большую позицию на стерлинге, а потому с радостью заключила сделку. После этого он направился в «Эль Винос», популярную пивную, с Норманом Беллом и парой других торговцев. Отмечать было нечего, кроме того, что никто не остался без штанов, но они за полчаса прикончили три бутылки шампанского. Будет довольно-таки стыдно, когда «Стейнберг» подведет итоги. Майк мысленно поднял тост за Свена Педерсена, выпивая первый глоток. Он все еще нервничал — нужно было что-то гораздо большее, чем алкоголь, или, может быть, гораздо больше алкоголя, чтобы восстановиться после сегодняшнего утра. Он позвонил в офис с переносного телефона, чтобы проверить, не сделал ли кто-нибудь еще шокирующих объявлений.

— Нет, вокруг полное спокойствие, Дуче, — взял трубку Спиг Холл. — Однако Фицджеральд очень хотел отыскать тебя.

— Фиц? Там что-нибудь срочное?

— Трудно сказать, он ничего не говорил об этом, но звонил два раза с тех пор, как ты ушел.

— О'кей, Спиг. Я позвоню ему. У тебя все в порядке, или нужно, чтобы кто-нибудь из нас вернулся?

— Все спокойно, как в могиле. Слишком спокойно, я бы сказал. Выпейте там за меня, парни.

— Какие-то проблемы, Майк? — спросил Норман перед тем, как заказать еще бутылку.

— Никаких. Правда, звонил Фиц. Спрашивал меня.

— Что от тебя нужно Фицу, Бога ради? — подозрительно спросил Норман. Соперничество и интриги свирепствовали в офисе «Стейнберга», и тот, кто не следил за этим, нередко оказывался в провале. Майк поразмыслил, насколько он может доверять Норману. Видимо, не больше, чем любому другому. Одним словом, нисколько.

— Он пытался уговорить меня вступить в какое-то благотворительное общество… кажется, он назвал «Единый Путь».

— Мы говорим об одном и том же парне, Майк? Алекс Фицджеральд? Участвует в благотворительности? Единственное благотворительное общество, которому Фиц пожертвует деньги — это Общество Удлинения Членов.

Все дружно засмеялись и перешли на другие, более интересные темы, такие, как изменение кривой доходов казначейских бонов. Майк выскользнул в мужской туалет позвонить Фицу.

— Привет, приятель! Хороший был денек?

— Тьфу, Фиц. Ты же знаешь, что натворили эти ублюдки шведы. Ты же знаешь, что у меня была позиция на кроне. Это был чертовски отвратительный денек.

— Да, но я знаю, что ты закрыл большую часть позиции рано утром. Так держать, Мичинелли.

— Есть ли что-нибудь, чего ты не знаешь, Фиц?

— Я люблю быть в курсе дел, Майк. И я люблю держать в курсе дел моих важнейших сотрудников. Поэтому я подумал, что нам с тобой нужно встретиться. До меня дошли кое-какие слухи, и я подумал, что тебе не помешает знать их. Где ты сейчас?

— В «Эль Винос». С Норманом.

— Да? Тогда оставайся там, я присоединюсь к тебе на ленч.

В настоящее время Майк не хотел встречаться с Фицем — было ясно, что тот собирается отозвать его в сторонку и устроить трепку за позицию на кроне.

— По правде, я не голоден, Фиц, — попробовал отвертеться он.

— Разве я сказал, что заставлю тебя есть, Майк?

— О'кей, увидимся здесь.

— Да, Майк, не упоминай об этом Норману, ладно?

Майк побрел обратно в маленький темный бар, где его коллеги начали рассказывать анекдоты.

— Вот один для тебя, Мичинелли, — Толстяк Филдс, один из торговцев, стоял в окружении людей, размахивая бутылкой «Болингера», крепко схваченной за горлышко. — Дьявол пришел с визитом к торговцу валютой. Он сказал: «Какой у меня для тебя есть договор! Я обещаю, что каждая твоя сделка в течение ближайших десяти лет будет удачной. Все, что ты ни сделаешь, принесет деньги. Однако, через десять лет твоя мать умрет от рака, жену изнасилуют и задушат, а детей похитят и перережут им глотки». Торговец тщательно обдумал предложение, а затем спросил: «А какая суммарная прибыль?»

В комнате раздался взрыв хохота. Большинство шуток торговцев обыгрывали тему коррупции. Лучшим юмором считался тот, который больше затрагивал их жизненные интересы. Пока Норман и его парни вспоминали другие анекдоты, Майк наблюдал за дверью бара. Когда в дверях появился Фицджеральд и махнул ему рукой по направлению к задней комнате, Майк удалился, не попрощавшись с остальной компанией.

Задняя комната «Эль Виноса» была темной, тесной и угнетающей, но обеспечивала уединенную обстановку. Фиц сидел за столом, дожидаясь появления Майка.

— Ты выглядишь так, приятель, будто тебе нужно выпить, — приветствовал он торговца. — Что ты будешь пить? Застрянешь на шампанском или перейдешь на что-нибудь покрепче?

— Я буду пить все, что ты закажешь, Фиц.

— Принесите нам два стакана водки с мартини, — заказал Фиц официанту. — Надеюсь, вы знаете, как обходиться с вермутом — налейте доверху. И никаких дурацких олив, вишен и прочей ерунды, вы меня поняли? И избавьте нас от этих меню, мы еще не решили, будем ли есть.

Фиц подождал, пока Майк ополовинит стакан водки, и заказал еще по порции, прежде чем приступить к беседе.

— О'кей, Майк, — начал он. — Итак, у тебя выдался плохой денек. Но ты выкрутился. Все обойдется, «Стейнберг» выдержит небольшую потерю. Не беспокойся об этом. Выкинь это из головы. Я ставлю тебе десять из десяти за то, как ты выбрался из дерьма.

Слава богу, подумал Майк, хоть кто-то из управления похвалил, наконец, его за дело, заслуживающее этого.

— У меня есть другие дела, о которых я хочу поговорить с тобой, — многозначительно сказал Фиц. — Более важные. С более далеко идущими последствиями. Я добился некоторого прогресса касательно следующих выборов в партнеры.

Глаза Майка расширились от удивления, он подался вперед, страстно желая послушать, как Фиц сражается на его стороне отныне и до века.

— Ты и впрямь не хочешь есть, приятель? — спросил тот. — Я готов съесть лошадь. В любом случае, это наверняка все, чем могут обслужить в этой дыре! Хочешь бифштекс?

Майк отмахнулся, и Фиц сделал себе заказ.

— Принесите бифштекс. Особый. Не добавляйте к нему никаких гарниров, никакой кроличьей закуски — ничего. И повторите нам выпивку. — Он выжидающе взглянул на Майка. — Что ты сказал, приятель?

— Ничего, Фиц. Ты упомянул, что слышал что-то — добился некоторого прогресса…

— Это нельзя назвать прогрессом, Майк. Гораздо больше это похоже на неудачу. Я подразумеваю, что узнал плохие новости, и хочу высказать их тебе напрямик. Не рассчитывай попасть в партнеры в этом году.

Фиц дождался, пока его слова дойдут до Майка. Наблюдая за его лицом, Фиц не мог понять, почему у этого парня такая великолепная репутация. Следовало бы ожидать от торговца большего притворства, большего лицемерия и хитрости, а этот парень выглядел так, будто вот-вот расплачется. Что за ничтожество!

— По правде говоря, Майк, я не знаю, станешь ли ты партнером и в следующие годы.

Вспышка гнева мелькнула на лице Майка.

— Чего они хотят, Фиц? Я работаю лучше, чем любой другой торговец отдела. Какого им еще черта нужно? Они, что, думают, будто на таком рынке легко делать деньги? Даже если учесть потерю на кроне, я все еще хорошо выгляжу в этом году. Хотел бы я знать, сколько еще торговцев в этом проклятом городе могут похвастаться этим.

— Успокойся, Майк. Будь сдержаннее. С этим решением ничего не поделаешь. Норман Белл забаллотировал тебя…

— Норман — что?

— …но это из-за обстоятельств в правлении. «Стейнберг» подумывает совсем закрыть собственную торговлю — в Нью-Йорке, возможно, что-то и останется, но все остальное прикроют.

— Это безумие. — Майк на мгновение забыл собственные заботы. Закрытие собственной торговли выглядело стратегическим самоубийством. В эти дни торговля была единственной надеждой инвестиционных банков для получения серьезных денег.

— Разве я этого не знаю, приятель? Я делаю все, чтобы отстоять ее, поверь мне. И, может быть, это решение не пройдет. Но есть у нас недоумки, которые пытаются протолкнуть его в управление — Фримен, Хирш и еще кое-кто. Пока оно висит в воздухе, они не хотят принимать никаких торговцев в партнеры. Временно.

Майк задумался, может ли сегодняшний день оказаться еще хуже. У него была плохая ночь с Глорией. Глория замучила его, желая заниматься любовью в ванной, на кухонном столе, чуть ли не на стенке. А Майк оказался совершенно неспособным ни к чему. Он просто переутомился — с Тедди у него таких проблем не было. То, что Глория хохотала над ним, как проклятая гиена, не улучшило его настроения. Затем звонок от Свена. Затем отчаянные попытки закрыть позицию, превратившие его в комок нервов. И наконец, когда он надеялся услышать хоть какие-то хорошие новости, Фиц выложил ему это.

— Фиц, если не возражаешь, я оставлю тебя и пойду домой, — Майк чувствовал, что от шума в баре у него голова идет кругом. — Мне нужно обдумать все, что ты сказал.

— Я не отпущу тебя, Мичинелли, — остановил его Фиц. — И скажу тебе, почему. Я все уже обдумал. Я хочу поговорить с тобой минут десять. В течение десяти минут ты будешь слушать меня внимательно и не перебивая. Если после этого ты захочешь идти домой, я тебя отпущу, но сначала выслушай меня.

Майк нехотя кивнул. Фиц не мог сказать ничего, что улучшило бы положение, но сидеть и напиваться здесь можно было точно так же, как и дома.

— Итак, начнем, — заговорил Фиц. — Я знаю, что обо мне думают, Майк. Меня не считают приятным парнем — нет, не прерывай. Я знаю, что по общему мнению, я — двуличный подонок, и все они правы. Я стою сам за себя, как и любой другой. Поэтому забудь на минуту о своем положении, и поставь себя на мое место. Я состою в партнерах уже четыре года. Я хорошо справляюсь с делами. Я отвечаю за торговлю в «Стейнберге» и за торговые книги лондонского отделения. Я зарабатываю для банка кое-какие деньги, но недостаточные, понимаешь? Дьявол, да кто их зарабатывает достаточно!

Фиц засмеялся и подмигнул Майку.

— Серьезно, Майк. Мне не поможет, если они прикроют частную торговлю. Мне не поможет, если они так описают моих торговцев, что те разбегутся. Я должен выбраться из этого положения, и при этом прекрасно выглядеть и пахнуть как роза. Вот почему я так сражаюсь за тебя. Я учитываю, что ты — парень, благодаря которому я могу выглядеть наилучшим образом, и не собираюсь менять это мнение. Кроме того, ты мне нравишься. В тебе я узнаю самого себя. Поэтому я говорю тебе, что занимаюсь твоими делами не из-за филантропии — я сам в них очень заинтересован. Улавливаешь?

Майк кивнул. В конце концов, Фиц вел себя честно, что нельзя было сказать о некоторых других ублюдках. Таких, как Норман Белл.

— Итак, я думал всю прошлую ночь, — продолжал Фиц. — Думал о торговле, о тебе, о том, как уменьшатся источники моей силы к концу года. И я подумал — дьявол, Фиц, ты слишком глубоко завяз в «Стейнберге», чтобы уйти оттуда. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду? Я слишком стар, чтобы уходить, да и в любом случае, партнеры не уходят. Либо они выбивают богатство, либо их выметают, как мусор, а я еще не готов лезть в мусорный бачок. Ладно. Я нашел для борьбы кое-что другое. Все это между нами, Майк, потому что информация очень доверительная. Нам нужно сделать небольшое приобретение. Допустим, купить акции английского торгового банка. Если нам удастся купить их тихо и по дешевке, это усилит отдел финансовых корпораций, и тогда мы сможем прикончить сторонников основных инвестиций. Значит, нам нужно найти способ купить эти акции. Я думал об этом всю прошлую ночь, думал, как мне справиться с обеими трудностями — как спасти моих торговцев и как купить акции — обе мысли вертелись и вертелись у меня в голове, видишь, что я говорю? И вдруг я подумал, бинго! В точности, как в бинго, эврика! И я увидел, как совместить их обе.

— Я не уловил, что ты имеешь в виду, Фиц. — Майк заслушался, но не представлял, какое отношение все это имеет к нему и зачем Фиц все это ему рассказывает.

— Я тебе это вот для чего рассказываю, Майк. Все очень просто, — Фиц взял солонку. — Давай назовем ее целью, торговым банком, о'кей? — он поставил ее в центр стола и взял перечницу. — А это назовем «Стейнберг Рот», понял? Если о солонке пойдут дурные слухи, что произойдет со стоимостью ее акций? Она упадет, верно?

— Конечно. Не нужно быть магистром экономики управления, чтобы видеть это.

— Правильно. Не нужно быть магистром экономики управления, чтобы подгонять своего осла. А теперь, что случится, если торговец «Стейнберг Рот», — Фиц указал на перечницу, — заключит огромную сделку с торговцем целевого банка, — он указал на солонку, — причем такую, что целевой банк теряет один или два миллиона фунтов?

Майк вник в ситуацию.

— Ну, это зависит от размера торгового банка — какой капитал они могут позволить себе потерять. «Барклай», например, пострадает, но такая потеря не доведет его до конца.

— Я имею в виду не «Барклай». Скажем, это один из старых, небольших английских банков.

— Один-два миллиона потерь разорят его.

— Точно. А что случится со стоимостью его акций?

— Она резко упадет.

— Хорошо! Ты думаешь то же, что и я! И тогда перечница может купить очень много соли, верно?

— Да, но есть одна проблема, Фиц, — засомневался Майк. — В той сделке, о которой ты говоришь. Если торговый банк заключит такую большую сделку, там должны быть веские причины думать, что такая сделка пойдет им на пользу. Как можно иметь уверенность в том, что прибыль получит «Стейнберг»?

— Не беспокойся об этом, — утешил его Фиц. — Предположим, что мы некоторым образом узнали, что эта сделка пойдет на пользу нам. Некоторым образом. Что произойдет тогда?

— Если мы «некоторым образом» узнали, что сделка пойдет нам на пользу, тогда по крайней мере, один, а возможно, и оба торговца получат от пяти до десяти лет тюрьмы. Может быть, я ошибаюсь в расчетах, Фиц, потому что давно не следил за тем, какие сроки заключения присуждают за мошенническую торговлю. Это всего лишь предположения.

Фиц засмеялся и потянулся через стол, чтобы потрепать Майка по плечу.

— Ты наш человек! Точно то самое место, где мой план проваливается. Помнишь, я сказал, что утром, когда я пришел в офис, моя голова была занята двумя идеями — как мне купить эти акции и как ублажить своих лучших парней? Затем я услышал новости, касающиеся шведского центрального банка. Я вызвал Нормана, и он сообщил мне, что тебе удалось закрыть до семи тридцати большую часть позиции. И тогда я понял, как мы сумеем это сделать. Почему бы торговцу здесь, — он вновь указал на перечницу, — и торговцу там, — он махнул в сторону солонки, — не заключить такую сделку? Что случилось бы этим утром, если бы ты, услышав о резком повышении курса кроны, просто так взял бы и выписал документ на приобретение, скажем, четырех миллиардов кроны, например, у «Варбурга», поставив время заключения сделки на семь часов утра?

Майк продолжил его идею.

— Случится вот что — мой документ придет в расчетный департамент, оттуда пошлют запрос «Варбургу», у которого не окажется документа, регистрирующего сделку, и они скажут, что никогда ее не заключали. И будут правы. Затем из расчетного департамента обратятся ко мне, и если у меня нет регистрации сделки на магнитофонной ленте, «Стейнберг» потеряет деньги за эту сделку, а меня выгонят. Тогда мне только и останется пойти в лечебницу для придурков, и вполне заслуженно…

— Подожди минуту, — упорствовал Фиц. — Представь теперь, что у «Варбурга» есть документ о подтверждении сделки. Представь, что другая сторона сделки тоже датирована семью часами утра? Что произойдет тогда?

— Фиц, я не совсем тебя понимаю, — уставился на него Майк. — Ты хочешь сказать, что в «Варбурге» есть торговец, который узнает, что в семь тридцать обменный курс кроны поднялся на семьдесят пять процентов? И, допустим, в восемь утра он выписывает документ, указывающий, что сделка заключена по прежней цене, до повышения курса, и датирует его семью часами утра?

— Правильно.

— Но какая дурная голова пойдет на это?

— Дурная голова, которой захочется быстро заработать миллион.

— Это невозможно, Фиц. Такие мошенничества делаются очень легко, но обоим торговцам придется скрываться. Им придется бежать в Венесуэлу и прожить на побережье остаток дней. Как только они исчезнут, все поймут, что случилось, и банки расторгнут сделку.

— Я так не считаю, Майк. Давай вернемся к стоимости акций. Если потери будут велики, стоимость акций резко упадет, так? Тогда «Стейнберг» купит большой пакет акций торгового банка. И очень много заработает — во-первых, на самой сделке, во-вторых, на инвестициях в акции. Допустим, торговцу «Стейнберга» будет гарантирован большой кусок этой прибыли. И, допустим, он поделится ею с торговцем этого банка.

— Кто здесь может гарантировать это, Фиц?

— Ну, например, я.

— Ты предлагаешь, чтобы я дал кому-нибудь взятку, чтобы тот вступил в мошенническую сделку со мной, а затем угрожал моей карьере за миллион долларов?

— Нет ничего грязнее, нет ничего опаснее, — пробормотал Фиц, наклоняясь к самому плечу Майка. — И нет ничего дешевле. Подумай, все, что я от тебя хочу — это заключить сделку, убедив кого-нибудь из другого учреждения вступить с тобой в сговор. В обмен я лично обещаю тебе премию в несколько миллионов долларов — четыре-пять, а возможно, и больше. Если тебе захочется, можешь оставаться в «Стейнберге» и посмотреть, как я выиграю эту небольшую политическую битву, но можешь перейти и в другой банк с моей блестящей рекомендацией, или можешь открыть собственное дело где-нибудь на берегу Карибского моря. Все в твоих руках. Конечно, я предпочел бы, чтобы ты остался.

— А как насчет другого торговца?

— Ну, я предполагаю, что он или она, скорее всего, потеряет работу. Даже английские торговые банки не слишком церемонятся с людьми, которые теряют такие большие деньги. Твое дело — решать, сколько ты заплатишь ей, или ему. Это должно быть очень личное соглашение.

— Чтобы никто ничего не подслушал?

— Ни единая душа. Я сам бы даже не назвал это мошенничеством. Ты и еще кто-то просто подтвердите, что сделка была заключена, только и всего. Каждый останется на своем месте, будет заниматься своей работой, а ты получишь отличное вознаграждение за хорошо сделанное дело, больше, чем принято в правлении. Кроме того, я лично позабочусь об увеличении твоей премии. Не вижу в этом ничего незаконного.

— Есть еще проблема, — заметил Майк. — Возможно, придется долго прождать такого же большого подъема, как взлет кроны, Фиц. Чтобы принести высокую прибыль, должна измениться одна из главных валют. Мы не можем проделать такое в обычный торговый день.

— Это верно, — согласился с ним Фиц. — Но мы — терпеливые люди, Майк. Если мы хотим проделать все это, мы должны набраться терпения. Верно, приятель?

Майк сидел молча, задумавшись. Он взял солонку и взвесил ее на ладони.

— Есть еще одна большая проблема, Фиц. У меня нет достаточно близких знакомых в «Варбурге».

— Это не «Варбург», Майк. Это «Хэйз Голдсмит». Ты там кого-нибудь знаешь? — подмигнул ему Фиц. — Подумай об этом.

Он похлопал Майка по спине и ушел.

Тедди и Кандида остались в офисе последними, как обычно. Тедди ждала ответного звонка от Конрада ван Бадингена. Кроме того, она оставила сообщение Эстер, решив рассказать ей, как обстоят дела. Даже сейчас у американки еще оставался крохотный шанс быть принятой в ФРЖ. Тедди хотела уговорить ее остаться «теплым телом». Это было стандартное выражение вербовщиков для обозначения кандидата, который не вполне доступен, но которого можно уговорить перейти. Возможно, в будущем Тедди могла бы подыскать другое предложение для Эстер.

Она уже собиралась встать и отправиться домой, как зазвонил телефон. Кандида была в другой комнате, а секретарша оставила связь переключенной на кабинет Тедди, и та подняла трубку.

— Компания «Эштон-Редмейен».

— Эй! По голосу это, кажется, Тедди?

— Правильно. Кто со мной говорит?

— Тедди, это твой дядюшка Алекс. Как у тебя дела, моя сладкая?

— Все хорошо, благодарю вас, Фиц. Кандида сейчас в другой комнате.

— Ладно, я с удовольствием послушаю твой голос. Я сегодня встречался за ленчем с Майком, Тедди. Он очень много говорил о тебе. Знаешь, он так страдает без тебя.

— Неужели страдает? Я не ожидала, что кто-то будет плакаться за него, Фиц.

— Это не мои слезы, Тедди. Это слезы Майка.

— Да? Ну, слезы Майка высохнут быстрее, чем я их успею увидеть. Он уже большой мальчик. Он сумеет присмотреть за собой.

— Я уверен, что сумеет, моя сладкая. Это я о тебе забочусь. Разве ты не чувствуешь себя несколько заброшенной в своем одиночестве?

Тедди в отвращении сморщила нос. Это, кажется, становилось одним из ее любимых выражений чувств.

— Нет, Фиц. Я слишком занята для этого…

— Звучит многообещающе. Тогда дай мне знать, если тебе потребуется помощь в том, чтобы занять себя.

— Обещаю, вы будете первым мужчиной, которому я позвоню. Как мило с вашей стороны проявлять такую заботу. Боюсь, что мне нужно срочно позвонить по делу, Фиц. Вы хотите поговорить с Кандидой?

— Нет, просто оставлю ей сообщение. Оно очень важное, поэтому будь хорошей девочкой, запиши его тщательно. Передай ей, что Алекс нашел дурака на рынке, поняла?

— Дурака на рынке?

— Правильно, моя сладкая. Скажи ей слово в слово, что Алекс нашел дурака на рынке.

— Передам. До свидания.

Перед уходом из офиса Тедди просунула голову в комнату, где оставалась Кандида.

— Звонил этот мерзкий Фицджеральд, — сообщила она. — Он просил меня передать вам, что нашел дурака на рынке, что бы это ни значило.

Мгновение Кандида, казалось, была в недоумении, а затем засмеялась.

— Конечно! Это же о старом Уоррене Баффете.

— Уоррен Баффет? Вкладчик?

— Да. Фиц, видимо, имел в виду, что любой игрок, свалявший дурака на рынке, является дураком на рынке. Он действительно передал это, Тедди?

— Именно так он и сказал.

— Спасибо. Большое тебе спасибо. Ты просто обрадовала меня на выходные.

Тедди пожала плечами. Если Кандиде и Алексу нравилось играть в детские игры, это было их дело. Она и сама не могла устоять перед желанием поиграть в детские игры.

Летом Лондон всегда кажется опустевшим. Шел дождь, поэтому Тедди отправилась домой на такси. Усевшись на заднем сиденье, она вытащила газету «Файнэншиэл Таймс», которую не успела прочитать утром, и начала выписывать буквы на краю полосы.

Джон Артур Мунго Делавинь

Теодора Лаура Винингтон-Смит

Тедди быстро вычеркнула сходные буквы и откинулась назад. Широкая улыбка расплылась по ее лицу. Он обожал ее, а она любила его. Неплохо. Совсем неплохо. Она стала просматривать газетную полосу.

Было уже начало сентября. Газета была полна сообщениями, что на валютном рынке сложилась напряженная обстановка. Быстрый просмотр заголовков рисовал мрачную картину: «Европейский валютный рынок потрясен ослаблением доллара и повышением обменного курса марки». «Центральные банки проигрывают борьбу за доллар». «Английский банк перед угрозой девальвации». «Долги членов европейского рынка».

Мысли Тедди обратились к Майку. Несколько месяцев назад она разделяла это с ним, в волнении обгрызая ногти и молясь, чтобы у него все обошлось благополучно, переживая из-за сводной таблицы доходов по бонам за последние пять лет. Теперь ей это было все равно — за исключением мимолетной надежды, что Майк окажется на неверной стороне рынка. Ее больше не заботило то, что происходит со стерлингом или долларом. Ведь она уже не собиралась проводить отпуск в Штатах. И не собиралась выходить замуж за валютного торговца.

Ее глаза вернулись к именам на краю полосы, чтобы проверить, нет ли ошибки в подсчетах. Нет, все было верно. Никто не мог видеть занятия Тедди, но она внезапно смутилась, тщательно зачеркнула имена и стала читать персональные рейтинги делового мира. Ей нужно было знать эту информацию для работы.

Дома Тедди дожидалось письмо от Кристиана, доставленное службой «Федерал Экспресс». Она вскрыла его, не снимая плаща, и быстро прочитала.

Моя возлюбленная Теодора!

Я подавлен тем, как разговаривал с тобой по телефону прошлой ночью. Это было непростительно, особенно то, что я погорячился и сообщил тебе о своей жене. Ты скажешь, что я давно должен был это сделать, и, возможно, будешь права. Но можешь ли ты искренне осуждать меня за то, что я оказался неспособным устоять перед твоим очарованием? Если бы я сказал тебе это при первой встрече, мы никогда бы не сошлись так близко, а я не могу сожалеть о том, что было между нами.

У меня есть своя философия относительно любви, Теодора. Это редкость, можно по пальцам пересчитать людей, которые нашли ее. То, что я женат, не означает, что я не могу влюбляться в других женщин, и не означает, что они не могут влюбляться в меня — я всего лишь не могу жениться на них. И я не верю, что смысл любви заключается в женитьбе. Смысл любви в том, что было между нами — в отношениях не осложненных и не затронутых бытовой стороной жизни.

Я серьезно надеюсь, что наши любовные отношения и в будущем останутся такими же, какими были в прошлом. Мы с женой знаем друг друга с детства, у нас на это одинаковые взгляды. Наш союз держится на рассудительности и взаимопонимании. У нас с тобой нечто другое — я не слишком хорошо владею английским, чтобы описать это. Я предпочел бы держать тебя в объятиях, рассказывая об этом, чтобы иметь возможность показать, что я чувствую. Я уверен — ты в состоянии понять, что это — наилучшее, и не оборвешь нашу особенную дружбу. Я жажду снова оказаться вместе с тобой. Жду твоего звонка, буду с тобой сразу же, как только ты позволишь.

Всегда твой,

Кристиан.

P. S. Я разговаривал с Полом Драйвером и принес свои извинения. Мы очень приятно побеседовали, а я в особенности постарался убедить его, какого превосходного он нанял вербовщика.

К.

Тедди скомкала письмо и с силой швырнула в угол. Ей не верилось, что Кристиан действительно имел наглость думать, будто она когда-нибудь захочет снова его увидеть. Его стиль, прежде казавшийся ей элегантным и чарующим, теперь выглядел притворным и льстивым. Кипя от возмущения, Тедди села писать ответ, где перечислила все его недостатки и недостойные джентльмена действия, не забыв упомянуть, что англичанин никогда не опустился бы до подобного поведения. Письмо затянулось на несколько страниц, получившись куда менее связным и более многословным, чем письмо Кристиана.

Когда Тедди закончила письмо, большая часть ее гнева выдохлась. Перечитав написанное, она поняла, что, в сущности, больше не злится. В конце концов, что такого сделал Кристиан? Она была добровольной жертвой его обольщения, и не могла сказать, положа руку на сердце, что не стала бы спать с ним, если бы знала, что он женат. Тедди надеялась, что не стала бы, но не могла бы поклясться в этом. Скажи он ей о своем «взаимопонимании» с женой — и она могла бы решиться. Да и что она потеряла оттого, что спала с Кристианом?

Кто же тогда пострадал? Ни Кристиан, а если учесть его слова, ни его жена, ни сама Тедди. Она, напротив, получила большое удовольствие от интрижки. Кристиан помог ей восстановить упавшую уверенность в себе, и он не предавал ее. Не предавал, потому что ничего не обещал, не давал никаких обязательств — ему нечего было нарушать. Было очевидным, неоспоримым фактом, что, даже узнав о его семейном положении, сейчас она чувствовала себя гораздо лучше, чем до связи с ним. Странно, но слова Кристиана о том, что жена не позволяет ему переехать в Лондон, подействовали как рвотное — противно глотать, но зато потом чувствуешь себя гораздо лучше. Тедди не зашла так далеко, чтобы испытывать благодарность к Кристиану, но больше не возмущалась. Скомкав письмо, она отправила его вслед за письмом Кристиана и начала писать снова.

Уважаемый Кристиан!

Благодарю вас, что ответили так быстро — я не ожидала, что при вашей занятости у вас найдется время на ответ. Вам нет необходимости извиняться передо мной за манеру, в которой вы сообщили мне, что женаты. Припоминаю, я очень настойчиво требовала от вас, чтобы вы объяснили мне, почему отказываетесь принять предложение ФРЖ.

Должна заметить, что вступление в переговоры с моим клиентом без намерения принять его предложение не заслуживает одобрения. Я бы советовала вам больше не поступать так — вы рискуете приобрести дурную репутацию, а я уверена, что вам этого не хочется.

Тедди погрызла кончик ручки. Даже если она и не переполнена гневом, нет никаких причин совсем не задевать Кристиана.

Тем не менее, вы совершенно правы в том, что сказали о Поле Драйвере. Кажется, он даже вздохнул с облегчением, получив ваш отказ, и теперь мы с ним надеемся заполнить вакансию более достойным кандидатом.

Что же касается других дел, затронутых вами в письме, то я, безусловно, польщена тем, что вы вновь желаете встретиться со мной в Лондоне, но боюсь, что это не подлежит обсуждению. В настоящее время я слишком занята.

С наилучшими пожеланиями на будущее,

Тедди Винингтон.

Тедди включила телевизор, чтобы послушать новости. Тревор Мак-Дональдс рассказывал о кризисе на валютном рынке, его хорошо поставленный голос был полон дурных предчувствий. Кажется, основное внимание уделялось итальянской лире. Лира упала ниже обычного уровня на европейском рынке, а итальянский центральный банк, пытаясь спасти ее, вливал деньги на рынок, словно в бездонную яму. Девальвация казалась неотвратимой. Тедди сунула в рот шоколадную конфету и взглянула на графики, появившиеся на экране. Доллар, лира и стерлинг выглядели так, будто спускались с Килиманджаро, одна только немецкая марка имела тенденцию к повышению. Тедди задумалась, не повлияет ли это на предложение «ФРЖ Барнеков» Конраду ван Бадингену. Возможно, ФРЖ гарантирует ему доход в немецких марках… Ее размышления прервал телефонный звонок.

— Ууумфф? — отозвалась Тедди. Ее рот был набит шоколадом.

— Это вы, Тедди? — ее спрашивал Джек.

Тедди проглотила конфету.

— Извините, Джек, мой рот был занят.

— Вы ужинаете? Мне позвонить попозже?

— Нет, я всего лишь объедаюсь шоколадными конфетами. Как у вас дела?

— Пожалуй, пока сносно. Я просто подумал, не позвонить ли мне и не спросить ли, чем вы занимаетесь?

— Ну, я лежу на диване, пью вино из бокала и доканчиваю коробку конфет — вишня с бренди в шоколаде… и слушаю, как Тревор Мак-Дональдс поет заупокойную лире.

— Кажется, вы весело проводите время.

— Это так. Не хотите ли вы присоединиться ко мне? Я могу оставить вам немножко вишен в шоколаде.

— Мне бы очень хотелось, но я все еще в офисе. И, наверное, в ближайшие часы не уйду отсюда.

— Ну… — Тедди оценивающе взглянула на коробку. — Здесь осталось только восемь конфет, а я вряд ли смогу долго воздерживаться от них. Однако, вы всегда можете принести с собой еще коробку, — оптимистично закончила она.

— Забавно, вы не выглядите прожорливой, — в голосе Джека звучала улыбка.

— Я и не обжора, обычно, — заверила его Тедди. — Только для вишен в шоколаде. И еще кое-каких вещей. Это мой постыдный секрет.

— Значит, вот какой путь идет к вашему сердцу!

— Угу. Я еще беру и светлый мятный шоколад «Бендик».

— Я это запомню, — он помолчал. — А во что вы одеты?

Тедди рассмеялась от изумления.

— Джек! Что на вас нашло? Это трудно назвать подходящей темой для беседы с вашим вербовщиком! Вы разговариваете, как грязный похотливый старикашка!

— Поверьте мне, я и чувствую себя, как грязный старикашка…

— Ну, в таком случае… на мне черное кружевное белье, чулки, туфли на высоких каблуках, пояс для чулок… ну, как смотрится?

— Ужасно. Как манекен из магазина «Энни Саммерс».

— Премного благодарна. Я всего лишь хотела поднять вам настроение.

— Попытайтесь усерднее. Сейчас мне нужна вся помощь, какая возможна.

— О'кей. — Тедди задумалась на момент. — На мне красная шелковая накидка, розовые шпильки, и я привязана за руки к основанию телевизора, прямо под Тревором Мак-Дональдсом.

— Звучит лучше, но еще недостаточно, — засмеялся Джек.

— Ну и трудно же на вас угодить! — ворчливо сказала Тедди. — По правде говоря, я еще не переоделась после работы. На мне серый костюм. Неописуемо пыльный. Мои чулки заляпаны грязью и вымокли под дождем, а волосы торчат так нелепо, что я похожа на пуделя. Я, если вы хотите знать, сняла жакет и расстегнула молнию блузки, а еще скинула туфли, но они не на высоком каблуке.

— Вот это мне гораздо больше нравится! Теперь у меня есть о чем пофантазировать!

— Вы странный мужчина, Джек Делавинь, — хмыкнула Тедди.

— Не совсем. Я такой же, как большинство мужчин. Мне нравится разговаривать с милой, приятной женщиной, у которой хорошие мозги и чувство юмора и которая ведет себя совершенно нормально, например, набивает рот клубникой в шоколаде.

— Вишней, — поправила его Тедди. — А что вы носите, Джек?

— Я изнашиваю ковер, ходя по нему туда и обратно… Я изнашиваю кое-чье терпение… Я изнашиваю сердце на работе… — сказал он упавшим голосом.

— Ох, Джек! Ваш голос звучит так безнадежно! Вы вовсе не испытываете мое терпение… Вы уверены, что не можете заскочить сюда, чтобы пропустить глоточек?

— Не могу. Чуть позже я встречаюсь с клиентами и, кроме того, должен просмотреть кучу бумаг. Я уезжаю в Сидней на два дня. Я предвидел, что разговор с вами подбодрит меня, так и вышло. Вы настоящее тонизирующее, Тедди. Я очень рад, что познакомился с вами.

Тедди была тронута его словами, но сделала над собой усилие, придавая голосу беспечно-приятельское звучание.

— Ну, тогда заходите, когда вернетесь, о'кей? Или позвоните мне снова. Позвоните мне из Сиднея, если будет настроение, — ей не хотелось выглядеть слишком навязчивой.

— Может быть, и позвоню. А когда вернусь, принесу вам коробку вишен, хорошо?

— Несите две коробки. Я не люблю делиться.

Джек засмеялся и повесил трубку. Тедди аккуратно поставила телефон на место и начала слушать сводку погоды. Предсказание затяжных дождей не испортило ее душевного состояния.

Глава двенадцатая

Джек собирался в австралийскую поездку с дурными предчувствиями. Положение в торговом отделе иностранной валютой было так сомнительно, что следовало, наконец, заявить им об этом. Двое старших торговцев Малькольма, обойдя своего руководителя, лично приходили к Джеку, чтобы выразить беспокойство по поводу некоторых позиций. Мировые центральные банки общими усилиями не смогли выиграть борьбу за остановку падения итальянской лиры против немецкой марки, а финансовые теоретики делали прогнозы еще мрачнее для обменного курса остальных валют. Валютные дилеры, обычно осторожные относительно вмешательства центральных банков, пробовали свои силы, учитывая факт, что немецкий центральный банк — «Бундесбанк», не склонен поддерживать лиру. Глория, с благословения Малькольма, продолжала скупать стерлинг, шедший ко дну на валютном обмене. Джек хотел закрыть эту позицию. Его чутье подсказывало, что если Глория права, и государственное казначейство ответит дилерам валютной интервенцией, возможные прибыли будут малы, а риск велик.

Три фактора играли роль в рассуждениях торговцев валютой. Во-первых, как скоро и как интенсивно Английский Банк предпримет действия, чтобы поддержать стерлинг против марки? Во-вторых, стерлинг лежал в одной постели с двумя партнерами — слабым долларом и сильной маркой. Что же может произойти с ним в этом неудобном menage a trois[31]? Наконец, как проголосуют французы на референдуме о присоединении к маастрихтскому валютному договору, который должен состояться в двадцатых числах сентября?

Все это, вместе взятое, делало игру блефом, как в мексиканской версии покера, и Джеку не нравилось, что Глория Мак-Райтер сидит за столом, придерживая карты. Он хотел выйти из игры. Глория и Малькольм все время твердили ему, что он — зеленый новичок, и только они могут судить об игре правильно. Глория ссылалась на то, что Английский Банк уже начал валютную интервенцию, хотя и с бесполезной осторожностью, и, наверное, будет ее продолжать. Она утверждала, что правительство не одобрит девальвацию стерлинга, и, соответственно, французы не одобрят девальвацию франка. Значит, стерлинг крепко держится против доллара и иены, и будет усиливаться.

Джек решился на последнюю схватку с Глорией и Малькольмом. Как он и ожидал, они оба держались тверже алмаза.

— Джек, дружок, посмотри, что сказал Норман Ламонт? — возражала Глория. — Давай, я тебе прочитаю: «Девальвация уменьшит доверие к рынку и опасно поднимет обменный курс валют. Отклонение от валютного курса… вызовет обвальное падение фунта и взрыв инфляции». Он направит их как надо, дружок. Его единственные возможности — производить сильную валютную интервенцию или поднять обменный курс. В любом из этих случаев мы выглядим хорошо, а половина торговцев этого проклятого города останется без штанов.

Джек покачал головой, отказываясь соглашаться с ней.

— Он должен был сказать это, Глория. Что, по-твоему, ему следовало сказать — мы проведем девальвацию стерлинга или опустим курс валюты? Тогда рынок отправит его в уборщики мусора.

— Взгляни на шведов, Джек, — вмешался Малькольм. — Они подняли цены на семьдесят пять процентов, взяв взаймы двадцать два миллиарда фунтов, чтобы поддержать крону. Глория права. Ламонт не собирается быть битым спекулянтами.

— Мы — не шведы, Малькольм. Наше положение нельзя сравнивать со шведским. Между прочим, что ты скажешь о вчерашнем слухе, будто «Бундесбанк» хочет девальвации лиры и стерлинга?

— А как насчет того, что прошлым вечером первый министр сказал, что любое изменение или девальвация стерлинга будет ненадежным выбором и предаст будущее Англии? Если он не будет настаивать на этом, то потеряет и свои голоса, и голоса партии тори. Он соображает, что приближаются выборы. Джек, негодяй, если ты будешь верить каждому слуху, тебе лучше и носа не показывать в комнату сделок! — накинулся Малькольм на своего босса, а Глория засмеялась:

— Такие слухи, как мухи, пролетают каждые десять минут, малыш Джек. Не горячись. Доверься мне, — она послала ему воздушный поцелуй. — «Бундесбанк» несколько раз собирался опустить обменный курс за последние недели. Сейчас самое время покупать слабые валюты — вы, англичане, склонны идти на поводу у расхожих мнений в ожидании маастрихтских критериев. Все идет хорошо для стерлинга. Поверь мне. Подожди еще две недели.

— Я не могу ждать две недели, Глория. Сейчас уже одиннадцатое сентября, меня не интересует, что сказал Мэр — он пытается рассказать о собственном пути выхода из кризиса, только и всего. Если немцы сдержат свое обещание не повышать обменный курс, и если французы скажут «да» в двадцатых числах, и если другие валюты останутся стабильными до голосования, тогда у Мэра есть шанс. Я не доверяю «Бундесбанку» и не поставил бы на то, что французы поступят, как нам нужно. А вдруг французы скажут «нет»? Вдруг Европейский Валютный Союз скоропостижно скончается? Ты действительно хочешь поместить деньги в такое, Глория? Мои деньги?

— Наши деньги, Джек. Да, я это сделаю. И это сделает мой босс, — Глория ткнула Малькольма в ляжку. — Итак, нас двое против одного, дружок.

Лицо Джека окаменело.

— У меня здесь решающий голос, Глория, попрошу не забывать об этом, — жестко сказал он, — и я принял решение. Я улетаю в Сидней в воскресенье вечером. Я вернусь в четверг, семнадцатого сентября. Если к моему возвращению дела не пойдут гораздо лучше, в четверг ты закроешь позицию, согласна?

Малькольм уставился в пол, ощетинившись от негодования. Глория сверлила Джека взглядом, полным возмущения. Никто из них не сказал ни слова.

— Я сообщил вам свое решение и не нуждаюсь в вашем чертовом согласии. — Джек развернулся и вышел из комнаты сделок, мысленно проклиная их обоих.

Дойдя до своего кабинета, Джек достаточно успокоился, чтобы проклинать себя. Он неверно провел беседу и сознавал это. Если чутье подсказывало ему, что позицию нужно закрыть, следовало приказать Малькольму сделать это немедленно. Малькольм с Глорией разозлились бы, но «Хэйз Голдсмит» был бы в безопасности. Теперь Малькольм с Глорией все равно разозлились, но банк не был в безопасности. Банк был на краю пропасти, а Джек просто попросил его постоять, балансируя на краю, до четверга.

Джек думал о своем разговоре с Тедди на предыдущей неделе, вспоминая, как убеждал ее, что верит не в удачу, а в принятие продуманных решений и в ответственность за них. Итак, на этот раз он принял решение, которое ни на что не повлияло, и понесет за него ответственность, как бы ни сложились обстоятельства. Он стоял у окна кабинета, смотрел на Каннон-стрит и очень надеялся, что не разгневал госпожу Удачу.

Тедди тихо и незаметно провела субботу, а в воскресенье утром вылетела в Нью-Йорк. Ей нужно было провести несколько собеседований для подбора специалиста по финансовой стратегии в «Морган Стэнли» и выкроить время на ужин с Эстер воскресным вечером. Тедди хотела сообщить Эстер о паре других возможных мест в Лондоне. Эстер договорилась с Тедди о встрече в «Запатас», мексиканском ресторане на Пятьдесят Третьей восточной улице, и предупредила, чтобы та не ожидала увидеть шикарный деловой ресторан. Тедди была признательна за то, что ей не потребуется надевать вечернюю одежду, и отправилась на встречу в обтягивающих джинсах и белой блузке с черепаховыми пуговицами от «Мирен де Премонвиль». Эстер дожидалась ее с пивом в одной руке и сигарой в другой.

— Не ругай меня за это, Тедди, — отмахнулась она. — Я знаю все тонкости по поводу того, как вести себя, дожидаясь малыша, но даже ради спасения собственной жизни ничего не могу с этим поделать. К тому же, это всего лишь пиво — в нем мало алкоголя. Ты хорошо долетела? Что ты будешь пить? «Маргариту»? Охлажденную или со льдом? Что-нибудь еще? Ты выглядишь так, будто тебе нужно выпить. Как там этот пройдоха Пол Драйвер? Ты хочешь меня куда-то направить? Ты выглядишь великолепно — мне никогда уже не залезть в джинсы. Знаешь что? Сделай стрижку, пока ты здесь, в Нью-Йорке. Я знаю отличного парня — Рамон Давир на Пятьдесят Шестой улице. Скажи ему, что я тебя послала. Он перегружен работой, конечно — да кто в этом городе не перегружен? Ты, надеюсь, меня понимаешь…

Тедди уже забыла, как много и как быстро говорит Эстер. Она даже с трудом сидела спокойно. После пары глотков пива Эстер остановилась, чтобы перевести дух.

— Итак, скажи мне, Тедди, — поинтересовалась она. — Как выглядит мое будущее? В розовом цвете или у меня нет ни одного собачьего шанса? Отвечай мне прямо.

— Как я уже сказала по телефону, с ФРЖ ничего не вышло, — напомнила ей Тедди. — Они выбрали немца, а он почти наверняка примет предложение. Нужно будет немного подработать его контракт, но я уверена, что условия подойдут. Мне очень жаль, что получилось так.

— Это не твоя проблема. И не твоя вина. — Эстер говорила с полным ртом, а Тедди в ужасе наблюдала, как та вывалила две столовых ложки итальянского перца на своего цыпленка по-чилийски, добавив туда немного сметаны. Одному Богу было известно, как это выдерживал ее желудок, не говоря уже о ребенке.

— Эй, Тедди, не смотри на меня так — я ведь ем за двоих, не забудь. А теперь скажи мне, почему я провалилась с этим. Наверное, мне нужно было малость подготовиться. Мой стиль проведения собеседований изрядно устарел.

— В вашем стиле нет ничего плохого, — убежденно сказала Тедди. — По-моему, им не понравился ваш пол. Пол объяснил отказ тем, что вы американка, но я этому не верю. Когда я работала в «Стейнберге», то, должна сказать, не замечала никакой дискриминации — может быть, мне везло, да и учреждение было американское, а может быть, я не слишком задумывалась над этим. Привыкнув к обстоятельствам, люди не замечают их. Как вербовщик, я все больше вижу, с какими трудностями приходится сталкиваться женщинам.

Эстер энергично кивнула.

— Рассказывай мне об этом, милочка… Я всю жизнь проработала в американских учреждениях, и большей частью мне приходилось так трудно, что я буквально висела на ногтях! Так что же с этим делать? Откатиться в угол и помереть? Дьявол, нет! — она яростно вцепилась зубами в цыпленка по-чилийски.

— У меня есть несколько идей, — продолжила Тедди. — Я хотела бы предложить вас в «Маркус Дрюкер»…

— Милая еврейская фирма.

— У вас какие-то проблемы с этим? — пошутила Тедди. — Можно также вступить в переговоры с «Флетчер Филдинг», или закинуть предложение в «Андерсон Сквайр», когда вы будете проездом в Лондоне.

— «Андерсон Сквайр»? — холодно сказала Эстер.

— Да. Это еще одно агентство по трудоустройству, наши конкуренты. Охотники за головами.

— Нет, Тедди. Я предпочитаю остановиться на вас. Я уверена, что если ты не найдешь мне работу, то ее не найдет никто.

— Я тронута этим, Эстер, но вы ошибаетесь. Пойдите к ним с моего благословения. У них хорошие связи с «Фирст Бостон» и «ДП Морган», вы просто должны повидаться с ними. Сделайте это, — убеждала ее Тедди.

— О'кей, о'кей. Сделаю. Я сделаю все, что ты скажешь, Тедди.

— А как насчет продолжения курения?

— Ты хуже моего доктора, — проворчала Эстер, но потушила сигару.

После обеда обе женщины вместе прогулялись по Лексингтон авеню. Эстер уговорила Тедди остановиться в «Джексе», ресторане неподалеку от ее квартиры, державшем комнаты для посетителей, которые были куда приятнее, чем в большинстве лондонских отелей. Для входа в комнаты, побольше обычных мини-квартир, нужно было пройти через бар ресторана. Тедди простилась на улице с Эстер и обещала, что будет сообщать ей о ходе поисков работы, а та обещала бросить курить.

Едва войдя в помещение ресторана, Тедди увидела Майка. На момент она подумала, что ошиблась — мало ли смуглолицых, приятно выглядящих мужчин в Нью-Йорке — но выражение, появившееся на лице Майка, не оставило ей никаких сомнений.

— Тедди! — он вскочил из-за стола, бросив двух своих собеседников. — Что ты здесь делаешь?

— Ну, конечно, я не разыскиваю здесь тебя. Я остановилась здесь. У меня деловая поездка.

Майк оглядел ее с головы до ног.

— Ты не выглядишь так, будто ты в деловой поездке…

— Я прилетела только сегодня, — резко ответила Тедди. — Знаешь, Майк, тебе лучше вернуться к своим друзьям. Я устала и хочу спать. По лондонскому времени сейчас четыре часа утра.

— Тедди, это жизненно важное совпадение! Это божья воля. Ты не хочешь видеть меня в Лондоне, ты вечно околачиваешься со своим дружком Чарльзом… отвлекись и на меня. Давай, я угощу тебя глотком вина. Посиди со мной хотя бы десять минут, о'кей?

Тедди с сомнением окинула взглядом двоих людей за столиком Майка. Те с любопытством уставились на Тедди, чуть не свернув себе шеи, чтобы получше разглядеть ее.

— Не беспокойся из-за них, — услышала она Майка. — Эти двое парней из «Стейнберга». Давай сядем вон туда.

Майк взял ее под локоть и потащил к небольшому столику у окна.

— Ты будешь пить шампанское?

— Нет, Майк. Я хочу только спать, и в одиночестве, и больше ничего. — Тедди не давала ему ни малейшей возможности чем-то угодить ей. — Я бы выпила бокал вина. Красного. Только один, а затем я уйду, понял?

— Конечно, конечно. — Майк пододвинул ей сиденье и повесил ее жакет. Он был полон рвения и вел себя наилучшим образом, выражая Тедди внимание, которого она не видела от него в течение долгого времени. Такое обхождение не выглядело естественным для Майка, он выучил его, как учат иностранный язык. Хотя он и освоил произношение, акцент выдавал в нем иностранца.

— А что ты делаешь в Нью-Йорке, Майк?

— Просто присматриваюсь. Через несколько дней я хочу начать торговать отсюда.

— Как же нью-йоркское отделение обходится без Глории? Или, следовало бы сказать, как же ты обходишься без Глории?

— Не язви, Тед, — лицо Майка вспыхнуло. — Сколько раз я должен тебе повторять, что это была случайность?

— Сколько раз я должна тебе повторять, что это не было случайностью, Майк? Если я правильно понимаю, случайность — это когда попадают под автобус, или падают с поезда, или ломают шею. Лапать коллегу женского пола — это не случайность. И случайности не повторяются, они происходят только однажды. — Тедди говорила саркастически, обида просвечивала в ее голосе.

— Ты права, — уступил Майк. — Это была не случайность. Это была ошибка. Огромная ошибка.

Тедди ничего не ответила. Майк понизил голос и заговорил быстро и настойчиво:

— Разве тебе все равно, что я в отчаянии, оставшись без тебя? Разве то, что я действительно жалею об этом, не меняет дела? Почему ты хочешь выбросить все из-за того, что я протрахался однажды…

На этих словах Тедди изумленно подняла бровь.

— Ладно, ладно, больше, чем однажды. Просто протрахался, о'кей? Но я больше не буду этого делать. Это многому научило меня, Тедди. Я понял, что ты нужна мне. Это так. Ты действительно нужна мне. С тех пор, как мы расстались, я не могу спокойно спать, я не могу сосредоточиться на работе, я чувствую себя так, словно потерял вкус ко всему. Я могу думать только о том, каким подонком я был.

— Какое несчастье. — Тедди смотрела поверх головы Майка на огоньки, мелькающие на улице. В оконном стекле отражались лица его коллег, она могла видеть, как они смеются и показывают на нее, пытаясь подслушать, что говорит Майк.

— Тедди, ты слышишь меня? Ты дашь мне еще шанс? Ты пойдешь за меня замуж?

Тедди повела себя так, будто ничего не слышала.

— Майк, не угостишь ли ты меня сигаретой?

— Ты же не куришь, — растерялся Майк.

— Я хочу сигарету. Ты угостишь меня или мне взять свою?

Он вытряхнул из пачки сигарету «Мальборо», зажег и протянул ей.

— Что ты сказал, Майк?

— Я просил тебя выйти за меня замуж.

Тедди глубоко затянулась, наслаждаясь ощущением проходящего по горлу дыма.

— Почему?

— Почему я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж? Потому что ты нужна мне. Потому что я люблю тебя больше всего на свете.

Тедди медленно выдохнула дым.

— А ты не хочешь узнать, что чувствую я?

— Конечно, хочу! Это очень важно для меня! — он схватил ее руку и крепко сжал.

— Я не хочу выходить за тебя замуж. Я больше тебя не люблю, но также, если это тебя утешит, больше не чувствую к тебе ненависти. Я просто больше не хочу быть с тобой вместе, ни сейчас, ни потом. Я не сожалею о том, что ты спал с Глорией, сколько бы раз ты это ни делал. Это показало мне, что как бы ты ни любил меня, как бы ты ни нуждался во мне — мне не хочется, чтобы меня любили так.

— Я знаю это, Тед. Теперь я научился любить тебя, теперь этого никогда не повторится.

— Это уже не имеет значения. Если бы я любила тебя, я не задумывалась бы над тем, расстроит ли это меня, если повторится снова. Но я больше не люблю тебя. Ты как ребенок, Майк. Ты действуешь не думая, ты настолько занят собой, что даже представить себе не можешь, как твои поступки затронут других. Если бы ты был моим ребенком, я могла бы заставить себя это понять и найти оправдания такому недостатку душевной чуткости. Я надеялась бы, что ты разовьешься в будущем, что с возрастом ты возмужаешь и станешь более чутким к людям. Но ты — не ребенок. Я не вижу в тебе никаких возможностей изменения, никаких признаков развития… — Тедди запнулась на полуслове и оборвала свои рассуждения. — Я не хочу поучать тебя, Майк. По правде говоря, я просто устала от всего этого, с меня достаточно.

Майк молча слушал ее, все еще сжимая ее руку.

— Ты ведешь себя по-детски, потому что всегда помнишь только о чем-нибудь одном, — вновь заговорила Тедди. — Если тебе нужен секс, а рядом Глория, ты берешь ее. Если ты голоден, то ты ешь. Если тебе нужна я, ты не думаешь ни о чем, кроме того, чтобы получить меня. Не знаю, способен ли ты думать больше, чем об одной вещи в одно и то же время. Так сделай же себе любезность, сосредоточься на других делах. Подумай о работе. Подумай о торговле. Как ты можешь не думать о ней сейчас, когда весь рынок трясет? Выкинь меня из головы. Я уверена, что тебе это будет нетрудно, — она погасила сигарету и встала. — Тебе следует беспокоиться о своих позициях, а если тебе нужен секс, ты найдешь кого-нибудь, чтобы удовлетвориться. А теперь я ухожу спать. Доброй ночи.

Тедди прошла через ресторан, холодно глянув на коллег Майка, которые подтолкнули друг друга локтями, когда она подошла к ним. Она остановилась у их столика и вежливо обратилась к ним, чистейшим, в высшей степени английским тоном:

— Не будут ли так добры двое таких приятных молодых джентльменов, чтобы помочь моему знакомому? Он восполнит вам те обрывки нашего разговора, которые вы, возможно, упустили.

Когда Тедди, измученная, забралась в постель, она не побеспокоилась о том, чтобы включить телевизор и послушать вечерние новости. Если бы она сделала это, то узнала бы, что мистер Хельмут Шлезингер, президент «Бундесбанка», мистер Карло Кьямпи, управляющий Итальянского Центрального Банка, мистер Тео Вигель, министр финансов Германии, мистер Жан-Клод Триче, директор французского казначейства, мистер Норман Ламонт, министр финансов Великобритании, и, наконец, мистер Лей-Рембертон, управляющий Английского Банка, провели выходные в напряженных телефонных переговорах. Они пришли к соглашению о семипроцентной девальвации итальянской лиры, последовавшей за урезанием немецкой процентной нормы. В воскресенье вечером Норман Ламонт дал в прессу следующую заметку:

«Правительство Великобритании повторяет для разъяснения, что не возникает никаких вопросов об изменении центрального курса фунта против немецкой марки и что будут предприняты все необходимые меры для предотвращения этого. Центральный курс стерлинга против немецкой марки остается равным 2,95».

«Дэйли Экспресс» провозгласила итоги воскресных переговоров как ошеломляющий успех Нормана Ламонта.

Останется ли фунт стерлингов в горящем положении после девальвации лиры, или будет спасен благодаря ограничению немецких процентных ставок? Этого не мог предсказать никто. Глория, услышав об объявлении, устроила скандал Малькольму Фиачайлду. Джек Делавинь вздохнул с облегчением, узнав по прибытии в Сидней о внезапном подъеме доллара и стерлинга против немецкой валюты на австралийском и новозеландском рынках. Майк Мичинелли не слышал объявления. Он сидел в баре «Джекс» тремя этажами ниже спальни Тедди и доканчивал четвертую бутылку бурбонского.

В понедельник утром Джек позвонил Малькольму в офис. Малькольм был напыщенно самодовольным, в его голосе сквозило удовлетворение.

— Я не могу добавить ничего к тому, что я уже сказал, Джек.

— Разве, Малькольм? Ты удивляешь меня.

— Я рад, что теперь стало понятно, что тебе не следует вмешиваться в наши торговые решения. Мы знаем, что делаем.

— Об этом еще рано судить, Малькольм. Посмотрим, как сложатся обстоятельства к моему возвращению в четверг.

— Бога ради, Джек, между сегодняшним днем и французским референдумом ничего не случится. Я гарантирую, что все будет спокойно до следующего понедельника.

— Мы рассмотрим положение в четверг, как я уже говорил. Сообщай мне о любых новых изменениях, ладно? Я хочу знать, как развиваются дела.

— Не волнуйся, Джек — мы будем извещать тебя даже о том, какой у Ламонта стул. Мы здесь держим руку на пульсе торговли.

Во вторник утром, пятнадцатого сентября, Глория опоздала на работу. Она потратила массу времени со дня отъезда Майка в Нью-Йорк, чтобы уговорить Малькольма пригласить ее в «Аннабель». Вчера вечером ей наконец это удалось. Глория, однако, выглядела так, будто легла спать в восемь вечера, выпив на ночь чашку горячего шоколада. Она увидела Малькольма за рабочим столом, с трубкой, прижатой к уху. Тот выглядел так, будто вообще не ложился спать — глаза красные, лицо опухшее. Он был небрит, казался пятидесятилетним, чувствовал себя вдвое хуже. Глория постучала в стеклянную стенку, отделявшую его кабинет от остальной части комнаты сделок. Когда Малькольм обратил на нее внимание, она выпятила губы и прикоснулась ими к стеклу, оставив алый отпечаток.

Малькольм нервно отмахнулся, и Глория вразвалку вернулась на свое рабочее место, нарочито виляя бедрами. Кинув взгляд на деловые экраны, она просмотрела валютные цены. Как она и ожидала, все было спокойно, и Глория возложила ступни на свой рабочий стол, выставив напоказ почти тридцать восемь дюймов ног — семьдесят шесть, если сложить длину обеих — и расслабилась. Дела шли так, что она могла получить прибыль на стерлинге, а это было хорошо, даже превосходно. Еще превосходнее было то, что Майк твердил ей, что ее позиция бесполезна, что она проиграет. Каких-нибудь два часа — и она восторжествует над ним.

— Эй, Глория, ты видела последние новости? — Марк, один из ведущих торговцев «Хэйза», вырвал ее из мечтаний.

— Только не говори мне, что там сообщили о девальвации марки, — протянула Глория.

— Ничего подобного. Мэр объявил, что отменяет свою поездку в Севилью на Экспо-92.

Глория села прямо и уставилась на главный экран. Марк не лгал — первый министр отменил поездку «из-за большой загруженности делами».

— Дурацкая задница! — прошипела Глория.

Смысл того, что первый министр слегка изменил расписание дел, выглядел невинной и глубоко скучной новостью для большинства людей, но был достаточен, чтобы довести до апоплексического удара бизнесменов и дельцов Сити. Чтобы ни говорили на Даунинг-стрит, какие бы ни приводили извинения этому событию, вывод мог быть только один — Мэр достаточно озабочен здоровьем британского фунта, чтобы отменить поездку. Первый министр был вынужден остаться у постели больного.

Сразу же после обеда валютные дельцы мира возобновили нападение на итальянскую лиру, а изменение курса фунта относительно немецкой марки стало неуклонно набирать скорость. Стоило торговцам бросить взгляд на экраны, как становилось ясно, что фунт движется только в одном направлении — вниз. После полудня фунт упал до 2,80 против немецкой марки, несмотря на то, что Английский Банк провел валютную интервенцию на рынок, затратив, по слухам, три миллиарда фунтов, чтобы защитить валюту.

Не нужен был выдающийся ум, чтобы понять, что происходило. Дилеры добивали лиру. Они скупали ее по дешевке, зная, что смогут продать ее в Итальянский Банк с гарантированной прибылью. Это было противостояние центральных банков против остального мира. Конкурировать было невозможно. Дилеры, казалось, почуяли вкус крови и добивались повторения девальвации лиры. В добавление к ней они, осторожно примериваясь, выбрали еще одну жертву — Английский Банк.

Воздух в застекленном офисе Малькольма был непроглядным от табачного дыма. Глория откинулась в кресле, двое других валютных торговцев перегнулись через край стола Малькольма, глазея в экраны, пока сам Малькольм мерил комнату шагами туда и обратно.

— Что за дьявольщина происходит? — вопрошал Малькольм в пространство. — Почему стерлинг так обделался?

— Не трясись, Мальк. Совершенно ясно, что происходит — мне-то в любом случае. — Глория изучала свои ногти, подчищая на них кожицу так, чтобы получился идеальный полукруг.

— В таком случае, Глория, не просветишь ли ты и нас, бедных дураков?

— Разумеется. Слухи каждые пять минут трясут рынок. Что бы ни случилось, на нем будет бешеное движение. Фунт упадет с 2,80 до 2,78. Его нижняя граница на валютном рынке равна 2,778. Я уверена, что вы — умные мальчики и знаете это. Как только фунт упадет до нее, центральные банки должны будут начать валютную интервенцию. Либо интервенция подействует…

— …либо не подействует, — мрачно добавил Марк Митчелс. Он был известен как ослик Иа-Иа на торговом рынке — всегда придерживался самых пессимистических взглядов на любую ситуацию.

— Либо не подействует, — медленно повторила Глория. — В этом случае Норман Ламонт резко поднимет обменный курс фунта, мы получим много денег и спокойно разойдемся домой.

— А страна будет ввергнута в еще более глубокий спад.

— Кого волнует эта страна? Нам платят не за то, что мы беспокоимся о стране, нам платят за то, что мы делаем деньги.

— Насколько, по-твоему, высоко поднимется обменный курс, Глория?

— Я бы сказала, что Ламонту нужно быть готовым поднять его на пятнадцать процентов, — прикинула она.

— Пятнадцать процентов! Это же на пять процентов поднимет цены! Он не пойдет на такое!

— А куда ему деваться? Если он поднимет курс на двенадцать-тринадцать процентов, это будет всего лишь отсрочка. Здесь речь идет о доверии к нему. Ламонт говорил, что возможность изменений на валютном рынке равна нулю. Следовательно, там попытаются договориться, чтобы вытащить себя из трудностей. Торговцы рассчитывают на то, что ты только что сказал, Мальк. Они ставят на то, что Ламонт не посмеет поднять обменный курс. А я говорю — да, он посмеет. Ему придется посметь, и я буду за него, — самодовольно закончила Глория.

Малькольм возобновил свое хождение. Ему хотелось верить Глории. Верить любому, кто громче всех настаивает на своем, было в характере Малькольма. Подчиненные прозвали его «губкой» за то, что он впитывал все, что плескалось в комнате сделок, и выпускал назад от малейшего намека на давление, от малейшего напора.

— Так что же, по-твоему, мы должны делать? — спросил он Глорию, совсем как малыш, спрашивающий совета матери.

— Все зависит от того, насколько ты решителен, дружок, — улыбнулась ему она. — У нас в «Стейнберге» было такое правило — никогда не задерживай позицию. Если ты считаешь, что она пойдет вниз — продай ее, если считаешь, что она пойдет вверх… — Глория сделала паузу, взглянув на каждого из троих собеседников, — …купи еще.

Малькольм уставился на нее в изумлении, его глаза почти выскочили из орбит.

— Глория, сейчас ты играешь на повышение, имея позицию почти в миллиард фунтов. Неужели ты искренне считаешь, что мы должны выйти на рынок и купить еще?

Глория улыбнулась, но не взглянула на него. Она вновь изучала свой маникюр.

— Я же сказала, дружок, все зависит от того, насколько ты решителен.

Малькольм начал грызть свои ногти. Его взгляд нервно бегал, устремляясь на Глорию, потом на Марка, на Дика Роджерса, и вновь на Глорию.

— Я предпочел бы позвонить Делавиню. Мы должны сообщить ему о том, что происходит. Я должен получить разрешение купить еще стерлинга. Я позвоню в Сидней.

Глория встала и огладила сзади свою микроюбку.

— Не делай этого, дружок. Мы уже знаем, что он — слабак. Вопрос в том, каков ты.

Когда к пяти вечера торговля затихла, стерлинг опустился до самого низкого уровня, какой был возможен — 2,778 против немецкой марки. Это была его нижняя граница с октября 1990 года, когда Англия вступила в систему европейской «валютной змеи». Итальянская лира и испанская песета тоже разительно упали.

Малькольм из-за своей стеклянной перегородки наблюдал за торговцами, оставшимися в офисе. Глория выглядела вызывающе, Марк казался виноватым, на остальных отражался весь набор эмоций, кроме беспристрастности. Суматоха на валютном рынке оказывала странное влияние на душевное состояние торговцев — она действовала на них подобно алкоголю. Кого-то из торговцев она делала агрессивным, кого-то возбуждала, остальные замирали, как в шоке. Только на очень немногих она не оказывала заметного эффекта — годы торговли привили им иммунитет. Малькольм полез в нижний ящик стола, раздвинул бумаги и вытащил полупустую бутылку шотландского виски. Он щедро плеснул виски в чашку с кофе, сделал пару больших глотков прямо из бутылки и угрюмо уставился на экран. Слабый зеленый свет отражался на лице Малькольма, усиливая его бледность.

Мистер Рей Сейтц, посол Соединенных Штатов при дворе Сент-Джеймса, устроил вечерний прием в Регентском Парке. Среди высоких гостей и сопровождающих лиц был канцлер казначейства Норман Ламонт и его жена Розмари. От внимания гостей не укрылось, что мистер Ламонт дважды покидал стол, чтобы переговорить со служащими казначейства в Уайтхолле.

Робин Лей-Рембертон, управляющий Английского Банка на Триднидль-стрит, тоже не отходил от телефона. Он дважды звонил в загородный особняк неподалеку от Франкфурта — домашнюю резиденцию Хельмута Шлезингера, президента «Бундесбанка».

Кандида Редмейен на Примроз Хилл отдавала последние распоряжения относительно заказанного на дом в соседнем ресторане ужина, намереваясь блеснуть кулинарными изысками. Она приказала, чтобы первыми были поданы тонко нарезанные ломтики пряного ягненка со свежими огурцами и листьями мяты, затем — boeuf en croute[32], и, наконец, набор французских сыров. Убедившись, что порядок подачи правилен, она вернулась в небольшую гостиную к своему единственному гостю.

Тедди Винингтон с нетерпением дожидалась своей дорожной сумки в аэропорту «Хитроу». Она сделала ошибку, сдав вещи в багаж, и теперь расплачивалась за это. Ее обратный рейс из Нью-Йорка был задержан на шесть часов из-за предполагаемого террористического акта в нью-йоркском аэропорту. Тедди летела назад первым классом, но это ее мало утешило. Ее тянуло домой, в горячую ванну. Ей казалось, что она всю жизнь проводит в небе и аэропортах.

Майк Мичинелли молча наблюдал за экранами, сидя в самом центре делового зала размером в сорок тысяч квадратных футов — сердца нью-йоркского офиса «Стейнберг Рот». Там были первые сообщения срочной службы новостей, взявшей интервью у «Уолл Стрит Джорнэл» и немецкой газеты «Хендельсблатт». Хельмут Шлезингер ясно давал понять, что девальвация стерлинга неотвратима. Майк вытащил из кармана пиджака клочок бумаги и набрал лондонский номер на своем переносном телефоне.

В Сиднее было шесть часов две минуты утра. В коридоры «Сидней Регенси», роскошно убранные коврами, вышла с пылесосами армия персонала, следившего за чистотой. Машины работали быстро и бесшумно, не беспокоя гостей отеля. Джек Делавинь проснулся на семнадцатом этаже после короткого, не освежающего сна. Он позвонил Малькольму Фиачайлду, но тот уже ушел из офиса. Он позвонил Малькольму домой, но не получил ответа.

В тихих, благоразумных офисах Федерального Резервного Банка в Нью-Йорке и Японского Банка в Токио две команды дилеров скупали фунт стерлингов в течение ночи.

Глава тринадцатая

Мало кто из людей, работавших внутри или около Квадратной Мили — квартала лондонского Сити, мало кто из людей Уайтхолла, Парламентской площади или Даунинг-стрит, возможно, даже мало кто во всей Англии не помнил, где он был и что делал в среду, шестнадцатого сентября. Недели спустя люди приглушали голос, вспоминая события этого дня. Это было похоже на двадцать второе ноября 1963 года, день убийства Роберта Кеннеди. Убийство, состоявшееся в эту дождливую сентябрьскую среду, не было ни таким важным, ни таким интригующим. Это было убийство британского фунта. Это была не просто девальвация валюты — это было отражение состояния страны.

Глория встала и убийственно вызывающе оделась. Она сказала Малькольму, что собирается выиграть. Тот не совсем поверил ей, но она оказалась достаточно ловкой, чтобы знать, как подать себя. Было неважно, что она знала на самом деле, главное — она считала, что знает нечто существенное. Она надела темно-зеленую короткую юбку, а к ней белую блузку из воздушной, полупрозрачной ткани, сквозь которую явственно просвечивал темно-зеленый лифчик, и пронзительно-желтый пиджак прямого покроя. Каблуки добавили Глории еще добрых три дюйма роста, благодаря чему она казалась выше шести футов. Она подъехала к зданию офиса, проделав свой обычный короткий маршрут по Трафальгарской площади — тот, который использовался только для такси — и пять минут восьмого появилась в офисе. Весело приветствовав своих коллег и босса, она попросила Малькольма угостить ее чашкой кофе. Тот послушно выполнил ее просьбу.

— Итак, Мальк, ты принял решение? Могу я пойти и купить еще кучу стерлингов?

— Я не могу позволить тебе сделать это, Глория. Не то, чтобы я не доверяю тебе — я доверяю, конечно, — но позиция слишком велика, — голос Малькольма звучал сдавленно, глаза умоляли Глорию не оставлять его на произвол судьбы. — Давай останемся с тем, что есть, о'кей? Я всегда тебя поддерживаю.

— Знаю, дружок, это славная позиция, должна заметить… — несмотря на ранний час, несмотря на напряжение, повисшее в комнате сделок, присутствие Глории повлияло на Малькольма так же, как обычно. У него заныло в паху.

Когда рынок открылся, шестеро мужчин собралось у кресла Глории, наблюдая за всеведущими экранами.

— Это действует… Это действует Грозный Эдди, — пробормотал Марк Митчелс.

— Грозный Эдди? Кто такой — Грозный Эдди? — Малькольм понятия не имел, о ком идет речь.

— Эдди Джордж — заместитель управляющего Английского Банка, он отвечает за рыночные операции. Вы видите, Банк ведет интервенцию на рынке? Они очень много скупают.

— Конечно, это они! Они знают, что это хорошая покупка. Налетай, малыш Эдди, налетай — подешевело, как говорим мы в США — Глория явно очень себе нравилась.

Они следили за ценами, вспыхивающими и гаснущими на экране, обращая внимание на размеры сделок, по которым можно было судить о реакции центральных банков.

— Нужно два, а может быть, и три миллиарда в дальнейшем…

— Безмозглый сопляк! Тебе следовало бы предположить гораздо больше этого, ведь фунт и марка — две самых распространенных валюты. Если они хотят побить спекулянтов, это обойдется им гораздо больше, чем в три миллиарда…

— Дьявол меня побери! Я не видел ничего подобного со дня своего рождения!

Молчал один Малькольм. Он грыз незажженную сигарету, боясь возобновить привычку, от которой с трудом отвыкал в течение года, но слишком нервничая для того, чтобы ничего не держать во рту. Он чертовски хорошо знал, что должен был позвонить Джеку. У Малькольма была куча сообщений от него, завершающаяся факсом, приказывающим немедленно позвонить в Сидней, но он не хотел звонить. Он не хотел разговаривать с Делавинем. Джек мог приказать ему закрыть позицию с потерями, а Малькольм надеялся, что Глория была права.

Если бы оказалось так, то это был бы крупнейший выигрыш в карьере Малькольма, а он отчаянно жаждал хотя бы однажды иметь возможность высоко поднять голову и предложить Джеку понюхать его задницу. Малькольм всегда чувствовал, что его не считают хорошим торговцем. Это был шанс, и Малькольм не хотел упускать его. Ему не хотелось, чтобы Глория думала, будто у него нет решительности. Ему не хотелось получать приказы от Джека. Все, чего ему хотелось — это ускользнуть в «Джентс» и пропустить там пару стаканчиков виски. Возможно, это удастся сделать чуть позже…

Гарри Ховелл надел белый пиджак, схватил блокнот и пошел состязаться в крике с лучшими дилерами лондонской опционной фондовой биржи. Он был крупным мужчиной, но выглядел не тучным, а скорее нездоровым и потрепанным. Ему было чуть за тридцать, у него было широкое, одутловатое лицо с красноватыми щеками, глазами и носом. Его здоровье заметно ухудшилось за последние четыре года. Прежде Гарри играл в регби за «Суонси», и успешно играл, до тех пор, пока в одной из драк не потерял три четверти правого уха. Тогда он решил оставить регби. У него были жидкие, но достаточно длинные волосы, чтобы скрывать искалеченное ухо.

В жизни Гарри были два пристрастия — регби и бридж. После вынужденной отставки из регби он пошел к карьерному консультанту, который сделал вполне естественное заключение, что такие склонности могут быть полезны только в одном месте — на лондонской опционной бирже. Спортивная удаль мгновенно сделала Гарри героем среди знакомых биржевых торговцев, а опыт участия в драках на полях регби оказался очень полезен в зале биржи. В спортивных и деловых битвах оказалось много общего.

Этим утром обстановка в зале биржи была не просто хаотической — она была сумасшедшей. Гарри протолкался в передние ряды толпы, действуя то умело нацеленным локтем, то пинком в середину голени. На бирже не было спортивных судей. Здесь Гарри чувствовал полную свободу, и это ему нравилось. Четыре года назад, когда Гарри появился здесь, он думал, что опционы — это что-то наподобие выбора между солью и уксусом, сыром и луком, или копченым беконом и обжаренным бифштексом… в общем, бесконечные опционы. Друзья, как же он ошибался! Здесь были всего два вида опционов — «затребовать», что означало, что ты намереваешься купить акции или пакеты акций какой-то компании за определенную цену, и «предложить», что значило, что ты собираешься продавать все это. За определенную цену, конечно.

Гарри работал с опционами. Он специализировался на финансовых акциях, то есть банковских и брокерских, несмотря на то, что бы ни предлагали другие рыночные прохвосты. Если кто-то из его клиентов — или напарников, как он называл их — считал, что будет выгодно купить акции какой-то компании, но не хотел выкладывать кучу денег заранее, он звонил Гарри и покупал у него опцион «затребовать». Если стоимость акций поднималась, напарник мог купить их по заранее обговоренной цене и придержать у себя, либо продать дороже. Если она падала, напарник терял деньги, но меньше, чем при покупке самих указанных в опционе акций. В то же время, если другие напарники считали, что какой-то пакет акций «двинется на юг» — упадет в цене, по официальной терминологии, они могли купить у Гарри опцион «предложить». Если стоимость акций падала, напарники могли продать их по гарантированной цене и сделать на этом кучу денег. Если же эти акции росли в цене, напарники, конечно, теряли деньги, но это были уже их проблемы.

Люди находили и теряли удачу на опционной бирже, особенно в такие дни, как сегодняшний. Это была игра для профессионалов, и если Гарри был любителем в регби, то в биржевом обмене он был подлинным профи. Если вникнуть в костяк бизнеса — опционы были весельем, опционы были опасностью, опционы были жизнью и кровью Сити. Быть опционным торговцем значило то же, что играть в регби против «Олл Блэкс» и «Бритиш Лайонс» одновременно. Ради этого стоило жить.

Гарри огляделся и поймал взгляд неуклюжего человека, поспешно пробирающегося через зал. Это был Хьюго Кент, журналист из «Файненшиэл Таймс», назначенный вести обзор деятельности опционной фондовой биржи для газеты. Гарри обожал писаку, в основном за то, что тот не походил на остальных людей в зале. Хьюго знал тринадцать языков и мог разговаривать на латыни — Боже, немного нашлось бы торговцев, способных поддерживать разговор с ним. Гарри подозвал Хьюго под предлогом, что хочет изложить ему свое представление о происходящем, и улучил возможность похлопать его по спине на прощание. Хьюго записал слова Гарри в блокнот, поблагодарил его и унесся прочь. Весь остаток дня он не мог понять, почему эти сумасшедшие люди в зале смеются над ним громче обычного. Только вернувшись домой и сняв пиджак, он обнаружил на спине записку, приколотую Гарри — «Пни меня в зад». Для Хьюго обстановка в зале опционной биржи была худшим из кошмаров, он сравнивал свою работу с назначением вести репортажи о деятельности зоопарка в аду. Для Гарри, напротив, биржа была олицетворением рая земного.

Переносный телефон, необходимый Гарри, как часть тела, внезапно зазвонил. Гарри приложил его к своему нормальному уху.

— Гарри Ховелл, ведущий торговец, торговец по высочайшему назначению Ее Величества…

— Гарри, это Алекс Фицджеральд из «Стейнберг Рот».

Гарри удивился. Конечно, он знал Алекса — Алекса знали все. Но Алекс редко отдавал приказы сам. У него была целая команда торговцев акциями и опционами, чтобы делать это для него.

— Фиц, старый напарник! Что я могу для тебя сделать? — Годы, проведенные в регби, выучили Гарри не пугаться никого. Он относился ко всем одинаково, будь это крутой рубака вроде Фица или тетушка Глэдис из Кардиффа. Тем не менее, ему было любопытно узнать, чего хочет от него Алекс. «Стейнберг» был одним из крупных торговцев на опционном рынке.

— Гарри, я хочу, чтобы ты начал покупать опцион «предложить» 260 от октября 92-го года на «Хэйз Голдсмит». Я хочу, чтобы ты покупал его благоразумно и последовательно, ты понял? Я хочу, чтобы ты купил до двадцати пяти тысяч контрактов, и никак не меньше двадцати тысяч. Покупай небольшими частями, о'кей? Даю тебе весь заказ, поэтому выполни его тщательно. Это не будет слишком трудно. Сделай все как можно лучше — и не беспокойся о цене.

— Правильно ли я вас понял, Фиц? До двадцати пяти тысяч контрактов, опцион 260, 1992 год, на «Хэйз Голдсмит»? — Гарри был поражен.

— Все правильно. Очень важно, чтобы ты покупал тщательно, постоянно, осторожно, незаметно. Ты понял меня, Гарри? Выполни это хорошо, и это будет для тебя большим бизнесом. Это на счет основных заказов «Стейнберга».

— Понял, Фиц. Сказано — сделано. Я сразу же этим займусь…

— Кстати, Гарри! Купи пять тысяч контрактов на мой личный счет, о'кей?

— Понял. Двадцать пять тысяч для «Стейнберга» и пять тысяч для мистера Фицджеральда, на личный счет.

Гарри сунул телефон в нагрудный карман и глубоко задумался. Алекс приказал ему купить двадцать пять тысяч контрактов, каждый контракт составлял одну тысячу акций, значит, получится двадцать пять миллионов — дьявольски большой заказ, на десять процентов превосходящий контрольную долю. Это означало, что Алекс считает, что акции «Хэйз Голдсмит» будут продаваться по цене 2,60 между текущей датой — шестнадцатым сентября и тридцать первым октября. Сейчас акции «Хэйза Голдсмита» шли по цене 3,98. Очевидно, у Алекса Фицджеральда из «Стейнберг Рот» были причины предполагать, что стоимость акций «Хэйз Голдсмит» упадет на тридцать процентов еще до конца октября.

Гарри присвистнул. Дурачь меня больше — подумал он. Если случай достаточно хорош для Алекса Фицджеральда, тем более он хорош и для Гарри Ховелла. Он купит еще пять тысяч контрактов для себя. Для Гарри Ховелла, на личный счет. Такое распоряжение — редкая удача. Оно заслуживает того, чтобы его отметить.

Было четверть одиннадцатого утра. Гарри направился в «Джентс», устроился поудобнее в туалетной кабине и вытащил из кармана гладкий бумажный пакетик. Он тщательно уложил клочок бумаги на колене, распечатал его, вынул из другого кармана нечто наподобие серебряной соломинки и вставил ее в ноздрю. Мгновением позже Гарри быстро окинул взглядом туалет и подошел к умывальной раковине. Он уставился на себя в зеркало. Тонкая ниточка крови тянулась из его ноздри к краю губы. Гарри вытер ее тыльной стороной ладони.

— Еще дельце на миллиард долларов, старый ты китаец, — пробормотал он, улыбнувшись своему отражению в зеркале. — Еще одно проклятое дельце на миллиард долларов.

Незадолго до одиннадцати утра, в маленьком офисе на Триднидль-стрит, команда экспертов казначейства и Английского Банка столпилась у экранов, показывающих состояние торговли на валютном рынке. Они ждали отчета о новостях. Моментом позже на экранах появилось объявление о повышении ссудных норм на два процента. Это означало, что базисные ставки поднялись на двенадцать процентов. Восемь пар глаз впились в маленький, мигающий экран, ожидая появления цены стерлинга в конце отчета. Они молча уставились на цифру 2,778, минимальное значение цены по шкале валютного обмена. Фунт накрепко прилип ко дну. Все, кто присутствовал в комнате, понимали, что все кончено. Битва за стерлинг — короткий, отчаянный блицкриг — была проиграна.

Было чуть позже шести утра, когда Майк Мичинелли услышал новости о резком взлете базисных ставок Великобритании. Он рано пришел в офис и принял единственно возможное решение. Двумя часами позже, когда американский рынок открылся официально, и Майк, и тысячи других американских валютных дилеров, финансовых управляющих, пенсионных фондов и корпораций начали продавать адское количество стерлинга. Миллиарды фунтов выплескивались на рынок, словно вода из сломанного крана. Центральные банки безуспешно пытались вычерпать этот поток — легче было вычерпать Атлантический океан.

Малькольм Фиачайлд рысцой прибежал в «Джентс», у него схватило живот. Терзавший его страх проявился жутким приступом поноса и Малькольм смыл его с помощью виски.

Глория смотрела на экран, ее глаза сузились до желтых, горящих тигриным огнем щелочек. Эти раззявы не подняли ссудные нормы достаточно высоко. Три процента, четыре процента могли бы помочь. Два процента — было слишком мало, слишком поздно. Ее ногти барабанили по жесткой крышке стола. Глория не могла выйти из игры сейчас. Ее единственной надеждой был второй взлет, который должен вызвать дальнейшее увеличение базовых ставок.

Когда Малькольм появился из туалетной комнаты, Глория свирепо глянула на него, ее глаза опасно блеснули, вызывая его сцепиться с ней. Они не обменялись ни единым словом. Малькольм дважды открывал рот, но не издал ни звука. Он ретировался в свой кабинет. Его хорошенькая секретарша — все женщины в отделении Малькольма были хорошенькими — просунула голову в дверь.

— Малькольм? Джек только что звонил из сиднейского аэропорта. Он летит сюда ближайшим рейсом из Сиднея.

— Сколько времени займет полет?

— Ну, если рейс прямой, то полет обычно занимает около суток. Значит, Джек будет здесь завтра к обеду.

— Открой окно, Джейн, пожалуйста, — нервно сглотнул Малькольм. — И прогони этих проклятых голубей с подоконника. У меня есть предчувствие, что он мне понадобится.

Его кишечник опять взбунтовался.

В два пятнадцать после полудня Английский Банк сделал свой лучший выстрел, прямо в борт валютного рынка. Базисные ставки поднялись до пятнадцати процентов, что должно было подействовать немедленно. Выстрел промазал на милю. Фунт заклинило на отметке 2,778, и Бог знает, что еще могло произойти до официального закрытия рынка.

Глория одиноко сидела за своим столом. Приятели-торговцы оставили ее следить за стерлинговым пакетом, а сами рьяно взялись продавать песету, лиру и датскую крону. Они продали все, что наскребли. Из-за плеча Глории выглянул Малькольм.

— Глория, — откашлялся он. — Я хочу, чтобы ты закрыла свою стерлинговую позицию. Продай ее.

— Ты удивляешь меня, Малькольм, — повернулась она к нему. — Ты даже не баранья голова, ты — траханый идиот. Не могу я сейчас продать стерлинговую позицию. Это же миллиард проклятых фунтов! По какой цене, по-твоему, мне их продавать?! Мы же опустим стерлинг до 2,70, если я начну выгружать позицию на рынок. Придется тебе пересидеть это, Мальк.

Плечи Малькольма ссутулились.

— Да, Мальк? — окликнула его Глория. — Это не моя позиция, это наша с тобой позиция. Постарайся об этом не забыть.

— Тогда нам конец. Мы провалились к дьяволу.

Глория пожала плечами.

— Смотри на это иначе, детка. Что мы потеряем, если задержим позицию на пару дней, пока положение на рынке не успокоится? Всего лишь деньги.

Всего лишь деньги. Им предстояло потерять от тридцати до сорока миллионов фунтов, если Малькольм сделал подсчеты правильно, и он был не уверен, что обойдется только этим. Глория была права в одном — сегодня они ничего не могли сделать. В четыре часа дня центральные банки были обязаны остановить валютную интервенцию. После этого рынок будет тощим. Они были вынуждены дожидаться четверга, а там смотреть, не увеличится ли вместимость рынка. Может быть, люди проспятся, воспримут как неизбежное взлет процентных норм и фунтом даже можно будет торговать к четвергу.

Малькольм решил оставить основных сотрудников на ночное дежурство, на всякий случай. Остальные пусть собираются и расходятся по домам. Бог знает, уцелеет ли их работа, будет ли им куда вернуться. Сам Малькольм решил заночевать в офисе. В любом случае, Джек ожидал бы от него этого.

В шесть вечера Глория, Малькольм и несколько других торговцев сидели кружком в деловой комнате, пили виски и шутили. Малькольм усердно напивался. Ему не нравились эти шутки — от них отдавало могильным юмором.

— Сколько человек погорело на крахе стерлинга? — спрашивал Дик Роджерс.

— Сколько? — хором повторили все, кроме Малькольма.

— Только двое — Норман Ламонт и Глория Мак-Райтер.

Все надрывались от смеха, смеха безнадежности. Малькольм содрогнулся. Это было вовсе не смешно.

— Слышите, парни? — сказал он, прокашлявшись. — Незачем вам всем здесь околачиваться. Этой ночью я останусь здесь — мне нужно только двоих человек на телефон…

— Я всегда говорила, что трое — это уже толпа, Мальк, — заявила Глория. — Как насчет того, чтобы мы с тобой вдвоем подежурили в отделе? Как-никак, ты здесь мой главный мужчина…

Малькольм вспыхнул. Он не спал с Глорией — пока. Однако, у всех в отделе создалось впечатление, что они с ней состоят в особых отношениях. Глории было не знакомо слово «благоразумие».

— Хорошо, Глория, меня это устраивает, — он попытался высказаться в отрывистой, деловой манере, но его голос дрогнул. — Остальные могут расходиться. Глория — я, гм, буду у себя в кабинете, если потребуюсь.

Он удалился с надменным видом, но не достаточно быстро, чтобы не услышать комментарий Дика Роджерса:

— Это значит, Глория, что он засядет в мужскую комнату и наложит там куч со страху!

Малькольм пошел дальше, сопровождаемый взрывами грубого хохота.

Майк в Нью-Йорке чувствовал себя хорошо. Может быть, он и потерял деньги на кроне, но теперь был близок к тому, чтобы вернуть их продажей стерлинга. Он немного сожалел, что находится не в Лондоне — было бы забавно оказаться в своем отделе, в центре событий. Но он мог полностью контролировать свою позицию и из Нью-Йорка. Кроме того, Алекс Фицджеральд дал Майку прямое указание оставаться в Нью-Йорке, пока его не вызовут домой.

Вдруг все десять линий его телефона вспыхнули зеленым и замигали. Майк проигнорировал их — он не отрывался от экрана, быстро просматривая последние новости. Он прочитал их еще раз, уже медленнее. Нет, он не ошибся. Это было официальное сообщение.

В семь часов тридцать шесть минут вечера по лондонскому времени Норман Ламонт выступил с официальным заявлением казначейства и сообщил мировой прессе, что Великобритания приостанавливает действия на валютном рынке.

— Майкл! Фицджеральд требует тебя по пятой линии!

Майк нажал кнопку телефона.

— Да? Это Майк Мичинелли. — Майк сел на стул. Кажется, его вызывали домой. — Ты хочешь, чтобы я вернулся в Лондон, Фиц?

— Дьявольски. И немедленно.

— Большие новости, Фиц, ты слышал? О том, что случилось сейчас? Ламонт отступает, стерлинг падает — держу пари, что до 2,60, как по-твоему? Что за день, босс, что за день! Ты говоришь, шведы установили курс на пятьсот процентов? Неужели ты веришь этому?

— Майкл, я хочу, чтобы ты ушел из отдела.

— Ты разыгрываешь меня.

— Нет. Оставь отдел и иди в офис Ломбарди на шестой этаж. Там пусто, так как Ломбарди сейчас сидит за дверью моего кабинета. Иди туда и немедленно позвони мне по личному телефону. Понял? Сделай это немедленно.

Майк озадаченно тряхнул головой, положил трубку и, быстро пройдя через этаж сделок, вызвал лифт. Он поднялся на шестой этаж и дошел до углового кабинета Ломбарди. Секретаря Ломбарди не было поблизости. Майк вошел в кабинет, закрыл дверь и позвонил Фицу.

— Майкл, — сказал тот. — Это — то самое событие. Рынок пошел в том направлении, которого мы ждали.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, Фиц.

— Тогда слушай внимательно. Я скажу это только однажды. Ты не будешь партнером, Майк — ни в этом году, ни в следующем, ни до самого двухтысячного года. Мы хотим купить «Хэйз Голдсмит». Ты хочешь заработать много Денег. Я тоже. У нас одни и те же нужды. Все, что ты должен сделать — это позвонить Глории Мак-Райтер. Позвони этой суке и договорись с ней, чтобы она подтвердила, что заключила с тобой сделку сегодня, до четырех часов дня по лондонскому времени. Ты продал ей один миллиард фунтов по курсу 2,778 к немецкой марке — с этой ценой закрывался лондонский рынок — в четыре часа дня, сегодня. Сам выпиши документ на эту сумму, и она пусть выпишет такой же документ. Ты получишь пять миллионов фунтов премии к тридцать первому декабря. Ты меня слышишь? Пять миллионов фунтов! Сколько дать Глории, решай сам. Вы с Глорией можете делать все что угодно. Хочешь оставаться в банке — оставайся. Если захочешь вытряхнуться оттуда и начать собственное дело, я поддержу тебя.

Майк долго молчал.

— Фиц, мне все это очень не нравится, — ответил наконец он.

— Доверься мне, Майк. Тебе все это очень понравится. Я улажу все, что только ни придумает твоя дурацкая фантазия.

— А как быть с магнитофонными записями, Фиц? Все сделки записываются на ленту.

— Но не эта, Майк. Выслушай меня. Когда ленты берут, чтобы их прослушать?

— Когда сделка спорная.

— Правильно. Ну, а эта сделка не будет спорной. Ты зарегистрируешь ее, а когда завтра утром в «Хэйз Голдсмит» все выяснится, Глория подтвердит, что заключила ее, ведь так?

— Кто-нибудь может настоять на прослушивании лент.

— Никто не будет прослушивать ленту, Майк. Единственного парня, который может это сделать, нет в стране. Когда он вернется в Лондон, все уже закончится. Лента будет стерта, данные пропадут.

— Мне не нравится это, Фиц, — не соглашался Майк. — А если кто-то докопается?

— Об этом будут знать только три человека, Мичинелли. Ты, я и любезная дама. Уж не думаешь ли ты, что я проболтаюсь? Или ты думаешь, что Глория явится к боссу и скажет — эй, сопляк, посмотри, законно я протрахала твои деньги или это была жульническая сделка? Или, может быть, ты кому-нибудь расскажешь? Я в этом сомневаюсь. Не забудь — чем больше тянешь с делом, тем труднее его сделать. Итак, скажи мне одно, Майк.

— Что?

— Ты заключил сегодня сделку с Глорией Мак-Райтер?

Майк ответил не сразу. Он не мог даже размышлять. Его желудок мутило, в голове стучало — он отдавал себе отчет в том, что принимает жизненно важное решение. Чего же он хотел? Пять миллионов фунтов и пожизненную зависимость от Фица? Пять миллионов и возможность делать все, что захочется? Пять миллионов и свободу? Или дурацкий ноль и самоуважение?

— Разумеется, сегодня я заключил сделку с Глорией Мак-Райтер, — медленно произнес он.

— Прекрасно, Майк. Чем ты торговал?

— Я продал Глории миллиард фунтов стерлингов. Против немецкой марки.

— По какому курсу?

— 2,778 к немецкой марке. Курс, по которому закрылся Лондон.

— Во сколько ты заключил сделку?

— В три часа пятьдесят семь минут вечера, Фиц. Три пятьдесят семь.

— Ты хороший парень, Мичинелли. Счастливо тебе провести время в Нью-Йорке. Ты должен и впрямь хорошо провести этот вечер. Найди себе леди — можно и не совсем леди — и покажи ей, как ты умеешь хорошо проводить вечер. За меня. А затем срочно возвращайся в Лондон. Ну, не слишком срочно, прилетай назад в пятницу, о'кей? А пока нам лучше распрощаться, Майк. Для звонка тебе лучше всего использовать линию Ломбарда, понял?

— Да, я так и сделаю. Рад был поговорить с тобой, Фиц.

— Взаимно. Мне всегда приятно разговаривать с богатыми людьми. Пока, Мичинелли, дружище.

Алекс Фицджеральд положил трубку и набрал телефонный номер Кандиды.

— Это я. Наше дело наготове. Мы его сделаем на отступлении с валютного рынка. Тот парень уже нацелен. Теперь ты должна устроить один пустячок, Кандида. Вызови сегодня Малькольма из офиса и задержи его где-нибудь до завтрашнего утра. Любыми средствами. Завтра, около девяти утра, позвони Джоанне Френч в «Таймс» и расскажи ей, что случилось. Она распространит это для нас.

— Хорошо, договорились.

— Мы приехали, Кандида! Это заняло восемь лет, но мы это сделали! Вместе.

Кандида положила трубку. У нее не было чувства совместного достижения. Она чувствовала себя одинокой и была довольна этим. У нее были свои дела.

Когда Майк положил трубку, слезы обжигали его глаза. Что бы он только ни отдал — может быть, не пять миллионов фунтов, но что-нибудь еще — за то, чтобы иметь возможность позвонить кому-нибудь и попросить совета. Если бы он был с Тедди, можно было бы посоветоваться с ней. С кем еще он мог бы поговорить? Не с родителями — он не разговаривал с ними годами. Он даже не сообщил им о разрыве помолвки. В любом случае, они ничего не понимали в подобных ситуациях. Кому еще можно было позвонить? Знакомым торговцам? Невозможно. Кому-то из старых друзей? У него их не было. Были парни, с которыми он играл в покер, были парни, с которыми он играл в футбол, были даже парни, с которыми он пил — но не было никого, с кем бы он откровенно разговаривал.

Единственным человеком, которому Майк доверял, был Алекс Фицджеральд. Единственным человеком, которому он мог сейчас позвонить, была Глория Мак-Райтер. Майк отбросил волосы со вспотевшего лба и набрал ее прямой телефон. Он долго слушал гудки. Ведь должен кто-то оставаться в «Хэйз Голдсмит» — черт возьми, сейчас только восемь часов вечера, в самый драматичный день за всю историю валютной торговли. Они должны были кого-то оставить дежурить в отделе.

— Дд-а? — голос Глории звучал безжизненно.

— Глория, это Майк.

— Нн-у, знаешь… Как дела, Мичинелли?

— Все хорошо, Глория. Я хотел узнать, как у тебя дела.

— Ну, мы с боссом остались удерживать крепость. Мы немного выпили, чтобы отпраздновать…

— Отпраздновать?! Глория, ты, наверное, свихнулась. Какого дьявола вы празднуете?

— Мой босс празднует баснословные прибыли, которые мы, возможно, получим завтра. Он до того надрался, что думает, будто мы вылезем из этой истории пахнущими розой. У меня не хватает духа сказать ему, что его У-ВО-ЛЯТ. — Глория выговорила слово по складам, будто разговаривала с ребенком. — Лично я праздную свое опьянение.

— Так ты думаешь, что все кончено, Глория? — Майк заговорил, тщательно выбирая слова. Он знал, что их разговор записывается на магнитные ленты, установленные в телефонах комнаты сделок «Хэйза Голдсмита», и следил за каждым оброненным словом.

— Угу, — вздохнула Глория. — Все кончено. Мы пропали. Лучше бы я никогда не уходила из «Стейнберга», Мичинелли. Я сделала огромную ошибку.

— Разве это? А не то, что случилось в четыре часа?

— Четыре часа? — недоуменно спросила Глория. — Да, возможно, — она не могла вспомнить, что случилось в это время. Может быть, он намекал на то, что эти ублюдки решили отступить с рынка?

— Глория, у тебя есть с собой переносный телефон? — спросил ее Майк.

— Конечно.

— Переключись на него, о'кей? Мне нужно поговорить с тобой минутку.

Малькольм видел, как Глория разговаривает по телефону. Он наблюдал за ней сквозь стеклянную стенку кабинета и размышлял о завершении дня. Какая-то насмешка судьбы была в том, что сегодняшний день закончился подобным образом. Малькольм ожидал, что это будет день его триумфа, а тот оказался днем его крушения. У Малькольма не было никаких сомнений, что завтра к обеду его уже уволят. Словно в насмешку, в этот знаменательный день у него получилась лучшая интимная игра за всю жизнь. Словно в насмешку, он получил ее с женщиной, из-за которой теперь лишится работы и вряд ли где-нибудь устроится снова.

Его телефон зазвонил.

— Малькольм Фиачайлд.

— Милый, это я.

— Кандида! — подскочил Малькольм. Кандида никогда не звонила ему в офис. Она вообще очень редко звонила ему.

— Милый, сегодня был такой ужасный день — Бог знает, как я перенесла это напряжение, а ведь для меня это не так близко и не так важно, как для тебя. Как ты себя чувствуешь?

— Кошмарно.

— Знаешь, я подумала, что тебе нужно немножко… подкрепить себя. Я сейчас дома. Готовлю ужин. У меня тут бутылочка шампанского на льду. Бери такси и приезжай сюда.

— Кандида, дорогая, мне это очень приятно, но сегодня вечером я не могу. Я должен следить — вдруг произойдет что-то еще. Я отвечаю за работу отдела…

— Малькольм, тебе нужно поесть. Тебе нужно расслабиться. Ты сможешь лучше заниматься своими делами, если поешь и отдохнешь. Я знаю, что тебе сейчас нужно, — уговаривала его Кандида. — Ты уйдешь из офиса ненадолго. Мы спокойно поужинаем, ты примешь горячую ванну, а я потру тебе спину. Затем ты свеженьким вернешься в офис. Ты будешь в наилучшей форме, я обещаю. Малькольм? Позволь мне помочь тебе. Ты так много мне помогал…

Малькольм не мог сопротивляться этому. Он покосился на Глорию, которая разговаривала уже по переносному телефону, и выскользнул из офиса, оставив пиджак на спинке стула и открытый портфель на столе, чтобы зашедшие люди думали, будто он где-то в здании. Это был старый трюк, но работал безотказно.

Майк быстро затянулся сигаретой. Все получилось прекрасно. Если кто-то прослушает ленту, то подумает, будто Глория заключила сделку с Майком в четыре часа, а затем напилась. Выглядело очень правдоподобно. Он набрал номер переносного телефона Глории.

— Глория, я придумал, как тебе выпутаться из этого. Ты ведь потеряешь работу, верно?

— Держу пари, что да. Ты хочешь предложить мне работу?

— В некотором смысле. Я хочу заключить с тобой соглашение.

— Тебе незачем заключать соглашения, мой сладкий. Просто забери отсюда свою дурочку, и она до конца дней своих будет помнить… — голос Глории сорвался.

— Глория, я хочу, чтобы ты выписала документ о сделке. Скажем, ты купила один миллиард фунтов у «Стейнберг Рот», Нью-Йорк, в три пятьдесят семь после полудня — до объявления — по обменному курсу 2,778.

— Мичинелли, ты кое-что забыл. У меня по документам уже есть миллиард фунтов по средней цене 2,8085.

— Я не забыл, Глория. Именно потому я это и говорю. Тебе нечего терять. Ты, считай, уже за дверью. Даже если ты избавишься от позиции по цене 2,70, в чем я сильно сомневаюсь, ты потеряешь тридцать восемь миллионов фунтов. Я уже вижу, как ты идешь с Уолл-стрит на Ливерпуль-стрит. Завтра утром ты скажешь, что заключила сделку в четыре, до того, как центральные банки удалились с рынка, потому что твердо верила, что завтра с утра цены на стерлинг резко подскочат. Как ты могла предвидеть, что Ламонт отступит с рынка? Ты решила удвоить позицию, чтобы уменьшить среднюю цену. Ну, ошиблась ты. Ну, рискнул «Хэйз» двумя миллиардами, не одним. Подумаешь, большое дело. Ты в любом случае прогораешь. Если ты сделаешь то, что я предлагаю, я выпишу тебе чек на миллион фунтов — или возьмешь деньгами, если тебе так больше нравится — на черный день. Такой, как завтра. Если не сделаешь, то выйдешь за дверь с пустым карманом и бумажкой об увольнении в руке. Я сомневаюсь, что босс даст тебе блестящую рекомендацию. Что ты на это скажешь, Глория?

— Мне нравится это слышать, Мичинелли. Рассказывай дальше.

— Дальше нечего рассказывать, а тебе нечего терять. Выписывай документ, и завтра пойдешь по магазинам. И никаких вопросов. Мы никогда не упомянем этого снова. Я просто вручу тебе чек.

Глория подтащила к себе стопку бланков документов о сделках и взяла ручку.

— Все, что ты должна сделать, моя милая, — Майк все еще уговаривал Глорию, — это заполнить жалкий деловой листочек. Один миллиард стерлингов, куплен у «Стейнберг Рот», Нью-Йорк, в три пятьдесят семь после полудня, время лондонское, шестнадцатое сентября, по курсу 2,778 немецкой марки. Ничего не может быть легче.

— Ты прав, Мичинелли. Я уже выписала его. Это не заняло и минуты.

— А теперь иди в расчетную комнату и оставь его в папке для завтрашней обработки. Затем иди в магазин и купи себе что-нибудь из одежды. Я поговорю с тобой в субботу вечером.

— Я лучше не пойду за одеждой, а останусь здесь.

— Как хочешь, Глория.

— Эй, Мичинелли? Почему ты это для меня сделал?

— Я хочу помочь тебе вылезти из грязи, Глория. Я добрый парень, и ты мне нравишься.

— Ты законченный негодяй, но плевала я на это.

Два документа были выписаны. Так из-за трех телефонных звонков и двух жалких клочков бумаги «Хэйз Голдсмит» потерял более ста миллионов фунтов, и почти половину этой суммы присвоил «Стейнберг Рот».

Кандида не спала, она ждала. Рядом с ней, слегка похрапывая, спал Малькольм. Вечером она стала убеждать его лечь в постель, что оказалось нетрудно, и заняться с ней любовью, что оказалось гораздо труднее, если учесть количество алкоголя, принятого Малькольмом, а затем поспать, что оказалось легче всего. Малькольм всегда засыпал после сношения. Иногда он засыпал и до него.

Кандида ждала, когда зазвонит телефон. Она знала, что Фиц позвонит первым, и держала руку прямо на трубке, чтобы сразу же поднять ее и не тревожить вполне заслуженный отдых Малькольма. Телефон зазвонил.

— Алло? — приветливо сказала она.

— Это я, — раздался в трубке голос Фица. — Все сделано. Как часы. Все твои заботы позади, детка. Ты можешь отдыхать или заниматься всем, что забредет в твою хорошенькую головку. Я хочу поблагодарить тебя за помощь, Кандида. От всей глубины своего сердца.

— Это большое удовольствие — сотрудничать с тобой, Фиц.

— Да? Ну, гораздо больше удовольствия исходит от тебя, детка.

— Приятно слышать.

— Как ты думаешь, могу я прийти к тебе с визитом, чтобы отпраздновать дело?

— Здесь будет немного людно. Я не одна…

— Только не говори мне, что этот придурок все еще у тебя. Ты перевыполняешь долг, моя сладкая. Ты — стопроцентный профессионал, должен заметить.

— Ну, я подумала, что так для нас будет безопаснее. Я не хочу, чтобы он бродил по офису.

— Надеюсь, что ты не совсем попусту потратила время, детка. Надеюсь, ты что-то получила с этого, понимаешь, что я имею в виду?

Слушая Фица, Кандида могла представить выражение его лица — оно расплылось в похотливую ухмылку.

— Нет, Фиц. Я ничего не имела с этого, — твердо сказала она. — Я никогда не использовала этого типа для развлечения, и в сексе, разумеется, тоже. Ты это знаешь.

— Тогда оставь это мне, детка. Будь для меня наготове.

— Буду. — Кандида положила трубку, расслабленно откинулась на подушки и уставилась в ночную темноту спальни. Белая хрустящая простыня плотно облегала ее груди.

Конечно, она не получала удовлетворения с Малькольмом. Кандида не получала удовлетворения и с Фицем, хотя тот не догадывался об этом. Она не могла вспомнить, когда в последний раз получала удовлетворение. Проблема была в мужчинах — по крайней мере, в тех, которых она знала. Они никогда не использовали в близости ничего, кроме членов, никаких частей поприличнее… ни сердец, ни тем более мозгов. Ей было противно, что Фиц не использует мозги, занимаясь любовью. В конце концов, он же был умным человеком. В каком-то смысле, Кандиде меньше претило занятие любовью с Малькольмом. Она подозревала, что тот вообще не имел мозгов, там было не на что жаловаться.

Она взглянула на него сейчас — тихого, мирного, даже улыбающегося. В первый раз Кандида задумалась о том, чем все это кончится для Малькольма. Если трезво рассуждать, он потерпел крах. Возможно, он никогда больше не получит работу. Кандида не держала зла на Малькольма, она не хотела ему ущерба, но не видела, как избежать этого. Значит, быть по сему.

Малькольм продолжал храпеть. Кандида была близка к тому, чтобы выпихнуть его из постели. Он послужил ее целям и больше не мог сделать ничего, что нарушило бы ее тщательно выношенные планы. Она задумалась о следующей стадии плана, пытаясь догадаться, что предпримет Джек. Когда он вернется из Австралии, не только Малькольм, но и весь рынок будет знать, что «Хэйз Голдсмит» понес сокрушительные потери.

Тогда цены на акции «Хэйза» резко упадут, и Алекс Фицджеральд получит огромную прибыль — частью за продажу валюты, частью за прибыль с опционов. Он продолжит скупку акций «Хэйз Голдсмит». Когда у Фица будет достаточно опционов, чтобы стать владельцем контрольного пакета акций торгового банка, он со временем поднимет цены на эти акции до того уровня, какой сочтет нужным. Алекс говорил ей, что остались дни, а не недели до того времени, когда Джек Делавинь назовет его боссом. Эта мысль вызвала улыбку на лице Кандиды.

Кандида вновь взглянула на Малькольма. Она была в добром настроении, ей хотелось сделать жест благодеяния. Так и быть, она даст ему выспаться. Наверное, это последний беззаботный сон Малькольма на долгое время вперед. Может быть, она даже сварит ему кофе завтра утром.

Глава четырнадцатая

Глория сидела на столе Малькольма, покачивая ногой, ее губы сложились в недовольную гримасу.

— Я не могу поверить, что ты это сделала, Глория, — отказывался Малькольм. — Скажи мне, что ты не делала этого. Ты издеваешься надо мной, верно?

— Нет, Малькольм. Я повторяю, что заключила сделку прямо перед закрытием рынка, около четырех, с Майком Мичинелли из «Стейнберга».

Малькольм недоверчиво потряс головой.

— Но я помню, что вчера после обеда мы разговаривали о позиции в миллиард стерлингов. А теперь ты говоришь мне, что у нас два миллиарда? Это невероятно. Я знаю, тебе просто хочется подразнить меня.

— Зачем мне это делать, дружок? Это не шутки для нас обоих. Когда мы разговаривали вчера, у нас был миллиард. Но позже, в четыре часа, я подумала, что курс, скорее всего, поднимется сразу же после закрытия рынка. Я подумала так потому, что валютная интервенция не сработала, а эти Мэр и Ламонт дали рынку «абсолютное обязательство». Поэтому я купила еще миллиард. Я думала, что ночь спустя мы получим прибыль, которая покроет наши потери. Я ошиблась, признаю. Я не предполагала, что они до того отступятся от своих обязательств, что уйдут с рынка. Я сделала ошибку в рассуждениях… небольшую.

Малькольм чуть не подавился на этом слове.

— …большую ошибку в рассуждениях, — поправилась Глория. — Но не писай за это на меня. Ты должен писать на Мэра и Ламонта. Они — настоящая команда, эти двое. Потрясающий дуэт.

Малькольм так и сел. Он не мог сдержать дрожь.

— Но почему ты ничего не сказала мне, Глория?

— По правде говоря, Малькольм, я сказала это тебе. Я отчетливо это помню. Мой рот был занят твоим, хм, членом, — она выговорила это слово с жутким акцентом, — и я на момент освободила губы, чтобы сообщить тебе, что мы изменили позицию. Должна заметить, милок, ты выглядел изрядно довольным, но может быть, ты не совсем понял, что я сказала… — Глория скосила на него уголок глаза.

Малькольм стиснул голову руками, прижав пальцы к глазам. Он ничего не помнил. Он еще мог вспомнить интимную близость, но не помнил никаких разговоров. Придя домой к Кандиде, он уже едва держался на ногах, а когда они закончили ужинать, едва ли был способен вспомнить, как его зовут.

— Может быть, ты не хочешь говорить Большому Джеку, что я рассказывала тебе об этом? — почувствовал он у себя на шее руку Глории. — Может быть, нам лучше не упоминать о том, что здесь происходило прошлым вечером? — Глория толкнула ногой мусорную корзину. — Может быть, ты выкинешь бутылку из-под виски из мусорницы?

Малькольм застонал.

— Может быть, сейчас мне начать закрывать позицию? Как насчет этого, босс?

— Да. Конечно, ты права. Закрывай позицию. Продай ее всю. Продай эти чертовы стерлинги, пока дела не пошли еще хуже. Какой сейчас курс?

Глория перегнулась через него, чтобы взглянуть на экран. Даже находясь в таком потрясенном состоянии, Малькольм почувствовал возбуждение от ее терпкого солоноватого запаха.

— Курс около 2,65, но рынок очень тощий, — сообщила Глория. — Не знаю, удастся ли мне спустить все. Кажется, основная активность идет вокруг кроны, франка и иранской валюты. Все они двигаются на юг — падают.

Малькольм сидел, обхватив голову руками.

— Делай все, что хочешь, Глория, — безнадежно сказал он. — Продавай все, что можешь. Мне нужно подумать о том, что я скажу Джеку.

Малькольма удивляло, почему Глория обо всем говорит так спокойно. Он знал, что она потеряет работу, да и она наверняка это знала, но все-таки вела себя так, будто проиграла в игру «Счастливый случай». Чепуха. У него не было времени переживать из-за Глории. Пусть она сама заботится о себе. Ему следовало побеспокоиться о собственной шее.

Казалось, прошло совсем немного времени, когда Джек примчался в его кабинет. Малькольм взглянул в бледное, осунувшееся лицо Джека и выдавил нервную улыбку. Он почувствовал приступ раскаяния.

— Малькольм! Один из сотрудников отдела только что сказал мне, что в настоящее время у нас есть два миллиарда стерлингов, купленных по средней цене 2,793. Я чуть не уволил его с позором. За гнусное чувство юмора. — Джек говорил очень тихо, его тон был скорее угрожающим, чем злым. — Не будешь ли ты так добр объяснить мне, почему по нашему отделу летают такие дикие слухи?

Малькольм не смел посмотреть Джеку в глаза.

— Это правда, Джек, — пробормотал он. — Боюсь, что это правда.

— Ты, наверное, совсем сошел с ума. Как это может быть правдой?

Малькольм зашуршал бумагами на столе.

— Как ты помнишь, у нас была позиция на миллиард фунтов стерлингов, мы играли на повышение…

— Продолжай.

— Ну, вчера после обеда, мы — то есть Глория — решила ее удвоить.

— Глория решила ее удвоить? — Джек медленно повторил слова, тщательно выговаривая каждый звук.

— Это так. Она считала, что главный подъем курса произойдет сегодня утром.

В комнате наступило молчание.

— Только этого не случилось, — тупо добавил Малькольм.

— Но, Малькольм, я предполагал, что после объявления об отступлении с рынка ты приказал Глории продать позицию в Нью-Йорк?

Малькольм не ответил.

— Малькольм, будь добр, взгляни на меня. — Джек, увидев покрасневшие глаза и виноватое выражение лица Малькольма, догадался, в чем было дело.

— Ты продал позицию, Малькольм?

— Ну, не совсем. Не полностью. Нет еще.

Джек оперся руками на стол Малькольма, наклоняясь вперед, пока его лицо не оказалось в нескольких дюймах от лица Малькольма.

— Почему — нет? — задал он прямой, открытый вопрос.

— Меня не было в офисе. Я ничего об этом не слышал до сегодняшнего утра.

Джек отстранился от стола. Ему хотелось ударить Малькольма. Он еще никогда в жизни не хотел избить кого-нибудь сильнее.

— Понятно. — Джек уставился в окно, выходящее на Каннон-стрит. — Малькольм, будь добр, представь мне все торговые отчеты, все документы о сделках за вчерашний день, и попроси Глорию подойти к нам. Вы ведь еще не прослушивали магнитофонные ленты?

— Ленты? — смутился Малькольм. — Нет, мне это не пришло в голову. Здесь нет никаких уловок, Джек. Глория подтвердила сделку. Все оформлено и записано должным образом.

— Я бы хотел немедленно просмотреть записи, Малькольм, — в голосе Джека прозвучало ледяное презрение.

Джек изучил деловые отчеты перед разговором с Глорией и Малькольмом. Бумаги были в полном порядке. На документе было ясно написано — три пятьдесят семь после полудня, количество равнялось одному миллиарду фунтов, по курсу 2,778, самому низкому из возможного курса фунта на рынке. Факты подтверждали рассказ Малькольма. Бровь Джека поднялась вверх, когда он увидел, что противной стороной сделки является «Стейнберг Рот», но это было вовсе не удивительно. Банк был крупным игроком на рынке, одним из немногих учреждений, способных заключить подобную сделку, а у Глории, конечно, там оставались знакомьте со времен ее работы в «Стейнберге». Только две вещи вызвали недоверие Джека. Во-первых, он не мог поверить, что Малькольм так рано ушел из офиса в Черную Среду, как прозвали этот день газеты. Еще он не мог поверить, что Глория была достаточно убеждена в правильности своих рассуждений, чтобы купить второй миллиард стерлингов. Она брала на себя огромный риск для получения сравнительно небольшой прибыли в случае успеха. И она вопиюще ошиблась.

— Глория, ты обсуждала сделку с Малькольмом до ее заключения? — уточнил у нее Джек.

Глория опасливо покосилась на своего босса и быстро ему подмигнула.

— Нет. Я считала, что могла ее заключить, верно?

— Верно, могла.

— Это не значит, что сделка незаконна? Мы не можем отменить ее? — встрепенулась Глория.

— К несчастью, нет. Таковы установки торговли. Ты заключила сделку, с разрешения руководства, или без разрешения, а «Хэйз Голдсмит» — не такое учреждение, которое отказывается от сделок. Я мог бы вступить в переговоры со «Стейнберг Рот» и объяснить, что сделка такого размера превосходит твои лимиты, но они совершенно резонно могут мне ответить, что считали, что она заключена с разрешения руководства. Не такое уж необъяснимое предположение. — Джек хмуро взглянул на Малькольма. — Я мог бы также приказать провести расследование, на основании того, что считаю эту сделку мошеннической, и не уверен, что это не наилучший способ действий. Тем не менее, пока мы должны рассчитаться со «Стейнбергом», а затем попытаться договориться с нашими страховщиками. Я подозреваю, что нам предстоит выдержать очень трудную схватку, чтобы вернуть деньги. У нас нет страхового полиса, защищающего от безумия или идиотизма некоторых торговцев. Как у нас текущее положение? Сколько вы продали?

— Около четырехсот миллионов.

— Значит, у нас на длинной позиции еще полтора миллиарда стерлинга, правильно?

— Плюс-минус фунт. — Глория выглядела почти довольной.

— Хорошо. Малькольм, прикажи Марку Митчелсу принять позицию Глории и закрыть ее. Продавайте по любой цене. Глория, я хочу, чтобы сегодня ты ушла из офиса.

— Меня выгоняют? — она дерзко уставилась на Джека, тот хладнокровно встретил ее взгляд.

— Нет. На данный момент я подозреваю тебя в недозволенной торговле, — он обернулся к Малькольму. — Это правильно, Фиачайлд? Торговля была недозволенной?

— Ох, да-да. Абсолютно. Да, — поспешно забормотал Малькольм, избегая смотреть на женщину.

Джек медленно повернулся к Глории и заметил полный презрения взгляд, которым она наградила Малькольма. Такой взгляд мог означать только одно — Малькольм одобрил действия Глории, а теперь подставляет ее в качестве козла отпущения. Этот человек был ему омерзителен.

— Глория, ты пока задержана. Вероятнее всего, твой рабочий контракт будет расторгнут, но сначала мне нужно ознакомиться с формальностями. Оставь свой контактный телефон секретарю, а я позвоню тебе в ближайшие несколько дней.

— С удовольствием, Джек.

Глория неспешной походкой вышла из комнаты. За ней последовал Малькольм, нервно загребая ногами. Он догнал ее у лифта.

— Глория? Глория, подожди!

Она обернулась и благословила его самой широчайшей и натуральнейшей улыбкой.

— Да, дружок?

— Я всего лишь хотел сказать… Я всего лишь хотел сказать… — он взял ее руку в свои. — Я всего лишь хотел сказать, что сделаю для тебя все, что в моих силах — все что угодно — стоит тебе только произнести слово.

— Хи-хи, как это мило с твоей стороны, Мальк. — Глория, казалось, глубоко задумалась. — Знаешь, дружок, кое-какую мелочь ты можешь сделать…

— Скажи. Все что угодно. В самом деле.

— Ты можешь поцеловать мою задницу.

Глория сверкнула ему всеми своими безукоризненными зубами и вошла в лифт.

Тедди частым гребнем прочесала контракт ван Бадингена, чтобы предупредить любые оговорки. Ей хотелось уладить это дело. Сегодня ей было немного досадно, что она не принимала участия в грызне и суетне инвестиционных банков. Тедди могла себе представить дрожь и волнение, царившие в комнатах сделок во время этой бешеной обстановки на рынке, и почти сожалела, что, будучи вербовщиком, оставалась за пределами игрового поля.

Но, как сказала Кандида, в конце игры вербовщики возвысятся, словно судьи. Подобный рыночный кризис вызовет в Сити волну реорганизаций, а значит, пойдут наймы и увольнения, у вербовщиков появится больше работы и ЭРК высоко поднимет голову на поле битвы. Тедди не совсем была согласна с тем, что вербовщики подобны судьям в этой игре — они гораздо больше напоминали ей грифов, растаскивающих гниющие трупы. Как бы там ни было, это добавляло вкуса ее жизни. Она заглянула в кабинет Кандиды, чтобы задать пару вопросов о пенсионных правах.

Кандида, как всегда, была на телефоне.

— Джоанна? Это Кандида, — она указала Тедди, чтобы та села.

— Я услышала этим утром кое-какую новость и подумала, что тебе она покажется интересной, — хмыкнула она. — Да, мне кажется, что хорошая. Она касается Черной Среды… Допустим, одна маленькая птичка рассказала мне, что вчера, в конце рабочего дня, торговец — пусть он останется безымянным — некоторого банка на Каннон-стрит купил миллиард фунтов, незадолго до объявления Ламонта… Да, это случилось на Каннон-стрит, дом двадцать два. Ну, скажу тебе, они потеряли весьма значительную часть капитала. — Кандида рассмеялась. — Ты можешь все проверить сама. Джо, я не могу этого сделать, но я уверена в этом, да. Ты можешь добавить еще такой факт, что никто из обоих старших директоров — Фиачайлд и Делавинь, если ты хочешь знать их имена — не был на месте во время кризиса. Нет, я не знаю, где они были, откуда мне это знать? Я подумала, что тебе это понравится. Нет, за это ты мне ничего не должна. Это просто так. Хорошо, пусть будет ленч. Ты идешь на ленч в Гильдию? Да, я по глупости согласилась рассказать по шестой форме о карьере женщин в Сити. Ну, пока.

Кандида с сияющей улыбкой повернулась к Тедди.

— Это Джоанна Френч из ежедневника «Таймс». Мы с ней вместе учились в школе.

— Неужели? Вы разговаривали о «Хэйз Голдсмит»?

— Вот именно. Я о нем такое слышала, Тедди, что тебе его и палкой потрогать не захочется. В общем, как я представляю, нам нужно сделать распечатку из базы сведений о всех сотрудниках «Хэйза» — возможно, кому-то из них потребуется найти работу, а нам нужно ковать железо, пока горячо.

— Что там случилось?

— Вчера они промахнулись с фунтом. Твоя знакомая Глория Мак-Райтер. Я всегда говорила, что она — тупица. Бог знает, почему они наняли ее. Давай мы с тобой просмотрим после обеда эту распечатку, а там подумаем, с кем мы можем начать предварительные переговоры. Ранняя птичка…

— …червячка поймает, — Тедди закончила за нее поговорку, а затем стала задавать вопросы о пенсионном обеспечении.

Тедди вышла из кабинета Кандиды с неприятным чувством. Она уважала своего босса, даже обожала, но все-таки чувствовала, что очевидный восторг Кандиды вызван бедственным положением «Хэйз Голдсмит». Конечно, Кандида ненавидела Джека, и Тедди без труда понимала, почему, несмотря на то что Джек ей самой нравился — и даже очень. Смерть Томми была трагедией того рода, от которых женщины часто не оправляются, и если Кандиде было легче оттого, что она ненавидела Джека, у нее было такое право. Было очевидно, что Джек признавал это право, почему бы Тедди не сделать то же самое?

Тем не менее, Тедди чувствовала себя неудобно. Она сознавала, что неудобство возрастало еще и от того, что она не рассказала Кандиде о своей расцветающей дружбе с Джеком. Тедди было стыдно упоминать об этом, она чувствовала себя так, будто скрывала грязный секрет от женщины, которая была ее боссом и, как она надеялась, подругой.

Однако причиной ее неудобства было и кое-что другое. Еще можно было понять, почему Кандида ненавидела Джека, но зачем она преследовала его? Почему она так настойчиво устраивала Глорию в «Хэйз»? Почему она распространяет в прессе дурные новости о «Хэйз Голдсмит»? И каким образом, черт возьми, она так быстро узнала об этом? Вопросы один за другим вертелись в мозгу Тедди, пока она печатала список «возможно подвижных» и «теплых» сотрудников «Хэйз Голдсмит». Она еще могла правильно вывести список, но если уж придется заниматься таким браконьерством, Кандида может прекрасно справиться с этим сама.

Тедди больше не была на стороне Кандиды. Если у Джека наступили тяжелые времена, она, безусловно, не будет еще больше осложнять его жизнь. Она отправила по факсу предварительный контракт Полу Драйверу, а затем Конраду ван Бадингену, на домашний факс. Конрад, видимо, подпишет его в ближайшие дни, и тогда в ЭРК будет что отпраздновать. Это не подняло настроения Тедди. Напротив, оно становилось все хуже и хуже, пока она работала. Ей нужно было поговорить с другом. Ей нужно было поговорить с Чарли. Кажется, прошли недели с тех пор, как она в последний раз встречалась с ним.

— Бартоломью? С тобой говорит твоя совесть.

— Тедди, старая корова! Как я рад тебя слышать! А я как раз собирался отключить телефон, потому что устал слушать причитания этих мелких фондовых менеджеров, хнычущих о том, как много денег они потеряли. Этим утром я нашел на рабочем столе кучу сообщений от них и спустил в мусорную корзину, все вместе и каждое в отдельности. Каждый раз, когда одно из этих мелких пресмыкающихся звонит мне и начинает плакаться о своих ценных бумагах, мне хочется воздеть руку вверх и провозгласить: «Да! Еще один повержен в прах!»

— Чарльз, мне кажется, что ты должен сменить работу. Ты получаешь слишком большое удовольствие от чужих страданий. Не стать ли тебе сменщиком автомобильных колес? Такая работа очень тебе подойдет.

— Хорошо придумано, — засмеялся Чарльз. — Я в любом случае заработаю на ней гораздо больше денег, чем здесь. И она гораздо веселее.

— Ну, что ты поделываешь, Чарльз? Ты не показываешься на глаза, не звонишь, не зовешь меня на ужин… я соскучилась по тебе.

— Как это мило, Тедди. Как это греет мое сердце! Что случилось со всеми твоими любовниками? Тебя, наверное, все бросили, раз ты назначаешь свидание мне.

— Что ж тут странного, если я хочу пообщаться со старым другом?

— Ничего, но если тебе нужны деньги, то у меня их нет, а если ты хочешь снова одолжить мой переносный телефон, то я тебе его не дам. В прошлый раз ты не выполнила свою сторону сделки.

— Я просто хочу узнать, как ты поживаешь!

— Ну, на данный момент у меня все прекрасно. Действительно прекрасно. У меня есть для тебя новость. Я собираюсь жениться.

Тедди остолбенела от удивления.

— Чарльз! Как необычно! Кто она? Я ее знаю? Когда это случилось? Она беременна? — она не могла поверить, что Чарльз говорит всерьез.

— Ты возмущаешь меня, Теодора. Каждый раз, когда я думаю, что достиг дна твоей низменной душонки, ты открываешь передо мной новые глубины.

Тедди рассмеялась.

— Так когда ты меня с ней познакомишь? До помолвки, надеюсь? Я буду твоей свидетельницей на свадьбе?

— Ты можешь быть старшей подружкой невесты, если хочешь. Если не принимать во внимание, что ты слишком стара, чтобы быть подружкой. Когда же кто-нибудь снимет тебя с полки и стряхнет с тебя пыль, Винингтон?

— Отстань, Бартоломью. Давай лучше встретимся. Ужин за мой счет. Ты, я и… как ее зовут?

— Гертруда. Для друзей — Гетти.

— Ты меня разыгрываешь.

— Да. Ее зовут Мелисса, но это неважно, потому что ты с ней не встретишься. Ни сейчас, ни через неделю, ни на свадьбе — никогда.

— Чарльз! Почему не встречусь? Мы же с тобой лучшие друзья!

— Вот поэтому-то вы с ней и не встретитесь. По правде говоря, я стыжусь тебя, Тед. Она может отказаться выйти за меня замуж, когда познакомится с тобой.

— Ох, я не подведу тебя! Я не буду рассказывать ей о твоих привычках и обещаю не упоминать о том вечере в Неаполе.

— О каком вечере в Неаполе?

— Когда ты нарезался допьяна и так разозлился на всех нас, что вышел в гостиную в моем лифчике и панталонах и упал на стерео…

— Ох… Тот вечер в Неаполе… Я уже совсем забыл о нем. Однако, подлинная причина, по которой я не хочу, чтобы вы встречались, не в тебе. Все дело в ней.

— Что же с ней не так?

— Ну, для начала, она намного старше меня. Ей сорок четыре года. И она безобразна. Настоящее страшилище. Если сравнить ее лицо с картошиной, картошина будет выглядеть красавицей. Я женюсь на ней из-за денег. Устал бороться за то, чтобы едва сводить концы с концами. Я хочу жить в свое удовольствие, а не сидеть в этой поганой дыре и разговаривать с фондовыми менеджерами, которые не способны управлять даже туалетом в пивной. Вот вся правда, Тед. Она стара, она безобразна, но она богата. Как этот… кто же этот парень? Богатый парень?

— Джимми Голдсмит? Дональд Трамп?

— Нет, еще богаче. Крез! Тот самый мужик! Она богата, как Крез.

— Послушай, Чарльз. Завтра вечером я собираюсь поехать к Матти на выходные. Она предложила мне привезти с собой нескольких друзей…

— Подруга, тебе это, наверное, непросто! Тебе нужно перелистать старую адресную книгу…

— …так почему бы тебе и твоему старому денежному мешку не присоединиться ко мне и не поехать в Уилтшир?

— Я подумаю об этом. Это не такая уж плохая идея. Может быть, Мелисса и Матти найдут подходящую тему для светской беседы — знаешь, обменяются историями о деньгах и вещах. Я спрошу ее.

— Хорошо. Приезжайте туда в пятницу, во второй половине дня.

— Нужно прерваться, Тедди. У меня на линии Фиделити, а этот парень — один из моих любимцев!

— Почему? Он — редкая штучка, интеллигентный фондовый менеджер?

— Дьявол, нет! Он так туп…

— Как он туп? — услужливо подыграла Тедди.

— Он так туп, что до сих пор думает, что фондовые гарантии — это нечто наподобие замков от грабителей…

Тедди почувствовала себя гораздо лучше после разговора с Чарльзом. Она все еще не верила, что тот собрался жениться. Он наверняка всего лишь завел новую подружку, и связь продлится месяца два, как обычно. Если бы Чарльз действительно решил жениться, Тедди вряд ли обрадовалась бы этому. Одно дело — самой не выходить замуж за мужчину, но совсем иное — вручить его на блюдечке какой-то другой женщине. Если бы это случилось всерьез, Тедди было бы очень трудно порадоваться за Чарльза.

Жизнь снова показалась ей нормальной. Тедди стала звонить Джеку, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, но каждый раз попадала на его секретаршу, которая отвечала, что он «на совещании» и его нельзя беспокоить. Тедди отклонила предложение оставить сообщение.

Большую часть четверга Джек провел в разговорах с коллегами-директорами. Он надолго запомнил этот день, как один из худших дней в его жизни. Ему не в чем было обвинить Глорию, кроме того, что она была богомерзким торговцем. Ему не в чем было обвинить Малькольма, кроме того, что он нанял Глорию и ушел из отдела, не убедившись, что позиция контролируется. Дела быстро ухудшались. Марк Митчелс сражался героически, продав большую часть позиции в Нью-Йорк, где ликвидность была чуть выше, чем в Лондоне. Сейчас Джек стоял рядом с ним. «Хэйз Голдсмит» уже понес потери около девяноста восьми миллионов фунтов, и это было еще не все.

— Что за кошмар, Джек, — жаловался Митчелс. — Ну и денек! Лира отступила с рынка, песета подверглась пятипроцентной девальвации, а проклятый «Бундесбанк» уперся задницей, отказываясь снизить курс. Это какая-то третья мировая война!

— Что говорит Ламонт?

— Он не говорит ничего. Был маленький милый комментарий с Даунинг-стрит, что все коллеги Кабинета держатся за Ламонтом. Если спросить меня — хуже места для них и не придумаешь. Он даже не увидит, кто бросил нож, когда тот вонзится ему между лопаток.

— А как обстоят дела с фунтом?

— Не зови его фунтом, напарник. Он не заслуживает этого имени. Зови его кукишем. Кукиш стерлингов. Это куча мусора, я весь день упираюсь локтями, чтобы разгрести ее.

— Так держать, Иа-Иа, — Джек похлопал его по спине. — Я постараюсь, чтобы тебя вознаградили за это.

Марк серьезно взглянул на него.

— Не дурачь меня, Джек. Я просидел в этой комнате пятнадцать лет и понимаю, что из-за случившегося наши рождественские премии будут величиной с цыплячий хрен. Не беспокойся о том, чтобы наградить меня, напарник. Я это делаю для тебя.

— Спасибо, друг.

Джек вернулся в свой кабинет. Акции «Хэйз Голдсмит» упали на десять процентов, но это было общим для всего финансового сектора. Если же слухи об их потере выйдут наружу, стоимость акций упадет куда больше и куда быстрее. «Хэйз» теперь был в зависимости от каждого запроса фондовой биржи и Английского Банка о наличии капитала. Джек уже предупредил весь штат о том, что жизненно важно не разглашать случившееся, что никто не должен обсуждать это за стенами фирмы. Он гарантировал работу всем — с благословения Дика Белтон-Смита — хотя и понимал, что трудно рассчитывать на многое, когда под угрозой само существование фирмы.

Нужно было найти добавочный капитал для восстановления денежного обеспечения акций фирмы, и Джек отчаянно надеялся сделать это, пока новости о потерях на валютном рынке не просочились в прессу. Вот почему он не уволил Глорию с позором. Пока у нее есть трудовой контракт, даже если он приостановлен, она не имеет права рассказывать о торговых позициях фирмы. Джек и Марк остались ночевать в офисе в четверг вечером. Джек устроился в своем кресле, а Марк — на плюшевом ковре, покрывающем пол комнаты сделок.

В пятницу утром фунт все еще продолжал падать. Давление на все валюты рынка со стороны немецкой марки усилилось, и Марк закрыл стерлинговую позицию «Хэйз Голдсмит» по средней цене 2,615. Спросив разрешения у Джека, Марк ушел из офиса с обеда, чтобы провести выходные с женой и детьми. У него не было уверенности, что в понедельник нужно будет беспокоиться о выходе на работу. Он чувствовал себя так, будто последние три дня стоили ему десяти лет жизни.

Джек тревожился не о фунте. Он даже не тревожился по-настоящему, вернется ли Марк в офис. Из-за чего он действительно тревожился, так это из-за заметки на семнадцатой странице «Таймс», заметки Джоанны Френч, старой подруги Кандиды, которая присутствовала на их свадьбе и бесчисленных вечеринках. Это была короткая заметка, не более, чем в двести слов, но каждое слово в ней было сокрушительным.

«Английский Банк все же оказался не единственным, кто пытался спасти фунт в эту среду. Его усилия были доблестно поддержаны «Хэйз Голдсмит», который выступил на рынок в этот трудный час, чтобы спасти гибнущую валюту. Эта попытка спасения потребовала от «Хэйза» капитала, не меньшего, чем в «Бундесбанке». Достоверные источники сообщают, что там купили миллиард фунтов перед самым объявлением отступления с рынка. Нам вчера не удалось взять интервью у старших управляющих Джека Делавиня и Малькольма Фиачайлда. Любопытно, что и в среду никого из них не было на месте. Бедный старый «Хэйз Голдсмит» — когда-то почтенное учреждение, оставшееся без руководства в Черную Среду. Некоторые финансисты Сити, нажившиеся на отступлении фунта с рынка, называют ее Белой Средой. Однако, для «Хэйз Голдсмит» она оказалась чернее дегтя».

Как только рынок ценных бумаг открылся, стоимость акций «Хэйза Голдсмита», словно проколотый воздушный шар, немедленно упала до 2,50. Еще в среду они продавались по 3,98. Худшие опасения Джека сбылись. Ему позвонили трое знакомых брокеров и сказали, что идет напряженная распродажа акций, а один из них упомянул о слухах, что кто-то неизвестный контролирует цены на акции с помощью большого опциона «предложить».

Джек мало что мог поделать, чтобы укротить этот шторм. Чем ниже падала стоимость акций, тем больше была вероятность, что кто-то неизвестный попытается приобрести контрольный пакет акций «Хэйза Голдсмита». Само по себе это было не обязательно плохо. Банк нуждался в свежем капитале, а нынешние держатели акций не намеревались предоставлять его. Единственным стремлением Джека было защитить будущее его подчиненных и попытаться сохранить существование и репутацию «Хэйз Голдсмит». Банку было почти три сотни лет, и Джек проклял бы себя, если бы «Хэйз Голдсмит» был поставлен на колени глупостью Глории Мак-Райтер и некомпетентностью Малькольма Фиачайлда. Он не видел возможности сохранить собственную репутацию. Казалось, его честь отправилась вслед за честью Нормана Ламонта. Он не видел способа узнать, кто контролирует цены на акции. Если кто-то приобрел пакет, превышающий пять процентов капитала фирмы, он обязан объявиться, но до тех пор Джек оставался во мраке.

Его интерком зазвонил.

— Да?

— Джек, на линии Алекс Фицджеральд из «Стейнберг Рот». Вы хотите поговорить с ним?

— Да, соедините.

После короткой паузы Джек услышал громкий, приятельский голос Фица.

— Джек, старина! Как дела?

— По правде говоря, Алекс, могли бы быть и лучше.

— Да, я видел заметку в ежедневнике Сити «Таймс». Дело дрянь. Плохое время для отпуска, а?

— Я был не в отпуске, Алекс. Я ездил по делу в Австралию.

— Не морочь мне голову. Дело дрянь, однако.

— Чем я могу быть полезен, Алекс?

— Дьявол, Джек, я всего лишь хотел принести свои соболезнования. Это ведь с каждым из нас может случиться, ты понимаешь, что я имею в виду? Я всего лишь хотел сказать, если я что-то могу сделать для тебя — все что угодно, — тебе стоит только сказать слово.

— Спасибо, Алекс. Я это буду иметь в виду.

— Нет проблем. Знаешь, Джек, если ты ищешь работу… — Алексу было так трудно сдержать ликование в голосе, что он даже не попытался этого сделать.

— Я тронут такой заботой, Алекс, но в данный момент я ее не ищу.

— Не тот момент, да? Ну, лучше тебе принять заботу сейчас, старина. Я не стал бы брыкаться, будь я на твоем месте.

— Нет, мне это не подходит.

— Ну, ты знаешь, где меня найти. Чао!

— До свидания, Алекс.

Злорадное предложение от Алекса Фицджеральда о помощи. Хуже быть уже не может. Вновь зазвонил интерком.

— Джек? Здесь на линии Тедди Винингтон. Вы хотите поговорить с ней, или мне отказать? Кажется она — вербовщик, — секретарша произнесла это слово с отвращением, будто оно было сродни слову «прокаженный».

— Да, Мэри, она — вербовщик, но она не собирается вербовать меня. Соедини ее со мной.

— Джек? — услышал он голос Тедди.

— Привет, Тедди! Рад, что вы позвонили.

— Как у вас дела?

— Я надеялся, что вы не спросите об этом. Если честно, я чувствую себя так, будто меня пропустили сквозь паровой каток. Хорошо бы, если бы пришел кто-нибудь и сделал за меня эту работу.

— Послушайте, Джек, может быть, это не ко времени… — голос Тедди был непривычно нерешительным, — …но я хотела спросить вас, не свободны ли вы на эти выходные? Я с несколькими друзьями собираюсь поехать в Уилтшир, к бабушке, и подумала, что, может быть, вы захотите присоединиться к нам. Если вы заняты, или хотите обдумать это, нет проблем…

Джек ни секунды не обдумывал это.

— Я буду рад поехать с вами, Тедди. Хотите, я довезу вас на машине?

— Это будет просто замечательно. Почему бы вам не заехать за мной домой, где-нибудь около шести?

— Может быть, чуть позже. Я не уверен, смогу ли уйти с работы в это время. Наши дела слегка… дезорганизованы.

— Приезжайте, как вам удобнее. Я буду дома после шести.

— До встречи. Да, Тедди?

— Что?

— Спасибо.

— Не благодарите меня, Джек. Вам не за что благодарить меня. До свидания.

Глава пятнадцатая

Джек, извинившись, появился у Тедди лишь в семь вечера. Они сразу же сели в его машину и отправились в путь. Джек казался не расположенным разговаривать, и Тедди не стала принуждать его. Напряжение маской застыло на его лице, поэтому Тедди решила, что будет лучше дождаться, пока он не расслабится сам. Она откинулась на мягкое сиденье, уставилась в окно, наблюдая, как мимо проплывают Чиквик и Ричмонд, и начала что-то напевать себе под нос.

Джек был очень признателен Тедди за то, что она не болтает. Она, казалось, излучала спокойствие, которое было так необходимо ему сейчас. Дорога была ровной, поэтому он снял ноги с педалей, чувствуя, как мощный мотор его машины рвется вперед. Джек пытался забыть свои проблемы и события последних двух дней в «Хэйз Голдсмит».

Начинался дождь. Джек услышал, как Тедди беспечно мурлычет какой-то мотивчик, и взглянул на нее. Ее глаза были полузакрыты. Он не мог узнать мелодию, потому что Тедди напевала неразборчиво. Это мог оказаться и национальный гимн, и любая из тех популярных песенок, которые он знал. Звуки песенки развеселили Джека, и он улыбнулся про себя.

Тедди расслабилась на сиденье. Дождь моросил по стеклу, что непонятным образом усилило ощущение обособленности машины. Тедди казалось, что они с Джеком были одни в мире, а маленькое, закрытое пространство внутри машины давало ей чувство защищенности, интимности и тепла. Она могла видеть руки Джека, покоящиеся на руле. Он держал их странным способом — большинство людей крепко хватались за руль, образуя вокруг него кулак, а Джек осторожно удерживал его кончиками своих длинных пальцев и, казалось, ласково уговаривал занять нужное положение. Это было бережное и в высшей степени точное управление. Тедди наблюдала за Джеком сквозь опущенные ресницы, отчего могла видеть только его левую руку и кисть другой руки. Она поймала себя на том, что снова думает, каким будет Джек в занятии любовью. Глубоко угнездившись в сиденье, она чувствовала, как все больше расслабляется, как теплая волна дремоты расходится по телу.

Джек взглянул на Тедди. Она выглядела так, будто заснула, заснула с легкой улыбкой на мягких, пухлых губах, если не обращать внимание на странное, горловое бормотание. Джек вдруг почувствовал, что ему нравятся эти звуки. Следовало признать, они были не слишком мелодичны. Это означало, что Тедди не боится делать то, что не умеет делать очень хорошо — напротив, она делала это очень плохо. Она делала то, что ей хотелось делать, естественно и по внутреннему побуждению. Все в ней привлекало, но Джек заставил себя выбросить из головы ее очарование и сосредоточился на дороге. Минуты и мили уходили прочь, дождь моросил вокруг.

Дом Матильды был просторным, расползшимся в стороны светло-желтым зданием, стоящим посреди обширного парка на окраине села Грейт Вишфорд. Парк был безупречно ухоженным, дом выглядел более поношенным — казалось, на нем отпечаталось, что им много пользовались, что к нему были очень привязаны. Едва машина Джека прибыла на стоянку, элегантная, седовласая женщина под широким зонтом вышла из дома, чтобы встретить гостей.

— Входите, дорогие! Такая ужасная погода, а я так надеялась, что вы хорошо проведете выходные! Вы, должно быть устали вести машину по такой погоде — заходите и выпейте, наконец, глоточек.

Он провела их в дом. Джек почувствовал сильный запах позднецветущей жимолости, наполнявший воздух у крыльца. Этот запах напомнил ему собственное детство в Дорсете и унес его за миллион миль от Лондона, за два миллиона миль от Каннон-стрит.

— Бабушка, это Джек Делавинь. Джек — моя бабушка, Матильда Винингтон-Смит, — представила их Тедди.

— Мне очень приятно познакомиться с вами, леди Винингтон-Смит, я очень благодарен вам за гостеприимство.

— Зовите меня Матти, Джек, пожалуйста. Входите, грейтесь. Нелепо жечь камин в середине сентября, но я подумала, что вам это понравится. Тедди, проведи Джека в малую гостиную и угости его вином. Чарльз со своей невестой уже дожидаются вас. Я распоряжусь, чтобы Бартон внес сумку Джека в желтую комнату для гостей, а ты покажи ему, где он может отдохнуть. Сейчас я схожу к миссис Бартон насчет ужина и вскоре присоединюсь к вам. Мы не одеваемся к ужину, у нас все по-семейному.

Из того, что Чарльз рассказал Матти о помолвке, следовало, что он говорил всерьез. Он еще мог подшутить над Тедди, но никогда — над ее бабушкой. Открыв дверь в гостиную, Тедди увидела, как две фигуры, стоящие у камина, отстранились друг от друга и с напряженным вниманием уставились на орнамент каминной решетки. Это был типичный пример парочки, застигнутой в объятиях. Тедди направилась к высокой, гибкой блондинке, неуверенно стоящей рядом с Чарльзом, и поцеловала ее.

— Вы, наверное, Мелисса. Как я рада познакомиться с вами! — сказала Тедди с внезапным воодушевлением. Стоило ей бросить взгляд на большущие синие глаза и лучистую улыбку Мелиссы, как она почувствовала, что та ей нравится. Тедди с холодком повернулась к Чарльзу. — А что касается тебя, я не уверена — совсем не уверена, что простила тебе это. Тоже мне, денежный мешок! Не надейся, что ты хоть на минуту одурачил меня, Бартоломью. Я давно вижу тебя насквозь. Чарльз, ты помнишь Джека Делавиня?

— Конечно. Мы, кажется, встречались в Париже? Рад снова встретиться с вами, Джек. Позвольте представить вам мою невесту, Мелиссу Браун.

К ним вскоре пришла Матильда и провела их в столовую, словно пастух — стадо ягнят. Ужин прошел приятно и непринужденно. Чарльз, Джек и Тедди начали обсуждать кризис стерлинга и будущее Ламонта, пока Матильда, заметив, что Мелисса не принимает участия в беседе, не сменила тему, чтобы вовлечь в разговор и ее. После ужина, на который был подан овощной суп, бифштекс, пирог с почками и сладкий открытый пирог с начинкой из ревеня и крыжовника, Матильда извинилась перед гостями.

— Если не возражаете, я оставлю вас, молодые люди. Я уже больше не в силах составить хорошую компанию после десяти вечера, — легкость походки и огонек в глазах уличали ее во лжи, но она устояла перед уговорами гостей остаться на глоточек вина перед сном и удалилась.

Когда выходили из столовой, Чарльз прошептал на ухо Тедди:

— Тед, твоя бабушка разместила нас в крыле для гостей… что бы это означало?

— Как по-твоему, что это может означать? Это значит, что она не вчера родилась. Это значит, что она дает вам понять, что вы можете спать, как хотите, раз она устроила вас в том крыле, а не рядом с собой. Она всегда помещает в гостевое крыло парочки, которые ей понравились.

— Тогда почему она не поместила тебя и твоего хахаля — о котором, если я правильно припоминаю, ты говорила, что ненавидишь его — в гостевое крыло?

— Потому что она никогда не помещает меня в гостевое крыло, — проворчала Тедди. — И, кроме того, — она вздернула нос вверх, — никакой он не хахаль. Он просто друг. Хороший друг.

— Вижу. Это, конечно, объясняет, почему ты не сводила с него глаз за ужином.

— Я просто хотела убедиться, что он чувствует себя удобно, задница ты эдакая. Таким способом воспитанные люди заботятся о своих друзьях. Тебе это, конечно, не знакомо.

Мелисса и Джек шли впереди и не слышали этого перешептывания.

После часа непринужденной беседы за виски Чарльз и Мелисса сказали, что чувствуют утомление, и пожелали доброй ночи оставшимся. Когда они подошли к двери, Тедди решилась на маленькую месть Чарльзу.

— Кстати, Мелисса! Вы когда-нибудь были в Неаполе? — спросила она невинным голосом, любуясь сердитым взглядом Чарльза.

— Неаполь? — встрепенулась Мелисса. — Нет, не была. Почему вы спрашиваете? Вы считаете, что мне нужно побывать там?

Тедди уставилась в бокал с виски.

— О да, конечно. Нужно. Вы должны потребовать у Чарльза, чтобы он свозил вас туда. Он ужасно любит этот город.

Мелисса нерешительно улыбнулась, не понимая, что над ее женихом подшучивают, и повернулась, чтобы уйти. Бросив взгляд на знак «V», показанный Тедди, Чарльз последовал за невестой. Тедди сбросила туфли и свернулась клубочком на пухлом диване, спихнув оттуда черного лабрадора.

— Джек, ты выглядишь ужасно усталым, — обратилась она к оставшемуся в гостиной Джеку. — Ты уверен, что тоже не хочешь уйти на отдых? Не принуждай себя оставаться здесь из-за меня.

— Знаешь, Тедди, в первый раз за несколько недель я расслабился. Я чувствую себя полностью опустошенным, но, кажется, пока не хочу спать. Мне будет лучше еще немного посидеть здесь и поговорить с тобой.

— Давай, я налью еще, — предложила ему вина Тедди. Когда он брал бокал из ее протянутой руки, то прикоснулся к ее пальцам, и Тедди почувствовала дрожь возбуждения.

Чарльз был прав. Она безотрывно смотрела на Джека потому, что пыталась прочитать его, пыталась угадать, испытывает ли он то же самое влечение, что и она, чувствует ли то же самое магнетическое притяжение. Тедди всегда считала, что знает, когда она нравится мужчине, а если честно, отмечала интерес к себе у большинства мужчин. Встретив Кристиана, она немедленно почувствовала это, и его желание было мощной убеждающей причиной для развития ее собственного влечения к нему. Но с Джеком… она пока ничего не могла сказать. Может быть, он не чувствовал к ней влечения, может быть, она ему нравилась, но он предпочитал не выказывать свой интерес. Может быть, он все еще помнил Кандиду.

Тедди чувствовала себя неловко, обеспокоенно, она никак не могла найти себе места в комнате. Пока они разговаривали, она пересаживалась с кресла на диван, а затем опять на кресло, не отдавая себе отчета в своих перемещениях и каждый раз сгоняя бедного черного пса, только что устроившегося поудобнее.

— Джек, а что в действительности произошло в «Хэйз Голдсмит»? Можешь не рассказывать мне ничего, если не хочешь, но я читала заметку в «Таймс», а кое-что из рассказанного Кандидой смутило меня.

— Это не слишком длинная история, Тедди, и нет никаких причин не рассказывать ее тебе. Когда я уезжал в Сидней, Глория и Малькольм сделали очень большую ставку на повышение стерлинга. Мне это не нравилось, но я, по глупости, ничего не предпринял перед отъездом. Я предполагал, что до французского референдума, который должен состояться в начале следующей недели, не произойдет ничего чрезвычайного. Во вторник я узнал, что события развиваются быстрее, и решил вернуться в Лондон раньше намеченного. В среду, пока я находился в пути, Глория заключила еще одну сделку. Большую сделку. Она купила миллиард фунтов незадолго до того, как рынок закрылся. Если верить Малькольму, он ничего не знал об этом. Я ему не верю. Даже у Глории Мак-Райтер не хватит наглости заключить такую сделку без разрешения босса. Как бы то ни было, сделка была заключена по всем правилам. Малькольм же до утра ушел из офиса. Это еще одна вещь, в которую мне трудно поверить. Мне кажется, что не бывает торговых руководителей, способных уйти из офиса в день, когда обменный курс поднимался дважды, а центральные банки провели валютную интервенцию в общей сложности до пятнадцати миллиардов фунтов. Как бы то ни было, он ушел из офиса. Я, видимо, сделал ошибку, ожидая разумного поведения от Глории, которая вела себя как настоящий лунатик, и от Малькольма, который — форменный идиот. Три с половиной часа спустя Ламонт выступил от имени казначейства и объявил об отступлении с валютного рынка. Это обошлось нам в сто восемнадцать миллионов фунтов — треть нашего акционерного капитала. Вот и все, что случилось. Теперь стоимость акций резко упала, а «Хэйз» разваливается.

— О Боже, Джек! Я так тебе сочувствую.

Джек примирительно пожал плечами.

— Я получил урок, касающийся правил хорошего управления. Первое правило говорит, что на квалифицированную работу нужно нанимать квалифицированных людей. Второе правило говорит, что нужно оставить их в покое и дать им самим заниматься своим делом. Я достаточно хорошо последовал второму правилу, но срезался на первом, как мальчишка! — он печально улыбнулся ей и сделал большой глоток виски. — Мне следовало бы спросить у тебя совета прежде, чем нанимать Глорию.

— Ну, ты, или, по крайней мере — Малькольм, имел дело с Кандидой, а она гораздо опытнее меня, — заметила Тедди.

— Верно, — согласился Джек. — А что бы ты сказала мне о Глории, если бы я спросил?

Тедди неопределенно развела руками. Было совершенно незачем рассказывать Джеку о предательстве Майка. То, что Глория была вопиющей дрянью, никак не влияло на ее способности к торговле.

— Не знаю, — ответила она, — ее нанял Майк. Он считал, что Глория хорошо работает, но ей нужно еще очень много учиться.

— Ну, в этом он был совершенно прав! Однако, он не постеснялся извлечь выгоду из ее невежества.

— Что ты имеешь в виду? — встревожилась Тедди.

— Разве я не упоминал об этом? Глория заключила сделку со «Стейнберг Рот». Правда, с нью-йоркским отделением, поэтому вряд ли это был сам Майк.

Тедди встала и прошлась по комнате.

— Но Майк был в это время в Нью-Йорке, — сказала она. — Я встретила его там. Это вполне мог быть и сам Майк.

— Какая разница? Сейчас не имеет значения, с Майком она торговала, или с ханом Аттилой. Кто бы это ни сделал, он отправил Глорию в уборщицы, а с ней и весь «Хэйз Голдсмит». Что это был «Стейнберг Рот», имеет значение лишь потому, что сегодня я имел несчастье получить злорадный звонок от Алекса Фицджеральда. Он прикидывался, что предлагает мне помощь, но на самом деле просто хотел дернуть меня за нос.

— Этот червяк! — Тедди глотнула виски, будто пытаясь смыть гадкое ощущение во рту.

— Мне кажется, что это он передал сведения в прессу, — высказал предположение Джек. — Никто из моих парней не мог сделать этого.

Тедди медленно покачала головой, выражая несогласие.

— Джек, я не знаю, следует ли мне это говорить, но в прессу передал сведения не Алекс. Это была Кандида. Я слышала, как она разговаривала по телефону с Джоанной Френч.

Джек закрыл глаза и потер переносицу кончиками своих красивых, длинных пальцев. Тедди хотелось обнять его, но она осталась неподвижно стоять посреди комнаты.

— Ну, это не слишком меня удивило, — сказал наконец он. — Слышать это неприятно, но совсем не удивительно.

Тедди продолжила ходьбу по комнате. Ее очень многое удивило в этом рассказе. Удивило, что Майк оказался в Нью-Йорке в тот период, когда основные события происходили в Лондоне, Майк, который наверняка все еще спал с Глорией, заключил с ней сделку, которая погубила ее карьеру. Ее удивило, что Кандида узнала об этой сделке раньше всех, и что Кандида и Алекс заключили между собой какой-то непонятный подозрительный союз. Кроме того, Тедди помнила заметку, хранившуюся сейчас в ее столе на Стэнли Гарденс, секретную заметку, посланную Кандиде кем-то из «Стейнберг», в которой обсуждались шансы Майка вступить в партнеры. Все это каким-то странным образом было связано. Тедди была готова поделиться своими подозрениями с Джеком, но взглянула на него и увидела, что он, закрыв глаза, растирает виски пальцами, как при головной боли. Она решила пока ничего не говорить ему.

— Джек? — Тедди ласково дотронулась до его плеча. — Тебе лучше пойти спать. Тебе нужно отдохнуть.

Серые глаза Джека встретили ее взгляд, он вздохнул.

— Пожалуй, ты права, Тедди.

Она потянула Джека за руку, чтобы поднять на ноги.

— Идем, я покажу твою комнату.

Тедди было трудно расстаться с Джеком. Ей хотелось утешить его, приласкать, но, кроме одного случайного, неловкого поцелуя, у нее не было никаких причин считать, что он относится к ней иначе, чем к другу. Закрыв дверь его комнаты, Тедди позвала вездесущего черного лабрадора разделить с ней постель. Ей казалось, что все вокруг слишком пусто.

Большую часть субботы Тедди провела, знакомясь поближе с Мелиссой. Ей всегда не нравились прежние подружки Чарльза, но теперь она поняла, почему тот решил расстаться с приверженностью к холостяцкой жизни. Мелисса была тихой, но не выглядела застенчивой. Ее золотые волосы и васильково-синие глаза включили задиристое настроение Тедди — любая женщина, которая так хорошо выглядела и сдружилась с Чарльзом, наверняка имела голову, набитую опилками. Но Мелисса оказалась умненькой, милой и чувствительной. Когда они отдыхали в саду после завтрака, она рассказала Тедди о своей работе в институте Куртолд и об исследовательской статье, которую она писала о Пьеро делла Франческа.

— Как Чарльз умудрился отыскать вас, Мелисса? — спросила Тедди. — Я понимаю, что проявляю отвратительную склонность совать нос в чужие дела, но никогда не замечала, чтобы Чарльз относился к толпе любителей истории искусств.

— Все очень просто, даже рассказывать неудобно. Я собралась посетить галерею на Дувр-стрит, где работает моя подруга. Пошел дождь, и я решила взять такси. Когда я подошла к дверце с одной стороны, Чарльз подошел с другой, и мы договорились поделить такси. Пока мы ехали до Кенсингтона, Чарльз пригласил меня в кафе, и я согласилась. С тех пор мы постоянно встречаемся. Боюсь, что Пьеро отошел на задний план за последние несколько недель.

— Что же такого вы нашли в Бартоломью? — поинтересовалась Тедди, желая послушать хвалебную песню своему другу.

Мелисса любовно взглянула на Чарльза, который взял ее за руку, с волнением дожидаясь ответа.

— Я вижу в нем многое, Тедди, но главное — это его искренняя доброта и великодушное сердце.

Тедди отвернулась, притворившись, что поправляет одну из вьюнковых роз Матти. Она чувствовала, что пристыжена прямолинейной честностью Мелиссы. Та не стеснялась показать себя наивной или сентиментальной. Мелисса говорила то, что думала, и Тедди склонялась к признанию того, что лучшим качеством Чарльза, его отличительным свойством была его выдающаяся доброта. Со своими колкостями, шуточками и бравадой Чарльз был добрым, дружелюбным и отзывчивым, а все эти простенькие, устаревшие уловки он использовал, чтобы это скрыть.

Она взглянула на эту парочку — Мелисса примостилась хорошенькой головкой на плече у Чарльза, а тот крепко и бережно обнимал ее за талию. Как ни любила Тедди Чарльза, как ни желала ему счастья, ей было слишком больно смотреть на них. Она слишком его ревновала, чтобы спокойно переносить эту картину. Дело было не в том, что Тедди чувствовала, что Чарльз больше не принадлежит только ей, а в том, что она тоже хотела такого счастья, каким так явно наслаждались он и Мелисса. Боже, до чего она докатилась — завидовать счастью своего лучшего друга!

Остаток дня прошел в пустой болтовне, компания из пяти человек попеременно разбивалась на естественные группы из двоих и троих. Иногда двое мужчин разговаривали о бизнесе, иногда Матти, Чарльз и Тедди строили прогнозы фондовой биржи, где Матти показывала необычный для простого вкладчика уровень искушенности. Впрочем, это давно не удивляло Чарльза и ее внучку. Чарльз с таким вниманием выслушивал, как Матти анализирует экономику Великобритании, что казалось, будто он делает заметки.

Тедди подслушала разговор Мелиссы и Джека — они сравнивали достоинства Пьеро делла Франческа и фра Анжелико. Не в первый раз Тедди подумала, как же мало она знает Джека Делавиня. Ей следовало бы записать это на обратной стороне почтовой марки как свой большой, откровенный секрет. Джек был заместителем директора «Хэйз Голдсмит», тридцати восьми лет, разведен, детей не имел… вот, в сущности, и все. В чем-то она знала его меньше, чем большинство других мужчин и женщин, данные о которых были записаны в компьютерной базе ЭРК. Тедди совсем не знала его, но, тем не менее, у нее было чувство, что она очень хорошо его знает.

Ближе к вечеру Матти извинилась перед гостями, сказав, что ей нужно посетить деревенскую церковь и доставить туда цветы для воскресной службы. Тедди вызвалась помочь, но Матти не согласилась, объяснив свой отказ тем, что оставляет Тедди вместо себя за хозяйку, чтобы позаботиться о гостях. Четверо молодых людей решили развлечься игрой в крокет. Это могло бы выглядеть как идиллия, как английская сцена конца лета — две стройные пары, одетые в белое, гоняют мяч по безукоризненно ухоженной зеленой лужайке под лучами заходящего солнца, одобрительно выкрикивая друг другу: «Хороший удар, старина!» и прихлебывая «Пиммс» из высоких стаканов. Это могло бы выглядеть как картинка из кинематографа.

Но ничего этого не было. Небо было серым, затянутым предвещающими дождь облаками. Чарльз и Джек были одеты почти одинаково — в древние вельветовые брюки, такие старые, что их настоящий цвет давно был неразличим, и потертые, вылинявшие рубашки. Мелисса была одета в стиле синего чулка — в длинную, бесформенную серую юбку, толстое черное трико, черный свитер с закрытой шеей и самый старый твидовый пиджак Чарльза, чтобы защититься от холодного ветра, разгуливающего по лужайке для крокета. Тедди думала, что Мелисса оделась еще хоть как-то элегантно, тогда как сама она выглядела настоящей оборванкой. Она была в старых джинсах в обтяжку, которые держала у Матти для подобных случаев, и желтом шерстяном свитере, купленном ее бабушкой не меньше, чем двадцать лет назад. Тедди любила старую одежду, но признавала, что этот свитер так стар, что им побрезгует даже моль. Джинсы, напротив, выглядели по последней моде, но Тедди не сознавала этого. Они были линялого бледно-синего цвета, местами переходящего в белый, и разодраны на коленях.

Вся четверка вместе составляла странную картину. Они не пили «Пиммс» — они пили из кружек обжигающий кофе, который приносила миссис Бартон, добавляя в кофе виски Чарльзу и Джеку, но не делая подобного одолжения дамам. И они не восклицали: «Хороший удар, старина!». Две женщины играли против двоих мужчин, и каждый раз, когда Чарльз выбивал мяч Тедди с поля или Тедди вышибала мяч Чарльза на милю прочь, они кричали друг другу «Ублюдок!» или «Дохлая старая корова!» — предел английской благовоспитанности.

Постепенно дух соревнования овладел всеми. Когда Тедди с Мелиссой победили, они кинулись друг другу в объятия, крича и вопя, словно пара форвардов «Вест Хэм» после забитого гола. Джек и Чарльз сдались, досадуя и бормоча о том, что женщины жульничали и вообще им просто повезло.

Когда Матти вернулась из церкви, было позже семи часов вечера. Тедди с гостями уютно устроились перед камином в маленькой гостиной, все еще споря о том, по правилам ли был выполнен удар Мелиссы в последние ворота. Матти остановилась в дверях и с улыбкой покачала головой.

— Я никогда не думала, что буду говорить так, но младшее поколение опустилось до уровня собак, — с притворным гневом сказала она. — Скоро ужин, а я никогда еще не видела такого сборища оборванцев!

Джек и Мелисса взволнованно вскочили на ноги. Они впервые были в Грейт Вишфорде и пока еще не привыкли различать, когда Матильда Винингтон-Смит говорит серьезно, а когда притворяется. Чарльз и Тедди, хорошо знавшие старую леди, встретили ее слова гораздо спокойнее.

— Бабушка, дорогая, ты хочешь, чтобы мы оделись к ужину? — спросила Тедди, покачивая босой ступней ноги в драных джинсах, закинутой на подлокотник кресла.

— Я настаиваю на этом! — свирепо ответила Матти, а затем с улыбкой объяснила Мелиссе и Джеку. — Это не для моего удовольствия, понимаете, это для миссис Бартон. Она очень серьезно относится к своей стряпне, будет лучше, если мы оденемся соответственно.

Тедди вылила полбутылки душистого масла в свою ванну. Она любила гостить у своей бабушки. Ей нравилось, что в ванной комнате для гостей полно странных, старомодных бутылочек с экзотическими субстанциями — другого слова и не подберешь — масел, мазей и тоников для кожи, что полки заставлены вместительными хрустальными склянками с солями для ванн и белым порошком талька. В медицинском шкафчике не было ни «Амадин Экстры», ни «Хедекса» — там была масса штучек наподобие каламиновой примочки или тигрового бальзама — целебных средств, которыми Матильда пользовалась еще в Индии и продолжала пользоваться в Уилтшире. На подоконнике громоздились фарфоровые банки ручной росписи, заполненные вытяжками и настоями, такими старыми, что утратили запах, но Тедди знала, что содержимое банок приготовлено из трав, выросших в саду Матильды.

Только три уступки современной жизни сделала Матильда. Особняк имел новейшее центральное отопление, поэтому в нем никогда не было холодно. Полотенца, повешенные в ванных, были из лучшего белого махрового хлопка, а не те старые, тонкие, жесткие хлопковые тряпки, с которыми она выросла. Кроме того, она постоянно выписывала «Файнэншиэл Таймс», хотя презирала «Телеграф». Ее муж Натаниэль имел привычку читать «Файнэншиэл Таймс» за завтраком, а когда он умер, Матильда не стала прекращать подписку. Теперь, как было известно Тедди, она сама жадно читала ее.

Тедди откинула голову на край ванны и окунулась в горячую, душистую воду, что-то напевая вполголоса. Она и сама не знала, что напевала.

Матильда первой спустилась вниз и дала миссис Бартон распоряжение принести напитки в гостиную. Она стояла в просторной оконной нише и рассматривала вьющиеся по решетке розы, дожидаясь появления внучки и ее гостей. Матильду интересовал Джек Делавинь. Тедди позвонила ей в четверг, чтобы спросить, можно ли ей пригласить сюда на выходные Чарльза с подружкой, а в пятницу после обеда позвонила еще раз, чтобы узнать, можно ли ей позвать сюда своего гостя. Об экзотическом французе не было упомянуто ни слова. Матти ничего не знала о Джеке. Тедди никогда не упоминала о нем прежде, да и сейчас не дала касательно его никаких объяснений. Однако, наблюдая за Тедди и Джеком, Матильда заметила, что они посматривают друг на друга, особенно тогда, когда видят, что другой смотрит в сторону.

Она услышала, как сзади кто-то откашлялся. Оказалось, что в комнату вошел Джек. Он держал в руке бокал с вином.

— Вам что-нибудь налить? — предложил он.

— Спасибо, Джек. Розовый джин, пожалуйста.

Джек плеснул джина с содовой и положил кубики льда. Ему нравилась старая леди. Ему нравилось, что в ее умудренном, видавшем виды лице можно было узнать умные глаза Тедди, что в старшей женщине была заметна та же непоседливость, та же искорка любопытства, что и во младшей. Было несомненным, что Матильда Винингтон-Смит оценивала его, и было несомненным, что она не спешила с заключениями. Это ему тоже нравилось. Она была женщиной, оставляющей окончательное суждение до полной уверенности, и Джек чувствовал, что Тедди станет такой же. Временами она была порывистой. Конечно, Тедди бывала и опрометчивой, как она ясно дала ему понять. Но мудрость, светящаяся в ее зеленых глазах, была безвозрастной, и он видел ее в Тедди так же ясно, как и в ее бабушке.

— Вы хорошие друзья с Теодорой, — Матильда выговорила эти слова как факт, не требуя подтверждения.

— Мы не давние друзья, но, надеюсь, хорошие, — согласился Джек.

— Джек, простите мне прямоту, но у меня есть привычка говорить то, что я думаю. Я полагаю, что возраст позволяет мне несколько большую свободу, чем молодым людям. Вы с моей внучкой только друзья, или больше, чем друзья?

Джек отвернулся. Он не был застенчивым, и вопрос не оскорбил его. Тем не менее, ему было трудно ответить на этот вопрос, а он не хотел ни лгать этой женщине, ни вводить ее в заблуждение уместным ответом. Начистоту с самим собой Джек должен был признать, что не позволяет себе серьезно задумываться над этим вопросом. Он очень хорошо знал, насколько ему нравилась Тедди и очень хотел бы оказаться с ней в постели. Но по этому никак нельзя было судить — они с Тедди всего лишь друзья, или нет.

— Вы спрашиваете, серьезные ли у меня намерения? — спросил он с улыбкой.

— Нет, — чуть раздраженно ответила Матти. — Я не отец и не мать Тедди, и я не такая старомодная, глупая женщина, как вы подумали. Я спросила вас, совершенно понятно — вы только друзья, или больше, чем друзья? Вы имеете полное право сказать, что мне не следует задавать такой бестактный вопрос, что меня это не касается. Тем не менее, я задала его.

— Я полагаю, что вас это не касается, но не отвечу на ваш вопрос не поэтому. Я просто не знаю ответ. Возможно, вам лучше спросить об этом Тедди.

— Возможно, я так и сделаю.

— Ну, когда вы это сделаете, я буду вам признателен, если вы скажете мне, что она ответила…

Матильда заметила серьезное, тоскующее выражение глаз Джека и улыбнулась ему.

— Почему бы вам не спросить ее самому? — сказала она ободряюще.

— Спросить ее о чем? — в комнату скользнула Тедди, под руку с Мелиссой справа и Чарльзом слева. — О чем спросить меня, бабушка? О чем должен спросить меня Джек?

— Сколько раз я должна говорить тебе, что люди, которые подслушивают, никогда не слышат сами себя? — Матильда сделала знак Бартону, дожидавшемуся у дверей, чтобы тот налил вошедшим вина.

Джек уставился на Тедди. Он и прежде видел ее в вечерней одежде, на ужине в Гросвеноре, он видел ее и в деловой одежде, но превращение Тедди после поношенных джинсов и завалящего свитера потрясло его. Тедди была в черном, облегающем тело платье. Поверх узкого шелкового одеяния струились волны блестящего зеленовато-золотистого шифона, широкими складками уложенного вокруг живота и бедер. Это была одежда-мираж — в какой-то момент можно было видеть простое, плотно прилегающее к телу платье, но стоило Тедди шевельнуться, как шифон начинал мерцать, и казалось, каждый изгиб ее тела излучал свет. Вырез горловины открывал ее плечи, выделяя золотистую кожу на фоне блестящей ткани. Тедди уложила волосы в высокую прическу, но не надела никаких драгоценностей, кроме пары больших квадратных изумрудов в ушах. Она не нуждалась в добавочных украшениях, улыбающаяся, смеющаяся, вертящаяся, вся лучащаяся очарованием. Джек на момент зажмурился. Открыв глаза, он увидел рядом Чарльза, который понимающе глядел на него.

— А она неплохо отмылась, не так ли?

Чарльз был мастером преуменьшений. Воодушевление не оставляло Тедди в течение всего ужина и оказалось заразительным. Все прониклись праздничным настроением, словно под Новый год, хотя был обыкновенный сентябрьский вечер. Иногда вечерние сборища проходят наподобие этого. Иногда, без видимых причин, люди сильнее, чем от прославленного бургундского, пьянеют от чего-то особенного, густо висящего в воздухе и впитывающегося в кожу.

Матильда знала, что это такое. Ей слишком часто случалось чувствовать это, чтобы не узнать мгновенно. Она выпила кофе и даже позволила себе немного коньяка с молодыми людьми в гостиной, а затем удалилась. Было нечто такое в воздухе, в самой атмосфере, что было слишком сильно для нее. Пожалуй, ей хотелось остаться и понаблюдать, но она понимала, что ей здесь не место, да и в любом случае, она и без наблюдения знала, что происходит. Когда Матильда поднялась с кресла, чтобы пойти спать, а Джек и Чарльз вежливо встали со своих стульев, Тедди бросилась в бабушкины объятия, словно сияющий вихрь золотого, зеленого, черного цвета.

— Спасибо, бабушка! Спасибо тебе за чудесный ужин!

Матильда взяла ее лицо в ладони и нежно поцеловала ее в щеку.

— Доброй ночи, моя дражайшая девочка.

Как только Матильда оставила гостиную, атмосфера сменилась, слегка, но определенно. Тедди поставила записи, старую коллекцию блюзов, и хриплый голос Эллы Фицджеральд растекся по углам комнаты. Чарльз и Мелисса сели потеснее друг к другу на маленьком диванчике. Их лица почти соприкасались, пока они шептались между собой, забыв про Джека и Тедди, и даже про Эллу Фицджеральд. Тедди наблюдала за ними, так очевидно влюбленными, в таком очевидном единении, а Джек наблюдал за Тедди. Она была в странном настроении — то возбужденной и общительной, то вдруг одинокой и отчужденной, погруженной в собственные мысли. Она постоянно двигалась по комнате, подпевая певице, высказывая случайные замечания — ни о чем в особенности — о музыке, о луне, о магнолиях за окном гостиной, о лунном свете.

Джек сидел, опершись руками со сцепленными пальцами на колени, кончики его указательных пальцев находились прямо у губ. Его серые глаза, не мигая, остановились на Тедди. Он чувствовал беспокойство Тедди, но не мог решить, то ли оно вызвано его присутствием, то ли зрелищем откровенной близости между Чарльзом и Мелиссой. Он ждал, что она подаст ему знак. Тедди не выглядела слишком взволнованной, но в ее манере держаться и посадке головы чувствовалось заметное напряжение. Обычно она двигалась грациозно, но этим вечером ее движения казались резкими и принужденными. Джек услышал, как она тихо напевает у него за креслом, затем почувствовал ее руки, нерешительно, словно перышки, легшие ему на плечи. Внутри у него что-то вздрогнуло, он закрыл глаза, отдаваясь головокружению.

Тедди повернулась на каблуках и направилась через комнату к Чарльзу и Мелиссе.

— Слушайте, вы двое. Достаточно. Марш в постель. Матти надеется, что завтра мы все пойдем с ней в церковь, а вы, определенно, явились сюда практиковаться в брачных обязательствах или кое в чем еще.

Если бы Чарльз не был так поглощен Мелиссой, если бы он был способен хоть на момент оторвать взгляд от ее лица, он заметил бы в лице Тедди нечто, удержавшее бы его от ухода из комнаты. Ее глаза светились опасным светом. Ее подбородок был вздернут упрямо и непреклонно, как всегда бывало, когда она собиралась что-либо сделать по-своему. Но Чарльз не сводил глаз с Мелиссы, он обрадовался возможности побыть наедине с ней.

Как только они ушли, Тедди повернулась к Джеку.

— Джек, ты пойдешь танцевать со мной? — она приглашающе протянула к нему руки.

Джек Делавинь задержал дыхание. Не в первый раз красивая молодая женщина зазывала его на танец, тогда как ее глаза зазывали его в постель. Это был первый раз — за исключением Кандиды, — когда он действительно хотел принять приглашение. Он взглянул на Тедди, на ее стройную шею, выпуклости грудей, виднеющихся из глубокого выреза платья, тонкую талию, чувственный изгиб губ, плавную линию бедер, изящные лодыжки. Его глаза вернулись к ее лицу, он увидел ее приоткрытые и чуть влажные губы, выставленный вперед подбородок, дерзкий, недвусмысленный вызов в ее глазах.

— Ты пойдешь танцевать со мной, Джек Делавинь? — она переступила с ноги на ногу, ее бедра вызывающе подались вперед.

Была ли это точка, откуда нет возврата? Дело было не в том, что Джек дал обет девственности. Дело было не в том, что он не хотел заниматься любовью с женщинами после Кандиды. Нет, он любил многих женщин, на ночь, на пару недель, иногда и на несколько месяцев. Просто было в его отношении к Тедди нечто, останавливающее его на этом пути. Что-то было не так, и тем не менее, что-то было очень правильным. Он хотел почувствовать, как ее бедра прижмутся к его бедрам, как его рука прикоснется к ее затылку, как ее груди прильнут к его груди, как ее волосы коснутся его губ. Кроме того, они уже поцеловались однажды, но с тех пор делали вид, что ничего не случилось. Это не разрушило их дружбы.

Джек знал, что не может пойти с ней в постель. Если они с Тедди питают надежды на серьезные отношения, на это требуется время. Она не должна, словно порыв ветра, бросаться от Майка к французу, а затем к Джеку. Он боялся, что если позволит себе это сейчас, Тедди может снова вернуться к Мичинелли. Но какой вред может быть в танце? Если он закроет глаза, то может представить, как соприкасаются их тела, вообразить ощущение ее кожи. Просто потанцевать ничего не значило — ни обещаний, ни обязательств, ни риска. В танце не было опасности.

— В третий раз спрашиваю, ты пойдешь танцевать со мной? Я не буду спрашивать еще раз, — охрипшим голосом спросила Тедди, положив ладони на бедра.

Джек медленно поднялся на ноги, расслабив узел галстука и расстегнув пуговицы воротничка рубашки перед тем, как протянуть руки Тедди.

Джек Делавинь был интеллигентным человеком. Он был взрослым, опытным и проницательным. Он достиг незаурядной степени самопознания. О женщинах он знал все — все опасности от них и все опасности для них. Сверх всего, он был хорошим человеком. И в то же время он был дураком. Он считал, что в танце не было опасности.

Они медленно танцевали минут двадцать или около этого. Никто из них не смотрел на часы. Никто из них не был хорошим танцором, но это не имело значения, потому что никто из них не интересовала собственно танцем. Тедди интересовало только то, что она находится в объятиях Джека, и к счастью для нее, Джек тоже интересовался только тем, что держит ее в объятиях. Его предчувствия оправдались. Она подходила его телу так, словно была создана для него. Ее бедренные косточки чувствовались у основания его мускулистых бедер, легкая округлость ее живота тесно прижалась к его паху, ее голова легла ему на грудь, как раз под подбородком.

Они медленно покачивались, передвигаясь не больше, чем та несколько дюймов за шаг. Джек чувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань одежды. Тедди почувствовала странное тянущее нытье в глубине живота и подняла голову, чтобы встать на цыпочки и коснуться губами нижней челюсти Джека. Его руки, покоящиеся на ее ягодицах, прижали ее плотнее к телу, так, что одна из ее ног оказалась между его ногами. Тедди охватил приступ головокружения, порыв смелости и уверенности. Она завела руки за спину и накрыла ладонями руки Джека.

— Джек? — прошептала она.

— Мм-м? — отозвался он.

— Джек, ты пойдешь со мной в постель? — Тедди выговорила эти слова неуверенно, но ее страсть выдавали ее руки, стиснувшие руки Джека так, что кончики ногтей впились в его кожу.

У Джека вырвался стон, звериный звук, вышедший откуда-то изнутри. Тедди наконец чувствовала, что он хочет ее так же сильно, как и она его.

— Джек, ты пойдешь со мной в постель сейчас? — сказала она уже настойчивее, с возросшей уверенностью, голосом, полным желания.

— Тедди, давай присядем на минуту, — руки Джека соскользнули с талии Тедди, он почти оттолкнул ее.

— Зачем? Нам будет гораздо удобнее наверху… — она потянула его за руку.

— Нет, Тедди. Я не хочу идти с тобой в постель.

Джек провел рукой по глазам, потер их коротким движением, а затем сжал переносицу характерным жестом, который Тедди привыкла распознавать как признак напряжения. Он тяжело опустился на диван, на его лице проступило выражение ужаса. Тедди отказалась сесть рядом с ним, она осталась стоять, чуть отставив ногу, со стиснутыми челюстями.

— Почему нет, Джек? Проклятье, почему — нет?!

— Я не знаю, что ответить, Тедди. Я просто не могу, и все. Это будет неправильно.

— Почему неправильно? Что, черт возьми, во мне неправильно?! — ее глаза запылали снова — желанием, гневом, смущением, гордостью.

— В тебе нет ничего неправильного, Тедди, с тобой все в порядке…

— Ясно. Ладно, Джек, можешь не продолжать. Я прошу прощения. Я ошиблась. Я дурно вела себя.

— Нет, Тедди, ты здесь ни при чем. Это была моя ошибка.

Тедди быстро пошла к двери.

— Тедди, пожалуйста! Позволь мне попытаться объяснить, что я чувствую. Я не хотел, чтобы получилось так…

— Я вижу, что не хотел. Это не совсем то, на что я надеялась. Поверь мне, Джек, я все поняла. В самом деле. Я приняла это к сведению, — ее голос был бесцветным, обычным.

— Ничего ты не поняла, черт возьми! Можешь ты выслушать меня одну минуту, прежде, чем позволять сердцу брать верх над головой…

— Ты полностью ошибаешься, Джек. На этот раз я позволила управлять моей головой не сердцу, а телу, что гораздо хуже. А теперь выслушай меня на минуту. Я хочу сказать кое-что, — Тедди глубоко перевела дыхание, а затем заговорила спокойно и серьезно, полностью владея голосом. Ее взгляд не отрывался от каминной решетки, избегая Джека. — Мне очень жаль, что я поставила тебя в неловкое положение. Нет никаких причин, чтобы ты чувствовал себя неудобно из-за этого. Я не хочу, чтобы ты уезжал, не хочу портить тебе выходные, не хочу, чтобы ты делал какие-то глупости из-за того, что я бросилась тебе на шею. Этого больше не случится, я обещаю.

Тедди развернулась на каблуках и медленно пошла через зал. Джек окликнул ее, но ее шаги не замедлились. Он остался сидеть на диване, слушая, как отдается в голове звук ее каблуков, удаляющихся по коридору. Затем раздался звук закрывшейся двери ее спальни.

Джек, как упоминалось выше, был дураком.

Тедди захлопнула дверь спальни, разделась и, забравшись в постель, обнаружила лежащего там черного пса.

— Проваливай, Артур! Ты ничего не можешь для меня сделать. Проваливай немедленно! — она сердито пихнула его в бок, но лабрадор едва шевельнулся на постели. Он привалился поближе к Тедди, умоляюще глядя на нее карими глазами.

— Ох, Артур! Он все еще любит ее — я это знаю, я всегда это знала! Ох, Артур, я больше не могу выносить это!

Она обняла пса за шею и зарылась лицом в его блестящую черную шерсть.

Глава шестнадцатая

На следующее утро в церкви Тедди приложила все усилия, чтобы вести себя так, будто ничего не случилось. Однако, Матильда заметила, что ее внучка избегает смотреть на Джека, а когда его рука случайно коснулась Тедди, та отскочила, словно ее обожгло. Чарльз и Мелисса были слишком увлечены просмотром книги гимнов, чтобы заметить что-нибудь странное. Они сидели рядом, обсуждая, какой гимн выбрать на предстоящую свадьбу. В них был заметен эгоцентризм только что помолвленных. Матильда находила его очаровательным, Тедди — в меньшей степени.

После службы они немного выпили с живущим по соседству бригадным генералом в отставке, а затем вернулись домой. Перед обедом они решили посмотреть передачу Вальдена, потому что предполагалось, что в ней будет сделан краткий обзор текущей экономической обстановки. Брайан Вальден пригласил в свою передачу Нормана Ламонта, но тот отказался в последний момент, а его место занял Кеннет Кларк.

— Держу пари — следующим канцлером станет Кларк. Когда бы Ламонт ни ушел, через неделю или через год, Кларк — следующий за ним. Возможно, и за первым министром тоже. Запомните мои слова, — ворчал Чарльз, пока Кеннет Кларк защищал действия правительства в Черную Среду. Это была дрянная работа, но у Кларка, по крайней мере, хватило мужества показать лицо перед телевизионной камерой.

После обеда Джек сказал, что должен пораньше выехать в Лондон, и выразил надежду, что Тедди будет удобнее уехать в город с Чарльзом и Мелиссой.

— Нет, спасибо, я предпочитаю вернуться с тобой, Джек, — спокойно сказала Тедди. — У меня ужасно много домашних дел, поэтому мне нужно время для дома. Мне кое-что необходимо сделать сегодня вечером.

— Как хочешь. Я буду рад довезти тебя.

Они были предельно вежливы друг с другом. Джек погрузил в машину сумку Тедди, поблагодарил Матильду и еще раз поздравил Чарльза с Мелиссой. Он стоял поодаль, пока Тедди целовала на прощание Чарльза и Мелиссу, обнимала бабушку и нагибалась потрепать по шее Артура. В следующий момент они отъехали.

Джек положил руку на колено Тедди.

— Тедди, я хотел бы поговорить о том, что случилось прошлым вечером…

Она обернулась к нему, ее глаза были ясными и безмятежными.

— Пожалуйста, не надо, Джек. Если ты хочешь доставить мне удовольствие, никогда не упоминай о прошлом вечере. Я не сержусь, я не расстроена, и я не хочу, чтобы это смущало тебя. Но я не хочу это обсуждать. Никогда.

Джек услышал угрозу в ее голосе и вздохнул. Скорее всего, он навсегда упустил свой шанс. Больше не было сказано ни слова до самой Стэнли Гарденс.

— Тедди, можно, я зайду к тебе на минуту? — спросил он, помогая Тедди выйти из машины.

— Я была бы рада, Джек, но я и впрямь буду очень занята, — отказалась она. — Это был вовсе не предлог, чтобы уехать. Почему бы нам не встретиться завтра или через пару дней? А сейчас мне нужно побыть одной.

— Хорошо, я позвоню тебе завтра. Спасибо, это был чудесный отдых. Каждое его мгновение. Я уверяю тебя.

— Хорошо, — Тедди вылезла из машины, не добавив ни слова из-за опасения, что ее голос сорвется.

Джек поймал ее руку и поднес к губам.

— До свиданья, Тедди.

В ее горле стоял ком, словно от шока. Она быстро кивнула ему и, не оглядываясь, побежала по ступенькам крыльца своего дома, с рукой, поднятой в прощальном жесте.

Зайдя внутрь, Тедди сразу же побежала к телефону. В это утро в церкви она решила попытаться восстановить разрушенную дружбу с Джеком. Она инстинктивно чувствовала, что в Черную Среду произошла какая-то фальшивая игра. Собирался Джек проводить расследование или нет, любил он Кандиду или нет, хотел он вступать с ней в отношения или нет — а Тедди имела немалую долю уверенности, что знает ответы на все эти вопросы, — она хотела чем-то помочь ему, как-то исправить события. Ее тошнило от вида победы дурных людей.

Тедди позвонила в офис. Как она и ожидала, в воскресенье вечером в ЭРК никого не было. Она вынула вещи из сумки и немедленно поехала туда. Там она отперла дверь, отключила охранную сигнализацию и прошла прямо к резаку. Лоток резака был пустым. Либо Кандида ничего не оставила в пятницу, либо Джулия на этот раз проявила бдительность.

После осмотра резака Тедди перешла в кабинет Кандиды. Никто не следил за ней, но она чувствовала, как к щекам приливает кровь, когда начала рыться в бумагах письменного стола Кандиды. Она чувствовала себя воровкой. Было ясно, что Кандида работала со списком сотрудников «Хэйз Голдсмит» перед уходом на выходные. Список имен, который Тедди распечатала из базы данных, лежал сверху на столе Кандиды. Некоторые имена были зачеркнуты, около некоторых стояли названия других банков и вопросительные знаки. Очевидно, Кандида намечала, с кем переговорить в запланированном налете на погибающую фирму.

Тедди загляделась на список. Большинство ее друзей, не работающих в Сити, резко отрицательно относились к людям, занятым на финансовой работе. Они с пренебрежением говорили о корпоративных налетчиках, расхитителях имущества и тому подобном. Здесь имущество расхищалось в явном и наглядном виде. В конце концов, что такое — имущество инвестиционного банка? Ничего, кроме его репутации и общей квалификации его сотрудников. Когда репутация пропала, не займет много времени, чтобы, словно мякоть плода, выскрести оттуда людей, одного за другим, устроить их на работу в другие компании, отбросив старый банк, как бесполезную шелуху. Не было ничего подозрительного — и ничего слишком уж неэтичного — в том, что Кандида эксплуатировала профессиональный случай, такой, как падение «Хэйз Голдсмит». Не было ничего, непосредственно указывающего на то, что Кандида сама как-либо причастна к его падению.

Тедди опустилась в кресло Кандиды. Она даже не знала, что ищет. Она даже была не уверена, что хочет что-то найти. Наверное, она вздохнула бы с облегчением, если бы ничего не нашла. Тедди уважала Кандиду. Она чувствовала, что та пережила трудные времена, и даже если перенесла их без улыбки, тем не менее, перенесла. Тедди подтянула к себе еще одну папку, непомеченную. Там лежали четыре анкеты — итоговые описания Джека Делавиня, Майка Мичинелли, Глории Мак-Райтер и Малькольма Фиачайлда. Тедди не удивилась, увидев три из них — все они имели отношение к штату «Хэйз Голдсмит», но ей показалось странным, что анкета Майка помещена в одну папку с другими тремя. Впрочем, это могло оказаться всего лишь случайностью.

Только на анкете Глории был указан номер счета. Это означало, что Глория была единственной из четверых, устроившейся на работу через ЭРК. Тедди выписала этот номер на клочок бумаги. На столе Кандиды не осталось ничего, заслуживающего внимания. Список испанских фирм по консультации управления, несколько заметок с собеседований, которые Кандида собиралась занести в базу данных, записная телефонная книжка… Тедди открыла ее. Большинство номеров имели отношение к деловым контактам. Она взглянула на букву «Д», там не было никаких упоминаний о Делавине. Тедди перелистала книжку до буквы «Ф» и увидела пять телефонных номеров Алекса Фицджеральда — два номера лондонского офиса, номер переносного телефона, домашний номер и нью-йоркский номер. Она аккуратно положила книжку на место и попробовала открыть ящики стола Кандиды.

Ни один ящик не был заперт, в большинстве из них хранились канцелярские принадлежности — тетради, ручки, стандартные формы контрактов… ничего интересного. На дне левого нижнего ящика Тедди увидела стопку банковских счетов и быстро его задвинула. У нее не было ни нужды, ни желания лезть в личные финансы Кандиды.

Она пересекла офис и вошла в небольшую администраторскую комнату, где Джулия хранила все записи о счетах клиентов. Пододвинув одно из вращающихся кресел, она включила компьютер. До сих пор у Тедди не было причин просматривать счета клиентов, поэтому она затратила некоторое время, чтобы войти в систему. Компьютер запросил номер для поиска, и она ввела номер счета, найденный на анкете Глории Мак-Райтер. Номера и даты бежали на экране перед ее глазами, компьютер выполнял запрос.

Когда Тедди увидела базовый оклад Глории — двадцать тысяч триста фунтов в год — она была так потрясена, что забыла, зачем начала поиск. Ничего удивительного, что Джек так возмущался. Иметь торговца, который потерял миллион фунтов, уже достаточно плохо, но если он получал за такую работу один из самых высоких окладов в Сити, это, конечно, как кость в горле. «Хэйз Голдсмит» заплатил в ЭРК стандартный гонорар в тридцать три процента от оклада и постоянных премий, раскошелившись на сумму 158 000 фунтов за удовольствие нанять Глорию. Гораздо меньше, чем за удовольствие избавиться от нее.

Под строкой счета «Хэйз Голдсмит» оказался еще один счет. Второй счет, тоже на сумму 158 000 фунтов, был выписан на «Стейнберг Рот». Он был послан с личной пометкой Алекса Фицджеральда — «За выдающиеся заслуги». Джулия проставила дату получения счета. Наконец-то нашлось нечто необычное, даже более, чем необычное — просто неслыханное. ЭРК получил двойной гонорар за трудоустройство Глории в «Хэйз». Редко — очень редко — вербовщик мог получить гонорар от обоих предприятий, если сотрудник менял работу, но в этом случае фирмы выплачивали гонорар пополам, в соответствии с правилами. Никогда каждая из двух фирм не выплачивала гонорар целиком.

Тедди ввела в компьютер команду распечатать оба счета. У нее было ужасное, отвратительное чувство, что Кандида сделала что-то нечестное. Либо она обманула «Стейнберг», выставив им счет за работу, которая уже была оплачена «Хэйзом», либо она обманула ЭРК. Может быть, оплата «Стейнберга» отправилась прямо на личный счет Кандиды? Тедди никак не могла понять, почему Кандида решила обобрать собственную компанию. Действуя как автомат, она вернулась в кабинет Кандиды, механически открыла нижний левый ящик письменного стола Кандиды и вытащила пачку банковских счетов. Она перелистывала их, пока не дошла до майских счетов, близких к дате получения гонорара от «Хэйза» и «Стейнберга». Там ничего не было. Никаких нерегулярных больших вкладов, никаких крупных переводов, ничего, связанного с суммой 158 ООО фунтов.

Руки Тедди дрожали, частично от облегчения, частично от страха, частично от ужаса перед тем, что она делала. Ее глаза пробегали по колонкам цифр на счетах, до самых последних дней, но ничего не было. Под пачкой счетов были выписки из контрактов и документы об инвестициях. В этом не было ничего странного — все знали, что Кандида понемногу играет на рынке. Тедди взглянула на последний лист бумаги в пачке. Это был документ о покупке опционов. Кандида купила опцион «предложить» — не слишком большой, всего на тысячу акций — на «Хэйз Голдсмит». Тедди еще раз просмотрела текст контракта. Кандида купила опцион в среду, шестнадцатого сентября.

Тедди затрясло с головы до ног. Она понеслась к копировальному аппарату и сделала копию контракта, а затем сложила счета в аккуратную стопку и вернула в ящик. Уложив три листка бумаги в сумочку, она включила охранную сигнализацию, полностью сознавая, что та не выполнила своего назначения, и заперла за собой дверь.

Сидя в машине, Тедди не могла остановить дрожь все двадцать минут, пока добиралась домой. Было еще только семь часов вечера.

Когда Тедди отпирала входную дверь, зазвонил телефон. Она не ответила на звонок, а пошла прямо на кухню, налила в стакан большую порцию джина, плеснула туда немного тоника и выпила. Ей было необходимо хоть немного успокоить нервы. Включив автоответчик, она услышала знакомый протяжный голос.

— Эй, Тедди, это Глория… я надеялась, что застану тебя дома. До тебя, наверное, дошли слухи, что я ищу новую работу, — Тедди услышала смех Глории, — но меня теперь не оторвут с руками, ты понимаешь, что я имею в виду? Так или иначе, милочка, я подумала, что могу подбросить тебе работу, все-таки ты мой знакомый вербовщик, поэтому позвони мне. Я в Нью-Йорке. В отеле «Марк». Как раз вернулась с прогулки за покупками. Звони. Пока!

Итак, Глория, у которой кишки должно было сводить от беспокойства, где взять деньги на следующую квартплату, поселилась в одном из самых дорогих отелей Нью-Йорка и наслаждается хождением за покупками. Глория, у которой не хватало мозгов, чтобы понять, что Тедди скорее заживо сойдет в ад, чем будет искать ей другую работу, додумалась позвонить Тедди за помощью и советом. Глория, которой в ее положении следовало жалкую булку есть, как что-то особенное, вела себя так, будто ничего не случилось — будто она никогда не состояла в связи с женихом Тедди, будто не наказала на миллионы фунтов «Хэйз Голдсмит», будто не погубила один из самых престижных торговых банков Англии. И Тедди, пытаясь понять, что за дьявольщина происходит вокруг, трясущейся рукой плеснула себе еще джина.

В понедельник утром Луиза Бритчем чуть-чуть опоздала на работу. Северная линия метро была ненадежной, поэтому Луиза обычно выходила на полчаса раньше, чем нужно, чтобы наверняка приехать на работу вовремя. Но сегодня она попала в пробку и просидела сорок пять минут в темном вагоне около Хэмпстеда. Луиза сняла пальто и стала ждать своего не менее чем десятого увольнения от босса, Алекса Фицджеральда. Она пристыженно повесила голову, увидев, что он выходит из кабинета.

— Луиза! Ты прекрасно выглядишь сегодня. Прямо картинка! Окажи мне любезность, соедини меня с Джеком Делавинем, — игриво сказал ей Алекс. Насвистывая, он вернулся в кабинет. Его секретарша узнала песенку: «В каждом порыве бриза слышится шепот — Луиза…» и почувствовала, что близка к обмороку.

— Джек? Рад тебя слышать. Ты хорошо провел выходные?

— Да, спасибо, Алекс.

— Хорошо, хорошо.

Наступила неловкая пауза.

— Есть ли причина этому звонку, Алекс? — поинтересовался наконец Джек.

— В общем, раз уж ты упомянул — да, есть. — Алекс расслабленно откинулся на спинку кресла. Хотел бы он, чтобы по всему Сити стояли видеотелефоны. Он отдал бы десять лет жизни, чтобы иметь возможность видеть лицо Джека Делавиня в ближайшие десять минут. — Джек, старина, я подумал, что будет любезно с моей стороны поделиться с тобой кое-какой информацией, которую я только что узнал.

— Что бы это могло быть, Алекс?

— Мне только что позвонил один из старших торговцев акциями. Кажется, «Стейнберг» купил пакет ваших акций, превышающий пять процентов вашего капитала, и мы собираемся сообщить об этом фондовой бирже. Я подумал, что будет хорошим тоном, если об этом одновременно узнаешь и ты. Кажется, в настоящее время у тебя есть некоторые проблемы с поддержанием твоего предприятия на должном уровне.

К огромной досаде Алекса голос Джека ничего не выдал.

— Ясно. Я признателен за сообщение, Алекс, — ответил Джек своим обычным ровным тоном. — Могу я узнать, намереваетесь ли вы продолжать покупку?

— Ну, этого я не могу сказать, Джек! Кое о чем тебе нужно догадываться и самому, старый приятель! Скажу только, что если верно то, что я слышал о вашем опционе от своих торговцев, вряд ли найдется много других покупателей. Рынок несколько обеспокоен насчет вас, ты понимаешь, Джек?

— Алекс, я вполне отдаю себе отчет в том, что «Стейнберг» является держателем опциона, и я вполне понимаю, что вы можете манипулировать ценами на акции как угодно. Ты собираешься изложить мне свои намерения?

— Мои намерения? — неприятно рассмеялся Алекс Фицджеральд. — Мы не будем трахаться друг с другом, или что-нибудь в этом роде, Джек. Я не собираюсь выпрашивать у тебя свидание.

— Может быть, сейчас подходящее время для того, чтобы встретиться лицом к лицу и обсудить положение, Алекс?

— Да, самое подходящее, Джек. Подъезжай сюда, я буду ждать.

— Я буду после обеда, Алекс. Все утро у меня занято.

— Ну, не задерживайся долго, старина Джек, или я куплю твой чертов банк раньше, чем ты сюда доберешься.

Джек не удивился звонку от Фицджеральда. В течение многих лет аналитики бизнеса обращали внимание на то, что покупка собственности в Великобритании даст «Стейнбергу» возможность укрепиться на европейском рынке. «Хэйз Голдсмит» упоминался как возможная жемчужина короны «Стейнберга», если американцам удастся недорого приобрести его. Сейчас они, конечно, использовали возможность купить акции банка по низкой цене. Джек понял, что в «Стейнберге» удерживают запас опционов после того, как получил встревоженный звонок от Гарри Ховелла, пытающегося выяснить у Джека, что происходит в «Хэйзе». Он ничего не ответил, но выяснил у Гарри, кто владеет опционами «предложить».

Не было способа избежать конфронтации с Фицджеральдом, как бы это ни было противно Джеку. Если удастся выторговать приличную цену за акции «Хэйза», это будет в лучших интересах персонала и вкладчиков банка. У Джека не было ни козырей в рукаве, ни потайной лестницы, ни спасательной шлюпки и, что было хуже всего — никаких оправданий. Перед встречей с Алексом Джек поговорил с несколькими людьми, чтобы связать воедино разорванные концы. Первым он позвонил Марку Митчелсу, который все-таки вышел на работу. Тот подтвердил, что торговая книга отдела опустела — вся позиция стерлинга была продана.

— Нужно быть благодарными судьбе и за небольшие поблажки, босс, — утешил он Джека. — Если эти чертовы лягушатники проголосуют против, фунт сегодня может упасть еще ниже. А мы все уже подчистили по цене 2,60.

— Какая у нас общая потеря на стерлинге?

— Сто восемнадцать миллионов шестьсот восемьдесят тысяч долларов. В среду мы немного выиграли на других валютах, но это мелочь по сравнению с потерями.

— О'кей. Спасибо, Марк.

— А что будет теперь, босс?

— Пока не знаю. Я сообщу тебе, как только что-то будет известно.

Затем Джек позвонил Дику Белтон-Смиту и объяснил ситуацию со «Стейнбергом». Дик согласился с ним, что они ничего не потеряют, если поторгуются в открытую, и обсудил наилучшие формы и условия возможной договоренности. После разговора с Диком Джек позвонил нескольким основным вкладчикам, чтобы известить их. Все они дали благословение на предварительные переговоры со «Стейнбергом». У них не было другого выбора, потому что банк быстро шел к банкротству. Наконец Джек позвонил Тедди. Она была занята собеседованием, поэтому он оставил сообщение, что позвонит позже, и взял такси до Сент-Паулса. Он немного обдумал желание заскочить в собор и помолиться перед встречей с Фицем, но затем решил не смешивать Бога и деньги.

Алекс, казалось, был очень рад встретиться с ним, и даже проявил внимание, предложив Джеку лучшее кресло, навязав кофе и осведомившись о его здоровье. Джек сел, спокойно дожидаясь, когда Алекс перейдет к обсуждению дел.

— Ну, так вот, Джек, — начал наконец тот. — Ты, наверное, знаешь, что мы в «Стейнберге» иногда подумывали о покупке английского торгового банка. Мы очень тщательно исследовали рынок, чтобы найти что-нибудь подходящее. Ты понимаешь, что нам не интересна покупка, которая не удвоит имеющуюся у нас силу… — Джек кивнул, — и ее не так-то легко найти, потому что, между нами говоря, большинство дел мы уже ведем лучше, чем вы, британцы. — Джек не прореагировал никак. — А теперь, перед тем, как мы начнем разговаривать серьезно, я должен сказать тебе, что «Хэйз» — это не наш первый выбор. Он даже не в первой тройке.

— Ты удивляешь меня, — иронически заметил Джек. — Если вы не планировали покупку, значит, приобретение опционов «предложить» в прошлую среду было сверхъестественной случайностью?

— Значит, ты знаешь об этом?

Джек утвердительно наклонил голову.

— Просто у нас были дурные предчувствия по поводу цен на ваши акции. Ваша репутация падает в течение последних двух лет, и у нас дьявольски много вопросов — сомнений, то есть — касательно способностей вашего руководства, например…

— Это не должно быть основной причиной беспокойства, Алекс. Вы можете реорганизовать и банк, и его руководство так, как сочтете нужным, если у вас будет контрольный пакет или вы полностью купите предприятие.

— Возможно. Тем не менее, у нас есть вопросы относительно достоинств банка.

— Конечно. Они всегда появляются, когда что-нибудь покупаешь. Я уверен, Алекс, ты согласишься со мной — прелесть рынка акций заключается в том, что он имеет всю информацию о пакетах акций и назначает за них соответствующую цену. На данный момент, неважно, по каким причинам и из каких источников, рынок, безусловно, располагает большой долей информации о «Хэйз Голдсмит». Поэтому я полагаю, что текущую стоимость акций можно взять за отправную точку, а затем по доброй воле договориться о цене…

— Конечно, но когда это цена спасения — ведь компания непременно лопнет, если не найдется кто-то, кто придет и заплатит деньги — это тоже влияет на цену.

— Я полагаю, что все это относится к условиям договоренности, Алекс. Ты еще не сказал мне, что вас интересует — второстепенное представительство в «Хэйз Голдсмит», или контрольный пакет, или вы намереваетесь купить всю компанию. Вас интересуют иностранные дочерние фирмы или только лондонские операции? Ты еще не сказал, предложите ли вы руководству продление контрактов после покупки. Ты ничего не упомянул о ваших планах касательно нашего персонала. Вас интересует только дружеская договоренность, или вы не исключаете насильственный захват? Мы должны все это знать прежде, чем приступим к оценке вашего предложения. И конечно, мы должны знать предлагаемую вами цену.

— Плевал я на условия договоренности, Делавинь. Этим могут заняться и юристы. Меня интересует только одно — ты понял, как ты протрахался? Ты понял, что по своей собственной некомпетенции ты вручил мне свой драгоценный банк на блюдечке? До тебя дошло, что ты потерял, и куда тебя завела твоя чертова спесь? С тобой все кончено, Делавинь. До тебя это дошло?

Джек чуть шевельнулся в кресле, элегантно закинув одну ногу на другую.

— Могу я это расценивать так, что в случае, если вы преуспеете в полной или частичной покупке «Хэйза Голдсмита», вы не будете нуждаться в моих услугах? — с расстановкой выговорил он.

— Не строй никаких предположений, Делавинь! — взвился Алекс. — Я еще ничего не решил. Может быть, мы выставим твое позорное увольнение как одно из условий сделки. Может быть, мы поставим тебя разбирать почту. Я не знаю, на что еще ты годишься. Может быть, ты не годишься и разбирать почту.

— Алекс, мне кажется, что это не продуктивное и не профессиональное обсуждение дел, — вздохнул Джек. — Уверен, было бы лучше всего, если бы вы с партнерами обсудили предполагаемый метод оценки и желательные условия, после чего мы могли бы встретиться с юристами и нашими коллегами, чтобы посмотреть, можем ли мы достигнуть чего-нибудь приемлемого.

Алекс Фицджеральд уставился на Джека. Его злоба, казалось, рассеялась. Он смотрел на Джека почти с любопытством, но холодность его глаз была куда более угрожающей, чем его ярость.

— Ты непревзойденный ублюдок, Делавинь. Даже теперь, когда ты прогадал свой банк, когда ты проиграл эту траханую войну, ты все еще думаешь, что ты лучше меня?

— Алекс, я никогда не думал, что я лучше тебя. Если честно, до сих пор подобный вопрос никогда не приходил мне в голову. Я и не представлял, что мы ведем войну, траханую или какую-то другую. А что касается моей личной ответственности за «прогадил», как ты выразился, «Хэйз Голдсмит» — это не имеет прямого отношения к обсуждению условий нашей сделки. Единственное, за что я отвечаю — это мой персонал и мои вкладчики.

Алекс перегнулся через стол, склонившись вплотную к лицу Джека.

— Ах, как благородно! — прошипел он. — Меня блевать от тебя тянет, Делавинь. Я собираюсь получить ваш банк, и я собираюсь вести его так, как и не снилось ни тебе, ни этой безмозглой заднице — Белтон-Смиту.

— В таком случае, — спокойно сказал Джек, — мой персонал и мои вкладчики будут удовлетворены. По иронии судьбы, итогом всего этого будет претворение в жизнь моих стратегических взглядов. Разве не так, Алекс?

— Твоих стратегических взглядов?! — выплюнул слова Алекс. — Ты уже утопленник! С тобой покончено, Делавинь. Твоя карьера кончена.

Джек смахнул невидимую пылинку с лацкана пиджака. Этого жеста оказалось достаточно, чтобы осадить Алекса, как если бы Джек пригрозил ударить его.

— Возможно, это правда, — признал Джек. — Вот что странно, Алекс — кажется, для тебя это имеет гораздо большее значение, чем для меня, — он встал и протянул на прощание руку. — А теперь, Алекс, прошу прощения, но другие дела требуют моего внимания. Несомненно, скоро мы встретимся снова.

Фицджеральд проигнорировал протянутую руку. Джек вышел из здания «Стейнберг Рот» и вернулся на Каннон-стрит.

Если бы Алекс Фицджеральд был способен хоть одну десятую долю своей изворотливости приложить к пониманию человеческой натуры, сейчас он был бы счастлив. Если бы он был способен развить в себе хоть зачаток интуиции, он сумел бы заметить, как расстроен был Джек во время разговора. Джек смог сохранить «господина и собственника» на лице, он проявил очень мало внешних признаков того, что Алекс почти преуспел, провоцируя его. Тем не менее, он был глубоко задет и унижен, не столько самим Алексом, сколько сознанием того, что Алекс был прав. Действительно, это по его вине «Хэйз Голдсмит» будет продан с молотка. События прошлой недели изрядно подорвали самоуважение Джека, и если бы Алекс Фицджеральд знал бы об этом, то был бы счастлив. Но Алекс ничего этого не знал. Алекс знал только то, что все было сделано как часы, все прошло по его плану, и все-таки Джек сумел заставить его почувствовать себя провинциальным выскочкой.

Тедди позвонила Глории в Нью-Йорк. У нее не было никакого желания разговаривать с Глорией, еще меньше она хотела помогать ей, но подумала, что та может пролить свет на события прошлой недели. Ей руководила непреодолимая надежда, что Глория может обронить что-то лишнее про «Хэйз» из своего большого рта. Тедди дождалась, пока ее соединят с комнатой Глории.

— Глория? Это Тедди Винингтон. Я звоню по твоей просьбе.

— Эй, Тедди! Жутко рада тебя слышать! Подожди минутку, милочка. Такой славный мальчик только что принес мне завтрак, я хочу открыть шампанское перед тем, как мы засядем за долгую приятную беседу.

— Завтрак, с шампанским, тебе в комнату? Ты, наверное, что-то отмечаешь, Глория.

— Не ко мне в комнату, моя сладкая. Ко мне в апартаменты.

Тедди услышала хлопок пробки от шампанского и голос Глории, сказавший: «Открой сам мою сумочку, вон там, дружок. Возьми двадцать». Затем Глория вновь прожурчала в трубку:

— Ты когда-нибудь останавливалась в «Марке», Тедди? Ты когда-нибудь снимала апартаменты в «Марке»?

— Нет, не снимала.

— Ну, тебе надо это попробовать.

— Возможно, попробую. Может быть, когда меня выгонят с работы, я поеду прямо в «Марк» и закажу там самые лучшие апартаменты. Напомни мне, не забудь.

Глория смеялась громко и долго.

— Ох, это английское чувство юмора! Ты прямо убиваешь меня, Тедди!

— Послушай, Глория. Я рада, что у тебя хорошие времена, но у меня есть дела, поэтому, если тебе нечего сказать…

— Действительно. Ну, для начала, Тедди, меня пока что не уволили. Джек Делавинь был близок к этому, он мог бы меня уже выгнать, но не зашел так далеко. Если даже он попытается меня выгнать, возможно, у меня появится отличный предлог объявить это незаконным увольнением.

— Разве? Как любопытно! Я почему-то думала, что такие потери на такой огромной позиции могут считаться очень хорошим поводом для увольнения.

— Ну, для кого-то это, может быть, и плохо, но не для всех… — Глория снова засмеялась. — Честно говоря, это, наверное, лучшее из всего, что я когда-либо делала. Как бы то ни было, Тедди, хватит говорить о «Хэйзе». Итак, ты найдешь мне тепленькое местечко?

— Глория, ты, кажется, не понимаешь всю серьезность положения, — твердо сказала Тедди. — Весь Сити полон слухов о потерях «Хэйз Голдсмит». Будет очень нелегко найти тебе место на приличном торговом предприятии.

— Плевала я, приличное оно, или нет! Я даже не уверена, захочу ли работать дальше… Я могу захотеть жить в свое удовольствие… как Джекки Онассис, или Диана Трамп, или что-нибудь наподобие.

— Ты собираешься замуж за миллионера, Глория?

Сухой вопрос Тедди был встречен очередным взрывом смеха.

— Дьявол, нет! Мне не нужен мужчина, чтобы жить в свое удовольствие! Мне кое-что свалилось с неба…

— Сочувствую. Видимо, умер какой-то родственник?

— Ничего подобного, не умер. Просто мне повезло.

— Что ж, я очень рада за тебя. Но помни, Глория — легко приходит, легко уходит.

— Легко приходит — это точно! Ты не первая, кто говорит мне это, милочка, — в трубке снова раздался пронзительный смех. — Послушай, Тедди, я достаточно долго кручусь в бизнесе, чтобы знать о нем все. Он весь держится на жадности и страхе. Все в нем движется вверх и вниз — сначала люди богатеют, а затем трясутся от страха. Мой девиз — оставаться богатой, а страх оставить другим.

— Определенно, он у тебя действует.

— О да, милочка, действует. А ты позаботься обо мне. Если найдешь что-нибудь, дай знать.

— До свидания, Глория.

Тедди поняла без тени сомнения, что в истории Глории кроется нечто больше, чем богатство и страх. Здесь присутствовала еще и продажность. Здесь было заплачено — и много — и Тедди чертовски хотелось докопаться, почему. Было очевидно, что в этом замешаны Майк и Глория, а возможно, и Кандида с Алексом Фицджеральдом. В ее голове скреблась мысль о том, что Джек может знать о случившемся больше, чем рассказал ей. Тедди не считала, что он замешан в чем-то тайном или незаконном, но он мог прикрывать что-то.

Ей было совершенно очевидно, что он все еще любит Кандиду. По какой другой причине он мог отвергнуть ее навязывания? Тедди содрогнулась, когда осознала бессмысленность своих догадок. У Джека могло быть множество других причин сопротивляться ей — например, он не увлекся ей или считал, что она безмозглая дурочка. Хорошо, она больше не будет задумываться над этим. Но он мог все еще заглядываться на Кандиду. Если Джек знал, что Кандида занимается бесчестной торговлей, конечно, он мог попытаться защитить ее.

Тедди вытащила из портфеля пачку бумаг. Она все время носила их с собой. Закрыв дверь кабинета, она разложила их на столе — контракт Кандиды о покупке опционов «Хэйза Голдсмита», счет «Стейнберга Рота» об оплате трудоустройства Глории Мак-Райтер и, наконец, листок «Стейнберга Рота» о выборах в компаньоны, с именем Майка, обведенным черным кружком с заметкой: «Видишь это место, Кандида? У нас с тобой другие планы на этого парня — добьемся, чтобы он совсем озверел, ладно? А когда у него пойдет пена изо рта, спустим его на ДО».

Изучая бумаги, Тедди все сильнее чувствовала, что этот листок пришел от Алекса Фицджеральда. Она не считала, что Фиц не способен попытаться надуть Майка — он был способен надуть и собственную мать. Но что означали эти ДО? Она покопалась в памяти. Дочерний офис? Джерсийские операции? Эти буквы ничего не говорили ей, но было трое людей, для которых они имели смысл — Кандида, Алекс и Майк. Возможно, их смысл знал и Том Пит-Риверс, но Тедди не могла обратиться к нему. Чтобы докопаться до дна истории, ей следовало обратиться к одному из этих троих.

Тихий голосок изнутри задавал ей жалобный вопрос — зачем тебе нужно докапываться до дна истории? Это не твое дело, это никак тебя не касается. Тедди ничего не ответила. Она уже выбрала путь, вышла на дорогу, втянулась в ходьбу. Забыть все, что она успела открыть, было сложнее, чем досмотреть до мучительного конца. И возможно — всего лишь возможно — это поможет Джеку. Но к кому она могла обратиться? Кому она могла доверять? Конечно, не Алексу Фицджеральду. Рассмотрев идею об обсуждении этого дела с Кандидой, Тедди поняла, что ей придется признаться не только в тайной, пусть и платонической, связи с Джеком, но и в том, что она копалась в личных счетах своего босса. Одна только мысль об этом привела ее в ужас.

Вдруг дверь ее кабинета распахнулась и в комнату вошла Кандида. Тедди пихнула три листка бумаги под папку, чувствуя себя четырнадцатилетней девчонкой, пойманной за курением на велосипедной прогулке.

— Тедди? — обеспокоенно спросила Кандида. — С тобой все в порядке? Я увидела, что твоя дверь закрыта, а знаю, что у тебя не назначено собеседование.

— Все прекрасно… — пробормотала Тедди. — Все в полном порядке. Просто я не совсем хорошо чувствую себя после выходных. Наверное, съела что-то несвежее.

— Ты выглядишь ужасно бледной. Кажется, что ты сама не своя. Я зашла, чтобы спросить, не поужинаешь ли ты со мной вечером… Я хочу обсудить с тобой возможность открытия парижского отделения нашей конторы. Может быть, это неплохая идея, если ты будешь чувствовать себя лучше?

— Сегодня я не могу, Кандида. Я ничего не могу есть. Может быть, завтра?

— Тогда посмотрим, как у тебя дела. Как продвигается поиск для «Моргана Стэнли»?

— Очень хорошо. Мы сделали два предложения и получили обнадеживающие ответы.

— Превосходно. — Кандида удовлетворенно потерла руки. — Все идет лучшим образом, Тедди?

— Да, конечно.

Кандида повернулась, чтобы уйти, и оглянулась на Тедди.

— Я рада, что ты пришла к нам в ЭРК, Тедди, — сказала она напоследок. — Не могу выразить, какой огромный вклад в работу ты уже сделала.

Тедди выдавила подобие улыбки. Слава Богу, что Кандида не поцеловала ее. Кандида, конечно, была совсем не похожа на Иисуса, но Тедди все больше и больше чувствовала себя Иудой.

У нее не осталось выбора. Единственным, с кем она могла поговорить, был Майк, но сначала ей хотелось объясниться с Джеком. Если Джек знает об этом все — если он укрывает Кандиду, — тогда Тедди умоет руки. Она бросит работу и уедет в Корнуэлл.

Майку она позвонила первому. Тот удивился, но обрадовался ее звонку. Еще больше Майк обрадовался, когда она предложила поужинать вместе этим вечером. Он немедленно согласился и предложил заказать столик.

— Нет, Майк, — отказалась Тедди. — Приезжай к мне вечером, в восемь часов. У меня есть личный разговор.

— Звучит великолепно. В Нью-Йорке мне показалось, что ты никогда и взглянуть на меня не захочешь.

— Я многое обдумала с тех пор, как мы виделись в Нью-Йорке. Мне бы хотелось поговорить с тобой.

— Бог мой, и мне тоже! — с жаром сказал Майк.

Поговорив с Майком, Тедди набрала номер Джека.

— Тедди! — Джек сам взял трубку. — Спасибо, что ответила на звонок. Я хотел пригласить тебя на ужин этим вечером.

— Извини, сегодня я не могу. Но мне хотелось бы встретиться с тобой сейчас, если это возможно.

— Ты имеешь в виду — в офисе? Прямо сейчас?

— Да. Я должна сказать тебе кое-что важное.

— Тедди, если это относительно случившегося в субботу, мне было бы очень приятно поговорить с тобой, но офис — крайне неподходящее место…

— Это не о субботе. Это гораздо важнее. Я приеду через двадцать минут, о'кей?

Тедди повесила трубку и заглянула перед уходом в кабинет Джейми.

— Джейми, — сообщила она, — если меня будут искать, я уехала в «Морган Стэнли» отвезти бумаги. Я вернусь примерно через час.

— Эй, Тедди, зачем ты сама их повезешь?! Для чего, по-твоему, все эти парни на мотовелосипедах? Ты хочешь оставить их без работы?

— Мне нужно взять там кое-какие мелочи и поговорить с парой людей. Кроме того, мне нужно подышать свежим воздухом.

— С тобой все в порядке?

Тедди рассердилась.

— Мне будет чертовски прекрасно, если меня прекратят спрашивать, все ли со мной в порядке! — выпалила она.

Джейми недоуменно уставился ей вслед.

Тедди не стала тратить время на обмен любезностями с Джеком. Она подошла к его рабочему столу и выложила три листка бумаги.

— Джек, мне кажется, что тебе нужно взглянуть на это. Я ничего не сказала тебе в выходные, потому что мои подозрения основывались на случайно услышанных разговорах, а не на чем-то осязаемом, но теперь я совершенно убеждена, что сделка, заключенная в среду Глорией и Майком, была мошеннической. Я не знаю, как это было проделано, я даже не знаю, найдешь ли ты улики, чтобы доказать это, но знаю, что в этом участвовали Алекс и Кандида. Кроме того, я знаю, что Глория получила вознаграждение за это.

Джек напряженно уставился на бумаги.

— Я не понимаю, Тедди. Все эти бумаги никак не связаны со сделкой. Кто такой, или что такое — ДО?

— Этого я не знаю. Но это неважно. Слушай, я ни о чем другом не думала за прошедшие сутки. С чего бы Кандиде покупать опционы «Хэйза Голдсмита», если бы она не была уверена, что на следующий день стоимость акций упадет? Откуда она знала все подробности сделки утром в четверг — возможно, даже раньше, чем ты — и зачем она передала их в прессу?

Джек в замешательстве покачал головой.

— Пожалуй, я согласен с тобой, Тедди…

— Почему Алекс Фицджеральд заплатил тридцать три процента гонорара за то, чтобы выпихнуть Глорию и не куда-нибудь, а в «Хэйз Голдсмит»?

— Может быть, он не знал об этом. Может быть, он просто попросил Кандиду пристроить ее. Может быть, он не знал, что мы тоже заплатили гонорар…

— Черта с два он не знал! Может быть, он просто хороший парень и хотел всем оказать любезность… или, может быть, он хотел, чтобы в «Хэйз Голдсмит» оказался человек, который сделает все, что он скажет? Лучше вот что объясни, Джек — почему Алекс послал Кандиде листок, в котором говорится о компаньонах «Стейнберга»? Какие планы Алекс и Кандида связывали с Майком Мичинелли?

— Тедди, подожди, ты слишком торопишься. Ты спешишь с выводами. Ты даже не знаешь точно, что этот листок прислан Фицджеральдом.

— Нет, я это знаю! И ты это знаешь! Ты просто избегаешь фактов, а они ясны как день!

— Они ясны как грязь! Если ты права, Тедди, если — подчеркиваю, ты права, доходит ли до тебя, насколько это серьезно? «Стейнберг Рот» вот-вот сделает некоторое предложение «Хэйзу». Это «Стейнберг» купил огромную позицию опциона. Вот что я знаю. Я ничего не знаю о позиции Кандиды. У нас нет возможности доказать сговор — если он был. Ты говоришь о скандале с далеко идущими последствиями, касающемся двух ведущих учреждений Сити. Я не хочу, чтобы ты выходила отсюда в таком опрометчивом настроении. Давай посидим и подумаем об этом спокойно. Если даже в том, что ты говоришь, есть зерно правды, если появится возможность доказать это, я не уверен, что мне этого хочется. Ты понимаешь, какой вред может быть нанесен многими людям, если все это выйдет наружу? Если, конечно, ты сумеешь доказать это.

— Я могу это доказать. Кроме того, я знаю в точности, какой вред будет нанесен людям, если все это не выйдет наружу.

— Как ты докажешь это? — тихо спросил Джек. Он чувствовал, что знает ответ, и страшился его услышать.

— Майк расскажет мне правду. Я знаю Майка, и я знаю, что он расскажет мне правду.

Джек взглянул на Тедди. Она стояла, уперев руки в бока, ее глаза сверкали праведным возмущением — женщина, облеченная миссией, женщина, борющаяся за справедливость.

— Ладно, Тедди. Допустим, ты права. Я признаю, что эта сделка во многом кажется мне странной, и вижу множество побуждений, по которым в нее может быть вовлечен Фицджеральд. Но мне кажется, что тебе не следует дальше участвовать в этом. Это не безопасное дело, а кроме того, оно тебя не касается. У тебя нет причин в нем участвовать.

— У меня множество причин! Оно меня касается. Глубоко!

— Ты понимаешь, что для этого тебе опять придется связываться с Майком?

— Конечно, я это понимаю.

— Мне казалось, что ты никогда не захочешь видеть его снова?

— Вряд ли тебя это касается, не так ли, Джек?

Их глаза встретились. Джек отвернулся, не в силах выносить обвиняющий взгляд Тедди.

— Наверное, не касается, — согласился он. — Я очень признателен тебе за то, что ты сделала. Это может изменить все, но я беспокоюсь за тебя. Я могу сам заняться этим.

— Нет, не можешь. Тебе Майк ничего не расскажет.

— Хорошо. Иди и поговори с Майком, если ты должна. Но я не хочу, чтобы ты приближалась к Фицджеральду. И ни слова не говори Кандиде. И никому не говори ни слова о том, что Кандида купила опционы «предложить». Это совсем другая история, не имеющая отношения к сделке.

— Это история, о которой ты знал, Джек?

— Я только что сказал тебе, что не знал. На что ты намекаешь?

— Просто я удивлена, как снисходительно ты отнесся к бесчестной торговле… впрочем, это объяснимо, ведь в ней замешана твоя жена…

— Моя бывшая жена. Я ни к чему не отношусь снисходительно, дурочка. Я пытаюсь защитить тебя…

— Я не нуждаюсь в защите. А если ты подумаешь над этим долго и усердно, Джек, то, надеюсь, поймешь, что пытаешься защитить кое-кого другого!

Тедди схватила бумага со стола, засунула в портфель и пошла к выходу. Джек догнал ее у двери и схватил за руку.

— Бога ради, почему ты так злишься на меня, Тедди?

Джек говорил спокойно, но в его голосе проскальзывало напряжение. Тедди уставилась себе под ноги.

— Я не злюсь. Нет, злюсь. Я не знаю, почему. Я не могу объяснить. Давай, наконец, оставим это, Джек. Я хочу покончить с этим. Я хочу вернуться к прежней жизни.

Мгновение они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Джек догадывался, чего не может объяснить Тедди. Она не хотела говорить, что он был ее капризом, как и Кристиан, что ее сердце все еще принадлежало Майку. Она не хотела говорить ему, что Майк и был той прежней жизнью, к которой она собиралась вернуться, что она хотела отомстить за ошибку, сделанную Майком. Тедди смотрела на Джека и сознавала, что не может объяснить ему, как ее задевает то, что он все еще любит Кандиду. Не имело значения, что она сама бросилась ему на шею, что она приложила все усилия, чтобы спасти его банк — он и сейчас, и всегда предпочтет ей Кандиду.

Глава семнадцатая

Даже на придирчивый взгляд Тедди Майк выглядел прекрасно. Он казался чуть старше, чуть стройнее и мускулистее. Его глаза засветились радостью, когда Тедди открыла ему дверь, он протянул ей букет цветов, почти такой же, как тогда в «Хитроу». Тедди теперь казалось, что та встреча произошла годы назад.

— Можно войти? — спросил Майк.

— Конечно. — Тедди распахнула дверь и взяла цветы.

Она пошла на кухню, чтобы поставить их, и услышала, что Майк бродит по гостиной. «Помогает себе выпивкой», — подумала Тедди.

— Ты помнишь, где стоят бутылки? — не удержалась она от искушения спросить, когда вернулась в гостиную, неся ведерко со льдом. — Извини, Майк, может быть, ты предпочтешь пиво? Если хочешь, я посмотрю, осталось ли оно в холодильнике.

— Нет, виски подойдет. Я подумывал принести бутылку шампанского, но не знал, будет у нас повод для празднования или нет.

— Не будем забегать вперед, ладно? Давай не будем торопиться.

— Это тебе решать, Тедди. Все решать тебе.

Тедди казалось странным вновь сидеть в этой комнате, так же, как прежде они с Майком часто сидели вдвоем, пить с мужчиной, с которым она четыре месяца назад надеялась провести остаток жизни, и смотреть на него, как на постороннего. Он выглядел таким привычным — кривая улыбочка, прядь черных волос, свешивающаяся на правый глаз, знакомое движение, каким он бессознательно отбрасывал ее назад — и в то же время атмосфера была неестественной, чуть формальной, с короткими паузами молчания, которые каждый спешил прервать принужденным разговором. Их общая нервозность вызывала у Тедди смех, расслабляющий обоих.

— Как у тебя дела, Мичинелли?

— Сказать правду?

Тедди кивнула.

— Плохо, — вздохнул Майк. — Очень плохо, Тедди. Единственное, что хорошего случилось сегодня — это твой звонок. Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо.

— Я искренне говорю, что ты хорошо выглядишь. Каждый раз, когда я вижу тебя — я имею в виду, после разрыва помолвки, — ты выглядишь все лучше и лучше. На ужине бонных дельцов, в Нью-Йорке… и сейчас. Сейчас ты выглядишь лучше всего.

— Я даже не переоделась с тех пор, как вернулась с работы!

— Тебе это не нужно. Тебе не нужно переодеваться. Ты выглядишь просто фантастически.

— Спасибо, — от души сказала Тедди. С выходных она была так расстроена, что была бы благодарна кому угодно, кто сказал бы ей, что она выглядит просто фантастически. — Ты слышал, что Чарльз Бартоломью собирается жениться?

— Разве? — Майк поднял бровь. — Передай ему мои поздравления.

— Я ведь знаю, как трудно тебе было это сказать, Майк! — хихикнула Тедди. — Если бы ты был честным, то сказал бы: «Как, этот ублюдок? Ну и глупая же она корова, раз собралась выскочить за него!»

Майк тоже засмеялся.

— Может быть, ты и права. Он никогда мне не нравился. Наверное, потому, что я всегда ревновал тебя к нему. Он всегда давал мне понять, что знает тебя лучше, чем я.

— Так и было. Он знал меня лучше, чем ты. Так или иначе, Майк, мы все время от времени становимся ревнивыми.

— Тед, я хотел бы поговорить об этом. Я хотел бы сказать, что очень сожалею, в самом деле сожалею о том, что вышло с Глорией. Мне нет никаких оправданий — я сам не знаю, почему это сделал. Это была минутная прихоть…

— Минутная? Бедная Глория! — добродушно съехидничала Тедди.

— Серьезно, Тед. Это была огромная ошибка, я это сознаю и хотел бы иметь возможность ее исправить. Я получил урок — множество уроков…

Тедди встала и вновь наполнила бокал Майка. Она считала, что Майк попусту теряет время, пытаясь восстановить их прежние отношения, и не хотела лукавить с ним или обманывать его.

— Майк, подожди минуту. Сейчас я не хочу говорить об этом. Я хочу честно сказать, что еще не разобралась в своем отношении к тебе. Мне уже не больно видеть тебя — наоборот, даже приятно. Но я не хочу обсуждать будущее — наше будущее — и пригласила тебя сюда не для этого. Мне нужно кое-что рассказать тебе. Но еще больше мне нужно кое-что спросить у тебя. Прежде, чем разговаривать дальше, позволь задать тебе один вопрос.

— Я весь твой, — Майк широко развел руки. — Задавай.

— Была ли законной твоя сделка с Глорией на миллиард фунтов в Черную Среду?

Майк уставился на нее, его темные глаза распахнулись от удивления. Он не ответил ни слова.

— Была ли это законная сделка? — повторила вопрос Тедди.

— Что ты имеешь в виду под словом «законная»? — замялся Майк.

— По-моему, ты знаешь, что я имею в виду. Была ли это нормальная, правильная, законная сделка между двумя сторонами, или это было подстроено?

Майк встряхнул головой, глубоко вздохнул, словно собираясь ответить, но не сказал ничего.

— Майк? Расскажи мне это, пожалуйста.

— Боже, Тедди, — покрутил он головой. — Неужели ты пригласила меня сюда, чтобы допрашивать! Давай не будем говорить о работе, о'кей? У меня было дьявольски много работы на прошлой неделе, как и у всех. Я даже не помню каждую заключенную сделку. Знаешь, это было безумное время. Я хотел бы как можно скорее забыть всю эту неделю. Мы спаслись просто чудом. Давай не будем терять время на такие разговоры.

— Я думаю, что эту сделку ты помнишь, — продолжала настаивать Тедди. — Это была очень большая сделка, Майк, и очень своевременная.

Майк снова вдохнул сквозь сжатые зубы. Тедди видела, в каком напряжении он находится, и решила не подталкивать его. Она пожала плечами, словно речь шла о каком-то пустяке, и стала ждать, пока Майк не заговорит.

— Зачем ты об этом спрашиваешь, Тедди? — забеспокоился он. — Откуда ты все это знаешь?

— Ох, перестань прикидываться, Майк! Это же было во всех газетах! — едва эти слова слетели с губ Тедди, как до нее дошло, что в газетах не было ни слова о том, что второй стороной сделки является «Стейнберг Рот». — Впрочем, неважно, я просто слышала об этом. Я подумала, что ты, наверное, принес очень много денег «Стейнбергу», что это увеличивает твои шансы попасть в партнеры… знаешь, Майк, я все-таки интересуюсь твоими делами.

— Разве? Я очень рад это слышать, Тедди. Но я не хочу говорить ни о партнерстве, ни о каких проклятых стерлинговых сделках.

— О'кей. Допустим, это неважно. — Тедди решила взять быка за рога. — Тогда я расскажу тебе кое-что вместо этого. Или точнее, покажу одну вещь, которая озадачивает меня.

Тедди развернула листок «Стейнберг Рот» со списком для выборов и протянула Майку. Он взглянул на листок, его брови резко нахмурились. Когда Майк вновь взглянул на Тедди, его лицо было белым.

— Где ты это взяла?

— Неважно. Достаточно сказать, что я уверена в его подлинности. Ты знаешь, кто это написал?

— Конечно, знаю! Это Фицджеральд! Сукин сын! — выкрикнул Майк, комкая и швыряя листок на пол.

Тедди немедленно подобрала бумажку и осторожно расправила на колене.

— Как ты понял, что это Фиц?

Палец Майка уткнулся в помятый клочок бумаги.

— Потому что это его проклятый почерк! Чертова задница!

— Сядь, Майк, — успокоила его Тедди. — Налей еще виски. Расскажи мне, что означает эта бумажка.

— Она означает, что сукин сын лгал мне! Это листок Нормана Белла с рекомендациями в партнеры. Видишь в углу НБ? Это не проклятое «нота бене», это инициалы Нормана Белла. Фицджеральд сказал мне, что Норман не поставил меня в партнеры. Он сказал, что Норман меня забаллотировал. А оказывается, эта траханая задница сама забаллотировала меня!

— Что означает остальное, Майк? Почему ты так разозлился?

— Это значит, что он все время водил меня за нос! За нос! — Майк стукнул кулаком по ручке кресла, заставив подпрыгнуть бокалы на столике. — Сукин сын!

— Что такое ДО?

— ДО? Не знаю. Дай взглянуть еще раз, — он глянул на бумагу и швырнул ее назад Тедди. — Это не ДО — я знаю почерк Фица. Это ДД. Бог знает, что это значит.

— Джек Делавинь, — прошептала Тедди.

— Что?

— Джек Делавинь. Он хотел спустить тебя на Джека Делавиня.

— Я даже не знаю, кто этот ублюдок.

— Это заместитель директора «Хэйз Голдсмит».

Майк начал раскачиваться из стороны в сторону, схватившись за голову. Его трясло от гнева. Тедди потянулась к нему и нежно положила ладонь на его руку.

— Майк? Расскажи мне о сделке.

Его глаза были пустыми и мутными. На момент Тедди показалось, что Майк вот-вот расплачется, но тот не стал. Он слишком долго не плакал, поздно было начинать сейчас.

— Майк? Пожалуйста, расскажи мне, — попросила его Тедди. — Тебе нужно с кем-нибудь поговорить. Я чувствую, как тебе необходимо с кем-нибудь поговорить. Я не подведу тебя. Разве я когда-нибудь подводила тебя? Я позабочусь о тебе, Майк, — ее голос был нежным, но настойчивым. — Поверь мне, пожалуйста.

Майк взглянул на ее милое, заботливое лицо и сдался.

— Все устроил Фиц, — заговорил он монотонным голосом. — Он сказал, что не может включить меня в партнеры. Ни в этом году, ни в будущем — может быть, даже никогда. Сказал мне, что это — по вине Нормана и управления. Он сказал, что «Стейнбергу» нужен пакет акций «Хэйза» по максимально низкой цене. Много он об этом не рассказывал. После того, как стерлинг был отозван с валютного рынка, он позвонил мне в Нью-Йорк. Потребовал, чтобы я срочно позвонил Глории и заключил с ней сделку на миллиард фунтов, и чтобы мы датировали ее четырьмя часами дня, перед самым закрытием рынка. Он обещал мне премию в пять миллионов фунтов, если я это сделаю.

— И ты это сделал?

— Угу, — Майк уставился в пространство.

— Тебе было трудно уговорить Глорию?

— Нисколько. Она уже достаточно проиграла, чтобы понимать, что останется без работы. Ей было нечего терять. Я обещал ей миллион, если она это сделает. Она согласилась.

Тедди хотелось сказать, что это верно характеризует Майка. Если бы у него было врожденное чувство справедливости, он разделил бы деньги пополам со своей сообщницей. Возможно, Глория была права. Возможно, только два чувства играют роль в человеческой жизни — жадность и страх. Тедди не сказала ничего. Майк выглядел полностью уничтоженным, а она была не из тех людей, которые бьют лежачую собаку.

— Что ты собираешься делать сейчас, Майк?

— Я собираюсь пойти к Фицджеральду и проломить его проклятую голову!

— Майк, разве ты хочешь попасть в тюрьму за убийство? Это не престижное преступление — ты не получишь за него телевизор или переносный телефон…

— Это будет не убийством, Тедди. Я получу за это медаль. Как бы то ни было, я, кажется, в любом случае попаду в тюрьму.

— Я в этом не уверена.

— А что ты собираешься делать? Ты хочешь все рассказать этому парню — Делавиню?

— Да. Я это сделаю. Но, Майк, ты ничего пока не предпринимай. Выходи завтра на работу, будто ничего не случилось. Все будет хорошо. Все как-нибудь уладится, поверь мне. А сейчас, боюсь, мне нужно уйти. Я должна еще встретиться кое с кем.

Майк пожал плечами. Тедди повела его к двери.

— Майкл, не беспокойся. Я уверена, что мы найдем способ все уладить.

— Можешь ты уладить отношения между нами, Тедди? Это все, чего я хочу по-настоящему. Я не заключил бы эту проклятую сделку, если бы не потерял тебя, если бы мог посоветоваться с тобой… — Тедди открыла рот, но Майк приложил к нему палец и нежно провел по губам. — Шшшш… Не говори этого. Знаю, знаю. Я не потерял бы тебя, если не связался бы с Глорией. Я вот что хотел бы сказать тебе напоследок, Тедди. Когда-нибудь ты поймешь, как я раскаиваюсь во всем и как люблю тебя. Я сделаю все, чтобы доказать тебе это. Даже пойду в тюрьму. Все сделаю, слышишь?

Тедди вытолкнула его за дверь.

— Пока не делай ничего, Майк, — приказала она. — Заляг на дно, держи рот закрытым, а лицо — непроницаемым. Через пару дней я встречусь с тобой и скажу, что делать дальше.

Он кивнул в знак согласия.

— Извини, Майк, сегодня я не могу угостить тебя ужином. В следующий раз, хорошо?

— Зря трудилась, Тедди? Долго ты его готовила? — спросил он с грустной улыбкой.

— Хм-хм. «Хародс Холл». — Тедди мягко прикрыла дверь. Слишком много закрытых дверей было между ней и Майком.

Тедди попыталась поговорить с Джеком, но наткнулась на автоответчик. Это означало, что вместо того, чтобы обсудить дела с ним, ей оставалось полагаться на собственные решения и продолжать действовать по-своему. Она вздохнула с облегчением.

— Джек, это Тедди, — сказала она в автоответчик. — Я разговаривала с Майком — все случилось так, как я и предполагала. Я должна на сутки выехать из города. До моего возвращения ничего не предпринимай и веди себя так, будто ничего не знаешь. Продолжай переговоры о продаже «Хэйза» так, словно ничего не случилось. Я позвоню тебе завтра.

Тедди сделала еще три звонка. Она позвонила Джейми и попросила его сказать на работе, что у нее разболелся живот, поэтому она останется завтра в постели и выключит телефон.

— Я хоть сейчас готов приехать тебе в сиделки, Теодора! — отозвался Джейми. — У меня все еще висит халат нянечки, с тех пор, когда я маленьким мальчиком дулся в постель. Если я найду его…

— Ты надевал его на прошлой неделе, Джейми, если я не ошибаюсь. Я не совсем больна, идиот ты эдакий, мне нужно всего лишь отлежаться день-другой.

— Прогуливаем понемножку? Или одна из этих женских проблем? Я заметил, ты стала что-то слишком раздражительна…

— Это не женская проблема! Во всяком случае, я надеюсь, что ты не будешь обсуждать с женщинами их месячные циклы…

— Нет-нет, Тедди, это только для Кандиды. Я клянусь, что все буду держать в тайне — никому ни слова.

— О'кей, Джейми. Никому ни слова.

— Тедди? Мне только что пришла в голову жуткая мысль! Ты, случайно, не беременна?

— Нет, Джейми, я вовсе не беременна. Просто мне нужно кое-что сделать.

— А чего хочет женщина…

— Того хочет Бог. Будь другом, прикрой меня. И повесь трубку, мне нужно сделать еще несколько звонков.

Затем Тедди позвонила в «Британские Авиалинии» и в парижский отель «Крилон». У нее не было настроения останавливаться в отеле «Сен-Симон».

Во вторник с утра Джек Делавинь и Дик Белтон-Смит получили начальные предложения от «Стейнберг Рот». Американцы предлагали купить все сто процентов банка «Хэйз Голдсмит» по стоимости, лишь немного превышающей текущую рыночную цену на акции. Акции «Хэйза» шли по цене 2,53, а предложение основывалось либо на цене 2,68, либо на цене, превышающей рыночную на пять процентов. Юристы «Стейнберга» настаивали на том, что это — великодушное предложение, невзирая на тот факт, что ровно неделю назад акции «Хэйза» шли по цене 3,98.

«Стейнберг Рот» намеревался взять полный стратегический контроль над «Хэйз Голдсмит». Руководящий персонал «Хэйза» был должен остаться работать по контракту в течение двенадцати месяцев, но не обязательно на текущих должностях. «Стейнберг» не давал обязательств оставить их на работе после этого срока. Все сотрудники «Хэйза», как управляющие, так и другие, были обязаны сдать свои паи в торговом банке по той же цене покупки — 2,68. «Стейнберг» не доверял держателям акций компании, находящимся на уровне партнерства, и не хотел предоставлять партнерство никому из пайщиков «Голдсмита». «Стейнберг» намеревался поставить в «Хэйз» нового заместителя директора из управления американского банка. «Стейнберг» соглашался оставить на работе весь текущий персонал, за исключением Глории Мак-Райтер. Они настаивали на ее увольнении.

Джек и Дик молча выслушали Митчела Фримен, одного из старших компаньонов «Стейнберг Рот», занимающегося требованиями корпорации, и троих юристов, которых Митчел привел на встречу. Алекс Фицджеральд также присутствовал, как представитель торговых подразделений банка, но не раскрыл рта в течение всех двух часов заседания. Он сидел с широкой ухмылкой на лице, наслаждаясь атмосферой.

Джек и Дик ушли на личное обсуждение.

— Боже, Джек, после всех этих лет дойти до такого! — Белтон-Смит печально покачал седой головой. — Продажа банка с молотка кучке нью-йоркских банкиров-выскочек в подтяжках!

— Митчел еще не так плох, Дик. Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Это моя вина. Я не знаю, что и сказать тебе.

— Вовсе нет, старина, — Дик похлопал его по спине. — Если кто-то и несет ответственность за этого осла Фиачайлда, это я, — он передернулся. — Подумать только, что в нас течет одна и та же кровь!

— Чем все это кончится для тебя, Дик?

— Ну, я много потерял на валютном рынке в течение прошлой недели. Кроме того, мы с Мэри неудачно рискнули в одном из наших синдикатов, «Ллойде». Должен сказать, я рассчитывал, что пай в «Хэйзе» будет обеспечивать мне жизнь в отставке, а теперь он уменьшился. Все, чего я хочу — просить их об отставке. Мне не улыбается, в мои-то годы, отчитываться перед этой шайкой… Трудно ожидать, чтобы они хотели задержать меня здесь, не так ли?

— Я уверен, что мы сумеем обговорить это условие сделки, Дик. Я уверен и в том, что мы сможем улучшить условия предложения. Не могу выразить, как мне неудобно перед тобой. Я подвел тебя после всего, что ты для меня сделал.

— Ничего не говори об этом, дружище! Ты всегда был мне как сын, Джек, и никогда не делал ничего, что я не одобрил бы. Очень надеюсь, что с тобой все будет в порядке, когда дым развеется.

— Я очень подозреваю, что мне придется работать на Фицджеральда в почтовой комнате «Стейнберга», — с мрачной усмешкой сказал Джек.

— Выбрось эти мысли из головы! Идем назад и скажем этим шутам, что представим им встречное предложение в ближайшие трое суток.

Тедди провела утро за бесконечными чашками кофе в различных барах на Елисейских Полях. Она пришла на встречу в ресторане «Петит Монморанси» раньше назначенного времени. Ее провели за столик, она взяла меню и стала ждать своего гостя.

Уже в момент, когда тот вошел в ресторан, Тедди услышала, что он здесь. Громкий голос провозгласил: «Теодора Винингтон! Какая приятная встреча!», и Филип Редмейен, одарив Тедди смачным поцелуем в щеку, водрузил свое большое тело на банкетку рядом с ней.

— Я сидел за рабочим столом и думал, какой ужасающе скучный денек мне предстоит, как вдруг вы позвонили мне и пригласили сюда! Теперь не так уж часто юные леди приглашают меня на ленч, и совсем редко — такие прелестные юные леди…

— Я надеюсь, что не побеспокоила вас, Филип, — извинилась Тедди. — Я не задержу вас долго.

— Нисколько! — провозгласил Филип. — Рад, что вы здесь! И рад, что на этот раз с вами нет вашего мерзкого лягушатника! Он, случайно, не спрятался под столом? — он поднял край скатерти и уставился вниз. — Кристиан! Трусливая, бесхребетная, скользкая амфибия! Покажись!

Тедди светски-вежливо улыбнулась.

— В общем, в последнее время я не встречаюсь с Кристианом.

Филип намазал булочку маслом и сунул в рот.

— Узнали о его жене, да? — спросил он.

Тедди смахнула несколько крошек, таинственным образом оказавшихся на отвороте ее пиджака.

— В общем, да, — подтвердила она. — Лучше бы вы сказали мне, что он женат, когда мы встретились с вами.

— Извините. Я думал, что вы знаете. Это все знают. Кристиан — приятный мужчина. Очень приятный. У него очаровательная жена, Маргарита. Одна из самых знатных парижских леди, и красивая, как картинка. Они, конечно, преданы друг другу, но Кристиан никогда не упускает возможностей с другими дамами и любит распускать руки. И язык тоже. — Филип разразился смехом. — По-моему, это развлекает Маргариту. Мне самому такая система кажется чертовски хорошей, но я никогда не мог убедить в этом Бертину. Печально, однако.

Глаза Филипа, такие же синие, как и глаза Кандиды, только чуть светлее, сверкнули озорным огоньком.

— А теперь, — предложил он, — давайте закажем старого вина и посидим за приятной беседой. Я расскажу вам, какие лягушатники безопасны, а какие — опасны. Безопасные, — он засунул в рот еще одну булочку, целиком, — это женатые. Для нас, англичан, последнее дело — нарушать чистоту породы…

Он почти закончил основной курс, когда у Тедди наконец выдался случай вставить слово. Она хотела бы встретиться с Филипом за обычным светским ленчем, как они договаривались по телефону, но у нее не было такой возможности. Тедди было необходимо задать вопросы, а Филип был единственным известным ей человеком, который знал ответы и мог рассказать ей правду.

— Филип, — воспользовалась она короткой паузой. — У меня есть некоторые скрытые причины пригласить вас на ленч. Дело в том, что я немного обеспокоена относительно Кандиды.

Филип положил нож и вилку и встревоженно уставился на Тедди.

— Случилось что-то особенное? Я давно не разговаривал с ней — почти месяц. У нее проблемы с бизнесом? «Андерсон Сквирс» увел ваших клиентов? ЭРК вытесняют с рынка, или еще что-нибудь в этом роде?

— Нет-нет, ЭРК процветает.

— Ну, тогда и с Кандидой все в порядке. — Филип вернулся к своей еде. — Видите ли, Теодора, если в ЭРК все хорошо, то и у Кандиды все хорошо. Их нельзя разделять. Это ее жизнь и кровь. Ее дитя, если хотите.

— Мне кажется, что в последнее время она на пределе. Она нервничает, она стала очень вспыльчива, словно переживает из-за чего-то.

— Боже, если она и впрямь нервничает, значит, у нее дьявольски много работы! Сочувствую вам всем!

— Нет, дело не в этом. Я не знаю, как объяснить, — растерянно сказала Тедди. Это оказалось гораздо труднее, чем она предполагала.

Филип поддел вилкой большой кусок бифштекса.

— Мне просто кажется, что Кандида выглядит неудовлетворенной, — сделала Тедди еще одну попытку, — словно ищет что-то… может быть, любви? Я не знаю. Как по-вашему, что это такое?

— Мне трудно совместить мою сестренку и любовь, но, возможно, вы правы. Должен заметить, что в прошлом у нее была любовь.

— Вы имеете в виду Джека Делавиня?

— Верно.

— Ну, наверное, именно это я и пытаюсь выяснить. Мне кажется, что в глубине души они оба хотели бы сойтись снова. Я знаю, какого вы с Бертиной высокого мнения о Джеке, и подумала, что, может быть, нам удастся снова свести их вместе.

Филип в полном шоке уставился на Тедди. Он смотрел не нее так, будто у нее внезапно выросла вторая голова.

— Вы сказали, что хотите свести Джека и Кандиду вместе?

— Да. Мне кажется, что они до сих пор любят друг друга.

— Я просто теряюсь, Теодора, — хмыкнул Филип. — Скажу вам одно — если с моей сестрой что-то не в порядке, это никак не связано с потерей Джека Делавиня. Она ненавидит его.

— Я знаю, — согласилась Тедди. — Я имела в виду, что она думает, будто ненавидит его, но в глубине души все еще нуждается в нем, все еще любит его. И Джек ее любит, я это знаю.

Филип откинулся на спинку сиденья. Его живот, однако, касался стола.

— Боже мой! Кристиану, наверное, пришлось поманеврировать с вами! Это, наверное, выглядело, как рыбалка в бочке!

— Я понимаю, что вы считаете меня наивной, романтичной дурочкой…

— Прелестной романтичной дурочкой. Прелестной — без сомнения, романтичной — определенно, и, конечно, абсолютной дурочкой.

— Но я не такая. Я достаточно хорошо знаю Джека Делавиня, и он прямо сказал мне, что любит Кандиду.

— Ах да, конечно. Мы с вами говорим о разных вещах. Если вы утверждаете, что Джек Делавинь любит Кандиду — может быть, это правда. Если это так, я посоветовал бы ему проверить голову у врача, но это возможно. Нет, моя дорогая, я имел в виду ваше странное замечание о том, что Кандида любит Джека. Она его ненавидит. Она глубоко ненавидит его.

— Бедный Джек. — Тедди почувствовала, что слезы выступают у нее на глазах.

— Да, совершенно с вами согласен — бедный Джек. Нет, Кандида любит ЭРК, как я уже упоминал. Она любит работать. Наверное, ей достались другие гены, чем нам с Джесси. Я тружусь изо всех сил, чтобы избежать работы, а Джесси — ну, Джесси за всю жизнь палец о палец не ударила. И не ударит никогда, подозреваю. Но для Кандиды работа — это все. Это ее дитя.

— Вы думаете, что она заменяет ей ребенка? — деликатно спросила Тедди. Ей было трудно даже намекнуть на смерть младенца.

— В каком-то смысле, да. Но Кандида посвятила себя работе еще до того, как завела Томми. Мне кажется, что ей было очень трудно прервать работу.

— Да, это была ужасная трагедия. Мне совершенно ясно, почему Кандида после этого бросилась в работу. И совершенно ясно, почему она ненавидит Джека.

— Да, конечно. Может быть, женщины понимают некоторые вещи лучше, чем мужчины. Мне никогда не удавалось понять, почему Кандида ненавидит Джека Делавиня. Он же — соль земли, пробный камень истины. Никогда и волоса на ее голове не задел, всегда за нее заступался. Он принадлежит к той редкой породе джентльменов, которые, боюсь, идут путем динозавров. Однако, я не отношусь к тем сдвинутым парням — ну, вы знаете, психиатрам — и поэтому, наверное, не могу видеть положение дел с точки зрения Кандиды. Знаете, Джек всегда обвинял себя.

— Да, я знаю. Ему, наверное, тяжело жить с такой виной.

— Безусловно. Я говорил ему сотни раз — это не твоя вина, не грызи себя за это всю жизнь.

— Но мне кажется, что он не расстается с мыслью о собственной вине оттого, что Кандида не может ни простить, ни забыть это.

— У Джека всегда было куда больше причин прощать и забывать, чем у Кандиды. И он куда лучше, чем она. Это, конечно, не значит, что я дурно отзываюсь о своей плоти и крови. — Филип сунул в рот ложку взбитых сливок, колечко белой пены осталось вокруг его губ.

— Что вы имеете в виду, Филип? Как может мать забыть такое? Как она может простить мужчину, из-за которого утонул ее ребенок, даже если это ее собственный муж?

Во второй раз Филип уставился на Тедди так, будто она позеленела у него на глазах.

— Разве вы не знаете, Тедди? Это ведь Кандида присматривала за Томми, а Джек оставался наверху в спальне. Это Кандида заснула, и Томми утонул.

Оуксэйка, 4-е октября 1983

Кандида распахнула двери, ведущие из комнаты на балкон, и полной грудью вдохнула свежий утренний воздух. Рекламные проспекты не лгали, Оуксэйка была одним из чудеснейших мест в мире, драгоценностью среди городов, расположенной в мексиканской долине Съерра Мадре дель Сур. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как Кандида и Джек приезжали сюда на медовый месяц в 1979 году. Ничего, за исключением того, что четыре года назад они снимали в отеле «Президент» апартаменты для новобрачных, а на этот раз сняли апартаменты из двух смежных комнат, в меньшей из которых все еще спал блаженным сном их двухлетний сынишка Томми.

Кандида потянулась к распростертому телу лежащего рядом мужа.

— Проснись и встань, дорогой. Сегодня божественное утро, я не хочу, чтобы ты пропустил его.

Джек заворчал и натянул на голову красиво расшитое покрывало, но его жена не признавала ответа «нет». Она забралась под льняную простыню и заскребла длинными ногтями по телу Джека, добираясь до чувствительных к щекотке мест. Джек с воплем вскочил на постели и схватил Кандиду в медвежьи объятия. Она уютно устроилась у него на руках.

— Что тебе снилось? — приласкалась она к мужу.

— Ты. Все мои хорошие сны связаны с тобой.

— Лжец.

— Ты права. На самом деле я видел сон о Рамоне Монсонисе. Знаешь, из испанской фирмы, которая выпустила те акции. Мне приснилось, что они с Белтон-Смитом устроили вольную борьбу посреди Бродгейта. Пожалуй, это был зловещий сон. Монсонис победил.

Кандида хихикнула.

— Я надеялась, что в ближайшие две недели ты не будешь думать о работе, не говоря уже о том, чтобы видеть про нее сны. Ты же обещал.

— Вольную борьбу ты считаешь работой? — Джек зарыл лицо в сладко пахнущее облако ее волос, щекоча и настойчиво покусывая ее шею. Картина схватки его босса и Рамона Монсониса стала быстро блекнуть. Он попытался представить, как выглядела бы Кандида на вольной борьбе… Его мечтания были прерваны многозначительным толчком его жены. Джек увидел, что Томми, со взъерошенными после сна светлыми волосами, протирает глаза, стоя в дверном проеме их спальни.

— Залезай, старина, — Джек со вздохом откинул край простыни.

Маленькая семья сгрудилась вместе, обсуждая планы на предстоящий день. Джек предлагал весь день провести в постели, Кандида предпочитала совершить путешествие в разрушенный город Монте Альбан, расположенный на вершине горы, откуда открывался вид на Оуксэйку. Томми, в типичной для двухлетнего ребенка манере, настаивал на том, чтобы провести этот день у бассейна, громче всех защищая свое предложение. Джек и Кандида были слишком привязаны к ребенку, чтобы отказать ему, а, может быть, и слишком разнежены, чтобы выслушивать слезы и капризы, следовавшие за отказами. Они благосклонно уступили.

За неделю, проведенную в «Президенте», Томми завербовал всю добродушную, черноглазую мексиканскую прислугу отеля к себе в добровольное услужение. Если запросы Джека и Кандиды встречались вежливостью и безупречным прилежанием, то каждый каприз Томми исполнялся с рабской покорностью. Гордые родители отдыхали после ленча на террасе у плавательного бассейна, наблюдая, как трое садовников, возделывавших идиллические земли отеля, соперничали друг с другом — кто выше поднимет Томми на цитрусовые деревья, выстроившиеся вдоль внутреннего двора.

— Ну и мартышка! Он получил весь персонал этого местечка в свое личное распоряжение! — сказал Джек. Критика в его голосе перемешивалась с гордостью и восхищением.

Джек налил бокал вина Кандиде и заказал себе бренди. Впервые за несколько лет он забыл напряжение работы и наслаждался компанией красавицы-жены и крепыша-сына. Он залюбовался Кандидой. Жаркое солнце превратило ее алебастровую кожу в золотистую, недельный отдых убрал усталость с ее глаз, сделав их нежными и обольстительными. Сейчас она сидела с закрытыми глазами, подставив солнцу лицо и вытянув длинные загорелые ноги. Белые шорты плотно облегали ее стройные бедра. Джек заметил тонкую струйку пота, медленно текущую от ее лба вдоль уха на шею, в ложбинку между грудями, видневшуюся в вырезе бикини. Не в силах сопротивляться соблазну, он потянулся и провел пальцем по пути, оставленному каплей. Кандида не открыла глаз, но довольная улыбка медленно расплылась на ее лице, приподняв уголок прелестного рта.

— Не пора ли на послеобеденный отдых? — хрипло спросил Джек; желание исказило его голос.

Кандида открыла ясные, аквамариновые глаза и погладила пальцами губы мужа.

— Ты забыл, дорогой, что у нас больше не медовый месяц и мы больше не одни. Иди наверх, мой любимый. Ты так много работал, а я палец о палец не ударила за последние два года. Мы с Томми искупаемся, а затем, если Кончита возьмет его ненадолго на кухню, я присоединюсь к тебе.

Когда Джек проснулся, было уже далеко за полдень. Луч солнца пробивался в щель между занавесками, выплескивая лужу света на розовые и синие плитки, которыми был отделан пол комнаты. Джек проспал больше двух часов. Он не собирался спать, дожидаясь, когда Кандида придет с купания, но дремота одолела его. Он пошел в ванную, с удовольствием потягиваясь и разглаживая пальцами волосы на голове.

Кандида, наверное, заходила в комнату, увидела, что он спит, и решила не будить его — подумал Джек с сожалением. Он уверился в этом, когда отдернул занавески и вышел на балкон, откуда была видна его жена, задремавшая на одном из лежаков. Томми, без сомнения, вытворял хаос на кухне. Желание Джека снова вспыхнуло, пока он смотрел на Кандиду. Все еще в полудреме, он вернулся в ванную, смутно ощущая какую-то тревогу, какую-то странность в мертвящей послеполуденной тишине. Что-то стучало в его сознание, заставляя немедленно проснуться.

Джек вновь протер глаза и плеснул на лицо воды. Жуткое чувство ужаса тяжело ударило ему в грудь. Мгновение он стоял, словно прикованный к месту, глядя в зеркало на свое отражение и видя там лицо своего сына. Все мускулы Джека напряглись, он метнулся к балкону. Обшарив террасу бара, его взгляд неотвратимо застыл на привлекательном, выложенном мозаикой плавательном бассейне. В кристально-чистой воде лицом вниз плавало маленькое тельце с распростертыми руками, с одеждой, колышащейся в завихрениях воды, расходящихся от краев бассейна. Пальцы Джека побелели, вцепившись в деревянную ограду балкона. Его отчаянный крик прорезал монашескую тишину окрестностей.

— Томмммм-иииии!

— Вы, наверное, ошиблись, Филип, — прошептала Тедди. — Мне рассказывали об этом случае. Все, в том числе и Кандида, говорили, что это Джек недосмотрел за мальчиком.

— Я тоже слышал эту версию, — покачал головой Филип. — Мы все ее слышали. Но это неправда. Когда Джек с Кандидой вернулись из Мексики, во время похорон Кандида говорила, что она сидела с ребенком, что она допустила, чтобы мальчик утонул. Теодора, я не осуждаю свою сестру. Я очень забочусь о ней. В то время, после смерти Томми мое сердце просто разрывалось, когда я глядел на них. «Допустила, чтобы Томми утонул» — это неудачные слова. Никто не допускал, чтобы Томми утонул. Это всего лишь несчастный случай, и вышло так, что Томми в это время находился на попечении Кандиды. Это могло случиться с любым из них. Это могло случиться при них обоих. Это могло случиться… — он поболтал вино в бокале, задумчиво глядя на него, — …с любым из нас. Но, по воле Бога, это случилось с ними.

Филип осушил бокал. Тедди недоверчиво смотрела на него.

— Почему же теперь все утверждают, что за мальчиком присматривал Джек? — вполголоса спросила она.

— После похорон с Кандидой случилось что-то вроде душевного надлома. Долгое время она не могла, или не хотела ни с кем разговаривать. Она отказывалась признать, что Томми умер. Когда этот период прошел, она стала утверждать, что это Джек присматривал за Томми. Джек позволил ей говорить это снова и снова. Он взял со всех нас обещание не возражать ей насчет этого. Он говорил, что Кандида просто не может выносить реальности случившегося. Сам я не занимаюсь подобными психологическими вывертами. Мне кажется, что многие люди платят огромные деньги чужакам, чтобы обсуждать с ними дела, которые следовало бы обсуждать с семьей или с друзьями. Как бы то ни было, Джек объяснил поведение Кандиды тем, что она никогда не хотела ребенка.

— Почему он так считал?

— Кандида всегда возмущалась, что необходимость воспитывать Томми не дает ей заниматься тем, чем она хотела бы заниматься. Поэтому, когда Томми умер, ей каким-то образом стало казаться, что она заснула умышленно, втайне желая, чтобы с ним произошел несчастный случай. Ну, ничей рассудок не выдержит такого напряжения. Со временем, я точно не помню, но, кажется, несколько месяцев спустя, Кандида настроилась против Джека. Она стала обвинять его во всем. Она перестала говорить о Томми. Ее рассудок был совершенно расстроен. Сестра Джесс рассказала мне, что однажды, когда она помогала Джеку упаковывать вещи Томми, Кандида попыталась зарезать Джека кухонным ножом. Джесс тогда показалось, что Кандида убила бы его, если бы могла. После этого случая Кандида выехала из дома. Джек консультировался у психиатра, который сказал ему, что с Кандидой нужно выждать время, пока она не окрепнет достаточно, чтобы справиться со случившимся. Кандида и сама ходила к психиатру, хотя никогда не говорила об этом. Я не имею ни малейшего понятия, что там происходило. После нескольких месяцев посещения одного из этих деятелей с Харлей-стрит Кандида пришла ко мне и сказала, что собирается открыть свой бизнес и хочет, чтобы я переговорил с Джеком о разводе. Сама она не могла ни разговаривать с ним, ни видеть его. Бедняга Джек. Он дошел даже до того, что дал ей деньги для основания ЭРК, хотя она до сих пор считает, что эти деньги пришли от ее матери. В общем, Джек является владельцем пятой части ЭРК, хотя Кандида этого не знает, а он никогда не скажет ей. Одно время он пытался повидаться с ней. Тогда, наверное, он и понял, что это безнадежно. Это было ужасное время для Кандиды. Это было ужасное время для Джека. Жуткая история. Они могли бы вновь сойтись вместе — и тогда помогли бы друг другу пройти через это, — но, к сожалению, так не получилось.

Тедди не могла заставить себя говорить, хотя в ее голове вертелась тысяча вопросов. Печальный рассказ Филипа наполнил ее чувством пустоты и безнадежности. Ей хотелось выяснить возможные мотивы, по которым Кандида хотела бы уничтожить Джека. Ей не верилось, что Кандида все еще так сильно ненавидит Джека за то, что тот заснул, пока ее сын купался — так сильно, чтобы хотеть уничтожить все, что имел Джек. Теперь Тедди чувствовала, что лучше понимает, как глубоко эта трагедия затронула их обоих. Так глубоко, что Кандида до конца своих дней увязла во лжи, как в единственном пути спасения, ненавидя Джека за то, что он знает правду. Так глубоко, что заставила Джека поддерживать эту ложь, похоронив правду о собственном сыне.

Тедди наконец достигла цели. Теперь она поняла, что Кандида сотрудничала с Фицджеральдом, чтобы отомстить Джеку и погубить его, потому что ей было нужно верить, что с ним все кончено. И еще кое-что она поняла — что Джек все еще любит Кандиду, что он всегда будет любить ее, потому что между ними были узы, которые невозможно разорвать. Тедди не могла вернуть Джеку сына или жену, но она могла вернуть ему компанию. Это было не полное возмещение, но это было лучшее, что она могла для него сделать.

Глава восемнадцатая

Тедди позвонила Джеку из аэропорта «Шарль де Голль» и предложила ему зайти к ней домой, как только она вернется в Лондон. Он хотел пригласить ее на ужин, но она опять отказалась, намереваясь просто рассказать ему все, что узнала. Тедди не хотелось проводить с ним больше времени, чем было необходимо для дела. Она решила не рассказывать ему о своей встрече с Филипом Редмейеном. Без сомнения, Филип сам расскажет об этом Джеку в последующие дни, но к тому времени она уйдет, ее миссия будет завершена, ей не нужно будет сражаться вместе с Джеком за общее дело.

Дожидаясь, пока Джек приедет в Стэнли Гарденс, Тедди задумалась о том, как изменили ее прошедшие четыре месяца. Она была уже не той женщиной, которая привела машину Майка к подъезду офиса и выбросила ключи от нее в канализационную решетку. Она была уже не той женщиной, которая танцевала под Жоржа Мустаки и охотно позволила соблазнить себя Кристиану де Клемент-Гранкуру. Она была уже не той женщиной, которая представляла себе любовь в образе мужчины из снов, выезжающем к ней на белом жеребце в лучах заходящего солнца. Она чувствовала себя гораздо старше и чуть мудрее. Казалось, все, в чем она была уверена, что считала неоспоримым, обернулось теневой стороной, полной вопросов и домыслов. Ее единственным убеждением осталось то, что нельзя позволять Кандиде и Алексу наживаться, манипулируя жизнями невинных людей. Это было единственным, за что она находила силы сражаться.

Когда Тедди провела Джека в дом, ее сердце дрогнуло. Она словно новыми глазами смотрела на Джека. Ей хотелось взять его за руки и сказать, что наконец-то она поняла, что он пережил. Тем не менее, она понимала, что никогда не будет смотреть на него, как на своего, или думать, что он принадлежит ей.

— Итак, расскажи мне, что ты узнала у Майка, — сказал Джек, когда они сели за кухонный столик. Казалось, он чувствовал себя неудобно, осторожничал с ней.

— Это оказалось очень просто, — стала рассказывать Тедди. — Я спросила Майка о сделке, но он не дал мне прямого ответа. Бедняга, кажется, думал, что я все записываю на радость полиции. Перед его глазами стояла картина тюремного приговора. Тогда я показала ему памятку «Стейнберга». Он подтвердил, что ее написал Фиц, и буквально взбесился. Он просто не мог перенести того, что Фиц его предал. Кроме того, он сказал, что ДО, о котором мы столько гадали, на самом деле не ДО, а ДД. То есть ты. После этого он рассказал мне все. Он и Глория — по инструкции Фица — заключили сделку вскоре после объявления Ламонтом отступления с валютного рынка. Они сговорились поставить время сделки на документах четырьмя часами дня. Вот и все.

Тедди встала, чтобы достать бутылку вина и два бокала. Не говоря ни слова, Джек забрал у нее бутылку и откупорил.

— Фиц обещал Майку пять миллионов фунтов за эту сделку, — добавила Тедди. — Майк заплатил Глории один миллион. Чего я не могу вынести, Джек — что это оказалось так легко и просто. Майк даже сказал, что на магнитной ленте не осталось ничего, что можно было бы обратить против них, потому что, хотя сделка и не была зарегистрирована на ленте, во время разговора с Глорией он сослался на нее, как на заключенную раньше, и это было записано.

— Да, я ее прослушивал, — подтвердил Джек. — Значит, никаких доказательств нет? Ничего конкретного?

— В этом не будет проблемы. Майк все подтвердит, в письменном виде, если я попрошу его.

— Что еще случилось?

— Ничего. Я рассказала тебе все.

— Я имею в виду… что случилось между тобой и Майком?

— Ну, знаешь… — пожала плечами Тедди, — …мы еще немного поговорили. Все было нормально.

— Ты не выглядишь слишком довольной из-за этого.

Тедди выпрямилась и заставила себя улыбнуться.

— Нет, я довольна. Теперь все будет замечательно, я в этом уверена.

Джек потер переносицу.

— Я считал, что ты беспокоишься о Майке… в смысле, как на нем отразится эта история.

— Конечно, беспокоюсь. Это будет нелегко для него, не так ли?

— Тедди, со вчерашнего вечера, после получения твоего сообщения, я чувствую себя другим человеком. Я просто не могу выразить, насколько мне стало легче. Теперь я должен все это обдумать. Сегодня у нас был следующий тур переговоров о приобретении «Хэйза» «Стейнбергом». Все выглядело таким странным. Я сидел, выслушивал их предложения и думал — боже, все так нереально… возможно, завтра это появится во всех газетах, а все эти люди будут втянуты в грязный скандал. Акции «Хэйз Голдсмит» будут временно выведены из обращения, потребуются месяцы, а, возможно, и годы, чтобы разобраться с этим.

Тедди кивнула, соглашаясь.

— Я подумал, что должен найтись способ уладить это дело, не втягивая всех этих людей в грязь, — взглянул на нее Джек.

— Как ты это представляешь?

— Я мог бы пойти в «Стейнберг» — у меня там встреча с их управлением, назначенная на десять утра в четверг — и объяснить им, что случилось, рассказать все. Тогда мы могли бы договориться о передаче банка в собственность на лучших условиях. Как бы дела ни обстояли, «Хэйз Голдсмит» нуждается в обновлении капитала. В принципе, «Стейнберг» не такой уж плохой партнер. Не в наших интересах, и тем более, не в интересах «Стейнберга» выставлять эту историю на всеобщее обозрение. Мне не хотелось бы расследования со стороны полицейских ведомств, еще меньше этого захочется Митчелу Фримену. Или Майку Мичинелли.

— Значит, ты хочешь спрятать всю историю под ковер? Расцеловаться и договориться, позволить плохим парням улизнуть? У тебя забавное чувство справедливости, Джек.

— Нет, Тедди, — Джек потянулся через стол и взял ее за руку. — Я думал, что тебе понравится эта идея. Я не хочу позволить плохим парням улизнуть. Но, по-моему, там только один плохой парень — Алекс Фицджеральд. Его не оставят в управлении после того, как я расскажу, что он сделал. Он заплатит свои долги. Но я не считаю, что должен пострадать кто-то еще. Майк, и даже Глория — всего лишь пешки. Фицджеральд использовал их, как хотел. Разве они должны страдать? Плевал он на них, да и на всех остальных тоже. Он манипулировал ими. Точнее сказать, он совратил их. Разве ты не видишь, что для Майка нет другого способа выйти из этой истории чистым?

Джек был удивлен тем, что Тедди не обрадовалась. Он ждал облегчения на ее лице, но она смотрела на него с безразличным видом.

— Я думал, что этого ты и хотела, — растерянно закончил он.

Тедди выдернула свою руку из ладоней Джека и встала, чтобы оказаться подальше от него.

— А как же Кандида? — хмуро спросила она.

— Не представляю, при чем тут Кандида.

— Я так и знала, что ты это скажешь, — Тедди заходила по комнате, бесцельно поднимая вещи и ставя их обратно. — Слушай, Джек, ты можешь делать все что хочешь. Что я хотела выяснить, я выяснила. Я рассказала тебе все. Как ты ясно давал мне понять прежде, — и очень усердно — это не мое дело. Это никак меня не касается. У тебя достаточно сведений, чтобы раздуть скандал до небес или все уладить тихо. Я сделаю для тебя еще только одно — получу у Майка письменное описание сделки — и закончу с этим. Я сыта этим по горло. Это дурная, грязная, мерзкая история. Ты можешь выгораживать кого угодно. С меня хватит.

Джек в недоумении уставился на нее. Тедди выглядела такой злой, такой раздраженной, а он ожидал, что она ухватится за его план со своей обычной горячностью. Он не мог не обсудить с ней это дело и выслушать ее мнение, чтобы проверить свое собственное. Он ожидал, что она обрадуется плану, который позволял наказать виновника и защитить Майка.

— Теодора, — позвал он. — Сядь сюда, пожалуйста.

— Это еще зачем? Это мой дом. Большое спасибо, но в своем доме я могу делать все что угодно. Я буду очень признательна, если ты не будешь разговаривать со мной как с ребенком!

— Тогда перестань вести себя как капризный ребенок! Что на тебя нашло? Ведь все это расследование было твоей идеей! Это ты так настаивала, так упорствовала, так размахивала флагом — а теперь утверждаешь, что тебе все равно, чем это кончится? Я не понимаю тебя. Я вообще не понимаю женщин.

— О Боже, избавь меня от штампов! Мне кажется, что некоторых женщин ты понимаешь очень хорошо. Ты достаточно понимаешь Кандиду, чтобы защищать каждый ее шаг, и ты собираешься это сделать!

Джек вскочил. В два шага он оказался перед Тедди и схватил ее за плечи, почти тряся.

— Хватит! Замолчи немедленно! Ты сама не знаешь, что говоришь. Ты не понимаешь, о чем говоришь! А теперь сядь, — он пихнул ее на стул, — и давай поговорим разумно, — он налил вина в бокал и вручил ей. — Что ты имеешь против Кандиды?

— Не понимаю, как ты можешь говорить, что Кандида здесь ни при чем. Не понимаю, как ты можешь утверждать, что она — жертва Фицджеральда. Боже мой, это же она все задумала!

Самообладание вернулось к Джеку.

— Тедди, то, что Кандида взяла двойной гонорар за трудоустройство Глории Мак-Райтер, не может быть доказательством ее вины, — сказал он уже спокойнее. — Кроме того, мы знаем, что она купила опционы «Хэйз Голдсмит». Возможно, это нечестная торговля, в небольшом размере, но это может оказаться и хорошо рассчитанной ставкой. Я не намерен губить ее за эти два мелких грешка.

— Зато она очень даже намерена погубить тебя, — проворчала Тедди, вызывающе глядя на него.

— Верно, поэтому мне решать, что с этим делать. Ведь она пытается навредить мне, а не тебе.

Тедди не сказала ни слова, но надулась. Ее пальцы сердито забарабанили по столу.

— Так мы договорились? — ласково спросил Джек. — Теперь с тобой все в порядке?

— Да, прекрасно. Просто прекрасно.

Джек прикусил язык. Если что-то и заставляло его почувствовать подлинное различие между полами, если что-то и заставляло его сочувствовать женоненавистникам — это был способ применения женщинами слова «прекрасно».

— Так что ты теперь собираешься делать? — спросил он.

— Я собираюсь повидать Майка. Попрошу его написать все. А затем я собираюсь лечь в постель.

Ее слова тяжело повисли в воздухе.

— С Майком?

— Может быть. Я еще не решила. Это будет зависеть от настроения. Надеюсь, тебя это устраивает? Надеюсь, мне не нужно спрашивать твоего разрешения?

Джек сжал зубы и чуть заметно покачал головой.

— Извини, Джек, я не расслышала. Мне нужно спрашивать твоего разрешения?

— Ты прекрасно знаешь ответ. Не дразни меня, Тедди. Не дразни.

Тедди очень хотелось раздразнить Джека. Ей хотелось спровоцировать его, заставить потерять выдержку. В этот момент она больше всего на свете ненавидела его самообладание. Тедди подошла к телефону и набрала номер Майка.

— Майкл? — сказала она нежно, но достаточно громко, чтобы ее слышал Джек. — Я дома. Тот ужин все еще у меня в холодильнике. Почему бы тебе не приехать сюда? Приедешь, да? — она вслушалась, затем улыбнулась. — Тогда о'кей. Через полчаса, я хочу принять душ и приготовиться, — Тедди снова рассмеялась, теплым, призывным смехом. — До скорой встречи.

Она повесила трубку. Джек не уходил из кухни, сжимая в руке бокал, словно хотел раздавить хрупкое стекло. Тедди налила себе еще вина и встала рядом с ним, ожидая, что он скажет.

— Мне не хотелось бы расставаться так, Тедди, — сказал он. — Я просто не понимаю, что ты делаешь.

— Я тоже, Джек. Я не понимаю, что ты делаешь.

— Ради Бога, Тедди! Чего ты хочешь? — он почти простонал последнее слово. Этот идиот все еще умудрялся не догадываться, чего она хочет.

— Я хочу принять ванну. Если ты не хочешь уходить, можешь остаться здесь или подняться наверх. Если хочешь, можешь посидеть у меня на кровати, пока я буду в ванной, но не знаю, что еще могу сказать тебе. Делай все что тебе вздумается.

Джек поднялся с ней наверх и имел удовольствие увидеть, как дверь ванной что есть силы захлопнулась перед ним. Он сел на постель Тедди, подперев голову руками и задумался, как заставить Тедди понять, что он чувствует по отношению к Кандиде. Тедди вышла из душа, завернутая в полотенце, другое полотенце было обернуто вокруг ее головы наподобие тюрбана. Она притворилась удивленной тем, что он все еще сидит здесь.

— Мне нужно одеться, — буднично сказала она.

— Мне выйти?

— Нет. Мы ведь добрые друзья, разве не так, Джек? Просто отвернись, ладно?

Тедди говорила спокойно и расслабленно, как если бы разговаривала с Чарльзом Бартоломью. Джек почувствовал внезапный прилив гнева, подумав, что Чарльз нередко наблюдал, как она одевается. Майк, Чарльз, Кристиан, а теперь опять Майк… Джека охватил приступ ревности и злости. Тедди просто использовала его.

Подождав, пока Джек отвернется, Тедди сбросила полотенце. Несмотря на то что ее кожа распарилась и порозовела под душем, ей было холодно и зябко. Она натянула джинсы и надела белую хлопчатобумажную блузку.

— О'кей, Джек, — сказала она, одевшись. — Теперь можешь повернуться.

Повернувшись, Джек увидел очертания ее грудей, крепких и высоких, проступавших сквозь блузку. Тедди не надела лифчик. Она стала энергично протирать волосы.

— Джек! — позвала она. — Тебе все равно нечего делать, не будешь ли ты так добр вытереть мои волосы? Я люблю, когда мне вытирают волосы.

— Держу пари, что да, — хмуро сказал он.

Тедди передала ему полотенце и села рядом с ним на постель. Джек нехотя взял ее голову в руки и начал вытирать волосы. Тедди выгнулась, как кошка, и прислонилась к нему. От нее веяло теплым, приятным запахом, ее тело обмякло, словно тряпичная кукла. Тедди вполне понимала, что делает. Джек уже оттолкнул ее однажды, но на этот раз она вела себя безупречно. Теперь она злилась на него, это придавало ей настойчивости и хитрости. Теперь она не церемонилась с ним, всаживая коготки во все еще сопротивляющуюся добычу. Вдруг Джек оттолкнул ее.

— Тедди, не делай этого со мной. Не думаешь ли ты, что я из стали?

Тедди вскочила и возмущенно забегала по комнате, отбрасывая мокрые волосы с лица. Подумать только, он еще упирался!

— Нет, ты из стали! — взвизгнула она. — Когда дело касается меня, ты из стали! Но если речь идет о Кандиде, ты становишься мягче масла! Вот для Кандиды ты бы сделал все, Джек! Как ты можешь все еще любить ее?! Как ты можешь быть таким одурманенным после того, что она сделала с тобой?! На что ты завтра надеешься? Уж не думаешь ли ты, что она наконец бросится к тебе в объятия? Уж не думаешь ли ты, что ее голова наконец прояснится, и она скажет: «Ах, Джек! Спаситель ты мой!» — издевательски кричала Тедди, сжав кулаки и воздев глаза к потолку в притворной мольбе.

Джек уставился на нее. Вода текла с ее волос и капала на блузку, белый хлопок намокал и становился липким и прозрачным, обрисовывая ее груди. Джек ясно мог видеть, как они вздымались и опускались под мокрой тканью.

— Ты, наверное, сошла с ума, — прошептал он. — Неужели ты считаешь, что я все еще люблю Кандиду?

— Да! Я так считаю! — раскричалась Тедди. Кричал не ее рассудок, кричало распаленное, неудовлетворенное чрево. — И я права! Может быть, ты не понимаешь женщин, Джек Делавинь, зато я понимаю мужчин! Я всегда точно знаю, влюблен мужчина или нет!

Одним плавным, быстрым движением Джек поднялся, пересек комнату и взял Тедди за плечи. Она почувствовала, как его пальцы впиваются в ее тело.

— Что я должен сделать, чтобы доказать тебе, что больше не люблю свою бывшую жену? Какую дурацкую штуку я должен отмочить, чтобы убедить тебя?

Тедди притворным непониманием встретила яростный взгляд и вопрос Джека. Ее зеленые глаза пылали вызовом. Джек чуть отстранил ее от себя и оглядел с головы до ног. Они оба тяжело дышали. Наконец его взгляд остановился на ее губах. Пальцы Джека потянулись к пуговицам ее блузки — дошло, наконец. Он медленно расстегнул их, одну за другой. Дыхание Тедди участилось. Руки Джека погладили ее груди, теперь уже полностью обнаженные, и уверенно легли на ее бедра. В его движениях не было никакой нерешительности. Его руки были неторопливыми и осторожными, они задержались на поясе ее джинсов, легко расстегнули пряжку, а затем молнию, так, что тыльная часть его ладони прикоснулась к ее животу. Тедди потянулась к нему, прижалась щекой к его груди.

— Не останавливайся, Джек, — прошептала она, — Я не вынесу, если ты остановишься сейчас.

— А как же твой дружок? — хрипло пробормотал он в ухо Тедди. — Мне не интересно оказаться третьим.

— У меня нет дружка.

— А Мичинелли? Он появится здесь через десять минут.

— Ах, он… Тогда поторопись. У нас не вся ночь впереди.

Джек подхватил ее на руки и опустил на постель, не слишком бережно. Тедди высоко подняла бедра, чтобы ему было легче стащить с нее джинсы, затем стала наблюдать за ним, пока он быстро раздевался. Все в нем казалось чистым и сильным, он был стройным, длинноногим, широкогрудым. Пушистая полоска золотистых волос спускалась от его груди до паха. Минутой позже он опустился на Тедди и нежно поцеловал ее в губы.

— Тедди, я люблю тебя, — прошептал он. — Я очень люблю тебя. Я переполнен тобой. Ты — самая необычная, загадочная, будоражащая и прелестная женщина, которую я когда-либо встречал.

Один только звук его голоса вызывал болезненное напряжение в теле Тедди.

— Ты не разыгрываешь меня? — она прикинулась глупышкой, выпрашивая лести.

Джек застонал и навалился на нее. Тедди почувствовала его широкую ладонь между ног, его длинные пальцы внутри, и подтянула его поближе, направляя в себя. Почувствовав, что он чуть отстранился, она замотала головой, привлекая Джека к себе и улыбаясь навстречу его пристальному, серьезному взгляду.

— Я уже готова, Джек. Я больше чем готова. Пожалуйста…

Несмотря на быстротечность их близости, Тедди была удовлетворена полностью. Все происходило так, как нужно. Совершенно естественно и расслабленно, словно они годами занимались любовью друг с другом и каждый хорошо знал тело другого. Им не требовалось современной, «раскрепощающей» сексуальной техники, ей не нужно было показывать ему, какие прикосновения ей приятны, не нужно было официально представлять ему свое тело. Он не смущал ее расспросами: «А так тебе нравится? А так? А так?», словно в игре «Двадцать вопросов». Он слышал ее тело внутренним слухом, понимал его речь, бессловесную, но не менее выразительную, чем любое слово.

Тедди часто размышляла о том, что у женщины не может быть такого же чувства обладания телом мужчины, как у мужчины, обладающего телом женщины. Как можно обладать тем, во что ты не вошел? Но на этот раз она чувствовала, что овладела Джеком. Даже теперь, когда он отстранился, когда Тедди лежала рядом с ним, положив голову ему на грудь, она чувствовала, что все еще обладает им.

— Так нельзя, моя дорогая девочка, — говорил Джек, гладя ее ладонью по спине. — Такая спешка не годится. Я хотел бы любить тебя всю ночь. Я не хочу ждать другого дня. Я не хочу ждать и десяти минут. Проклятый Мичинелли! Я был готов простить ему миллиард фунтов, но этого я ему не прощу. Я передумал. Давай посадим этого ублюдка в тюрьму. Черт бы его побрал за то, что он был дома.

— Его там не было, — просто сказала Тедди.

— Что?!

— Его не было дома. Я услышала его автоответчик и придержала кнопку телефона. Поэтому нам можно не спешить.

Джек с воплем перевернул Тедди и взвалил ее на себя. Ее волосы посыпались на его лицо, окутали его облаком, ее соски прижались к его волосатой груди. Секунду спустя она выскользнула из его объятий. Джек поймал ее за тонкую лодыжку.

— Что ты собралась делать?

— Я хочу поужинать. Как я сказала Майку, ужин в холодильнике.

Джек застонал, уткнувшись лицом в подушку.

— Как тебе удается оставаться стройной, Тедди? Ты никогда не перестаешь думать о еде! Даже в самые интимные моменты…

— Я просто верю в пользу питания. В удовлетворение аппетита. Как говорят, mens saw in corpore sano[33], и тому подобное. Кроме того, я хочу есть. Тебе тоже предстоит длинный день. Ты должен поддерживать свои силы.

— Ты хочешь сказать, нам предстоит длинная ночь? — Джек нацелился подушкой в ее удаляющийся зад. — Можешь не трудиться говорить мне о том, что мне нужно что-то поддерживать.

Несколько часов спустя, перед сном, у них остались только два неразрешимых противоречия. Джек настаивал, что пойдет к Майку вместе с Тедди, чтобы получить письменное подтверждение незаконной сделки. Тедди упорно отказывалась.

— Он не захочет сделать это для тебя. Он сделает это только для меня.

— Именно этого я и боюсь.

— Знаешь, если я захочу, то могу быть очень убедительной.

— Как я уже говорил, именно этого я и боюсь.

Второй костью раздора был вопрос о том, будет ли Тедди сопровождать Джека на встречу с управлением «Стейнберг Рот».

— Это даже не обсуждается, — сопротивлялся Джек.

— Все будет выглядеть нормально. И для «Хэйза», и для «Стейнберга» я — агент по трудоустройству. Если ваше соглашение затрагивает рабочие контракты, не будет ничего странного, если я окажусь там. Митчела Фримена я знаю лучше, чем ты. Я знаю всех членов правления. — Тедди сидела верхом на Джеке и, словно для убедительности, после каждой фразы стучала кулаком по его груди. — Я даже работала в отделе слияния и поглощения компаний. Поэтому перестань носиться со мной, будто я — твоя сожительница. Я понадоблюсь тебе там. Кроме того, ты мне это должен. Ты должен дать мне возможность увидеть рожу этого подонка Фицджеральда. У тебя нет выбора.

— У меня есть выбор, и я выбираю «нет». Мой выбор выглядит так — ты будешь терпеливо сидеть дома и готовить ужин к моему возвращению. Раз уж я завел сожительницу, пусть она себя и ведет как сожительница. Пока ты меня дожидаешься, пошей что-нибудь или сделай что-нибудь по хозяйству.

— Не выйдет.

— Почему?

— Потому что я не дам тебе доказательств, если ты не возьмешь меня с собой. Тебе будет нечего показать в правлении.

— А где они?

— Не скажу. А если будешь доставать их силой, я их съем.

— Ты же не в состоянии больше есть!

— Клянусь, что съем.

— А если я скажу тебе, что приказываю остаться дома?

— Я скажу тебе — заткнись!

Они еще долго пререкались. Джек заснул в убеждении, что Тедди больше не настаивает на конфронтации со «Стейнберг Рот». Напротив, она дожидалась встречи с нетерпеливым предвкушением.

На следующее утро, ясное и раннее, сражение разгорелось снова. Одевшись и усевшись за кухонным столом, можно было более серьезно обсуждать тему ночной дискуссии. Джек хотел, чтобы Тедди вообще не ходила сегодня на работу — он опасался, что она не удержится от соблазна обвинить Кандиду в сговоре и мошенничестве. Тедди была в ярости — не от того, что ей пришлось бы прогулять еще день, а от предположения, что она не способна держать язык за зубами. С точки зрения Тедди, их сегодняшние действия были очевидны. Джек проведет весь день в офисе с Диком. Часам к трем дня, когда Дик узнает всю историю, они обо всем договорятся. Как руководитель «Хэйз Голдсмит», Дик тоже будет присутствовать на встрече со «Стейнбергом», и поэтому должен быть полностью осведомлен о фактах и намеченных действиях. Сама Тедди намеревалась провести в офисе обычный рабочий день, пытаясь устроить двоих аналитиков в «Морган Стэнли», а затем встретиться с Майком. Одна.

— Почему ты не хочешь, чтобы я пошел туда? — спрашивал ее Джек в пятый раз за утро.

— Как, по-твоему, это будет выглядеть, Джек? Что, по-твоему, я скажу ему? — возражала Тедди. — «Эй, Майк, позволь представить тебе Джека Делавиня. Тот самый сопляк, которого ты ограбил на миллиард фунтов, но он на тебя не в обиде, он хочет подружиться с тобой. А теперь, как хорошие парни, пожмите друг другу руки». Как, по-твоему, отнесется к этому Майк? Нет, Джек. Я знаю, что делаю. Я знаю Майка. Я знаю, что для него имеет значение.

Хитрая Тедди, она знала, как обходиться с Майком. Она знала, что Майк сделает для нее все, пока надеется на восстановление отношений. Она знала, что присутствие Джека Делавиня разрушит надежды Майка. А этот наивный Джек ничего не понимал, он ревновал. Как могла она хотеть вернуться к Майку после того, как затратила столько усилий, чтобы заполучить Джека? Но не объяснять же ему это — о некоторых вещах люди должны догадываться сами.

— Все, что имеет для него значение — это вернуть тебя назад, — беспокоился Джек.

— Не обязательно. В общем, ты должен довериться мне. Все, что я ни делаю, я тщательно рассчитываю. Если ты не доверяешь мне сейчас, значит, ты не будешь доверять мне никогда.

— Боже, защити меня от упрямых женщин… — смирился Джек.

— Ты должен благодарить свою счастливую звезду за то, что я упрямая, глупенький. Если бы я не настаивала на своем, ты до сих пор сушил бы мои волосы.

Придя в офис, Джек сразу же позвонил Дику Белтон-Смиту. После Черной Среды его старый наставник каждый день приходил в офис, и Джеку не терпелось снять груз с его плеч.

— Дик, у меня есть для тебя любопытная история. Можешь ты встретиться со мной в комнате заседаний в ближайшие десять минут?

— Конечно. Как тебе понравилась заметка в «Файнэншиэл Таймс»?

— По правде говоря, я еще не просматривал газет.

— Боже, Джек! Должен заметить, что ты очень хладнокровен! Во всех газетах обсуждается продажа «Хэйз Голдсмит», а ты еще даже не заглядывал в них?

— Я сомневаюсь, что они знают все факты, поэтому больше не интересуюсь их суждениями.

— Ну, Джек, если ты хочешь рассказать мне что-то, что улучит наше положение, я весь превратился в слух.

— Давай встретимся в комнате заседаний, друг мой. Приготовься к хорошим новостям.

Тедди пришлось гораздо труднее, чем Джеку. В эти дни Кандида превзошла себя в обаянии и приятном обхождении. Она обрадовалась, увидев, что Тедди вышла на работу, но выразила озабоченность, посоветовав ей взять длительный отпуск и уехать на отдых. Утром оба исследователя-аналитика согласились принять предложение «Морган Стэнли». Услышав хорошую новость, Кандида настоятельно пригласила Тедди на ленч, чтобы отпраздновать это событие. Тедди направилась за ней в «Мургейт», чувствуя себя как ягненок, которого не только повели на заклание, но и заставили записаться туда добровольцем.

В спешке они не обсудили с Джеком то, что может произойти в ЭРК после завтрашнего собрания. Тедди было невыносимо слышать, как благосклонно Кандида приняла новость об аналитиках, как предложила ей партнерство в ЭРК. Как она заговорит, когда узнает, что Тедди рылась в ее ящиках? Если, конечно, узнает об этом. Но даже если подробности шпионажа никогда не выйдут наружу, Тедди не представляла, как она сможет продолжать работать на Кандиду, зная то, что она знала и что сделала, сознавая, что безумно, страстно и исступленно влюбилась в бывшего мужа Кандиды. Она молилась о том, чтобы темы беседы оставались безопасными. Пока разговор шел о «Морган Стэнли», все было хорошо.

Вскоре после того, как был сделан заказ, Кандида наклонилась к ней и сказала:

— Ты уже видела сегодняшнюю «Файнэншиэл Таймс»? Что-то наподобие зуботычины «Хэйз Голдсмит»?

— Я не читала ее.

— Ну, ты и впрямь слишком замоталась с «Морган Стэнли». Загляни туда, когда мы вернемся в офис. Эта история развлечет тебя.

— Загляну, — Тедди играла со своей салфеткой.

— Видишь ли, Тедди, я пригласила тебя на ленч не для того, чтобы разговаривать о бизнесе. Я просто хотела узнать, что у тебя новенького. В последнее время мы обе были так заняты, у меня не было никакой возможности поинтересоваться, как у тебя дела.

— У меня все прекрасно.

— Ты опять сошлась с Мичинелли?

— Не совсем, хотя сегодня вечером собираюсь с ним встретиться.

— Ради Бога, не переживай из-за этой глупой женщины Глории Мак-Райтер. Я слышала, что она уехала в Штаты.

— До сих пор расстояние не было проблемой для Майка. Но, должна сказать, я не переживаю из-за Глории.

— Джейми что-то упоминал о тебе и твоем французском кандидате, Клемент-Гранкуре… может быть, там что-нибудь случилось?

Тедди вспыхнула. Она не хотела никаких напоминания о Кристиане и отчаянно желала, чтобы Кандида выбрала более нейтральную тему. Та увидела ее покрасневшее лицо и улыбнулась.

— Все о'кей, Тедди, не нервничай так. Я не придерживаюсь каких-либо строгих правил о разделении бизнеса и развлечений. Нет ничего дурного в том, чтобы лечь в постель с кандидатом, да и с клиентом, какая разница — если это развлекает тебя.

— Вы находите, что это развлекает, Кандида?

Ясные синие глаза Кандиды задумчиво обратились к зеленым глазам Тедди.

— Честно говоря, Тедди, я не могу сказать, что кто-то из них действительно развлекает меня. Не скажу, что у меня совсем не было связей, они были, хотя и немного. Но, возможно, по другим причинам, чем у тебя. Я знаю, чего хочу от жизни, я давно оставила привычку желать, чтобы она соответствовала общепринятым стандартам. Просто я не заинтересована в мужчинах как в мужчинах, надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Я не считаю, что они обеспечат мне что-то, чего я не могу достичь сама.

— Но вы же выходили замуж. Вы за что-то любили Джека Делавиня, так? — решилась спросить Тедди.

Глаза Кандиды превратились в синее стекло. Нельзя сказать, что они стали жесткими — скорее, прозрачными, ничего не выражающими. Тедди не сумела ни увидеть, ни прочитать ничего, что скрывалось за ними.

— Наверное, за что-то любила, — спокойно ответила Кандида. — Должно быть, так и было, но я не помню, как и почему. Мне следовало бы никогда не выходить замуж. Как только я вышла замуж за Джека, я поняла, что совершила ошибку. Порой я задумываюсь о сущности женитьбы вообще — мне не нравится быть чьей-то женой — чьей-то принадлежностью. Впоследствии… ну, впоследствии я поняла, что из всех людей мне следовало бы никогда не выходить замуж именно за Джека. Он был слишком… слишком… — казалось, Кандида искала правильное слово. Отчаявшись в попытках, она досадливым жестом откинула за плечи свои каштаново-рыжие волосы.

— Слишком — каким? — спросила Тедди напрямик.

— Не знаю, Тедди. Это было слишком давно. Тогда я была другой женщиной. Джек принадлежит к такому типу мужчин, в котором женщина теряется, как бы это выразить… Все время, пока я была замужем за Джеком, мне казалось, что я потеряла себя. Может быть, я слишком благоговела перед ним. Может быть, напротив — недостаточно. Когда я вышла за него замуж, у меня пропало ощущение себя. Как только он ушел из моей жизни, я вновь стала собой. Конечно, все дело в свободе. Я считаю, что свобода превыше всего.

Тедди слушала ее и радовалась, что наконец-то согласна с Джеком в том, что лучше не втягивать Кандиду в историю со «Стейнберг Рот». Она не сочувствовала тому, что говорила ее босс, но внезапно поняла, что у нее с Кандидой гораздо больше общего, чем хотелось бы признавать. Если бы Тедди вышла замуж за Майка, если бы ее засосал узкий кругозор и образ жизни Майка, она, возможно, пришла бы к тем же заключениям. Когда она была с Майком, то слишком боялась противоречить его суждениям, даже если знала, что они неверны. Она тащилась за ним, совершенно несчастная, но тащилась, пока он не зашел слишком далеко. Ей было страшно думать, что если бы не случайное вмешательство Джейми, она могла бы выйти замуж за Майка и потерять себя.

Она представляла себе случайное, злополучное стечение обстоятельств, которое свело Джека и Кандиду, создало Томми, а затем сделало несчастными обоих взрослых и погубило ребенка. В каком-то смысле Джек был прав. Здесь не было ничьей вины. Но Джек был слишком тесно связан с прошлым и настоящим, взяв вину на себя. Тедди было ясно, что Кандида виновата больше Джека — она стала виновной, потому что причинила так много боли и вреда невинным людям — но, кроме этого, становилось ясным, какой убогой жизнью живет Кандида. Ведь если бы сама она жила жизнью Кандиды, то, конечно, чувствовала бы себя нищенски убогой. Теперь Тедди смотрела на Кандиду с опасливой жалостью, втайне удовлетворенная тем, что выгрызла-таки из сердца Джека женщину, которую он помнил долгие годы.

— Не смотри на меня так печально, Тедди. Могло бы быть и хуже. Мы могли бы родиться во времена, когда еще не было разводов, — уголки губ Кандиды иронически дрогнули. — Как бы то ни было, у этой истории хороший конец. Джек Делавинь получил — или почти получил то, чего он заслуживает. А у меня есть моя свобода. Я не повторяю своих ошибок.

Эти слова колоколом прозвучали в ушах Тедди. Она задумалась о своих ошибках и неверных суждениях, о том, как бывала она убеждена в решениях, которые впоследствии оказывались неверными. Как она теперь могла считать, что ее инстинкты относительно Джека верны? Однако, Тедди была нормальной женщиной, с нормальными инстинктами выживания. Ее тело требовало еды, требовало мужчину, ее сердце слушалось тела, рассудок — сердца. Тедди была далека от того, чтобы задуматься, почему Кандиде было так же тесно с Джеком, как и ей самой с Майком. Она задвинула эти неприятные сомнения в самый отдаленный уголок рассудка.

— Расскажите мне о ваших планах в Париже…

Джек набрал номер офиса «Де Брэгга Спитлер» в Нью-Йорке и попросил, чтобы его соединили с Вальтером Башером, одним из самых искусных поверенных среди известных ему юристов. Он коротко рассказал Вальтеру историю сделки, не упоминая участвующих лиц и не ссылаясь на себя. Было слышно, как законник хихикал в трубке, пока Джек излагал факты.

— Я бы хотел узнать ваше мнение, Вальтер. Как бы вы отнеслись к этому случаю?

— Джек, если я правильно понял, эту малышку никогда не выпустят на поле, где дерутся большие дяди?

— Правильно, мой знакомый не хочет выпускать ее на поле.

— О'кей. Итак, вот что вам нужно сделать… гм, вот что нужно сделать вашему знакомому. Нужно уличить их в подлоге. В старом, добром, обычном подлоге. Это даст вам преимущество. Если хотя бы один из ублюдков солгал, можно считать, что со всеми ими покончено. — Джек, казалось, слышал, как юрист потирает руки. — Мне нравится ложь, Джек. Знаете, в таком деле, как бизнес, одна маленькая ложь может оказаться очень важной. Она оскверняет всю эту чертову историю, надеюсь, вы меня понимаете…

Тедди должна была встретиться с Майком в восемь вечера на Стэнли Гарденс. Сегодня была среда — к счастью, в среду «Хародс» закрывался поздно. На этот раз Майк приехал с бутылкой шампанского.

— Ну, Тедди, я в твоих руках. Я сделаю все, что ты мне прикажешь. Сегодня, когда этот ублюдок Фицджеральд пришел в отдел торговли, я держал язык за зубами, хотя мне очень хотелось вмазать негодяю в челюсть. Так что теперь со мной будет?

— Все зависит от того, чего тебе хочется и как ты относишься к этому случаю.

— Мне опротивело быть попугаем. Все идет не так с самого мая. Все идет не так с тех пор, как я стал прислушиваться к Фицу. Я чувствую себя отвратительно, Тедди. Я больше не получаю удовольствия от своей работы. Я не знаю, чего мне хочется. Я хотел бы исправить все это.

Тедди кивнула в знак согласия.

— Тедди! — обрадовался Майк. — Ты же знаешь, чего мне хочется. Мне хочется быть с тобой. Мне хочется услышать, как ты скажешь, что никакой я не подонок, не дурак, не растяпа, что я — хороший парень. Пожалуйста, Тед, может быть, ты подойдешь ко мне, сядешь на колени, как раньше? Хоть на минуту? Как в старые добрые времена?

— Нет, Майк. Нам нужно поговорить. В этой истории есть две возможности.

— Так расскажи мне о них.

— Эта сделка, несомненно, была мошеннической. Ты согласен?

Майк нерешительно взглянул на нее.

— Итак, это была мошенническая сделка, — твердо продолжила Тедди. — Я поклялась другим людям в том, что ты рассказал мне, и ты подведешь меня, если не подтвердишь свои слова письменно. Я все уже рассказала Джеку Делавиню. Сейчас, я думаю, он уже рассказал это руководителю банка. Они готовятся завтра рассказать все это в «Стейнберге». Если у меня не будет письменного свидетельства, я могу пойти под суд.

Черные глаза Майка уставились на нее.

— Тогда что же мне остается делать?

— Если ты хочешь со мной сотрудничать, опиши случившееся неделю назад на бумаге, во всех подробностях. Я не думаю, что будет начато судебное расследование. Джек не хочет возбуждать его, а «Стейнберг» — тем более. Все, чего хочет Джек — это назначить хорошую цену за «Голдсмит». Могу добавить, что в дальнейшем ты сможешь продолжать работать в «Стейнберг Рот», словно ничего не случилось.

— Никакого следствия, говоришь?

— Мы все этого хотим, но, конечно, я не могу дать гарантии. Что я действительно могу гарантировать — что следствие начнется, если ты не подтвердишь случившееся.

— А как насчет пяти миллионов? — обеспокоенно задвигался Майк.

— Что насчет них?

— Ну, — замялся он, — Я могу оставить их себе?

Тедди скрестила руки на груди и холодно глянула на Майка.

— А ты как думаешь, Майк?

— Думаю, нет.

— Правильно думаешь.

— Почему мне должны поверить? А если там подумают, что мы с Глорией сговорились сами, а Фиц ничего об этом не знал? Разве он сознается в том, что подговорил нас?

— Не прикидывайся наивным, Майк. В тебе есть многое, но наивности в тебе нет. Ты обо всем подумал, еще когда Фиц впервые упомянул тебе о сделке. Если бы это устроили вы с Глорией, то сейчас… — Тедди наблюдала за действием своих слов, — вы с Глорией уже сидели бы где-нибудь в Южной Америке с приклеенными бородами. Вы где-то должны были взять деньги, чтобы перечислить их на счет, ведь для успеха этой сделки мало обычного торгового счета «Стейнберга». И вы бы не сидели на виду, дожидаясь, пока вас поймают. Твоя история правдива, ей можно доверять. Фицджеральд — единственный, кто в состоянии выплатить тебе пять миллионов фунтов, и только деньги были побуждением твоего поступка.

— А какие у меня теперь побуждения, Тедди? Что мне будет, если я сделаю то, что ты хочешь?

Тедди спокойно и непреклонно посмотрела на него.

— Ты выпрашиваешь у меня взятку, Майк? Так? Ты совершаешь поступки только за деньги? Не выйдет. Я не собираюсь платить тебе ни пенни. Деньги, которые тебе дал Фицджеральд — не его деньги. Это называется кражей, Майк. И продажностью. Ты готов снова это сделать?

Майк подпер голову руками и уставился в пол.

— Я не хочу денег, Тедди. Я просто хочу, чтобы все было как раньше, понимаешь? — он поднял голову, и Тедди увидела, что его глаза полны слез. — Просто я хочу снова быть вместе с тобой. Я хочу прикасаться к тебе, обнимать тебя, заниматься с тобой любовью, жениться на тебе. Я хочу быть с тобой. Всегда. Я хочу, чтобы ты любила меня. Меня. Это единственное, чего я всегда хотел…

— У тебя это не получилось. Разве не так, Майк? Допустим, мы снова сошлись. Допустим, мы поженились. Как по-твоему, сколько времени пройдет до того, как ты снова полезешь в панталоны других женщин? Сколько времени пройдет до того, как ты начнешь шуметь, что тебе мало платят в «Стейнберге», что я разрушила твою карьеру, стеснила твои возможности, ограничила твою свободу… запрещая тебе ходить на пьянки с напарниками? Сколько, Майк? Сколько, прикинь?

Майк встал и зашагал по комнате.

— А если я изменился, Тедди? А если я многому научился после всего этого? Разве это невозможно? Все остальные считают меня парнем со светлой головой. Вряд ли у тебя когда-нибудь было высокое мнение обо мне, но почему, черт возьми, ты оцениваешь меня так низко? Я не подонок, не тупица. Ладно, я поддался влиянию Фицджеральда. Я был слабым. Я был уязвимым. Я был — проклятье — доступным для коррупции. Я не ходячая добродетель. А ты? А кто еще? В конце концов, что-то я понял. Я знаю, что не обращался с тобой хорошо, но теперь буду. Ты должна поверить мне, Тедди!

Тедди медленно и печально покачала головой.

— Не знаю, могу ли я всему этому поверить, Майк. Кажется, я больше не могу доверять тебе. Может быть, ты и прав. Может быть, ты изменился. Но и я тоже изменилась. Теперь я осторожнее насчет того, кому мне доверять и почему. Я не хочу, чтобы мне опять было больно, понимаешь? Не знаю, оправилась ли я от удара, который ты уже нанес мне.

Майк опустился перед ней на колени и прислонился головой к ее ногам. Тедди застыла на месте. Ее руки повисли в воздухе, не желая ни прикоснуться к нему, ни оттолкнуть его. Она уставилась на стену, чтобы не глядеть на Майка. Она не ожидала, что так растеряется из-за него. Тедди ожидала, что он потребует возможности исправить свою ошибку, но не предполагала, что это заденет ее, что, несмотря на все случившееся, Майк еще способен тронуть ее сердце и заставить ее вспомнить, как она любила его.

— Я больше никогда не обижу тебя, Тедди. Я обещаю тебе. Ты должна поверить мне. Ты для меня самая большая ценность на свете. Даже больше, чем моя работа. — Тедди слегка поморщилась. — Гораздо больше, чем моя работа, — поправился Майк. — Я хочу заботиться о тебе. Я хочу ухаживать за тобой…

— Дело в том, Майк, что я не хочу, чтобы обо мне кто-то заботился. Мне не нужно, чтобы обо мне заботились. Ты говоришь, что изменился, но все еще валишь меня в одну кучу со своей квартирой, своим переносным телефоном и своим траханым «феррари». Я знаю, что ты хорошо о них заботишься, и я этого не хочу! А как же моя жизнь, Майк?

Она спихнула его голову со своих колен. Майк сел рядом с ней на диван и попытался поцеловать ее в шею.

— Не целуй меня! Ради Бога, не целуй меня! Это ничему не поможет! — Тедди что есть силы оттолкнула его прочь.

— Прости, Тедди. Черт побери, прости. Я снова налажу твою жизнь. Я буду заботиться о твоей жизни. Все, что от тебя потребуется — только говорить мне, чего тебе хочется. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной.

— Кажется, все, кроме меня, знают, что мне нужно! Немедленно отодвинься, Майк! Дай мне место! Я сама еще не знаю, что думаю, что чувствую и что сделает меня счастливой! Я пока еще не знаю этого.

— Я сделаю все, что ты захочешь. Только скажи мне.

— Хорошо, — уставилась на него Тедди. — Садись за стол и описывай все, что случилось. Поставь все номера, времена, даты — все. Ничего не упускай. Опиши свои телефонные разговоры с Фицем и Глорией. Все описывай. А я пойду готовить ужин. После мы поговорим.

Тедди, дрожа, пошла на кухню. Не оглядываясь назад, она слышала, как Майк пододвинул стул к ее письменному столу, как стукнула выдвижная крышка стола. Руки Тедди тряслись, когда она вынимала блюда из холодильника, шепча сама себе: «Успокойся, Тедди, успокойся, успокойся». Она не владела собой, не могла сосредоточиться на том, что делала. Включила гриль вместо духовки, сняла четыре тарелки с буфетной полки: «Успокойся, Тедди, успокойся, успокойся». Выключив гриль, она включила духовку, вернула две тарелки в буфет. Может быть, это происходило с ней из-за ожидания показаний Майка, а может быть, из-за него самого. Когда Тедди ощутила на шее его горячее дыхание, в ней медленно пробудилось желание, хотя она еще чувствовала запах Джека на своей коже. Цинизм Кандиды вернулся к ней… как ей определить, кто из них ее мужчина? Который из них? Вдруг она потеряет себя в них обоих? Да и так ли это важно, если она потеряет себя?

Тедди воздержалась от просмотра бумаги, написанной Майком. Они довольно-таки мирно поужинали. Казалось, им больше нечего было обсуждать. Никто из них не знал, как сложится их будущее. Тедди рассказала Майку о своем разговоре с Глорией, тот заметно огорчился.

— Майк, я ничего не хочу знать о твоей связи с Глорией, прошлой или настоящей…

— Прошлой, Тедди, прошлой. Конечно, прошлой.

— …Но мне хочется узнать, что же делает ее такой неотразимо привлекательной? Конечно, я понимаю, у нее красивая фигура и тому подобное, но неужели этого достаточно? Я знаю, что очень многих мужчин она привлекает словно мошек пламя. Почему?

— Ах, Тедди… Ты слишком глубоко лезешь в мужскую психологию!

— Вовсе не глубоко. Она не такая уж и глубокая, — пробормотала Тедди. — Неужели потому, что Глория так очевидно доступна? Разве мужчины не могут не таскаться?

— Нет. Дело не в склонности таскаться. Здесь что-то словно захлестывает тебя. Дело в том, что Глория с самого начала совершенно ясно дает понять, что она тебя хочет. Мужчинам это нравится. В этом нет большой хитрости. Вы, женщины, всю жизнь пытаетесь заставить мужчин говорить, как сильно они хотят вас, как сильно они желают вас, как они не могут сопротивляться вам. Великий дар Глории в том, что она обходится с мужчинами так, как мужчины приучены обходиться с женщинами. Она кладет свои карты на стол. Она высказывается напрямик, что умрет, но получит твое тело. Порой для парней это очень убедительный аргумент. Однако позже до тебя доходит, что она чувствует то же самое чуть ли не ко всем на свете, а это не так уж лестно. Но не порицай Глорию, даже если она груба, вульгарна и вовсе не леди. Может быть, она не слишком похожа на всех твоих приятных, воспитанных друзей. Но в ней нет ничего притворного. Если она потаскуха, так она — неподдельная потаскуха, а ведь по Слаун-стрит прогуливается немало потаскушек, строящих из себя леди.

— Что ты говоришь, Майк! Разве нельзя любить секс и оставаться леди?

— Нет, я не это имел в виду. Я всего лишь хотел сказать, что Глория не дразнит мужчин. Она естественна. Она заставляет мужчину почувствовать себя желанным и сильным, а порой это очень много значит. Правда, она как шило в заднице, я не хотел бы вывести ее на ужин. Но ты спросила, Тед, и я ответил. Она заставляет мужчину почувствовать себя исключительным. Не так уж много женщин, способных это сделать.

— Как ты думаешь, я способна это сделать? — тихонько спросила Тедди.

— Тебе это незачем, дорогая. Ты сделаешь меня исключительным, если согласишься быть со мной. Это все, что мне нужно.

Ответ Майка прозвучал глубоко неудовлетворительно. Когда Майк говорил о Глории, Тедди чувствовала, что он говорит от сердца. То, что он говорил о Глории, было правдой. Любая женщина увидела бы это. Боже, именно это и напугало Чарльза. Тедди вынуждена была признать, что всегда считала, что любимый мужчина должен вызывать у женщины желание, независимо от того, в постели они или нет. Но она знала, что Майк ничем особенным не выделяется среди других мужчин, хотя она в свое время и выбрала его.

Тедди помыла тарелки и убрала в буфет. Затем она пробежала глазами написанное Майком. Бумага выглядела так, как нужно. Тедди оставила ее на столе и повернулась к Майку.

— Что ты предпочитаешь? Бренди или что-то другое?

— Мы еще не пили шампанское.

— Ох, о'кей. Почему бы тебе не открыть его? — Тедди села в кресло и не слишком удивилась, когда Майк присел на его ручку. Его ладони погладили ее волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, губы прикоснулись к ее макушке, к щеке, а затем, мимолетно, к ее губам.

— Майк, сейчас уже поздно. Завтра мне нужно рано вставать.

— Это правда? — Майк, казалось, не обратил внимания на ее слова. Одной рукой он гладил ее затылок, другой — проводил по ее лицу.

— Майк, тебе пора уходить.

— Тс-с, Тедди. Выпей шампанского. Давай расслабимся на минуту. Как в старые добрые времена.

Тедди выждала минуту, но не расслабилась. Она была так напряжена, словно через нее проходил ток с напряжением четыреста вольт. Почувствовав губы Майка на своей ключице, она встала с кресла.

— Майк, пожалуйста, уходи. Я не готова к этому. Не вполне.

Майк следовал за ней, пока она пятилась от него по комнате. Он приблизился к ней.

— Майк, я же сказала, что не хочу этого.

— Ты сама не знаешь, чего хочешь. Расслабься. Перестань говорить. Перестань думать.

Майк удерживал Тедди в руках, ее спина прижималась к передней двери. Тедди почувствовала, как его руки спускаются ей на ягодицы и крепко прижимают ее к его бедрам. Она глубоко вдохнула и повысила голос.

— Майк! Прекрати это наконец! Немедленно уходи, если хочешь увидеть меня снова!

Его черные глаза обжигали Тедди, пока он прижимал к себе ее сжавшееся тело.

— Майкл, пожалуйста, оставь меня. Дай мне время.

Руки Майка были настойчивыми. Он гладил тело Тедди, бесцеремонно ощупывая все его округлости, но вдруг отпустил ее.

— О'кей. Я просто хотел узнать, серьезно ли ты отказываешься. Но, кажется, ты этого и вправду не хочешь, да?

Тедди опустила голову. Майк взял ее за подбородок и повернул ее лицо к себе.

— Я всегда знал, что это всего лишь сон, Тедди. Ты никогда не давала мне причин для тревоги, но я всегда знал, что ты — всего лишь com

Он поцеловал Тедди в губы, обошел ее и вышел из дома.

Тедди взяла написанное Майком свидетельство, чтобы положить в сумочку. Под ним оказался еще один листок бумаги. Она развернула листок и стала читать.

Дорогая Тедди!

Если ты это читаешь, значит, я знаю, что между нами все кончено. Это меня не удивляет. Я не заслуживал тебя.

Ты никогда не давала мне сказать последнее слово. Поэтому я решил написать тебе, чтобы ты ничего не могла сказать вслед этому. Я люблю тебя. Я сделал множество ошибок, я вел себя, как мерзавец (я знаю, что тебе не понравится, что я написал это — поэтому я так и написал), но худшее из всего, что я сделал — я заставил тебя думать, что не люблю тебя.

Я подозреваю, что ты завела другого парня. Это меня тоже не удивляет. Бери себе кого хочешь. Если он не будет хорошо с тобой обходиться, звони мне в любое время. Я приду и оторву ему голову.

Я хочу сказать тебе еще кое-что касательно Глории. Я хочу, чтобы ты знала, что когда мы были в Токио, я покупал те сережки один, без Глории. Она не выбирала их. Я их выбрал. Я надеюсь, что они тебе понравятся. Они будут напоминать тебе обо мне.

С любовью

Майк.

Тедди проложила голову на ладони и задумалась.

Глава девятнадцатая

Джек Делавинь и Ричард Белтон-Смит сидели в маленькой приемной на третьем этаже офиса «Стейнберга». Джек от нечего делать перелистывал «Джорнел Уолл Стрит», Дик что-то бормотал про себя и изучал настольную книгу с серебряной звездой на обложке, под названием «История «Стейнберг Рот» 1912–1990». Дверь открылась, и на пороге комнаты появилась Тедди, в белой блузке и костюме в стиле принца Уэльского. Ее волосы были уложены в изящный, пышный пучок на затылке. Она оделась, словно на судебное разбирательство.

— Доброе утро, Джек, — нежно сказала она, и повернулась к мужчине рядом с ним. — Вы, наверное, Ричард Белтон-Смит?

— А вы, наверное, Теодора… Я очень много слышал о вас, юная леди, и считаю, что мы в огромном долгу перед вами.

— Давайте лучше дождемся конца этой утренней встречи.

— Ты получила это? — спросил Джек.

В ответ Тедди открыла сумочку и вручила ему гладкий манильский конверт. Джек открыл его, молча прочитал признание Майка, уложил четыре листка бумаги в свой портфель и продолжил читать журнал. Он казался совершенно расслабленным, на его лице было выражение, близкое к скуке. Тедди и Ричард чувствовали себя менее удобно. Атмосфера комнаты напомнила Тедди приемную кабинета дантиста, да и шансы предъявления счета за ущерб казались ненадежными. Никто из них не знал, как на это будут реагировать партнеры «Стейнберга». Возможно, они, по освященной веками традиции, выберут козла отпущения — Алекса Фицджеральда — и принесут в жертву, чтобы умилостивить богов. В равной степени было возможным, что они объединятся, держась друг за друга в надежде, что совместная ложь возьмет верх над правдой.

— Мистер Делавинь? Партнеры ждут вас и ваших спутников в комнате заседаний.

Элегантная служащая повернулась на высоких каблуках и повела их по тихому, длинному коридору, а затем распахнула перед ними двойные двери. Митчел Фримен поднялся из-за стола, чтобы приветствовать их.

— Джек, Ричард — добро пожаловать. Позвольте представить вам моих коллег.

Джек положил руку на спину Тедди и выдвинул свою спутницу вперед.

— Митчел, я беру на себя смелость просить у вас разрешения о присоединении к нам Теодоры Винингтон-Смит из «Эштон-Редмейен Компани». Она полностью осведомлена о ситуации. Я полагаю, что ее присутствие может быть полезно обеим сторонам.

— Конечно! Мы все знаем Тедди. Мы рады снова видеть ее под крышей «Стейнберга».

Для встречи был поставлен длинный, прямоугольный стол. Перед каждым местом лежал блокнот в желтой кожаной обложке, три карандаша, графин с водой, стакан и чашка для кофе. Джек, Ричард и Тедди сели с одной стороны стола, рассматривая людей, сидящих напротив.

— Позвольте представить моих коллег, — повторил Митчел. Он пошел вдоль стола, кладя руку на плечо каждому человеку и называя его по имени. — Даниэл Карпентер, наш штатный юрисконсульт. Брэд Финч, партнер на общем рынке, приехал сюда как представитель Нью-Йорка. Алекс Фицджеральд, партнер по торговле и сделкам, полагаю, вы все его знаете. Мортон Вайз, тоже из Нью-Йорка, представляет наш международный бизнес. Стивен Каррутерс, прибыл сюда из «Херберт Смит» для консультаций по юридическим аспектам предложения, — наконец он обернулся к тучному рыжеволосому человеку, сидевшему у торца стола. — И Джон Хирш, наш старший партнер в лондонском офисе. — Митчел сделал жест секретарше в конце комнаты. — А теперь давайте выпьем кофе, джентльмены — и леди, — а затем начнем. В «Херберт Смит» приготовили предварительный документ как основу обсуждения. Откройте ваши папки и приступим к обсуждению.

Тедди взглянула на Джека, ожидая, что тот потребует прервать обсуждение. Джек спокойно открыл кожаную папку и начал читать. Тедди и Дик последовали его примеру. Джеку явно доставляло удовольствие повременить с ударом в ворота «Стейнберга».

— В настоящее время, — продолжал Митчел своим протяжным среднеатлантическим говором, — и в дальнейшем мы сошлись на том, что «Стейнберг» предлагает стопроцентную покупку «Хэйз Голдсмит». Меньшее нам не подходит. Все здесь согласны с этим?

Все сидевшие за столом согласно кивнули, за исключением Тедди, которая внимательно следила за своими руками, чтобы те не дрожали.

— Предлагаемая цена — на пять процентов выше текущей рыночной. — Митчел взглянул на Мортона Вайза. — Какая цена была сегодня утром?

— 2,69, — ответили одновременно и Мортон, и Белтон-Смит.

— Спасибо. Вижу, что стоимость акций чуть поднялась с нашей последней встречи. Без сомнения, из-за слухов о нашем пакете акций. Если мы сойдемся на этом, об остальных условиях можно договориться. Это подходящая основа оценки?

Тедди затаила дыхание. Джек промолчал.

— Хорошо. Теперь, если мы взглянем на вторую страницу документа, то перейдем к некоторым другим вопросам, требующим договоренности. Иностранные офисы. Ричард, Джек, мы считаем, что «Хэйз» сильнее представлен в континентальной Европе, а «Стейнберг» лучше держится на Дальнем Востоке. Мы предпочли бы объединиться с парижскими и миланскими офисами, оставить без изменения дочерние фирмы во Франкфурте и Мадриде, где они могут продолжать торговлю под именем «Хэйза», и немедленно закрыть все операции «Хэйза» на Дальнем Востоке.

— Полагаю, что закрытие и увольнение будет оплачено «Стейнберг Рот»? — спросил Джек.

— Конечно.

— Хорошо.

Тедди пихнула Джека под столом. Тот не обратил на нее внимания.

— Относящиеся к делу цифры и сметы находятся в приложении номер четыре. К подробностям мы можем вернуться позже. — Митчел перевернул страницу. — А теперь обратитесь к третьей странице — мы перейдем к делению фондов. Ясно, что слияние операций обоих предприятий даст нам преимущество. Мы намереваемся всю побочную рыночную деятельность, такую, как торговля, работа с векселями и акциями, отдать на попечение Алексу Фицджеральду. Конечно, «Хэйз» оставит себе операции, которыми у нас не занимаются — я не сомневаюсь, что ваша исследовательская команда весьма расширит список наших операций. Что же касается отделения собственной торговли, мы в «Стейнберге» считаем, что оно будет основой наших прибылей в ближайшие два-три года. Эта специализация так важна нам, что должна управляться только самим «Стейнберг Рот», — он сделал паузу и поднял бровь, предлагая Джеку высказаться. Тот кивнул.

Митчел медленно и последовательно проработал предварительное соглашение. Когда он дошел до конца документа, всем стало ясно, несмотря на его такт, что итогом приобретения «Хэйз Голдсмит» «Стейнбергом» будет полное уничтожение «Хэйза» путем его поглощения американским предприятием. Тедди повернулась к Джеку, который углубился в приложения, потом к Дику, который, отхлебнув воды из стакана, насвистывал сквозь зубы веселую песенку. Она подумала, что выйдет из себя, если в ближайшую минуту никто из них не вмешается в ход переговоров. Она написала Джеку записку на своем блокноте: «Ты что, совсем сошел с ума? Ты совсем онемел и оглох? Задай им как следует!»

Джек прочитал записку и улыбнулся. Он откашлялся.

— Митчел, думаю, что всем нам видна логичность формальной кооперации между «Хэйзом» и вашим прекрасным учреждением. В принципе, это все мы можем признать. Что внушает мне озабоченность, так это некоторые цифры в акционерных документах и анализ стоимости акций в приложении номер два, — все быстро перелистали меморандум. — Здесь очевидно, что некоторые расчеты неверны. Я в достаточной степени, хотя и не полностью, удовлетворен тем, что вы предлагаете цену на пять процентов выше рыночной. Однако, я не удовлетворен тем, что рыночная цена берется равной 2,69.

— Так говорит рынок, Джек. Вы не можете отрицать рынок, — подал голос Фицджеральд.

— Нет, но в данном случае рынок попался на обман. — Джек поднялся и наклонился через стол, адресуя свои комментарии хмурому лицу Джона Хирша, сидящего во главе стола. — Джон, и вы, джентльмены, я боюсь, что должен сделать серьезное заявление, которое может очень сильно повлиять на исход наших переговоров. Я считаю, Джон, что в ваших интересах будет, если представитель «Херберт Смит» будет отсутствовать здесь в течение некоторого времени.

— Джек, мы не можем продолжать переговоры в отсутствие нашего представителя закона…

— Я сказал, что это в ваших интересах, Митчел. Позвольте мне изложить то, что я собираюсь, а затем, если вы захотите узнать его мнение, мы пригласим его сюда и я все повторю ему снова.

— Нет, Джек, это совершенно невозможно, — возразил Митчел. — Мы не можем…

— Каррутерс?! — вдруг сказал Джон Хирш, прерывая Митчела Фримена. — Выйдите. Мы позовем вас, когда вы понадобитесь.

— Джон, я не советую вам делать это. Я не советую вам начинать торг, не пользуясь услугами…

— Выйдите. — Хирш выждал, пока дверь комнаты заседаний не закроется за юристом. — О'кей, Делавинь. Рассказывайте.

— Подождите! Если это касается только обеих фирм, если это не должно выйти за эти стены, почему же здесь сидит эта чертова вербовщица? — задал вопрос Алекс.

— Она здесь, потому что я ее попросил. Мне нечего скрывать от нее. Понял, Алекс? — улыбнулся Джек.

— Не дразни меня, сопляк, — проворчал Алекс.

— При всем нашем уважении к вам, Джек, это справедливое замечание, — снова заговорил Митчел, звучным, убеждающим тоном. — Если вы не понимаете, зачем нам здесь юрист, тогда я тоже не понимаю, зачем вам здесь вербовщик.

Джек пожал плечами и взглянул на Тедди. Она прочла слова в его взгляде и встала, стараясь попасть каблуком ему на ногу, когда выходила из-за стола. Джек вздрогнул от боли. Тедди, однако, видела, что в душе он доволен тем, что ее выставили. Она села в кресло по другую сторону двери, рядом с раздраженным юристом из «Херберт Смит». Она надеялась подслушать хоть что-то из происходящего на встрече.

— Я буду краток, — сказал Джек. — У нас есть все основания считать, что сделки, заключенной между «Хэйз Голдсмит» и «Стейнберг Рот» в среду, шестнадцатого сентября, и зарегистрированной незадолго до отступления фунта с валютного рынка, никогда не было. Как всем нам известно, эта сделка принесла непоправимый убыток нашему банку и крупную прибыль «Стейнбергу». В дальнейшем сообщение в прессе об этой потере привело к резкому падению цен на акции «Хэйза».

В комнате установилось гробовое молчание. Мгновения спустя, показавшиеся присутствующим годами, Алекс Фицджеральд медленно захлопал в ладоши.

— Славная попытка, Делавинь. Славная попытка. Что это — последний героический жест, чтобы спасти свою шею? Ну, он не пройдет!

Джек проигнорировал его, разговаривая только с Джоном Хиршем.

— Я считаю, — продолжил он, — что ваш торговец заключил эту сделку в семь сорок три вечера в среду, шестнадцатого, вскоре после объявления Ламонта, и сговорился с нашим торговцем, который прежде работал в вашей фирме, поставить время сделки три пятьдесят семь и соответствующую цену. Я считаю, что он получил такое указание от старшего управляющего вашей фирмы.

— Подонок! Он морочит вам головы! Я знаю, кто заключил эту сделку. Это Мичинелли. Мичинелли получает указания только от меня.

— Алекс, вы давали ему указание заключить фальшивую сделку? — Джек задал прямой вопрос, ожидая отрицания.

— Конечно, нет! — ложь Фицджеральда прозвучала на всю комнату, ее было слышно даже в коридоре снаружи.

— У меня в портфеле есть заявление Мичинелли, что все это — правда. — Джек взглянул на Джона Хирша. — У нас достаточно доказательств, чтобы подтвердить это.

— Если Мичинелли что-то и подтвердил, то потому, что этот негодяй подкупил его! Ты прогадал, Делавинь! Мы и слышать не хотим об этой подтасовке! — Алекс Фицджеральд высунулся из кресла, почти улегшись на стол и опершись грудью на сжатые кулаки, его рот искривился в презрительной гримасе.

— Я не уверен, что понимаю, чего вы добиваетесь, Делавинь, — мрачно проговорил Джон Хирш. — Если вы знаете, что двое торговцев совершили мошенничество, то почему не позвонили в полицию и не предложили взять их? Да и где они сейчас?

— По последним сведениям, Мичинелли сейчас находится на семнадцатом этаже этого здания, в отделе торговли. Глория Мак-Райтер временно отстранена от работы в «Хэйзе», в ожидании расследования, и остановилась в отеле «Марк» в Нью-Йорке. — Джек заглянул в свои бумаги. — Комната номер 112.

Джон Хирш пристально взглянул на Джека и медленно покачал головой.

— Кажется, я здесь что-то упускаю, — сказал он сомневающимся тоном.

— Если бы Мичинелли и Мак-Райтер скрылись после того, как сотворили мошенничество, куда бы ушли полученные деньги?

— Я полагаю, на счета, которые они открыли.

— А откуда эти деньги пришли бы? — палец Джека уперся в приложение восемь, где были приведены данные о прибылях собственной торговли за последние двенадцать месяцев. — Если Мичинелли забрал бы себе кое-что из этих фондов, где Мичинелли был бы сейчас? Сомневаюсь, что он все еще сидел бы у вас в торговом отделе.

Фицджеральд громко расхохотался.

Даже из-за толстых дверей комнаты заседаний Тедди могла расслышать, каким притворным был этот смех. Она прокляла то, что ее, словно собачонку, выбросили за дверь. По внезапному наитию она схватила телефон и набрала номер Майка.

— Майк, это Тедди.

— Где ты? — удивился Майк — ведь она звонила по внутреннему телефону.

— Внизу на третьем этаже.

— Какого дьявола ты там делаешь?

— Не обращай на это внимания. Я хотела предложить тебе прерваться на обед пораньше.

— Тедди, сейчас только одиннадцать часов!

— Все равно, Майк, уходи обедать. Прямо сейчас, — она повесила трубку.

— Мичинелли работает на меня, — заявил Фицджеральд. — Я его знаю. Я знаю, что он не мог сделать ничего подобного. Я знаю своих парней. Это отборные ребята, все до одного. Он работает на меня, вам говорю!

— Конечно, работает, Алекс. А вы, конечно, хорошо относитесь к своим подчиненным? — задумчиво поинтересовался Джек, доставая из портфеля другой лист бумаги. — Я полагаю, вам доставляет удовольствие, когда у них идет пена изо рта?

— Вызовите сюда Мичинелли! — Алекс вскочил на ноги. — Пусть этот ублюдок сам все расскажет! Если он это сделал, Джон, то клянусь, я выгоню его собственноручно!

Джек наблюдал браваду Фицджеральда с чувством, близким к восхищению.

— Сядьте, Фицджеральд, — приказал Хирш. — Кажется, Делавинь, вы еще не все сказали мне. Вы позволите мне взглянуть на эту бумагу?

Джек передал Джону Хиршу копию признания Майка. Алекс встал, сел, и снова привстал, пока взгляд Джона Хирша не посадил его на место.

— Послушайте, Джон, я знаю этого парня, — снова вмешался Фиц. — Я знаю его по работе. Он не играет честно. Вам нельзя доверять ему. Он всего лишь спасает собственную шею. Он придумает что угодно, чтобы провалить меня. Поверьте мне, Джон, я ничего не знал об этом. Если за этим кто и стоит, то кто-нибудь из подонков Делавиня…

— Заткнитесь, Фицджеральд. Заткнитесь или выйдите, — в голосе Хирша звучал ледяной холод. Он даже не взглянул на своего коллегу, пока читал и перечитывал признание Майка.

— У вас есть что-нибудь еще касательно этого дела, Делавинь? — выражение лица Хирша было непроницаемым. Белтон-Смит нервно вертел в руках свои наручные часы.

— Да, есть. Я кое-что выяснил о пакете опционов на акции «Хэйза», которые прошли через отдел торговли «Стейнберга». У меня также есть некоторые доказательства того, что «Стейнберг» принимал участие в трудоустройстве Глории Мак-Райтер в «Хэйз». Кроме того, у меня есть информация, показывающая, что некоторые ваши сотрудники занимались нечестной торговлей акциями «Хэйза». Однако у меня нет намерений преследовать это по закону.

Хирш оперся руками на стол.

— Джентльмены, я нахожу, что оказался в чрезвычайной ситуации. Утром я шел сюда, рассчитывая принять решение относительно условий покупки «Хэйза Голдсмита». Я представлял это, как спасательную миссию, касающуюся старой и уважаемой лондонской фирмы. Признаю, выгодную, но тем не менее, спасательную миссию. Теперь я вижу, что моя собственная фирма под угрозой. Я услышал — и увидел — факты, из-за которых этим утром принять решение почти невозможно. Однако, решение должно быть принято, и принято быстро. Я хотел бы поговорить с мистером Делавинем с глазу на глаз, но полагаю, что мы вновь соберемся здесь, — он взглянул на свои часы, — ровно через тридцать минут. Говоря, что мы вновь соберемся, я имел в виду всех нас, — он жестко взглянул на Алекса Фицджеральда, — а также Каррутерса. — Хирш тяжело вздохнул. — Ладно, мистер Делавинь, давайте займемся делом.

Тедди ожидала взрыва, но все же растерялась, увидев, что Алекс первым вышел из комнаты и бурей пронесся по коридору. Кажется, он пошел в отдел торговли. Вслед за ним из-за двери потянулся поток исполнительных лиц «Стейнберга», покачивающих головами и переговаривающихся между собой вполголоса. Ричард Белтон-Смит вышел последним, широкая улыбка расплывалась по его лицу.

— Тедди, дорогая, позвольте мне пригласить вас в бар и угостить вином на радостях. Мы должны вернуться сюда через полчаса, так что давайте поспешим.

— Ради Бога что там случилось?

— Скажу пока, что мы хорошо сидим.

— Где Джек и Джон Хирш?

— Решают дело.

Ричард Белтон-Смит засмеялся, и звуки его смеха разнеслись далеко по коридору.

Оставшись с Хиршем в комнате заседаний, Джек рассказал ему всю историю. Он не пропустил ничего. Он рассказал о соучастии Кандиды, хотя и не стал говорить об ее побуждениях. Он рассказал о личном вмешательстве Фицджеральда в покупку опционов «Хэйза» для «Стейнберга». Он рассказал, как Фицджеральд убедил Майка, что сделает его компаньоном, а затем в последнюю минуту разрушил его надежды. Он рассказал о пяти миллионах фунтов, из которых один миллион достался Глории. Он рассказал о магнитных лентах — что от «Стейнберг Рот» не было звонков между половиной четвертого и четырьмя часами дня, хотя позже появилась двусмысленная запись, из которой следовало, будто Глория знала о состоявшейся в четыре часа сделке. Джон Хирш молча выслушал Джека.

— Что вы хотите с этим делать, Джек? — спросил он, когда рассказ подошел к концу.

— Я предпочел бы, чтобы это осталось между нами. Я не хочу официального расследования. Я предпочел бы продолжать покупку, будто ничего не случилось, но хотел бы, чтобы за «Голдсмит» была назначена цена, отражающая его подлинную стоимость. Кроме того, мне бы хотелось, чтобы мы вошли в «Стейнберг» как объединение. Что же касается цены акций — скажем, можно остановиться на цене, на пять процентов превышающей рыночную, но взять рыночную цену за пятнадцатое сентября. Это будет по 4,18 за пай. Округлим ее до 4,20.

— Не пойдет. Даже без мошенничества вы уже получили хорошую ванну на вашей законной позиции стерлинга. Ваши акции все равно упали бы в цене после Черной Среды. Нет — лучшее, что я могу предложить — 3,51 за пай. Это ровно посередине между вашим предложением и ценой сегодняшнего утра.

Джек улыбнулся про себя. Несмотря на то что Хирш перенес большое потрясение, с ним было очень трудно торговаться.

— Ну, есть и другой фактор, Джон. Назовем его доброй волей. Знаете, у меня состоялся интересный разговор со знакомым юристом. Американским юристом. Мы обсудили с ним пару идей, в стиле «что было бы, если бы»… Я рассказал ему историю своего друга, который тоже работает в банке и с которым приключилось подобное. Юристу история понравилась. Он сказал мне интересную вещь — такие дела не наносят ущерба, если претензии предъявляются отдельному лицу, но влекут за собой огромное взыскание, если удается предъявить претензии фирме. Конечно, он не из тех парней, которым нравятся большие учреждения с Уолл-стрит, но кое в чем он разбирается — так вот, он говорил мне о взыскании в размере четверти годового дохода. — Джек взял меморандум и перелистал до девятого приложения. — Позвольте взглянуть… возьмем за основу доход «Стейнберга» за 1991 год… это 798 миллионов долларов, округлим их до 800… Следовательно, «Хэйз» может требовать со «Стейнберга» взыскание в размере около двухсот миллионов долларов…

— 4,20 за пай устроит меня.

— Хорошо. Рад, что вы согласились. Теперь перейдем к другим деталям. Поскольку это коснется штата «Хэйза», те сотрудники, которые захотят уйти, уйдут, которые захотят остаться, останутся. Если какое-то отделение закроется, каждый сотрудник должен иметь возможность перевода на другое место.

— Согласен.

— По причинам, в которые мне не хотелось бы вдаваться, я предпочел бы оставить Мичинелли на прежнем месте и с незапятнанным послужным списком.

— Мне не нравится нанимать парней, которым я не доверяю, — проворчал Джон.

— Мне не нравится выгонять парней, которых не за что осуждать. Я уверен, что в дальнейшем у вас с ним не будет проблем.

— О'кей. Сделано.

— Кандида Редмейен и ее компания никак не будут в это втянуты. Вы — единственный человек, кроме меня, Тедди, и, конечно, Фицджеральда, кто знает об ее причастности к этому делу. Я хочу, чтобы это осталось между нами.

— Не вижу с этим проблем.

— Прекрасно. Больше у меня ничего нет. Остальное можно обговорить с юристами.

— А как насчет вас, Делавинь? Что вы собираетесь делать?

— Не знаю, Джон. Я еще не думал о возможностях.

— Я буду рад, если вы подумаете о том, чтобы присоединиться к нам. Как партнер. Вы можете продолжать заниматься «Хэйзом», найдется и многое другое.

— Не знаю, Джон. Не знаю, захочется ли мне состоять в партнерстве с Фицджеральдом.

— Скажите, чего вы хотите, Джек. Высказывайтесь.

— Фицджеральд должен уйти. Причем уйти так, чтобы он больше не мог устроиться на работу.

— С этой минуты он не работает в нашей фирме. И у меня есть возможности сделать так, что он не будет работать и в других фирмах. Я избавлюсь от него, оставьте это мне. Однако я буду рад, если вы окажетесь в моей команде, Делавинь.

Джек похлопал его по дородному плечу.

— Я подумаю об этом. Я ценю ваше предложение, но сначала мне нужно разобраться с некоторыми другими вещами, а потом принимать решения на будущее. Мне нужно проконсультироваться с профессионалами, — он встал и выпрямился. — Пожалуй, я выпил бы что-нибудь.

— Бренди вам подойдет?

Двое мужчин звякнули бокалами и молча выпили. Когда остальные участники переговоров вернулись в комнату, Джек Делавинь и Джон Хирш, словно на коктейль-вечеринке, разговаривали о президентских выборах в Штатах.

Никто не пошел в тюрьму. Никто не остался в убытке. Никто не видел лица Алекса Фицджеральда, когда тому бесцеремонно приказали упаковывать вещи. Никто не задавал вопросов о великодушной уступке, которую сделал «Стейнберг» в оплате акций «Хэйза Голдсмита». Никто никогда не узнал всей истории. Это был способ, каким решаются дела в Сити, тихо, учтиво и благоразумно. Это было джентльменское соглашение в этом неджентльменском мире.

Глава двадцатая

Тедди все еще дулась, когда они вышли из офиса «Стейнберга». Ей было досадно, что Джек не настоял на том, чтобы она присутствовала на встрече, но еще больше она разъярилась оттого, что он был доволен ее отсутствием.

— Я с самого начала говорил, что тебе нечего делать на встрече, — заявил ей Джек. — Я уступил тебе и позволил пойти со мной, а остальное от меня уже не зависело.

— Лжешь — ты потребовал удалить юриста только для того, чтобы выгнать меня!

— Да откуда я мог знать, что они этого потребуют? Как ты можешь подозревать меня в таком двуличии?

— Очень легко, — проворчала Тедди.

— Не мог же я обсуждать такое деликатное дело в присутствии представителя посторонней фирмы. В конце концов, я собираюсь сотрудничать со «Стейнбергом» и не меньше их заинтересован в том, чтобы эта история не вышла наружу.

— Я видела, что ты обрадовался, когда меня попросили выйти.

— Обрадовался. Дело требовало хладнокровного обсуждения, а ты горячилась, торопила меня, хотя мне нужно было ознакомиться с их меморандумом, чтобы правильно построить свои аргументы. Возможно, твой метод хорошо работает в постели, но в бизнесе он совершенно непригоден. И кстати, у меня синяк на ноге от твоего каблука.

Тедди покраснела.

— Так куда ты поведешь меня на обед? — спросила она.

— Я никуда тебя не поведу. Ричард хочет повести тебя в одно из своих любимых местечек и обещал мне, что благополучно доставит тебя домой, пока ты еще держишься на ногах.

Они оба с сомнением оглядели Ричарда Бел-тон-Смита. Тот выпил только два бренди, но они, кажется, подействовали на его голову. Сейчас он усиленно старался не наступать на трещины тротуара. Ричард заметил, что они странно поглядывают на него, и остановился.

— Я делаю это на счастье, старина. Знаешь, если я не наступлю ни на одну линию в течение дня, обязательно случится что-то хорошее. Или «Ллойд» станет прибыльным, или «Стейнберг» купит наше предприятие за огромную цену, — он возобновил свое странное передвижение. — Я делаю это с тех пор, как ты позвонил мне в прошлый четверг.

Джек окликнул такси и посадил туда Тедди и Ричарда. Тедди высунулась в окошко.

— А ты куда идешь, Джек?

— Я иду в ЭРК.

— В ЭРК? О Боже! Я должна пойти с тобой! Я даже не позвонила туда этим утром!

— Я извинюсь там за тебя. Поезжай и пусть ваш ленч будет долгим и приятным. Позже увидимся.

— Когда? Где?

Такси тронулось с места, направляясь на Вест Энд.

— «Хитроу», четвертый вход. Ровно в шесть. В отделении для пассажиров без багажа.

Джек подошел к секретарше офиса ЭРК.

— Я — Джек Делавинь. Я хотел бы увидеть Кандиду Редмейен.

Джулия слегка растерялась. Конечно, она знала, кто такой Джек Делавинь. Она не ожидала, что он так хорошо выглядит. Кроме того, она не ожидала, что он так смело заявится в офис Кандиды, не позвонив заранее и не договорившись о встрече. Кандида редко встречалась с посетителями без предварительной договоренности. Джулия постучала в кабинет Кандиды и заглянула внутрь.

— Кандида, к вам пришли, — прошептала она.

Кандида работала на компьютере за своим письменным столом. Она рассердилась, что ее прервали.

— Я никому не назначала встречи, Джулия. Назначь посетителя на завтрашний день к Джейми или Тедди. Можно и ко мне, если там очень настаивают.

— Кандида, это…

— Хоть сам Господь Бог! Я занята.

Джек отодвинул Джулию и вошел в кабинет Кандиды.

— Кандида, это я, — негромко сказал он, закрывая за собой дверь.

Кандида откинулась в кресле, продолжая смотреть на экран компьютера. Затем она наклонилась вперед и выключила машину, прежде чем взглянуть на Джека. Она так долго ждала этой минуты.

— Тебе лучше сесть, Джек. Что-нибудь выпьешь?

— Нет, спасибо.

Кандида прошла по комнате и села напротив Джека в кресло, которое она всегда использовала на собеседованиях.

— Для твоего визита есть причины, Джек? Или это визит вежливости, столько лет спустя?

— Для него есть причины. Я должен кое о чем поговорить с тобой.

Кандида, казалось, застыла. Она смотрела на него не мигая, ее глаза посветлели, словно прозрачное стекло. Ни одна прядь ее волос не шевельнулась. Кандида выглядела прекрасным восковым изваянием, бледным, изящно выточенным и совершенно безжизненным.

— Я просто хотел сообщить тебе, что «Стейнберг Рот» войдет в объединение с «Хэйз Голдсмит». Этим утром мы договорились о цене. Вряд ли она такая, как ты ожидала, однако я хотел бы, чтобы ты знала, что вреда тебе не будет, — Джек подождал реакции Кандиды и не дождался ничего. — Думаю, Алекс Фицджеральд больше не будет работать в «Стейнберге». Не знаю, заинтересует ли это тебя, — он разговаривал словно с каменной стеной. — Видишь ли, Кандида, я знаю, что ты сделала. Вернее, что ты пыталась сделать, но это не имеет значения — все позади. Почему бы нам не покончить счеты?

Ни слова. Ни вспышки во взгляде. Она не подтверждала и не отрицала ничего.

— Я уезжаю на некоторое время. Не знаю, когда вернусь и чем буду заниматься. Кроме того, у меня есть сообщение от Тедди. Она уедет со мной. В отпуск, скажем. Некоторое время ее не будет в офисе.

Кандида молчала.

— Кажется, я люблю ее, — добавил Джек.

Кандида медленно мигнула, но ничего не сказала.

— Знаешь, я пожалуй, пойду. У меня еще есть дела. Тебе лучше продать опционы «Хэйза». Сегодня они еще что-то стоят, завтра они не будут стоить ничего. Надеюсь, что с этим ты справишься. Жаль, что ты не хочешь разговаривать со мной. Жаль, что мы не можем быть друзьями. Я чертовски сожалею обо всем.

— Ты жалеешь, что женился на мне, Джек? — голос Кандиды прозвучал ясно и чисто, как колокольчик. Она говорила словно в трансе, без заметных эмоций.

— Да. — Джек оперся головой на руки. — Да, жалею. Ты никогда не была счастлива со мной. Верно, Кандида?

— Ну, не совсем. Ты женишься на Тедди?

— Не знаю. Вправду не знаю. Сейчас я не знаю, попрошу ли ее об этом, и понятия не имею, что она мне ответит.

— А ты жалеешь, что у нас был Томми?

— Нет. Я никогда не жалел об этом. Я никогда не забывал его и никогда не переставал скучать по нему. Никогда. Я никогда не переставал думать о нем, о том, каким бы он стал сейчас, и никогда не переставал хотеть, чтобы он у нас был.

— Нет, я считала, что ты не хотел, — безразличным голосом сказала Кандида. — Я никогда не хотела его. Я никогда не хотела, чтобы он у нас был.

— Знаю. — Джек больше не мог выносить этого. Он не мог говорить с этой женщиной о своем ребенке. Она была уже не той женщиной, которая родила Томми, которая смеялась с ним, которая любила его, которая сходила с ума из-за его смерти. Она была другой, которую он искренне жалел, но не мог понять.

— Знаешь, я убила его, — тоскливо сказала Кандида.

— Нет, ты не убивала его, Кандида. Он утонул. Это был несчастный случай.

— Нет. Я убила его тем, что порой желала, чтобы он не рождался на свет. Много раз я желала, чтобы он умер.

— Ты не убивала его. Ты не желала ему смерти. Ты хотела и его жизни, и своей собственной. Ты хотела вернуть свою жизнь назад, и поэтому, когда Томми умер, ты перепутала это с его жизнью. Ты не убивала его.

Джек встал, чтобы уйти.

— Кандида, я принес тебе еще кое-что, — он осторожно вложил в ее руку сверточек и вышел.

Кандида минут пять сидела без движения, удерживая в руках небольшой пакет, завернутый в бурую упаковочную бумагу. Затем она развернула его. Там была небольшая фотография в серебряной рамке. Фотография выглядела старой и потертой, она была черно-белой и сильно измятой, с подтеком слезы на одном из углов. Но рамка ярко блестела.

Кандида не издала ни звука, но слезы медленно покатились по ее щекам.

Джек стоял в аэропорту, в секции «Британские авиалинии», беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Было шесть часов вечера. Он представления не имел, придет ли Тедди. Может быть, она подумала, что он пошутил. Возможно даже, что она пошла повидаться с Майком. В шесть пятнадцать он заволновался. В шесть тридцать — позвонил ей домой. Механический звук ее голоса, записанного на автоответчик, заставил его вздрогнуть.

— Это Тедди. Сейчас я не могу ответить на ваш звонок, но скоро вернусь. Оставьте, пожалуйста, сообщение.

Она не изменила текст в аппарате, словно не собиралась никуда уезжать. Джек не оставил никакого сообщения. Он вернулся в отдел и подошел к регистрационной стойке.

— Я собираюсь поехать в путешествие со знакомой, — обратился он к служащей. — Она еще не появилась. Она без багажа. Возможно, она еще успеет на рейс. Посадка уже объявлена, поэтому я должен идти в посадочные ворота. Можно оставить у вас билет для нее?

— Конечно, сэр. Если у вас есть ее паспорт, вы можете даже пройти проверку.

— Проклятье, у меня нет ее паспорта! Я ничего о ней не знаю!

Служащая и бровью не повела. Всю жизнь она провела, имея дело с растяпами и лунатиками.

— Может быть, вы расскажете, как выглядит ваша знакомая? Тогда я смогу узнать ее, если она опоздает.

— Она очень хорошенькая. Небольшого роста. Нет, пожалуй, не совсем. Вот такого роста, — Джек показал где-то между плечом и талией.

— Она блондинка? Брюнетка? Рыжая?

— Боже, не знаю! Чуть темноватая, с рыжиной. Очень приятный оттенок.

— Можно сказать, пепельная блондинка? Или, может быть, каштановые волосы?

— Да-да, они. Как вам понравится. И зеленые глаза. Большие.

— Прекрасно. Давайте сюда билет, сэр.

Джек прождал у посадочных ворот до семи пятнадцати, а затем нехотя побрел в самолет. С тяжелым сердцем он опустился в мягкое кожаное кресло салона первого класса и заказал виски с содовой. Она не пришла. Он знал, что она не придет, потому что не верил ни в волшебные сказки, ни в счастливые концы. Она не пришла, потому что не любила, когда ей указывали, что делать. И она не пришла, потому что хотела пропустить этот чертов полет.

Тедди уселась рядом с Джеком.

— Ты сказал — у третьего входа, идиот! Я чуть не сошла с ума, пока дожидалась тебя там! Я ничего не знала — ни номера рейса, ни куда мы летим. Это полный блеск, что я вообще попала сюда. Наконец я позвонила твоей секретарше. Она дала мне номер рейса, и тогда мне сказали, что я жду не у того входа.

— Я же сказал тебе — четвертый вход.

— Не говорил. — Тедди прикончила остаток его виски. — А куда мы все-таки летим?

— Ты не знаешь?

— Нет. Я едва успела вбежать в посадочные ворота.

— Ну, тогда подожди, скоро узнаешь.

— Прекрасно. По правде говоря, мне все равно. Я только хочу, чтобы подали ужин. Я проголодалась.

Тедди прислонила голову к мягкому креслу и через минуту уже дышала ровно и глубоко. Шум моторов не нарушал ее сна. Джек погладил ее по волосам и пристегнул ремни. Она тихонько пробормотала что-то, ее голова склонилась набок, пристроившись отдыхать на его плече.

— Тедди? Тедди? — безрезультатно подтолкнул ее Джек. Она была глуха ко всему миру.

В интеркоме зазвучал хорошо поставленный голос старшей стюардессы.

— Добрый вечер, леди и джентльмены. От имени капитана Роджерса и экипажа я рада приветствовать вас на борту самолета «Британских Авиалиний», следующего рейсом 190. Наш вылет из Лондона задержался, потому что мы дожидались нескольких пассажиров, но мы наверстаем это время в полете. Ожидаемое время прибытия в Бангкок — приблизительно в десять двадцать пять утра, а те из вас, кто следует в Джакарту, прибудут к месту назначения в шестнадцать тридцать пять. Полет пройдет на высоте тридцать шесть тысяч футов. Когда мы наберем высоту, то сообщим вам, что вы можете отстегнуть ремни и свободно ходить по салону. Надеемся, что полет вам понравится, благодарим вас за то, что вы выбрали «Британские авиалинии»…

— Тедди, — прошептал Джек, хотя знал, что она спит. — Я люблю тебя.

— Я знаю, Джек, — улыбнулась Тедди.

Эпилог

— Тедди, открой рот.

— Нет, я тебе не доверяю. Ты положишь туда что-нибудь ужасное.

— Поверь мне.

Не открывая глаз, Тедди открыла рот, и Джек положил туда кусочек папайи, истекающий липким соком. Они лежали у купального бассейна их личного тростникового бунгало, слишком расслабленные, чтобы пройти сто ярдов до берега. В течение трех дней со времени прибытия в Бали они не занимались почти ничем, кроме разговоров, сна и секса. Джек дважды звонил в Лондон, чтобы убедиться, что покупка банка проходит гладко, но, кроме этого, ничто не тревожило их. Тедди спокойно рассказала Джеку о своем ленче с Филипом Редмейеном. Они немного поговорили о Кандиде, о Томми, о Майке. Впереди у них было много времени для разговоров, поэтому они не спешили.

— Как ты относишься… ко всему этому? — Тедди села на лежаке и поправила тесемку своего бикини. Она надела солнечные очки и взяла бутылочку с маслом для загара.

— Как я отношусь ко всему этому?.. Это необычно расплывчатый для тебя вопрос, Теодора. Ну, я чувствую себя в мире со всем этим… а как ты относишься ко всему этому? Как ты относишься к женитьбе, например? — Джек наклонился вперед и снял с нее солнечные очки.

— По-моему, это очень жуткая идея. Я больше не могу доверять своим суждениям и не знаю, осчастливит ли это меня. Это выглядит такой случайностью, Джек. Двое людей женятся, считая, что любят друг друга, хотя они, может быть, едва знают друг друга. Однако, они ожидают, что будут счастливы, что всегда будут любить друг друга. Увы! Все меняется. Случается какая-то мелочь, и все меняется — ты уже не счастлива, ты уже не любишь его, ты уже начинаешь думать, что, наверное, никогда не любила его, что все было огромной, проклятой ошибкой… — Тедди содрогнулась. — Я не знаю, где взять хорошее пособие по выбору мужчины. Должна сказать — я имею в виду, должна сказать тебе, Джек — что как бы я теперь ни отрицала это, но было время, когда я искренне верила в то, что люблю Майка, и было время, когда я искренне верила в то, что люблю Кристиана. И я ошибалась. Поэтому я не знаю, как прийти к такому решению с абсолютной уверенностью.

— Никто этого не знает. Никто не может, Тедди, дорогая, — Джек взял ее руку в свои. — Я ничего не могу обещать тебе с уверенностью. Нет никаких гарантий, что мы будем счастливы вместе. Я не считаю, что женитьба — это поиск единственной и совершенной любви. Я считаю, что она похожа на веревку, которой двое людей связаны за пояс…

— До тех пор, пока она не завязывается у них на шеях…

— И на той веревке ужасно много узлов, и один из концов ее порой слабеет, а иногда — и оба, а иногда она и перетирается в середине. Дело в том, что за веревкой нужно присматривать, нужно ее чинить, нужно восстанавливать поврежденные места. Это не слишком романтический образ, но вот так я и отношусь… ко всему этому.

— Итак, это лучшее, что ты можешь предложить, Джек? Это все? Ни романтики, ни роз, ни пирушек, ни музыки? Только одна старая, потертая веревка?

— Будем надеяться, что она станет старой, Тедди. Сейчас она еще новая и очень прочная.

— Хмм… — его слова, казалось, не убедили Тедди. — Ни лунного света? Ни хотя бы свечей? Ни солнечного сияния? Ни танцев? Ни вальсов?

Джек усадил ее к себе на колени и стал укачивать, как ребенка.

— Ни поцелуев? — допытывалась Тедди. — Ни страсти? Ни слез? Ни преклоненных коленей? Ни вишен в шоколаде? Всего лишь кусочек папайи и старая веревка? Ты просто не оставляешь мне выбора, Джек Делавинь. Это не похоже на то, о чем я всегда мечтала… я имею в виду, ты оставил бы мне хоть частичку романтики, хотя бы лунный свет! Знаешь, твое предложение похоже на эти игровые шоу — взять деньги или открыть ящик. — Тедди сделала паузу и долго смотрела в его серые глаза. — Кажется, я попробую открыть ящик.

Был полдень, но когда Джек поцеловал ее, он мог поклясться, что почувствовал запах луны в ее волосах.

Примечания

1

Разновидность игры в мяч.

2

Pied-a-terre — временное пристанище (фр.).

3

Les oeufs brouilles sur ses lits de toast — под тост сойдет и яичница (фр.).

4

Joie de vivre — радость жизни (фр.).

5

Chaise-longue — длинный стул (фр.).

6

Par excellence — по превосходству (фр.).

7

Comme il faut — хороший тон (фр.).

8

Noli-me-tangere — не тронь меня (фр.).

9

Rosbif— ростбиф (фр.). Здесь — преуспевающий делец.

10

Tete-a-tete — с глазу на глаз, свидание наедине (фр.).

11

Status quo — сложившееся положение (лат.).

12

Alma Mater — кормящая мать (лат.).

13

Mystery — тайна, misery — нищета, страдание.

14

Sommelier — эконом, ключник (фр.).

15

Non — нет (фр.).

16

C'est pas possible. Absolument non, с'est hors de question. — Это невозможно. Совершенно нет, это не обсуждается (фр.).

17

Ты носишь мою рубашку

Я надеваю твое колье

Я курю твои «Житан»

Ты пьешь мой черный кофе…

Я не знаю, где начинаешься ты

Ты не знаешь, где заканчиваюсь я…

18

Ты словно шрамы

На моих ранах

Ты затерялась в моей бороде

У меня твои детские руки

Ты пьешь моими губами

Я питаюсь твоим голодом

Ты — мои тревоги

Я — твои мечты

Я не знаю, где начинаешься ты

Ты не знаешь, где заканчиваюсь я…

19

Я в плену твоих ног.

Ты пленена моим животом

У меня твоя круглая грудь

У тебя мои круглые глаза

Я не знаю, где начинаешься ты

Ты не знаешь, где заканчиваюсь я…

20

Cherie — милочка (фр.).

21

Cafe au lait — кофе с молоком (фр.).

22

Saucisson sec — сухая колбаса (фр.).

23

Baguettes — палочки (фр.).

24

Са marche — на ходу (фр.).

25

Jusqu'au bout des ongles — до кончиков ногтей (фр.).

26

Са n'est pas mal… pas mal du tout… — Это неплохо… совсем неплохо… (фр.).

27

Londres — Лондон (фр.).

28

Ici Londres — здесь Лондон (фр.).

29

Les points ta Norvege — баллы Норвегии (фр.).

30

La Norvege… nil points — Норвегия… нулевые баллы (фр.).

31

Menage a trois — брак на троих (фр.).

32

Boeuf en croute — говядина под корочкой (фр.).

33

Mens sana in corpore sano — в здоровом теле — здоровый дух (лат.).

Content

Джулиет Мид
Капкан любви

Библиографическая справка

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Эпилог

Примечания