Сапожникова Елена Васильевна

Отец ребенка

Елена Сапожникова

Отец ребенка

Не ищи проторенный путь — найди свой, и пусть другие следуют им…

Мюриэл Строуд

За окном шел дождь. Мелкий, осенний, противный. Он нудно шелестел по оконному стеклу, отбивая всякое желание двигаться. Угрюмое небо нависло серой стальной пеленой над городом, разом отрезав его от солнца и лета. Горожане торопливо передвигались, опустив голову, чтобы холодный ветер не обдавал лицо пригоршнями мелких брызг. Зонтики качались, как большие неведомые цветы: желтые, красные, синие, в крапинку и полоску. Строгие, черные решительно пересекали поток и, сложив металлические спицы, исчезали в блестящих авто, брошенные на заднее сиденье вместе с кейсом. Остальные ныряли в подходящие маршрутки и автобусы, чтобы на ближайшей станции метро на миг расцветить серый день и снова исчезнуть в густой толчее под землей. По календарю шел последний месяц лета, а на улице господствовала осень.

Оксана выключила компьютер, сняла очки и устало прикрыла глаза. Рабочий день закончен, пора домой, но как же не хочется. Не хочется идти домой с тем, что ей стало известно сегодня. Два месяца прошло со времени их обращения в центр планирования семьи и материнства, и только сегодня она получила ответ. Два месяца, заполненные томительным ожиданием, бесконечными анализами, назначениями и верой в будущее. Оксана не сомневалась, что все образуется, медицина шла вперед семимильными шагами, и тем сильнее и горше было разочарование. Маленькая симпатичная докторша в идеально отутюженном халате, которую Оксана видела регулярно, сегодня показалась ей совсем другой: незнакомой, строго-печальной. Постоянная ее помощница, быстроногая худенькая медсестра Верочка, жалостливо прятала глаза за очками в модной тоненькой оправе. Все принятые усилия ни к чему не привели: у них никогда не будет ребенка. Валера бесплоден. Оксана не знала, как сообщить эту новость мужу. Она достала справку из сумочки, еще раз внимательно прочитала холодные строчки диагноза — и опять спрятала официальный бланк в кармашек сумки. Валера не просто будет расстроен, он будет убит. Если бы причина была в ней, Оксане, было б намного легче, она бы согласилась и на суррогатное материнство, а что делать теперь? Оксана помассировала виски руками, потом сцепила их замком на затылке и откинулась на спинку стула. Она сидела перед компьютером, невидяще глядя на экран, где по черному полю плавали замысловатые фигурки.

Уборщица несколько раз заглянула в двери кабинета, погремела в коридоре ведрами и, не выдержав, ворчливо забубнила, намекая на то, что Оксане пора освобождать кабинет. В конце концов ее терпение лопнуло. Сердито топая, она вошла и начала громыхать мусорными корзинами, вытряхивая накопившуюся за день бумагу. Оксане пришлось встать.

— До свидания, Маргарита Николаевна, — попрощалась она.

В ответ ей буркнули что-то нечленораздельное. Уборщица была из той категории людей, которые ненавидят все вокруг, считая себя несправедливо обойденными судьбой. Высокая, элегантная, просто мисс мира в отставке со взглядом Ивана Грозного из-под нарисованных бровей, она постоянно была чем-то недовольна. Летом она ворчала, что в открытые окна залетает пыль, хотя Оксана, сколько ни припоминала, так и не могла вспомнить, кто из коллег открывает окна. Кабинеты были оснащены кондиционерами, и открывать окна в уличный смог никто не решался. Зимой она бухтела, что не успевает утеплять окна, хотя все здание сверкало роскошными германскими стеклопакетами. Она была недовольна мужем, который угробил ее жизнь, недовольна сыном-оболтусом, женившимся на смазливой вертихвостке и укатившим вслед за ней в Питер. Оксана была удивлена, увидев однажды, на какой крутой иномарке приезжает на работу эта, как ей казалось, заезженная жизненными проблемами женщина. Своим открытием она поделилась с девочками из бухгалтерии. Те огорошили ее еще больше, посвятили в то, что Маргарита Николаевна — особа довольно обеспеченная, жена вице-президента их фирмы, работает только потому, что ее мужу захотелось быть ближе к простым людям. Недолго думая он поставил перед своей дражайшей половиной ультиматум: уделять пару часов в день хождению в народ вместо посещения модных тусовок. Хождение в народ было для женщины настоящей мукой, и она, не скрывая, ненавидела всех вокруг, считая их свидетелями своего позора.

Оксана обернулась в дверях, чтобы еще раз попрощаться, но, поймав на себе недобрый взгляд холеной женщины, вынужденной по прихоти мужа махать половой тряпкой, только неловко дернула плечиком и поспешно выскользнула в коридор.

Противный дождь и не думал прекращаться. Он сразу обволок девушку сыростью, щедро набросал бисеринки влаги на волосы и мелкими прозрачными каплями стал цепляться за ворсистую поверхность пальто. Оксана медленно побрела по тротуару и даже не заметила, как угодила в лужу. Ноги в тоненьких замшевых сапожках мгновенно промокли. «Ко всему прочему еще и сапоги испортила», — апатично подумала она и тут же, не заметив, забрела в новую лужу. В сапогах противно захлюпала вода, но ей было все равно.

Народу на остановке не осталось. Оксана видела, как подъехал автобус и забрал толпившихся людей. Она могла спокойно успеть добежать, водитель смотрел в ее сторону и даже призывно махнул рукой, но она отвернулась, словно и вовсе никуда не спешила. Водитель недоуменно посмотрел в ее сторону, он уже давно ездил по этому маршруту, постоянных пассажиров запомнил, и даже на минуту больше положенного продержал двери автобуса открытыми, но она, сделав пару шагов, демонстративно остановилась. Автобус несколько раз чихнул, потом, переваливаясь с боку на бок и кряхтя, как старая бабка, медленно укатил. Только тогда Оксана сдвинулась с места, медленно добрела до скамейки, села и, склонив голову на сцепленные руки, задумалась. Она сидела съежившись, уперев локти в лежащую на коленках сумку, и напоминала намокшую печальную птицу, врасплох застигнутую ненастьем.

Пронесшаяся мимо машина окатила девушку целым фонтаном брызг и, резко затормозив, сдала обратно. Светлое, цвета топленого молока пальто мгновенно покрылось черно-серыми разводами и капельками грязи. Еще вчера Оксана расстроилась бы, рассердилась, а сегодня только вытерла ладонью лицо и снова уткнулась подбородком в сцепленные руки. Иномарка медленно подъехала к девушке задним ходом. Дверца открылась, из-за нее показалось лицо водителя.

— Оксана, что случилось? На тебе лица нет!

Она вяло перевела взгляд на говорившего мужчину:

— Под слоем грязи исчезло.

— Прости, пожалуйста. Слишком резко затормозил, когда увидел тебя. Быстро садись в машину, ты же заболеешь, сидишь под дождем, вся мокрая. В машине переоденься в мою куртку, а пальто отвезем в химчистку, завтра будет как новое.

— Спасибо, не стоит беспокоиться, я на автобусе доеду, — апатично отказалась Оксана. Ей не хотелось посвящать никого в свою проблему, тем более Михаила Алексеевича, Валериного отца.

— Какие глупости ты говоришь! — делано рассердился мужчина. — Быстро залезай. Не дай бог, оставлю тебя здесь мокнуть, потом сам от угрызений совести скончаюсь. Ты же не хочешь моей смерти?

— Нет, — улыбнулась уголками губ Оксана, — только мне хочется побыть одной. Поэтому я лучше на автобусе.

— Нет, какая упрямая.

Мужчина вышел из автомобиля, взял Оксану за руку и проводил к машине.

— У меня замечательная идея: отвозим твое пальто в химчистку, потом едем к нам, и ты рассказываешь все, что у тебя приключилось. Небось с моим оболтусом поссорилась и не хочешь домой.

Оксана смущенно пролепетала:

— Нет, мы не ссорились.

— Прекрасно, но пальто мы отвезем.

— Оксана, иди в душ, сделай воду погорячее. А я пока твое пальтецо в химчистку закину, — сразу распорядился свекор, едва они переступили порог квартиры. Он не стал слушать ее возражений, помог снять пальто и решительно подтолкнул в сторону ванной. — Не стесняйся, меня минимум полчаса не будет, — ободрил он Оксану и, сунув свернутое пальто в большой шуршащий пакет, вышел. Оксана услышала, как хлопнули створки лифта и он зашумел, опускаясь вниз.

Только встав под горячие струи воды, Оксана ощутила, как замерзла. Михаил Алексеевич не ошибся: после горячего душа она почувствовала себя гораздо лучше. Свекор вернулся довольно быстро. Оксана только успела высушить волосы и пройти в гостиную. Он с ходу заставил ее выпить небольшую рюмочку коньяку, чтобы задушить простуду. «Иначе она начнет душить тебя», — сказал он, улыбаясь и настойчиво поднося рюмку с маслянистой жидкостью к Оксаниным губам. Оксана послушно выпила, заела обжигающий напиток шоколадом и почувствовала, как внутреннее напряжение немного ее отпустило. Из динамиков музыкального центра еле слышно лилась классическая музыка, неяркий мягкий свет торшера рассеивал темноту небольшим желтым пятном. За пределами освещенного круга сумерки понемногу заполняли комнату, сгущаясь по углам неясными тенями.

— Кофе или чай? — предложил свекор. На стеклянном сервировочном столике рядом с пузатой матовой бутылкой коньяку стоял и вскипевший чайник «тефаль», квадратная банка кофе, деревянная коробочка с заварочными пакетами и приземистая розетка с вареньем. В плетеной корзинке лежало ее любимое печенье — бакинское курабье, на хрупкой фарфоровой тарелке — несколько бутербродов с ветчиной.

— Лучше чаю, — согласилась Оксана. И невольно восхитилась умением свекра создавать естественную обстановку. Валера бы так сразу и не сообразил проявить заботу, подумала она. Наверное, все приходит с возрастом и жизненным опытом.

— Тогда с малиновым вареньем. Замечательное варенье, домашнее, — расхваливал свекор, подвигая розетку поближе к Оксане.

— Уговорили. — Улыбка тронула ее губы. Оксана отхлебывала обжигающий напиток, ароматно пахнущий ягодами, и чувствовала, как ее затопляет волна благодарности к этому седовласому человеку. Она допила чашку и поставила ее на стоящий рядом сервировочный столик.

— Может, еще? — предложил Михаил Алексеевич.

— Нет, не надо. — Она отодвинула чашечку подальше от себя.

— Ну, тогда рассказывай, что у вас там приключилось. — Свекор сел в кресло напротив Оксаны и внимательно посмотрел ей в глаза. Оксана вздохнула и неожиданно для себя рассказала все, что ее волновало. Она сидела на диване, укутанная в мягкий пушистый плед, и рассказывала своему свекру, как они с Валерой мечтали о ребенке, как обратились в клинику, бегали на обследования и с нетерпением ждали результатов и как сегодня ей сообщили, что Валера бесплоден. По ее щекам текли слезы, голос прерывался от неподдельного горя.

— Я не знаю, как сказать ему об этом! — выкрикнула она звенящим голосом и снова зарыдала.

— Не надо ничего говорить, из любого положения есть выход. Можно забеременеть от другого мужчины, — мягко сказал Михаил Алексеевич.

Он поднялся с кресла, подошел к Оксане сзади, обнял за шею, прижался щекой к ее волосам.

— Бедная моя малышка.

Поцелуй в шею был скользящим, легким, но Оксана ощутила, как напряглись его мускулы. Она почувствовала себя маленькой девочкой — слабой и беззащитной, ей захотелось, чтобы этот сильный и надежный мужчина взял решение ее проблем на себя. Ей были приятны его прикосновения, его ласковые поглаживания, и, сама того не ожидая, скорее импульсивно, чем осознанно, она повернула к нему голову и поцеловала в губы. Он ответил на поцелуй, потом сел рядом с ней на диван. Какое-то время они сидели молча, пытливо изучая друг друга, потом он хрипло прошептал:

— Это будет самым правильным, — и, взяв ее за руку, потянул к себе. Он не торопился, целовал ее долго, умело, лаская грудь под теплым махровым халатом, доводя до неистовства. Он обжигал ее своим горячим дыханием, сводил с ума хриплым шепотом, околдовывал нежностью, льющейся из глаз. Она закрыла глаза и со стоном прижалась к его сильному телу. — Девочка моя, — выдохнул он между поцелуями, помогая освободиться Оксане от одежды. Первобытное желание было сильнее разума, и Оксана отдалась ему не раздумывая.

Раскаяние пришло потом, Оксана, сжавшись в комочек, по-щенячьи заскулила от нестерпимого стыда, моментально ожегшего душу.

— Ксанка, что с тобой? — Михаил Алексеевич приподнялся и с тревогой посмотрел на нее. — Я обидел тебя?

— Нет. — Она помотала головой, отчаянно отводя от него взгляд. — Я сама себя обидела, — неслышно прошептала она одними губами. Он обнял ее, прижал голову к своей груди и своим неповторимым, хрипловатым голосом начал успокаивать.

За окном окончательно стемнело, начали зажигаться фонари.

— Валера, наверное, волнуется. Я всегда его предупреждаю, когда задерживаюсь. — Оксана высвободилась из рук мужчины, крепко прижимающего ее к своему телу, осторожно отстранилась и потянулась за одеждой. Все это время в голове билась одна-единственная мысль: «Что я наделала!» Оксана никогда не изменяла мужу, он был ее первым и единственным мужчиной, грехопадение показалось ей катастрофой. «Чтобы совершить такое, надо напрочь лишиться разума», — подумала она, и чувство вины перед мужем нахлынуло вновь. Целая буря чувств пронеслась по Оксаниному лицу, заставила его печально нахмуриться. Ей захотелось орать, визжать, реветь белугой и топать ногами в ужасе от содеянного. Михаил Алексеевич, пристально наблюдавший за невесткой, был неплохим психологом.

— Не беспокойся, я все улажу, — сказал он и, рывком вскочив с дивана, подошел к телефону. — Здравствуй, сын, — услышала Оксана, и внутри у нее все задрожало от напряжения. Сердце забухало как сумасшедшее. Оно уже давно сбилось с привычного ритма и теперь ускорило свои сокращения. Казалось, его оглушительный стук раздается не только в висках, — заполняет как набатом все свободное пространство в помещении. — Твоя Оксана у меня дома. — Михаил Алексеевич на время замолчал, потом улыбнулся чему-то и продолжил: — Ехал с работы, окатил какую-то девушку грязью, остановился, чтобы извиниться, смотрю — твоя Оксана. Пришлось заглаживать вину: отвез ее пальто в химчистку, напоил чаем… — Он опять замолчал, слушая своего собеседника. — Не сомневайся, привезу тебе твое сокровище в целости и сохранности.

Всю дорогу до дому Оксана куталась в куртку свекра, вдыхая ее запах, такой далекий и в то же время родной. Она почему-то была уверена, что у сегодняшнего вечера продолжения не будет.

— Ксюша, — с едва заметной хрипотцой прервал молчание Михаил Алексеевич, — не казни себя за то, что случилось. Поверь, мы с тобой нашли самое верное решение. Запомни, это не измена, это один из способов не дать прерваться нашему роду.

Оксана промолчала.

Свекор остановился у подъезда, открыл Оксане дверь и спросил:

— Тебя проводить?

Она отрицательно помотала головой:

— Нет, я и без того не в своей тарелке.

Окна их квартиры светились, Валера не спал. Оксане даже почудилось, что портьера в спальне колыхнулась, мелькнул темный силуэт. Она отдала свекру куртку и начала подниматься на пятый этаж по лестнице, набираясь храбрости и до последнего оттягивая встречу с мужем.

Валера лежал, растянувшись на диване, смотрел телевизор, шел очередной американский детектив. Рядом, на журнальном столике, стояли грязные тарелки и пустая жестяная баночка из-под пива.

— Валер, ты что, заболел? — озабоченно спросила Оксана. Грязная посуда для такого аккуратиста, как ее муж, да еще на журнальном столике перед телевизором — нонсенс.

Валера бросил на нее неодобрительный взгляд.

— Что-то ты загуляла, мать, — вяло процедил он сквозь зубы и стал пристально разглядывать жену.

Оксане потребовались неимоверные силы, чтобы остаться невозмутимой, хотя у нее тряслись все поджилки.

— И не говори. — Она попыталась превратить все в шутку и сама первая улыбнулась своим словам, сказанным с напускной насмешливостью. Но муж не поддержал ее игру.

— Ты могла предупредить, что задержишься? — холодно спросил он.

— Валер, перестань строить из себя Синюю Бороду. — Оксана ловко изобразила негодование, устраиваясь рядом с ним на диване. — Откуда я могла знать, что твой родитель решит меня искупать в луже. Видел бы ты меня в тот момент, — принялась она вдохновенно врать. — Стою чумазая, мокрая, в безнадежно испорченном пальто, волосы как сосульки, лицо расписано грязью, как у спецназовца. Пришлось отдать пальто в химчистку, а ближайшая была возле дома твоих родителей. Хотя, наверное, пальто спасти вряд ли удастся. — Оксана перевела дыхание и, подтянув колени, обхватила их руками.

— Хрен с ним, с твоим пальто. Если б ты знала, как я волновался. Даже заподозрил, что у тебя завелся любовник.

— Неужели я произвожу впечатление легкомысленной женщины? Я и предположить не могла, что тебе придется меня воспитывать, — совершенно искренне возмутилась она.

— Ну ладно, не злись, — примирительно сказал Валера. — Будешь? — Он откуда-то из-под дивана извлек еще одну банку пива и протянул жене.

— Фи, — она скорчила презрительную гримаску, — теплое пиво, пьяная женщина…

— Все же, пьяная женщина, имей в виду на будущее, звони, пожалуйста. Иначе теплое пиво сменит теплая водка, а встречать тебя будет пьяный мужчина. Будь повнимательней к собственному мужу.

Упрек Оксана приняла и снова почувствовала себя безнравственной, порочной лгуньей. Она тяжело встала с дивана и поплелась в спальню стелить постель, испытывая смертельную усталость.

Следующие две недели она думала только об одном — беременна или нет? Как только ей казалось, что в животе что-то потянуло, она в ужасе бежала в туалет и облегченно вздыхала. Все было в порядке. Сроки месячных прошли, и через неделю Оксана пошла на прием в консультацию.

— Рановато говорить что-то определенное, — сказал врач после осмотра. — Очень маленький срок, я могу ошибиться. Подождем пару недель.

Эти две недели тянулись мучительно долго. Ей казалось, что если она не выдержит и поделится своими опасениями с кем-нибудь, то чудо, которого она ждала, просто не произойдет. Она сглазит его своим нетерпением и болтливостью. И она носила тайну в себе, как хрупкий стеклянный шар, бережно и осторожно.

Спустя две недели сообщила мужу, что беременна.

— Что? — переспросил Валера, боясь, что ослышался.

— Я беременна, — повторила Оксана. Валера улыбнулся такой улыбкой, от которой у Оксаны пропали все страхи. Ей стало все равно, пусть даже она будет гореть в аду за свой обман, только бы Валера смотрел на нее так, как сейчас: с любовью, добротой и тревогой. Он притянул ее к себе, обнял:

— Значит, у нас будет малыш! — Голос его был теплым, глубоким и взволнованным.

— Да, — ответила она тоже слегка дрожащим голосом. Она сразу полюбила ребенка и была уверена, что будет мальчик.

Долгожданная беременность обернулась для Оксаны немалым испытанием. Она не могла себя заставить встать сразу. Ритм ее биологических часов никоим образом не хотел совпадать с настенными ходиками. Придавив трещащий будильник ладошкой, она подолгу настраивалась на подъем, раздирала в мучительной зевоте рот, кулачками терла глаза, прогоняя остатки сна, затем, нашарив ногами тапочки, медленно шлепала в ванную. Оксана не злоупотребляла косметикой, но, чтобы прилично выглядеть, отводила на макияж по двадцать минут. Шеф все чаще неодобрительно косился на ее округлившуюся талию, он не любил беременных сотрудниц, и Оксана со дня на день ждала предложения написать заявление об уходе по собственному желанию. Ее начальник был стандартный новый русский. Самый заурядный образец. Время его немного пообтесало. Он давно сменил малиновый пиджак на строгий классический костюм, купленный в дорогом бутике, поменял кроссовки на дорогие итальянские туфли. Понял, что мужчину делают не золотые цепи и браслеты общим весом под килограмм, а аксессуары от известных кутюрье и неброские часы производства Швейцарии стоимостью тысяч двадцать в конвертируемой валюте. Но в остальном остался тем же самым крутым парнем, что держит пальцы веером и разъезжает на шестисотом «мерседесе». Его должны были окружать только телки на уровне, одетые непременно в стильные шмотки. Оксана с выпирающим животиком смотрелась в его понимании негламурно.

Зато Валера был вне себя от гордости и радости. В его энтузиазме было нечто заразительное, и Оксана, каждый день насильно заталкивая в себя заботливо приготовленный мужем завтрак, старалась забыть и о легком утреннем головокружении, и о тошноте, ставшей ее постоянной спутницей, и о предстоящем статусе безработной.

Это утро началось как обычно: ни шатко ни валко. Оксана провалялась в постели, настраивая себя на подъем почти час, потом спешно навела красоту, проглотила завтрак, не чувствуя вкуса из-за привычной дурноты, и отправилась на работу. Если сказать, что она чувствовала, будто этот день принесет ей крупные неприятности, значит, погрешить перед истиной. Хотя с утра все складывалось никудышно. В автобусе было не протолкнуться, ей даже не удалось нормально зацепиться за поручень, не то чтобы сесть, но на каждой новой остановке народ прибывал. Она уже оставила попытки держаться за что-нибудь и качалась, стиснутая толпой в ход общему движению. Люди толкались, пихались локтями, выбираясь из толпы на нужных остановках, налетали друг на друга, оттаптывали ноги, ругались. Оксана старалась создать возле себя небольшое свободное пространство и прикрывала живот сумочкой, слегка оттопырив руки, опасаясь случайных ударов.

— Девушка, сколько можно? Смотри, куда прешь, уже и так почти на голове сидишь! — раздался рядом с ней возмущенный визгливый голос. Оксана повернула голову к пышущей злобой женщине необъятных форм с немыслимо закрученной рыжей халой на голове и виновато улыбнулась.

— Простите. — Она извинилась со всей любезностью в голосе, на которую только была способна, и сделала попытку отодвинуться от дебелой тетки, к которой ее притиснула толпа, вновь хлынувшая в автобус на остановке. Но в этот момент водитель дернул автобус, резко нажав на тормоза, и толпа, качнувшись, повалила Оксану назад. Тетка возмущенно завопила:

— Вот молодежь пошла наглая! Никакого уважения к старшим! Хулиганка! Я же просила, не напирай, а она нарочно лезет и лезет!

Оксану от возмущения даже передернуло.

— Если бы не давка, я бы близко к вам не подошла.

Тетка смерила ее высокомерным взглядом:

— Шалава подзаборная! Молчи в тряпочку.

Оксана изо всех сил старалась сохранить спокойствие, но предательская слезинка уже выскользнула и горошинкой спустилась по щеке, оставив блестящую дорожку. С беременностью перепады настроения стали резкими, Оксана порой просто не успевала совладать с эмоциями. Стоящая рядом с ней женщина не выдержала и заступилась за Оксану:

— Как вам не стыдно! Разве вы не видите, что она в положении. Вместо того чтобы место уступить, оскорбляете беспричинно.

Тетка, подвинув как можно ближе к себе необъятные полосатые баулы, еще плотнее уселась на свое место и парировала:

— Ишь чего, место уступить! Я, может, тоже инвалид.

Это было сказано с таким самодовольным видом, что Оксане сразу стало смешно. Она наклонилась к сидевшей тетке и жалостливо прошептала:

— Это сразу видно. Наверное, головой в детстве ударились. — И тут же стала протискиваться сквозь толпу, не обращая внимания на гневные выкрики. На следующей остановке ей надо было выходить. Вслед доносилось:

— Да ты на себя посмотри! Нахалка! Бесстыдница! Хамка!

Оксана с трудом выбралась из автобуса и торопливо зашагала к открытым дверям здания, вокруг которого стояла одинокая мужская фигура в камуфляже. Ей пришлось покопаться в сумочке в поисках пропуска и показать его охраннику. Все крупные фирмы Нижнего Новгорода имели штат своих секьюрити, и их шеф в числе первых поставил в вестибюле стол для шкафоподобных молодцов и оснастил все входы и выходы видеокамерами. Для чего были нужны охранники, никто в их фирме не знал. Цветочный салон, пусть даже такой, как у них, занимающий под офис старинное трехэтажное здание в центре города и имеющий огромные ангары складов, все же не банк, чтобы его так тщательно охранять. Кому придет в голову устраивать на него налет? Оксана однажды в бухгалтерии мельком увидела расчетки этой службы и в буквальном смысле обалдела от сумм, указанных к выдаче. Зарплата обычного сторожа в камуфляже превышала ее жалованье в два раза. Для себя она решила, что такие деньги за просиженный на стуле день никто платить не будет, ребятки, стоящие на вахте, не так просты, как кажется на первый взгляд, и решила держаться от них подальше.

Она пересекла вестибюль, поднялась на лифте на свой этаж, прошла по коридору, погремев ключами, открыла замок, щелкнула выключателем. Несмотря на огромное окно, зимой естественного освещения не хватало, приходилось целый день сидеть с включенными люминесцентными лампами. Она повесила шубку в шкаф на плечики, сменила сапоги на туфли и включила компьютер. Первым делом Оксана всегда разбирала почту, поступившую на ее электронный адрес. Безжалостно удаляла спамы со всевозможной рекламой и письма, помеченные как сомнительные, чтобы не занести в компьютер вирус, принимала заявки на букеты, оформление торжеств, заказывала цветы. Она работала в цветочном салоне администратором, а в свободное время помогала девочкам составлять и оформлять букеты, они у нее всегда получались необычайно праздничными. Жаль, что свободного времени было очень мало, да и в последнее время шеф, неодобрительно посмотрев на ее выпирающий животик, запретил выходить в зал и напрямую работать с клиентами.

Открыв очередное письмо, она с удивлением прочитала: «С тебя десять тысяч зеленых, если ты не хочешь, чтобы твой муж увидел эти пикантные фотографии». Следом шли снимки с обнаженными фигурами мужчины и женщины, в которой Оксана легко узнала себя. «Сумма невелика, на раздумье даю три дня. Через три дня, в четверг, в двенадцать часов, привезешь деньги в парк «Швейцария», оставишь под второй скамеечкой от входа. Не вздумай обращаться в милицию или заняться доморощенными расследованиями, в этом случае кассета с твоими утехами попадет к мужу. Не думаю, что он обрадуется, посмотрев такое кино».

— Господи, что это? — прошептала Оксана. Она еще раз пробежала глазами по присланному сообщению и почувствовала, как начал противно сжиматься желудок, грозя выплеснуть свое содержимое наружу.

Как она могла так ошибиться в человеке. Никто, кроме Михаила Алексеевича, не мог прислать это письмишко. То, что случилось тем осенним вечером, знали только двое, ее свекор и она. И теперь он принялся подло ее шантажировать. Козел — это было самым мягким определением. Первым желанием было схватить телефонную трубку и высказать этому человеку все, что она о нем думает. Но тогда фотографии попадут к Валере. Отца он на них вряд ли узнает, лица мужчины нигде не видно, а она, Оксана, представлена во всей красе. Так плохо, как сейчас, ей еще никогда не было. Каков подлец! Как он великодушен, дал три дня. Он ведь знает, что эта сумма у нее есть, искать и занимать не надо. Оксанина мама полгода назад продала дачу, а деньги положила в банк на имя дочери. От маленького, три на четыре, домика в учительском кооперативе была сплошная головная боль, и, продав его за конвертируемую валюту, мама была несказанно рада. Разве она могла предположить, на что понадобятся эти деньги. Оксана и сама подумать не могла, что в ее жизни может случиться такое ужасное событие. Дело было даже не в деньгах, которые она отдаст шантажисту, а то, что она их отдаст, она решила сразу. В ее положении бессмысленно сопротивляться. Дело было в утрате доверия, веры в человеческую доброту и порядочность. Господи, как же все низко и пошло!

Если бы кто-нибудь увидел Оксану в этот момент, он бы испугался ее жуткого вида. Она побледнела, как-то разом осунулась, постарела на добрый десяток лет, но страшнее всего был взгляд огромных глаз, бессмысленно-пустой, устремленный в непонятную даль. Она впала в странное оцепенение, когда малейшее движение дается с трудом, дыхание становится тяжелым и даже воздух ложится на плечи и давит их неподъемным грузом. Это письмо оказалось для нее тем предательским ударом в спину, который можно получить только от человека, заслуживающего безграничного доверия. Такие удары, даже если не убивают физически, смертельно ранят душу, и след этого ранения остается до самого конца жизни. Из состояния ступора ее вывел резкий дребезжащий звук телефонного звонка. Оксана сняла трубку. Голос шефа звучал бесстрастно и официально:

— Богатырева, зайдите ко мне.

— Хорошо, Аркадий Всеволодович, — бесцветным голосом ответила она. От этого вызова не стоило ждать ничего хорошего. По всей видимости, ее собирались попросить уйти по-хорошему. Как известно, беда не приходит одна.

В приемной не было ни души. Оксана в нерешительности остановилась. Где-то в глубине звякнул звонок, сообщая о ее появлении. Мгновение спустя в приемной появилась высокая блондинка в облегающей, как вторая кожа, ярко-красной водолазке и черной мини-юбке. Она вопросительно посмотрела на Оксану.

— Можно? — Оксана кивнула на дверь, ведущую в кабинет директора.

— Он вызывал? — поинтересовалась секретарша.

— Да, — ответила Оксана.

— Присядьте, я узнаю. — Блондинка скрылась за дверью, и через минуту Оксана услышала, как в замке повернулся ключ. Конечно, Оксана, как и все сотрудники салона, знала о связи директора и секретарши, но чтобы ее так явно демонстрировали? Теперь это надолго. И уйти нельзя, вдруг то, о чем она подумала, не соответствует действительности.

Оксана села на мягкий кожаный диван возле журнального столика, на котором лежали последние номера «Космополитена», «Лизы», «Максима» и каких-то мужских изданий, посвященных автомобилям. Она взяла один из номеров «Космо» и начала пролистывать. Не спеша просмотрела до конца, положила назад, взглянула на часы. Без четверти двенадцать, она ждала уже больше получаса.

Наконец ключ в дверях повернулся, показалась улыбчивая секретарша:

— Прошу вас, входите.

— Вызывали, Аркадий Всеволодович? — спросила Оксана неуверенно. Ей самой не понравилось, как угодливо и подобострастно прозвучал ее голос.

— Да, — услышала в ответ. Директор не спеша закурил, оглядел стол в поисках пепельницы, придвинул ее к себе и только тогда посмотрел на Оксану.

Она стояла возле самой двери, скрестив руки на выпирающем животике и не решаясь пройти дальше.

— Как ни прискорбно, Оксана Леонидовна, но, вероятно, скоро нам придется с вами расстаться, — осторожно начал он, опустив глаза в стол. Он не заметил, как огорченно дернулся ее подбородок, как она крепко сцепила руки в замок, чтобы скрыть дрожь, пробежавшую по пальцам, как участилось ее дыхание, поблекло и без того белое лицо. Он не заметил ничего, потому что не хотел и не любил замечать. — Извините, что поступаю таким образом, но прошу понять меня правильно. Скоро ввиду вашего интересного положения вы не сможете продолжать работать. Но ваше место держать полтора года свободным я не могу. Я его даже неделю свободным держать не буду. Сейчас такое время, благотворительностью не могут заниматься даже солидные фирмы. Я ценю вас как хорошего работника, но не могу заняться филантропией. У нас на восемьдесят процентов женский коллектив, и, если я дам слабину хоть в одном случае, все кинутся рожать. Так что подумайте, попробуйте встать на мою позицию и не обижайтесь. Я всегда считал вас благоразумным человеком и в этот раз думаю, что вы сами примете правильное решение. Выходное пособие будет хорошим, если мы найдем общий язык. — Он поднял на нее ничего не выражающий взгляд и отрывисто бросил: — Если у вас нет ко мне вопросов, не смею больше задерживать.

Что-то подобное Оксана и ожидала услышать. Она мягко закрыла за собой дверь кабинета, натянуто улыбнулась на вопросительный взгляд секретарши, быстро прошла по коридору и в кабинете дала волю своим чувствам.

У любого человека, наверное, есть места, куда он ходит, когда ему плохо. Кто-то бродит в одиночестве на природе, кто-то посещает шумные тусовки. Оксана предпочитала посидеть в одиночестве за чашечкой кофе в небольшом кафе. Мелкие неприятности она заедала заварным эклером и запивала латте. Начинал вырабатываться гормон счастья, нервное напряжение сменялось легкомысленным настроением, происходила своеобразная релаксация. Кафе располагалось недалеко от офиса, в нише между двумя высотными домами. Оно было отремонтировано по последним европейским стандартам, с большими светлыми окнами, выходящими в небольшой скверик. Место тихое, нешумное, подходящее для размышлений.

Сегодня Оксана немного изменила привычке. Тяжкое бремя проблем, свалившихся на нее с утра, оказалось слишком гнетущим для того, чтобы пытаться вынести его одной. Перед уходом с работы она позвонила матери и договорилась о встрече.

Было четверть шестого, когда Анна Вячеславовна подъехала. Оксана видела, как машина припарковалась на стоянке для посетителей, как мама, в строгом темном пальто, накинутом на плечи, с небольшой сумочкой в руках, торопливо пробежала по аллейке. Дверь мягко закрылась, она вошла в зал, осмотрелась и села на стул напротив Оксаны.

У мамы было красивое, умное и немного усталое лицо, какое бывает у людей, всю жизнь проработавших с детьми.

— Здравствуй, котенок. — Столько неприкрытой нежности было в ее голосе, что у Оксаны непроизвольно задрожал подбородок. — Что-то случилось? — В маминых глазах заплескалась тревога.

И Оксана начала сумбурно рассказывать, перескакивая с одного на другое. Она рассказывала и переживала все заново так, что лицо в конце концов перестало выражать чувства и превратилось в безжизненную застывшую маску.

— Да, солнышко, натворила ты дел. — Мама открыла сумочку, достала из пачки сигарету и закурила. Потом спохватилась, затушила ее в массивной квадратной пепельнице из темного стекла, стоящей на столике, попыталась разогнать рукой дым. — Извини, совсем забыла о малыше, — поспешно пробормотала она.

Оксана видела, что мама растерялась.

— Бред какой-то. До сих пор не могу поверить, что ты способна на такое сумасбродство, — призналась она минуту спустя дочери. — Но что сделано, то сделано. Ты решила заплатить? — Она вопросительно посмотрела на дочь. Оксана кивнула. Мама снова потянулась к сумке и достала сигареты. Бросила их на стол, тяжело вздохнула: — Это не выход. Шантажистам нельзя уступать. Со временем они входят во вкус и начинают с каждым разом требовать больше. Вымогают деньги до тех пор, пока не выжмут досуха. А потом открывают правду заинтересованному лицу, получая определенную сумму с противоположной стороны.

— И что ты предлагаешь?

— Может, рассказать Валере всю правду?

Оксана в ужасе замотала головой:

— Нет, он меня не поймет. Ты смогла бы рассказать такое папе?

— Пожалуй, ты права, — задумчиво согласилась мама. — Но у меня в голове не укладывается. Почему-то я не верю, что Михаил Алексеевич способен на такое. Он для этого слишком интеллигентен. В любом случае ты должна с ним объясниться.

— Я его видеть не могу! — простонала Оксана.

— А если это не он? Только представь, что он здесь ни при чем.

— А кто? Никто об этом не знает, кроме нас двоих! — яростно возразила Оксана.

— Ты не права. Об этом в данный момент уже знают трое: Михаил Алексеевич, ты и я. А где гарантия, что нет четвертого? Он ведь тоже мог с кем-то поделиться. Я понимаю, что он сейчас в твоих глазах выглядит монстром с катастрофическим набором недостатков. А если подумать? Ведь ничто не мешало твоему свекру начать вымогать у тебя деньги раньше, не ждать столько времени. Мне кажется, ваша тайна стала известна непорядочному человеку, и надо поставить Михаила Алексеевича в известность, сказать, что тебя шантажируют.

— Не могу, я ему не верю. — Оксана уронила голову на стол и затряслась в рыданиях. Ее плечи конвульсивно задергались.

К столику быстро подошла официантка:

— Девушке плохо? Может, скорую?

— Спасибо, все в порядке, — успокоила ее Анна Вячеславовна. — У моей дочери немного расшатались нервы. Она впервые беременна и очень этого боится.

Официантка понимающе улыбнулась:

— Я сама была такая. Но в ее положении лучше, конечно, не расстраиваться, вредно для ребенка. Извините, вмешиваюсь не в свое дело, но я на самом деле испугалась за нее. Подумала, что ей стало нехорошо, а в такие моменты лучше не терять ни секунды.

— Как вас зовут, девушка? — спросила у официантки Анна Вячеславовна.

— Марина, — просто представилась та.

— Спасибо, Марина, — искренне поблагодарила девушку Анна Вячеславовна. — В наше время отзывчивость — такая редкость.

— Ну что вы, — растерялась официантка.

Оксана подняла зареванное лицо и через силу постаралась улыбнуться:

— Я на самом деле жуткая трусиха.

Официантка ободряюще улыбнулась в ответ:

— Все будет хорошо.

Оксана согласно кивнула:

— Конечно. — Странно, но проявленное незнакомой девушкой сочувствие внезапно вырвало ее из состояния паники и страха. Как черт из коробочки выскочило решение: надо что-то придумать, срочно что-то предпринять, а не сидеть размокшей курицей и позволять манипулировать собой какому-то негодяю. — Пойду умоюсь.

Она решительно тряхнула головой, встала из-за столика и пошла к дамской комнате. Пробыла там достаточно долго, а когда вернулась — лицо ее преобразилось. На нем больше не было смятения и тревоги, а из глаз лился тот завораживающий мягкий свет, который бывает только во взглядах мадонн на картинах великих мастеров прошлых веков.

— Мам, ты права. Надо все обсудить с Михаилом Алексеевичем. — Она приняла решение и для его воплощения в жизнь решила выделить следующий день. Ни к чему откладывать неприятные дела в долгий ящик. Рано или поздно их придется решать, так почему не сделать это как можно раньше, дабы не мучиться все время, рассудительно решила она.

Ей захотелось сойти на одну остановку раньше. До дома свекра было ближе от следующей остановки, потом по подземному переходу перейти на противоположную сторону и немного вернуться назад. Оксана не любила выходить там. Переход был местом обитания лиц без определенного места жительства, и, честно говоря, она просто боялась проходить мимо них. От этой остановки идти было дальше, но, как ей казалось, гораздо безопаснее.

Легкий морозец бодрил, разрисовывал щеки прохожих румянцем и заставлял ускорить движение. Снег, сыпавший вчера весь день, украсил город. Он еще не успел покрыться копотью выхлопных газов и ослепительно блестел под белым январским солнцем. Стайка красногрудых птах, неведомо как залетевшая в мегаполис, весело купалась в рыхлом снегу, время от времени взлетала на деревья, усыпанные мохнатыми иголками инея. Огромные сугробы, наваленные по обочинам дороги снегоуборочной техникой, частично скрывали проезжую часть и приглушали шум многотысячной армады машин, снующих в непрерывном беге по городу.

Оксану не покидало чувство бесполезности предстоящего разговора. То, что вчера выглядело так естественно, сегодня снова стало пугающим. Вчера ей казалось, что после откровенной беседы со свекром все у нее будет хорошо. После встречи с матерью она почти поверила в благоприятный исход дела. Почему же сегодня ей так неуютно и тревожно на душе? Ожидание неприятностей раздавило тот робкий росток безмятежности, который она пыталась взрастить вчера, то робкое ожидание тепла и понимания от чужого человека.

В раздумьях Оксана приблизилась к бровке тротуара. Если пересечь дорогу здесь, а потом пройти переулком, она значительно сократит себе путь. В ее стильных сапожках на высоком каблуке было не очень удобно ходить пешком. Она повертела головой в разные стороны и решила перебежать дорогу, не доходя до светофора, благо машин почти не было. Ей удалось без приключений перебраться на противоположную сторону, а там она утонула по щиколотку в снегу, когда сворачивала в переулок. Дворники еще не добрались до участка, и снег здесь лежал нетронутой целиной. Идти было и труднее и проще. Приходилось самой прокладывать тропу, застревая в снегу и проваливаясь чуть ли не по колено. Она высоко поднимала коленки и оставляла после себя в снегу узкую цепочку следов. На некоторое время ей даже стало весело от своей нелепой походки. «Просто урок физкультуры в начальном классе», — беззаботно подумала она, в очередной раз вытаскивая ногу из снежного плена. Ей даже стало немного грустно, когда закончился занесенный отрезок дороги. Аллея, ведущая к дому, была расчищена, скамейки освобождены из-под пушистых покровов вчерашних, еще не слежавшихся снежинок. Грейдер так обстоятельно соскоблил и укатал снег, что местами образовались скользкие дорожки, по которым нельзя было пройти не поскользнувшись. Под ярким солнцем они поблескивали сахарной пасхальной глазурью, и Оксана, отряхнув снег с сапожек, пошла по вспаханному огромными колесами грейдера следу.

Подъездная дверь была открыта и даже подперта палкой. Оксана медленно поднялась по ступенькам, позвонила. Дверь открылась практически сразу: в прихожей стояла свекровь.

— Оксаночка, — притворно радушно пропела она. — Здравствуй, дорогая! — Она мельком окинула взглядом Оксану и, потянувшись к ее лицу, оставила на щеке кроваво-красный след помады. Оксана растерялась, она всегда терялась в присутствии свекрови. Виктория Игоревна была из категории дам без возраста, всегда элегантно и стильно одетых. На нее до сих пор с удовольствием заглядывались мужчины: длинные светлые волосы в сочетании с бирюзовыми глазами и роскошной, безупречной фигурой создавали ошеломляющий эффект. Виктория Игоревна прекрасно об этом знала и смотрела на окружающих чуть свысока, с легкой усмешкой собственного превосходства над всем миром. Оксана не рассчитывала застать женщину здесь. Виктория Игоревна редко бывала по этому адресу. С мужем она развелась почти сразу после свадьбы сына, они предпочитали не встречаться, хотя и остались в хороших отношениях. Оксане было бы лучше, если бы свекрови не было. Объясняться в ее присутствии ей совсем не улыбалось.

— Миша, к тебе пришли, — пропела свекровь и повернулась к зеркалу, исправлять видимые только ей изъяны внешности. Оксанина решимость сошла на нет, она не знала, как объяснить свой визит. Обсуждать проблему в присутствии женщины, с мужем которой, пусть даже бывшим, ты переспала, — на это не решится даже сумасшедшая. А если учесть, что эта женщина — мать твоего мужа… Оксана подумала с мрачной усмешкой, что она ненормальная. Отец мужа и отец ее ребенка один и тот же человек. Разве можно в здравом уме и твердой памяти представить такое? А ей и представлять не надо, все, что можно, она уже сотворила. Оксана обессиленно привалилась к стене.

— Ксюша! Здравствуй, милая! — Свекор подошел к ней близко, ближе, чем положено, обдав терпким запахом хорошего одеколона. Оказывается, она помнила его аромат, резкий, горьковато-свежий аромат цитрусов и жасмина. От него закружилась голова, что-то внутри томительно заныло, и захотелось упасть к нему в объятия, чтобы он родными сильными руками защитил ее от неприятностей и невзгод, свалившихся на ее голову в последнее время. Свекор потянулся, чтобы поцеловать Оксану, но, заметив цепкий, внимательный взгляд бывшей жены, брошенный исподлобья, взял Оксану за руку и поднес ее ладонь к своим губам. Оксана тоже увидела этот взгляд, испуганно выдернула свою руку и этим еще больше выдала свое смятение. Она стянула с себя шапку, неловко сунула ее свекру и попыталась нагнуться, чтобы снять сапоги. Свекор мягко остановил ее движение:

— Я тебе помогу. — Он ловко расстегнул «молнии», бережно стянул обувь с ног, галантно снял с нее шубку.

Виктория Игоревна вроде бы с улыбкой наблюдала за ними, но ее искушенные глаза смотрели холодно и зло. Оксане на миг показалось, что женщина уже знает обо всем и со злобным интересом наблюдает со стороны за тем, как будут развиваться события, чтобы в подходящий момент сыграть главную роль. «Абсурд», — пробормотала она еле слышно, стараясь избавиться от неприятного чувства.

— Не смущайся, Оксаночка, Миша очень обходительный кавалер, — с тщательно скрываемым негодованием прокомментировала Виктория Игоревна. — Когда я была в твоем положении, он с меня пылинки сдувал. — Сказанное отдавало таким двойственным смыслом, что Оксана непроизвольно дернулась.

— Вика, спасибо за комплимент, — сухо поблагодарил едва скрывающую раздражение женщину свекор. — Ты, как прежде, не выносишь, если в твоем присутствии начинают уделять внимание кому-то другому.

Женщина бросила на него испепеляющий взгляд:

— А ты, как всегда, пошл и банален.

— Я, наверное, зайду в следующий раз. — Оксана потянула свою шубку из рук свекра, намереваясь уйти, но свекор подтолкнул ее в сторону гостиной:

— Виктория Игоревна уходит.

Ударивший ее в спину голос сочился ядом:

— Не буду вам мешать. До свидания, Оксаночка, мне действительно пора. До скорого свидания, — с особым нажимом уточнила свекровь.

Оксана откликнулась эхом, не придав значения сделанному свекровью ударению:

— До свидания.

Оксана из гостиной слышала, как негодующая женщина несколько минут что-то недовольно выговаривала свекру, потом входная дверь скрипнула, и уже через мгновение мужчина ласково обнял ее за плечи и жарко шепнул на ушко:

— Привет еще раз. — Его губы нежно скользнули по щеке, не осмелившись поцеловать. — Не обращай внимания на Вику, мадам просто опять хотела со мной сойтись, а я ей объяснил, что это невозможно. — Он бережно развернул ее и привлек к себе. Глаза его потемнели, дыхание участилось. — Я скучал, солнышко, — горячо выдохнул он.

— Миша, только не сейчас! — Она впервые так обратилась к свекру. В конце концов, он был каким-никаким, а любовником. Пусть даже встреча с ним была одной-единственной, но она все равно была, и результат этой встречи она носит сейчас под сердцем. — Миша, — еще раз повторила она и осторожно высвободилась из объятий. Что говорить дальше, она не знала. Как перейти к тому, что мучает ее второй день? Почувствовав снова, с какой нежностью к ней относится этот мужчина, она уже сама стала сомневаться в своих выводах. Но тогда кто? Кто знает ее постыдную тайну? Кому он мог рассказать? Хотя разговорами тут вряд ли обошлось. В ее сумочке лежат те пошлые фотографии, которые пришли по электронной почте. Оксана встала с дивана и заходила по комнате, пытаясь собраться с мыслями. Михаил Алексеевич наблюдал за ней внимательно.

— У тебя что-то случилось? — полувопросительно-полуутвердительно спросил он. И сам же себе ответил: — Ты сюда не просто так пришла. — Голос его зазвучал намного требовательнее. — Что у тебя случилось, Оксана?

Оксана шумно вздохнула, тяжело плюхнулась рядом с ним на диван и, порывшись в сумочке, протянула несколько листков. Он с недоуменным видом взял их. В комнате сразу стало как-то по-особенному тихо, так тихо, что слышится даже сама тишина, ее звенящую натянутость страшно нарушить невольным вздохом или нечаянным скрипом.

Он рассматривал фотографии до чрезвычайности долго, потом нехотя отодвинулся и приглушенно спросил:

— Это что?

— Это десять тысяч долларов. — Она и сама не поняла, почему ответила так. Хотела посмотреть, как он будет реагировать, когда она озвучит его требование вслух. Но такой реакции она не предвидела. Или он действительно был ни при чем, или был гениальнейшим актером на земле.

Тяжелым оценивающим взглядом свекор секунду смотрел на Оксану, а потом, не повышая голоса, тихо произнес:

— Вон! — Ее словно ударило этим коротким хлестким словом. Опасная сталь блеснула в его серовато-голубых глазах. — Пошла вон! — повторил он так же тихо и добавил: — Чтобы ноги твоей в моем доме больше никогда не было.

Губы у нее задрожали, глаза предательски набухли влагой. Больше она не смогла вымолвить ни слова. Слова застряли где-то внутри, предательски придавленные быстро разрастающимся комом в горле.

— Дрянь, дешевка! — Он бросил скомканные листы прямо ей в лицо. — Какая, оказывается, у тебя мерзкая душонка. Думаешь, мне денег жалко? Если бы ты попросила в десять раз больше, я бы тебе нашел. И в сто раз больше нашел бы. Вывернулся бы наизнанку, душу продал бы, но нашел. А ты решила меня шантажировать?! — Мужчина в гневе с силой схватил ее за плечи, не замечая, что делает больно: — Я тебя очень прошу, постарайся мне больше на глаза не показываться. Иначе я за себя не отвечаю. — Он несколько секунд пристально рассматривал ее в упор, потом отстранился и глухо простонал: — Старый дурак.

Она не стала ничего объяснять. Любые объяснения выглядели бы глупо и бессмысленно. Он подозревает в непорядочности ее, она его. И оба, выходит, ни при чем. Какой-то замкнутый, заколдованный круг. И выхода из него она не видит. Бред, нелепейшая из ситуаций, когда-либо с ней случавшихся.

Когда Оксана входила в свою квартиру, она еле держалась на ногах от усталости. Пришлось много ходить пешком, долго стоять в банке, оформляя закрытие счета, получать выходное пособие на работе. Шеф, не откладывая дела в долгий ящик, нашел ей достойную замену с ногами от ушей. Оксана даже посочувствовала секретарше: та получила отставку и сидела в приемной с нервными красными пятнами на лице. Потом они ели с девчонками торт, пили чай. Девочки просили ее не забывать, грозились приехать в гости и даже решили скинуться на детскую коляску. Оксана их остановила. Плохая примета — покупать приданое неродившемуся ребенку, пояснила она. Оксанка стала до неприличия суеверной, — вынесли вердикт девчонки и решили, что все равно подарят ей коляску, но уже после рождения малыша. «И в цвете не ошибемся, и мамочку увидим», — весело радовались они найденному компромиссному решению. Потом она зашла в магазин за продуктами для дома, набрала столько, что еле добрела до подъезда, поминутно спотыкаясь и опасаясь упасть из-за высоких каблуков. Потом долго гремела ключами, не попадая в замочную скважину, потому что от напряжения и усталости у нее дрожали руки.

Наконец встала с банкетки, на которую опустилась сразу, как только закрыла дверь в квартиру. Разделась, закинула шапку на полку, шубку аккуратно повесила на плечики, сменила опротивевшие каблуки на разношенные, уютные домашние тапочки и, подхватив авоськи, прошла на кухню. О визите к свекру старалась не думать. Подсознательно загрузила себя так, чтобы, кроме физической усталости, ничего не чувствовать.

На дверке холодильника магнитиком была прикреплена записка от мужа: «Зайка, сегодня меня не жди. Я после работы еду к маме, она просила помочь по хозяйству. Не скучай, люблю, целую. Валера».

Она так вымоталась, что обрадовалась неожиданному одиночеству. Быстро раскидала продукты из авосек по полочкам шкафчиков, часть запихала в холодильник, наскоро ополоснулась под душем и легла. Свернулась калачиком под одеялом и закрыла глаза. Почему она решила, что уснет, едва голова коснется подушки? Как бы не так. Сон не шел. Тяжелой глыбой навалились мысли. А чтобы нормально заснуть, нужна пустая голова. Или холодное сердце, которое гарантирует отсутствие любых переживаний. А в сложившейся ситуации еще и крепкие нервы. Оксана не могла похвастаться наличием даже одного из перечисленных достоинств. Она пыталась считать до ста и обратно, пыталась представить прыгающих через изгородь овец, но все было тщетно. С упорным постоянством в голове вертелись одни и те же навязчивые вопросы. Кто? Кто так настойчиво желает ей зла? И как он смог узнать? И успокоится ли он, получив от нее деньги?

Она заснула уже под самое утро. Хотя то тревожное забытье, в которое она погрузилась, вряд ли можно было назвать нормальным, полновесным сном. Снилось ей что-то мучительно нехорошее, что-то дурное, скверное, такое, что дребезжащий напев будильника показался спасением. Она обрадовалась, что не запомнила ночного кошмара, но на душе все равно было муторно и гадко.

Она долго лежала в кровати, пытаясь побороть навалившуюся депрессию, потом через силу заставила себя встать, нехотя привела себя в порядок в ванной и пошла на кухню. Наверное, сказывалось нервное напряжение, аппетита не было. Она заставила себя открыть дверцу холодильника и уныло взглянула на забитые полки. Завтракать она обязана. Обедать и ужинать тоже, если хочет родить здорового ребенка. Оксана грустно улыбнулась. Малышу было бы намного комфортнее, если бы мама меньше волновалась. Но пока у мамы это не получается.

Она пожарила себе яичницу с помидорами, сделала горячий бутерброд с сыром и колбасой и налила большую чашку крепкого кофе. Она любила этот напиток и не смогла отказаться от него полностью даже во время беременности, хотя наблюдающий ее врач просил ограничить его употребление. «Повышает давление и вымывает кальций из костей», — предостерег он Оксану. Она перестала поглощать его в неумеренных количествах, как раньше, заменила воду молоком, но полностью отказаться не смогла. Давление у нее не повышалось, а утренний кофе бодрил и снимал сонливость.

Как ни странно, съела она все. Даже недоуменно посмотрела на опустевшую посуду, все как-то быстро исчезло с тарелок. Она еще минут пять просто посидела за столом, потом собрала и помыла посуду, смахнула крошки с клеенчатой ажурной кухонной скатерти. Стрелки часов ползли по кругу, неумолимо приближая назначенный час. Оксана решила, что выйдет в половине двенадцатого. До парка минут двадцать на троллейбусе, потом пешком по пешеходному мостику. За оставшиеся десять минут она успеет и положить деньги на скамеечку, и вернуться на остановку. Ей же запрещено даже пытаться узнавать, кто ее шантажирует, а играть в ее положении в Мата Хари она не может. И не желает. Зачем рисковать семейным благополучием?

Оксана вытащила из сумочки тугую спрессованную пачку денег в банковской упаковке. Сто штук номиналом по сто долларов. Маленький невзрачный брикетик бумаги. Только бы он решил проблему. Но не будешь же его оставлять просто так, вдруг он не дойдет до адресата? Любой прохожий, увидев пачку денег, положит ее в карман. Хотя кто в это время будет бродить в заснеженном парке? Аттракционы не работают, все закрыто на зиму. Лыжники катаются в глубинке, среди подпирающих небо сосен. Она просто завернет деньги в полиэтиленовый пакетик, чтобы они не намокли в снегу, и положит в пустую обувную коробку. Многие горожане в таких коробках выносили на улицу своих умерших домашних питомцев. И шантажисту будет легче заметить, как она оставит коробку, и шансов на то, что деньги дойдут, намного больше. Только бы быстрее отделаться от всей этой гадости. Хорошо, что Валеры нет дома. Он бы непременно заметил, в каком она взволнованном состоянии. И что она пытается сейчас все предугадать, тоже неправильно. Наверняка за ней будет вестись слежка, и, куда бы она ни положила сверток, хоть большой, хоть маленький, его непременно подберет именно тот человек, которому он предназначен. Уйти на сторону он не сможет, слишком безлюдное место. Она мысленно отругала себя. Обычно Валера в таких случаях всегда говорил, что она строит иллюзии парадоксальных тенденций. Бессмысленный набор слов, означающий бессмысленность ее попыток предусмотреть все заранее.

Она настолько погрузилась в себя, что негромкий телефонный звонок заставил вздрогнуть.

— Слушаю, — стараясь выровнять обрывающийся от испуга голос, еле выговорила она. В трубке висело молчание, изредка прерывающееся специфическим телефонным треском. — Алло, вас не слышно, — немножко громче, чем положено, повторила Оксана. В ответ опять не раздалось ни звука. Она не выдержала: — Идите к черту! — и хлопнула трубку на аппарат. Отчего-то стало нехорошо, все тело покрылось гусиной кожей, и передернуло, как в ознобе. — Кажется, я превращаюсь в психопатку, — негромко произнесла она, стараясь успокоиться. — Голубушка, возьми себя в руки, в противном случае тебе скоро светит прямая дорога в местное отделение Кащенко, в палату номер шесть.

Телефон затрещал снова. Оксана смотрела на него, как испуганный зверек. Предчувствие чего-то нехорошего, что несет с собой этот звонок, охватило ее со страшной силой. Может, не стоит брать трубку? Позвонят-позвонят — и перестанут. Мало ли куда она могла отлучиться? Ну, нет ее, была — и вся вышла. Телефон замолчал, но через минуту затрезвонил по новой.

А в принципе почему она шарахается? Мало ли почему никто не ответил? Бывали же раньше случаи, когда родственники не могли дозвониться. А она сразу грубить. Ну что у нее за характер, всегда предполагать самое плохое. У мамы в школе такой допотопный аппарат…

Но голос, усиливший ее и без того тревожное состояние, был ни на чей знакомый не похож. Какой-то безжизненный, автоматический, словно говорил не человек, а механическая машина. Он не стал ждать ответа, просто продиктовал свои инструкции по передаче денег и отключился. Оксана еле смогла понять, что ее будут ждать позже, в пять вечера, и заберут деньги у нее лично. На этом их общение закончится. К их обоюдному удовольствию.

Собиралась Оксана долго. Уже почти готовая к выходу, она оглядела себя в зеркало и нервно принялась стаскивать шубку, кокетливый берет и сапожки. Порылась в кладовке, вытащила старый китайский пуховик и валенки. Это то, что нужно. Где-то был еще бабкин пуховый платок, которым иногда пользовался Валера, если прихватывало поясницу. Оксана натирала его капсикамом, обвязывала этим платком, и боль быстро проходила. Она набросила платок на голову и неожиданно для себя чихнула. Запах мази пропитал его насквозь и намертво въелся в козий пух. Придется потерпеть, результат стоил этого. Оксана еле признала в пухлом, неряшливо одетом колобке себя. Особенно украшали ее серые толстые вязаные рейтузы с вытянутыми коленками и неопределенного болотного цвета пуховик. Она надвинула платок пониже к бровям и повязала поверх воротника. Спонтанно решила, что не хочет быть узнанной. В пять в парке уже довольно темно, и мало ли что с ней может случиться? А так — идет себе опустившаяся тетка, с которой взять нечего. И деньги в коробке тащить не надо, у пуховика огромные глубокие карманы. В них не то что брикетик банкнотов поместится, целый кирпич влезет. Она довольно улыбнулась своему отражению. Хватит с нее ночей без сна и нервных подскоков от любого шороха. Пусть только попробует подлец сунуться к ней еще раз. Она непременно найдет способ от него отделаться. Просто сейчас он застал ее врасплох и дал слишком мало времени, чтобы прийти в себя.

К вечеру похолодало, подул неприятный колючий ветер. Оксана порадовалась, что выбрала пуховик, ее шубку ветер просвистал бы насквозь. А так она стояла на заснеженной улице в удобных валенках, натянутых на толстые шерстяные носки, замотанная по самые брови в платок, — и не чувствовала холода. Час пик еще не наступил, и на остановке, кроме Оксаны, никого не было. Наконец с шумным фырканьем подъехал автобус, открыл двери, выпустил из теплого нутра влюбленную парочку. Почему Оксана решила, что это влюбленные, она и сама не знала. Может, по тому, как они смотрели друг на друга, по тому, как сияли ее глаза, или по тому, как заботливо поднял парень девушке воротник и, приобняв, заслонил от ветра. «Храни вас Бог», — неожиданно для себя прошептала она и даже перекрестила их удаляющиеся спины. Нет, она не была фанатично верующей, даже в церковь не ходила. Эти слова сами пришли к ней откуда-то из глубины подсознания, переданные памятью далеких предков на генном уровне.

Свободных мест в автобусе было больше, чем занятых. Оксана обрадовалась: можно посидеть и поглазеть в окно. Она удобно устроилась и тут же вспомнила бородатый анекдот о том, как женщина входит в переполненный автобус и спрашивает, есть ли джентльмены. «Джентльмены есть, но мест нет», — отвечает ей с характерным акцентом сидящий мужчина кавказской национальности. Сегодня ей повезло бы больше, есть и места и джентльмены, подумала Оксана. Ей стало смешно, и всю оставшуюся дорогу улыбка то и дело касалась ее губ. Сумерки незаметно и как-то стремительно сгустились, фиолетово отсвечивали вечерней темнотой в окна автобуса, разбавленные яркими пятнами зажегшихся фонарей и разноцветной неоновой рекламой. Неожиданно пошел густой, крупными хлопьями снег. Дорогу, дома, машины словно накрыло большим пушистым снежным облаком. Редкие пассажиры входили в салон, облепленные большими снежинками, неловко старались стряхнуть их с одежды еще на входе. Снег падал на ступеньки, на пол и в тепле таял, оставляя после себя небольшие лужицы.

Она доехала до своей остановки в одиночестве. Салон автобуса почти заполнился, но народ брезгливо сторонился ее простовато-деревенского вида, присущего скорее старой бабке, чем молодой женщине. Оксана замечала на себе неприветливые взгляды. Старо как мир, встречают по одежке. Почему от того, что надето на ней — дорогое кашемировое пальто из верблюжьей шерсти или выцветшая китайская куртенка, — так меняется отношение людей? Хотя… если бы она увидела пустое место в транспорте рядом с бомжеватой теткой, тоже вряд ли села бы рядом. От одной только боязни подцепить какое-нибудь существо, ползающее по волосам и доставляющее массу неприятностей.

Показалось ей или нет? Остановившееся неподалеку такси высадило Валеру и Викторию Игоревну. Нет, не показалось, точно они. И двигаются в том же направлении, что и она. Оксана, не обращая внимания на ветер, кидавший снег в лицо, прибавила темп, стараясь к ним приблизиться, но, сделав несколько торопливых шагов, резко остановилась, словно наткнулась на невидимую преграду. Странное совпадение, что им могло понадобиться в такую погоду в парке? Около второй скамейки от входа. Сердце надсадно заныло, заколотилось, как птица, пойманная в силки. Она не верила в такие совпадения. «Совпадений в жизни не бывает», — говорил когда-то ее отец. Два совпадения — уже закономерность. Получается, то, что она так тщательно скрывала, давно известно всем в семье? Ноги сделались ватными, колени подогнулись, Оксана уселась прямо в снег. Ей надо подумать, подходить к ним или нет. Надо подумать, но времени не хватает катастрофически. Свекровь уже несколько раз нетерпеливо взглянула на часы. Стоит, подпрыгивает, постукивает ножками, видимо, замерзли в модельных сапожках. В такой обуви только в машине ездить. Подошва тоненькая, пять минут на снегу способны вызвать озноб по всему телу. Валера стоит молча, хмуро посматривая по сторонам.

Нет, она не подойдет. Она не может вынести такой подлости. Получается, он знал о своем бесплодии и лицемерно скрывал? А теперь захотел денег? Нет, опять не получается. Деньги он мог в любой момент попросить снять, Оксана не отказала бы. Да у него на счете гораздо больше. Не сходится. Он не мог ее шантажировать.

Свекровь? Но она-то откуда могла узнать? Как в ее руки попали фотографии? Мистика какая-то. Хотя она тетка довольно продвинутая и, если решила вернуться к мужу, могла организовать наблюдение, нанять детективов, а те в его отсутствие поставить скрытую камеру. И если это на самом деле так, то, что Оксана попала в кадр, — роковая случайность. Или наказание за грех.

Ей стало жарко. Открытие свалилось на нее как снег на голову. Если б она знала заранее, что Виктория в курсе дел, она бы нашла способ уладить все. Если б она знала. Оксана объяснила бы свой поступок. Конечно, со второй мамочкой отношения стали бы никакие, но ей и не нужно взаимопонимание. Вполне бы хватило нейтрального невмешательства. А сейчас — крах. Нет ничего опаснее оскорбленной в чувствах женщины. Она считает Оксану соперницей. Да еще и молодой, привлекательной, перешедшей ей дорогу. Теперь понятны ее намеки в последнюю встречу. Все стало на свои места. Эта женщина никогда не простит ей промаха и постарается сделать так, чтобы даже напоминание о ней исчезло. Оксана и ее еще не родившийся ребенок — как насмешка судьбы для этой себялюбивой дамы.

Оксана потерянно сидела в сугробе, припорошенная снегом. Деньги свекрови были не нужны. Нет, они ей нужны, но не в таком количестве. Это был повод позвать ее сюда и выставить перед сыном последней мерзавкой. Своеобразная месть. Ты отобрала у меня того мужчину, который нужен мне, я отберу твоего. Может быть, из этого ее открытия можно было сделать правильный вывод и найти решение проблемы. Может быть, но она его не видела.

Ветер разгулялся. Он подхватывал падающие с неба снежные хлопья и швырял их в разные стороны, поднимал снизу и крутил поземкой, заметая расчищенные аллеи. Раскачивал кроны высоких сосен, заставляя их жалобно скрипеть и стонать. Оксана увидела, что им надоело ее ждать, они возвращаются. Надо встать, уйти с дороги, чтобы ее не заметили, но сил не осталось. Она сидела как тряпичная кукла, неспособная пошевелить ни рукой, ни ногой. Одна надежда, что не узнают. Она опустила голову к коленям, когда те подошли поближе, и, затаив дыхание, стала ждать, когда пройдут.

— Бабка, вставай, замерзнешь, — услышала она над собой голос мужа, но никак не отреагировала.

— Охота тебе со всякой швалью связываться. Пойдем, я и без этого замерзла, — отозвался раздраженный голос свекрови.

— Иди, я тебя догоню, — ответил Валера и, нагнувшись, потряс Оксану за плечо: — Очнись, бабка, не май месяц.

Оксана не шевелилась. «Господи, — молилась она про себя, — сделай так, чтобы он ушел и оставил меня в покое!» Она лучше замерзнет здесь, чем посмеет посмотреть в его глаза. Ребенок, словно услышал ее просьбы, больно пнул под сердце, так что Оксана не сдержалась и охнула. Ее мальчик, ее сын, ради появления которого на свет она преступила общепринятые нормы морали, протестовал против ее глупых заклинаний. Оксана почувствовала, как сильные руки поднимают ее и ставят на ноги. Валера стоял к ней близко, наклонясь к лицу, она чувствовала его дыхание.

— Идти можешь? — спросил он.

Оксана, кивнув, машинально подняла голову и тут же поняла, что совершила очередную ошибку.

— Ты? — недоуменно протянул он. — Пришла откупать грехи? Значит, все, что говорила мама, — правда?

— Ты о чем? — пробормотала она непослушными губами, заранее зная ответ.

— Не притворяйся, — просипел он внезапно севшим голосом и сильно тряхнул ее за плечи. — От кого ребенок, стерва?

— Разве твоя мама не посвятила тебя во все? — тупо глядя перед собой, переспросила Оксана. Он не ответил, только тихо-тихо выругался. Потом повисло молчание, разжижаемое воем и свистом ветра. Оксана уже поняла, что возврата к прежней безмятежной жизни не будет, даже если он простит ее, а она очень хотела, чтобы простил, происшедшее всегда будет стоять между ними. — Валера, — она сделала робкую попытку оправдаться, — все совсем не так.

Но он не захотел ее слушать и закрыл ей рот и нос своей ладонью, перекрывая доступ воздуха.

— Может, убить тебя? — как-то буднично спросил он.

Она подняла на него затравленный взгляд. Нервы были как натянутая струна, казалось, еще чуть-чуть — и лопнут. Его глаза стали колюче-ледяными, кривоватая улыбка будто наклеилась на губы, исказив лицо и сделав его ужасным в своей неподвижности. Скорее даже не улыбка, самый настоящий оскал дикого зверя, готового безжалостно порвать свою добычу. Ей стало по-настоящему страшно. Казалось, что она стоит на зыбучем песке, который неумолимо засасывает ее в себя, погребает заживо, стискивает в стальных объятиях так, что невозможно вздохнуть. Ей хотелось кричать, визжать от ужаса, топать ногами, выть, вопить, рвать на себе волосы от отчаяния, но она стояла затаив дыхание, окаменевшая как истукан. Дыхание, перекрытое ладонью мужа, затруднял еще и выросший в горле огромный ком. Ей казалось — еще чуть-чуть, и ее разорвет от невыносимого напряжения. Слез не было. В глазах плескался дикий страх. Она испугалась его. Лучше бы он кричал, скандалил, но этот тихий, спокойный голос, который так буднично сказал об убийстве, напугал до жути. Угроза прозвучала так обыденно, словно убийство для него было нормальным занятием, таким же, как ежедневная газета, которую он просматривал вечером перед телевизором.

— Убить бы тебя, да жизнь ломать из-за шлюхи не хочется. Живи и будь счастлива, если сможешь. — Он оттолкнул ее от себя с силой, так что она не смогла устоять на ногах и опять упала в сугроб. Этот толчок был единственной вспышкой ярости, которую он позволил себе. Он брезгливо отряхнул руки, словно прикосновение к Оксане вымазало их чем-то нечистым. — Я ведь тебя боготворил, — как-то глухо обронил на прощание. Слова ему дались с огромным трудом. Несколько секунд он смотрел на нее. Потом повернулся и, чуть сгорбившись, стал уходить.

— Валера! Не бросай меня! Я люблю тебя! — импульсивно, с неистовым отчаянием закричала Оксана.

Но он даже не остановился. Как-то отрешенно отмахнулся, словно эти слова были досадным камнем, летящим в него, и почти побежал прочь.

— Валера!!! Валера!!! Валера!!!

Она потеряла счет времени. Голос постепенно охрип и ослаб, из груди вырывались тихие всхлипы и стоны, но на зов так никто и не отозвался, кроме ветра. Он сочувственно завывал вместе с Оксаной, свистел вместе с ней от отчаяния и продолжал исступленно сражаться со снегом. Ее почти замело, но она не замечала. Ей было так плохо, так скверно, как не было еще никогда в жизни. Боли было слишком много. Из-за нее не хотелось жить. Боль огненным комом поселилась в груди и постепенно выжигала все внутри, причиняя немыслимые страдания. Оксана не чувствовала холода, не чувствовала слез, которые уже образовали ледяную дорожку на щеках, не чувствовала закоченевших пальцев, она не чувствовала ничего, кроме этой саднящей боли.

Лицо стало страшным. Бледно-серое, с прихваченными морозом щеками, за ночь они покраснели и распухли. Под глазами залегли огромные тени, губы пересохли и, потрескавшись, кровоточили, нос заострился. Домой она вернулась глубокой ночью. Общественный транспорт уже не ходил. Ей повезло, попалось одиноко стоящее такси. Сначала водитель ни в какую не хотел везти ее, даже пытался вытолкать из машины, но она достала из кармана заветную бумажку — деньги ее в парке никому не понадобились, — и он смилостивился. Даже пытался ее разговорить, но она посмотрела на него тусклым, как старое зеркало с осыпавшейся амальгамой, взглядом и надтреснутым голосом прошептала:

— Извините, мне сейчас не до этого.

Он только тогда заметил, что по ее неподвижному лицу как-то самопроизвольно катятся слезы: быстро-быстро, горохом выпадая из неподвижных глаз, горькие и прозрачные.

Он понял мгновенно, что у этой странно одетой женщины произошло что-то ужасное, и всю оставшуюся дорогу молчал. Даже когда машина натужно ревела на занесенных улицах, стараясь преодолеть снежные завалы, едва шевелил губами, виртуозно матерясь. Он даже отдал ей сдачу, когда довез до места, хотя сначала и думать об этом не собирался. «Что я, нелюдь какой, в горе человека обирать», — грубо сказал он сам себе.

Она еле сняла вчера верхнюю одежду и бросила ее валяться в прихожей, не в силах прибрать. И если все это время в душе теплилась смутная надежда, что Валера ждет ее дома и еще не все потеряно, то, зайдя в квартиру, она умерла окончательно. Ей придется научиться жить без него. Нельзя позволять себе распускаться. Именно сейчас, когда только от нее зависит будущее ее ребенка. Такого долгожданного, полученного весьма дорогой ценой.

На душе у Оксаны немного потеплело. Она любила малыша, несмотря ни на что. Он это чувствовал и тоже своеобразно проявлял о ней заботу. Тогда в парке именно он своими толчками заставил ее подняться и побрести домой, хотя она почти уснула, заметенная снегом.

Сегодня она встала в девять. Поднялась через силу: все тело болело. Не расчесываясь, собрала спутанные волосы крабиком и прямо в пижаме пошаркала в ванную. Невероятно долго рассматривала себя в зеркало, поражаясь собственной опрометчивости. Потом набрала тепловатую воду в ладошки и осторожно плеснула на лицо. Обмороженную кожу неприятно защипало. Она еще несколько раз проделала эту процедуру, стараясь не касаться лица руками, с грехом пополам почистила зубы и промокнула кожу полотенцем. Наверное, надо смазать лицо, но только чем? Как бы не сделать хуже.

Хотя… куда там хуже. Из зеркала смотрела такая страшная рожа, что ее и лицом-то трудно было назвать.

Она достала из шкафчика в прихожей коробку, в которой хранила лекарства, принялась перебирать флаконы и тюбики с мазью, внимательно перечитывая инструкции к применению. Долго разглядывала антимикробный гель «Аполло», отложила в сторону. Если не найдется ничего лучше, можно попробовать нанести его. Во всяком случае, написано, что он обладает охлаждающим и обезболивающим действием. Но он противопоказан детям младше семи месяцев. Наверное, все же не стоит рисковать здоровьем малыша. Переложив еще пару упаковок с таблетками, Оксана увидела крем «Спасатель». Вот о нем-то стоило вспомнить в первую очередь! Его действие она испытала на себе еще год назад. Оксана тогда жутко опаздывала на работу и в спешке неудачно уронила раскаленную плойку на оголенную шею. Ожог был страшенный, но благодаря этому снадобью прошел за неделю, не оставив даже шрама.

Оксана собрала лекарства назад в коробку, закрыла и положила на прежнее место, в шкаф. Нанесла толстым слоем крем на щеки, отнесла брошенные ночью валенки и пуховик в кладовку. Платок был влажным. Тщательно расправив, она повесила его сушиться на радиатор отопления. Огляделась вокруг — и не смогла придумать, чем занять себя дальше. Вытирать несуществующую пыль? Не хочется. Честно говоря, вообще ничего не хочется. С того самого момента, как открылись глаза, она старательно пыталась не думать о своем будущем. Что толку сейчас от ее слез и истерик? Что толку? Что случилось, то уже случилось. Надо научиться с этим жить. Это она понимала умом, но сердце продолжало саднить. Оно висело в груди тяжелым булыжником и тихо ныло. Оксана даже и не представляла раньше, что это не просто слова, что сердце действительно чувствуется. Жить с этим ощущением не просто неприятно, невыносимо. Невыносимо даже дышать нормально. Словно идешь по горло в воде навстречу несущемуся потоку, преодолевая бешеное сопротивление ревущей пучины. Бредешь и не знаешь, какой шаг будет смертельным.

Она прошла на кухню, налила в чайник воды, поправила перекрутившийся шнур. Ей сейчас нельзя распускать нюни. Как ни крути, как ни обманывай себя, рассчитывать придется только на свои силы. Валера остался в счастливом прошлом, и вернуться туда — один шанс из тысячи. Даже не из тысячи, а из миллиона. Самое время задуматься о финансах. Ей придется жить не месяц и не два без работы, а значит, и без зарплаты. Залезать в долги она не любила. Это только занимаешь чужие деньги, а отдаешь всегда свои. А с такой нестабильной ситуацией в стране влезать в долговую кабалу просто страшно. Можно остаться и без крыши над головой. Придется соблюдать режим строжайшей экономии. Пока она одна, можно питаться скромно. Вместо дорогущих фруктов покупать дешевую морковку и свеклу, обходить супермаркеты и почаще заглядывать на рынок. Времени свободного у нее море. В первую очередь отложить деньги на квартплату и коммунальные услуги. Надо будет уже сейчас начать оформлять пособие по безработице, узнать, какие ей полагаются льготы как одинокой матери. Хотя в этом ей откажут, она же состоит в браке. Одежду она себе покупать не будет, у нее практически все есть. В крайнем случае, джинсы и китайские кроссовки не столь дороги. Денег должно хватить минимум на год, потом она постарается устроиться в какой-нибудь офис техничкой. Маргарита у них приезжала и убиралась часа два, ей такой график подойдет идеально.

Странно, почему так долго не закипает вода? Оксана поднялась с кухонного диванчика, на краешке которого примостилась в ожидании, подошла к чайнику. Долго бы ей пришлось ждать. Она все сделала: поставила чайник на подставку, воткнула шнур в сеть, но рычажок выключателя опустить вниз не соизволила. Человек рассеянный на улице Бассейной. Всего-то дел — утопить кнопочку. Пустячок, частность, а без нее ничего не выходит. И в жизни так же, все состоит из связанных между собой мелочей. Стоит упустить одно — начинает рушиться все. И не поймешь, что действительно важно, а без чего можно обойтись. Разве такую она преследовала цель, когда решилась на измену? Совсем наоборот, хотела мира и благополучия в семье, хотела видеть счастливое лицо мужа. Благими намерениями вымощена дорога в ад.

Она щелкнула кнопкой и повернулась к окну. На улице снова шел снег. Крупные снежинки лениво фланировали вниз, чтобы, упав, затеряться в огромных сугробах среди себе подобных. Природа стремилась полностью засыпать город снежной крупой, но он упорно сопротивлялся. Матерясь, на борьбу с ней уже который день подряд выходили дворники в оранжевых спецовках с огромными алюминиевыми лопатами, снегоуборочные машины работали круглосуточно, как большие комбайны, перебрасывая грязно-белые сугробы в кузова огромных самосвалов. Последние, натужно ревя, вывозили снег тоннами за город, где он лежал огромными взгорьями до весны.

Чайник зазвенел, выключаясь. Оксана положила себе в чашку пакетик «Дилмы». Она любила этот сорт — «Леди Голд». Он так вкусно пах ирисками. И напоминал детство, когда сливочные ириски были любимым лакомством. Положила в чашку две ложки сахара, потом подумала и добавила еще одну. Есть у нее такой грешок — сладкое. Ей постоянно приходится ограничивать себя, чтобы не поправиться. И что за чепуха лезет ей в голову? Только и забот — о фигуре.

Она осторожно пригубила чай. Хорошо, что все обошлось потрескавшимися губами и испорченным лицом. Не хватало еще простыть и заболеть серьезно. Видимо, на самом деле Бог хранит дураков и пьяниц.

Это был вечер, ничем не отличавшийся от ее обычных вечеров. С тех пор как она осталась одна, все вечера были похожи один на другой. Спокойный, тихий, уютный. Хотя далось это нелегко. Почти месяц Оксана пила успокаивающие настойки пустырника, прописанные врачом, до умопомрачения считала прыгающих через изгородь овец. Она даже придумала им имена, не всем, а первым десяти, но вдруг в один прекрасный день, проснувшись утром, почувствовала, что хочет посмотреть на себя в зеркало. Она нашла себя вполне недурственной, просто хорошенькой, правда, сильно располневшей, но в целом ничего. Располнела она только из-за беременности, хотя беременность — не болезнь, это проходит. «Я беременна, но это временно», — промурлыкала она и сама удивилась своему настроению. Хандра оставила ее, уступив место хрупкой безмятежности. С того самого утра она старательно поддерживала в себе это состояние, радуясь самым незначительным пустякам: наступившему потеплению, прилетевшему на подоконник голубю, звонку школьной подруги, мягкой фланелевой распашонке и махровым ползункам со смешными мишками.

По вечерам Оксана читала, свернувшись на диване калачиком. В последнее время она не могла смотреть телевизор: раздражала бесконечная реклама и активизировавшиеся перед выборами политики, нагло вравшие согражданам о своей неподкупности, принципиальности, патриотизме и любви к электорату. Боевики с крутыми штатовскими суперменами и передачи с расплодившимися экстрасенсами не добавляли положительных эмоций. Засилье экстрасенсов, ведьм и колдунов не просто раздражало, вызывало стойкое недоумение: откуда в век электроники столько средневекового шарлатанства? Даже мультфильмы оставляли желать лучшего: косоглазые Сейлормун да мяукающие и лающие котопсы. Временами бывали приятные исключения, но основная их масса приходилась на выходные дни, когда показывали сентиментальные мелодрамы с хорошим, счастливым концом. Или «Кривое зеркало», или КВН, но и здесь удовольствие портила вездесущая реклама.

Но от этой книги клонило в сон. Оксана уже третий день пыталась ее читать, но после десятка страниц веки начинали неумолимо слипаться. Конечно, она знала, что «Сто лет одиночества» Габриеля Гарсия Маркеса — классика и прочитать ее необходимо, хотя бы для расширения собственного кругозора, но ничего поделать с собой не могла, ей было скучно. Наверное, она еще просто не доросла до уровня столь заумных книг. А может, просто потому, что женское одиночество отличается от мужского. Она уже почти задремала над перипетиями жизненного пути полковника Аурелиано Буэндиа, когда встревоженной курицей заквохтал дверной звонок и пришлось идти открывать дверь. Замок недовольно заскрипел, щелкнул, открываясь, дверь отворилась на длину стальной цепочки.

— Почему не интересуешься, кто пришел, а сразу открываешь? — недовольно спросил Валера.

Оксана только неловко пожала плечами и торопливо скинула цепочку, распахивая дверь на всю ширину. Он вошел в прихожую, плотно прикрыв за собой стальную конструкцию, и в нерешительности остановился. От него знакомо пахнуло горьковатой свежестью мужских духов, и Оксана подумала о том, что он уйдет, а аромат останется. Ей захотелось прижаться к нему, чтобы запах осел на ее одежде, теле, волосах и можно было, прижав руки к лицу, вдыхать как можно дольше родной запах. Она потянулась, обняла его за плечи, но он, стараясь не встречаться с ней взглядом, мягко отстранил ее от себя и глухо произнес:

— Не стоит этого делать.

Несколько минут он стоял прямой как палка, потом так же, не глядя в ее сторону, произнес:

— Я подал на развод.

— Послушай, может, не будем торопиться? Я не хочу терять тебя… — торопливо попросила Оксана. — Я понимаю, тебе трудно меня простить, я очень виновата…

Он не дал ей договорить:

— У меня нет желания беседовать на эту тему. Я не хочу выяснять, кто в чем виноват. Я просто пришел за вещами. Заберу самое необходимое, с остальными поступай как хочешь. Давай обойдемся без пошлых скандалов и дележек. Я все оставляю тебе с условием, что никогда ты не будешь пытаться заставить меня содержать этого ребенка.

Оксана, застигнутая врасплох его предложением, только потерянно молчала.

— Будем считать, что договорились. Кстати, забыл сказать, что я оформляю все через ЗАГС, там упрощенная процедура и занимает гораздо меньше времени. — Он все же решился, посмотрел ей в глаза и чуть не задохнулся, увидев в них сумасшедшее отчаяние, шальную мольбу и какую-то робкую надежду на чудо. Эти глаза по-прежнему обладали над ним особой магической силой: заколдовывали, завораживали, заклинали. Она даже сейчас была лучше всех известных ему девушек, гораздо обольстительнее и заманчивей. В этот момент он возненавидел мать, которая разрушила спокойную, размеренную жизнь своими фотографиями и заверениями, что ребенок, которого носит Оксана, не его. Он не верил до последнего. И не поверил бы никогда, не приди Оксана в парк откупаться. Кто знает, как бы все сложилось, не заметь он ее там, в одеянии старушонки, с больным, как у прибитой собачонки, взглядом. Кто знает…

Оксана, словно прочитала эти мысли, потянулась к нему, чтобы стиснуть его в объятиях, не отпускать больше от себя. Ей показалось, что в какую-то долю секунды в его глазах мелькнуло колебание, но тут же Валера непроизвольно отступил на несколько шагов. Он не сможет ее простить. Как бы ни хотел, не сможет. Не сможет переступить через себя и снова поверить предавшему его человеку. Называйте это как хотите: гордостью, самолюбием, заносчивостью, ему от этого не легче. Два противоположных чувства разрывают его сердце надвое. Ненависть и пробудившая ненависть любовь.

Оксана будто испытала на себе бушевавшие в нем страсти, как-то разом съежилась, сжалась, словно в ожидании удара, и, отвернувшись в сторону, неожиданно даже для себя рассмеялась. Смех ее больше походил на рыдания и отдавал отчаянием, безнадежностью и болью, пронизанной сухой полынной горечью. Все ее тело конвульсивно задергалось, огромный живот судорожно затрясся.

Валера опешил:

— Тебе плохо?

— Нет, хорошо, — бросила она и снова затряслась от истеричного смеха.

Валера себя чувствовал так, будто его сейчас схватит удар, а эта чертовка смеялась. Он не выдержал и, чтобы как-то прекратить это, зло и отрывисто бросил:

— Я даже и не думал, что ты будешь так счастлива. Рада, что от меня избавилась?

— Жить как-то надо, — судорожно вздохнув, ответила она, смотря куда-то мимо и наконец перестав смеяться.

— Да нет. Мне почему-то кажется, что здесь дело совершенно в другом, ты меня просто никогда не любила. — Это был подлый удар, ниже пояса, но ему захотелось сделать ей так же больно, как было больно и ему самому. До него не доходило, что ей во сто крат хуже. Она не знала, что делать. Извечный вопрос русского человека: что делать? Выть, как смертельно раненная волчица? Биться в исступлении головой об пол? Лезть, как умалишенная, на стену? Ее безмятежность улетучилась незамедлительно, стоило только Валере появиться на пороге квартиры. А теперь он бросал ее, тот единственный в мире человек, ради которого она была готова пожертвовать всем. Для которого она хотела стать травой, расстилающейся у ног, свежим воздухом после летней грозы. Она была готова раствориться в нем без остатка, быть песком на пляже, таким же молчаливым и терпеливым. Песком, который топчут, а он молчит, который пинают, а он не обижается.

— Когда любишь по-настоящему, прощаешь все, — ответила она ему невпопад и закрылась в ванной, чтобы не видеть, как открытый пустой чемодан на ковре постепенно забивается вещами. Слез не было, наверное, она выплакала все. Сухие спазмы рвали горло, переходя в нескончаемый кашель, забивавший дыхание. Она судорожно ловила открытым ртом воздух, бессильно упершись дрожащими руками в края раковины. Стоять было тяжело, отчего-то резко заболел живот, да так сильно, что на секунду даже помутилось в голове. Боль прошла быстро, но минут через двадцать вернулась и снова скрутила так, что Оксана, не выдержав, мешком опустилась на холодный кафельный пол. Голова у нее кружилась, в ушах стоял тонкий, комариный звон. Ей показалось, что она умирает, что ничего уже больше не будет и последнее, что она видит перед смертью, — это пол из метлахской плитки в ванной комнате. Темные и светлые квадратики.

Валера ушел по-английски, не прощаясь. Поравнявшись с неплотно прикрытой дверью в ванную, он немного замедлил шаг, но, услышав слабый стон, тихо, на цыпочках, направился к выходу. Ему даже в голову не пришло, что жене нужна помощь. Он думал, что она показушно льет слезы, и не собирался ее утешать. «Пусть помучается, она это заслужила», — злорадно подумал он, тихо прикрывая за собой дверь. Где-то внутри его жило желание убить ее собственными руками, взять за хрупкую шейку и придушить, чтобы она, корчась в смертных муках, поняла, что наделала. Это желание жило помимо его воли и только усиливалось от ее слез, пугая его самого своей настойчивостью. Он боялся сорваться, боялся не выдержать и покалечить ее. Наверное, как и в каждом мужчине, в нем говорил инстинкт первобытного человека, охраняющего свое жилище и самку от посягательства другого самца. В нем словно что-то сломалось, какой-то отлаженный механизм дал сбой, выпустив на волю неведомые ему самому чудовищные желания.

Оксана слышала его торопливые шаги, но сил позвать и остановить его у нее не осталось. Боль была такой сильной, что в какой-то момент она отключилась, просто потеряла сознание. Очнулась от холода. Прислушалась к себе, схватки отступили. Оксана медленно поднялась и на подгибающихся ногах побрела к телефону.

— Мама, мне плохо, — еле выговорила она в телефонную трубку. — И страшно. Кажется, я рожаю.

— Как часты схватки? — деловито поинтересовалась мама.

— Где-то раз в полчаса, — подсчитала Оксана.

— Еще не скоро. Скорую вызывать не будем, я успею тебя отвезти сама. Не волнуйся, собирай потихоньку распашонки-пеленки, я скоро буду.

Оксана встретила ее в дверях с дорожной сумкой в руках. Анна Вячеславовна перехватила дочерину ношу:

— Машина у подъезда, вызывай лифт, а я пока закрою квартиру.

— Мам, дверь на защелке, просто хлопни, — подсказала Оксана, видя, как мать лихорадочно шарит в сумочке в поисках ключа. Лифт уже остановился на их этаже, приветливо распахнув двери. Оксана с улыбкой наблюдала за матерью. Было видно, что женщину колотит от волнения, хотя она усердно старается не показать этого.

— Смешно, но я волнуюсь, — заметив насмешливый взгляд дочери, призналась Анна Вячеславовна. Оксана не успела ничего ответить, ее лицо разом побледнело, губы скривило гримасой боли, на лбу выступила испарина. Она грузно оперлась на стену, переживая приступ. Анна Вячеславовна взглянула на часы, деловито отсчитывая время. Наконец лицо Оксаны стало обычным, и она, тяжело оттолкнувшись от стены, вошла в лифт.

— Пока идет все нормально, схватки кратковременные. Времени у нас вагон и маленькая тележка, — произнесла Анна Вячеславовна, успокаивая одновременно и себя и дочь.

На улице было тихо, так, как бывает только ночью, когда город берет временную передышку, чтобы с утра с новыми силами пробудиться к форсированному движению. Слышно было, как хрустела хрупкая наледь под ногами, как с крыши дома, звонко щелкнув, сорвалась сосулька и звучно разбилась о мерзлую землю, прорезав воздух тонким свистом. Слышно было, как в подвале хрипло и тягуче распевали коты, празднующие традиционные весенние свадьбы, на кронах деревьев возбужденно каркали вороны, разбуженные среди ночи непонятными шумами.

В машине схватки повторились еще два раза. Оксана только легко постанывала, но переживавшая за дочь Анна Вячеславовна гнала как бешеная. Она уже жалела, что не вызвала «скорую». Случись роды в дороге, специализированная помощь была б как нельзя кстати. Она бросала украдкой взгляд в зеркало, видела в глазах дочери скрытую боль, и ей было не по себе. Она крутила виражи на скорости под сто шестьдесят километров по городу и молила Бога только о том, чтобы по дороге не попался бдительный гаишник со своей полосатой палкой. Им повезло, они попали на зеленую улицу, и никто, кроме одинокого молчаливого месяца, господствующего среди светящихся звезд на беспредельном небе, не наблюдал за бешеной гонкой.

В больнице Оксану сразу проводили внутрь, а Анна Вячеславовна осталась в приемном покое оформлять документы, составлять опись вещей и расписываться на разных бланках.

Нянечка участливо утешала ее, видя дергающееся лицо, даже предложила посидеть в приемной после оформления всех формальностей, хотя это было с ее стороны грубейшим нарушением внутренней дисциплины. Анна Вячеславовна отказалась.

— Не тревожься, милая, все будет хорошо. Езжай потихонечку домой, вздремни, а утречком позвонишь.

Словоохотливая старушка с постаныванием и потешным кряхтением встала с массивной деревянной табуретки, покрытой белой краской, этакого деревенского раритета, неведомо как оказавшегося в городской больнице, и проводила ее до дверей.

— Коли захочешь вернуться, звякни в звоночек, — на прощание певуче посоветовала она и неспешно загремела железками, прилаживая металлический засов на место.

Анна Вячеславовна вышла на улицу, сошла со ступенек крыльца, взглядом отыскала машину и медленно побрела к ней. Силы ее оставили моментально, пережитый страх ударил по всему телу, сделав его непослушно-ватным. Женщине захотелось заплакать, так, как она плакала когда-то в детстве, безутешно и горько всхлипывая, громко захлебываясь слезами. Непонятная, странная судорога внезапно встряхнула ее тело, морозным ознобом пробежав по мышцам, страх поселился внутри неприятным холодком. Она не удержалась и тоненько всхлипнула, но уже через минуту нашла в себе силы, чтобы успокоиться. Все будет хорошо, и никак иначе. Просто не может быть плохо. Судьба не оставит ее одну, не отнимет у нее последнее, что осталось, — дочь. Судьба уже отняла у нее мужа, оставив вдовой в сорок пять лет. И вообще, она не имеет права думать о плохом. Слова и думы обладают своей душой и могут материализоваться, поэтому она должна улыбаться и ждать появления внука.

Брелком сигнализации она открыла машину, отворила водительскую дверцу, привычно устроилась в кресле и повернула ключ зажигания. Автомобиль, по обыкновению, фыркнул и ровно загудел, прогревая мотор. Она потянулась к бардачку, вытащила сигареты и закурила, но это доставило мало удовольствия. Наверное, от долгого лежания в машине табак отсырел и испортился, вкус у сигарет стал противным. Сделав пару затяжек, она затушила сигарету в пепельнице и, посмотрев на часы, медленно тронулась с места. Было четыре часа утра. У приемного покоя остановилась еще одна машина, началась стандартная, отлаженная годами процедура.

— Дай пять рублей, дай пять рублей, дай пять рублей, — монотонно повторяла толкающая кушетку неопрятного вида санитарка. Вообще она вызывала неприятное чувство: непостижимого бело-серого оттенка изжеванный халат, полы которого были откровенно грязными, испитое, мятое лицо, забористый запах перегара, волнами накатывающий на Оксану, когда женщина открывала рот.

— У меня нет с собой, — тихо ответила Оксана на очередную просьбу-требование.

— Ну, тогда и катись сама, — неожиданно буйно взъярилась женщина и с силой оттолкнула от себя каталку.

Оксана в испуге зажмурила глаза: белая стена с закрытыми массивными воротами грузового лифта приближалась угрожающе быстро. Сил спрыгнуть с каталки после родов у Оксаны не осталось, и она только крепко вцепилась в дерматиновые края несущейся тележки в ожидании удара. Но остановка получилась неожиданно мягкой.

— Михаловна, сука старая, ты что опять творишь? — на весь коридор раскатился басовитый грозный окрик. Оксана открыла глаза. Каталка стояла в нескольких сантиметрах от стены, удерживаемая полноватым низеньким доктором в круглых очках, с бородкой клинышком.

— Не виновата я, сорвалась тележка и покатилась сама. Не смогла я ее догнать, — издали залебезил испуганный голосок.

— Врешь! — безапелляционно постановил медик с обманчиво добродушной внешностью доктора Айболита. — Бегом сюда, — приказным тоном позвал он санитарку и нагнулся к Оксане: — Испугалась, голубушка? — Властные нотки в его голосе в один миг исчезли, словно это не он только что кричал, уступили место ласковым интонациям. Он разговаривал с Оксаной, как говорят с больными детьми: заботливо и нежно.

Оксана робко улыбнулась и еле слышным шепотом ответила:

— Немножко.

Врач погладил ее по голове, едва дотрагиваясь до волос, подбодрил:

— Все будет хорошо.

До Оксаны снова донеслась волна перегара. Этот же вал, наверное, накрыл и доктора, он недовольно поморщился и, грозно глядя на подбежавшую женщину, негромко сказал:

— Отвезешь в палату, а потом зайдешь ко мне в кабинет.

Оставшуюся дорогу санитарка сердито сопела, но рот не открывала и везла Оксану, как стеклянный сосуд с драгоценной жидкостью. В палате она помогла ей перебраться на кровать и проворно исчезла вместе с каталкой. Как только за женщиной захлопнулась дверь, Оксана закрыла глаза и моментально провалилась в небытие. Сказались и ночное бодрствование, и роды: все это ее основательно вымотало. Она уснула так крепко, что не слышала, как привезли в палату еще одну роженицу, не почувствовала, как приходивший врач откинул одеяло, осматривая ее, даже пропустила первую грозу с оглушительными раскатами грома, ослепительными вспышками молний и хрустально чистыми каплями дождя, беспорядочно перечертившими больничные окна и весело барабанящими по жестяному подоконнику.

Очнулась она оттого, что кто-то легко теребил ее за плечо. Она с трудом разлепила веки и увидела наклонившуюся к ней молоденькую девчонку в коротком белом халатике, выгодно подчеркивающем фигурку.

— Просыпайтесь, мамочка. Ребенка кормить пора, — мило улыбнулась она Оксане и протянула ей туго спеленатый кулек из байкового одеяла в сине-белую клетку. Оксана спешно приподнялась на кровати, взяла протянутый сверток с выглядывающим сморщенным красным личиком. Сердце, словно подстегнутое, убыстрило ход и беспокойно забилось. Несколько секунд Оксана внимательно смотрела на мирно спящего младенца, потом тревожно перевела взгляд на уходящую медсестру:

— Это не мой ребенок. — Ее смятенный голос остановил девчушку в дверях. Она стремительно развернулась и на одних носочках подбежала к Оксане.

— Не может этого быть. — В серьезных серых глазах светилось неприкрытое изумление, высоко поднятые брови сложились домиком. Она ловко перехватила ребенка у Оксаны, положила на высокий столик у окна и резкими отработанными движениями распеленала одеяло. Бросила беглый взгляд на маленькую клеенчатую бирочку зеленого цвета, завязанную на крохотной ручонке, и залилась краской.

— В самом деле, не ваш. — Ее смущение было таким неприкрыто-детским, что Оксана, до этого укоризненно смотревшая в ее сторону, только громко вздохнула. Медсестра метнулась к соседней кровати, где одиноко лежал еще один младенец, быстро распеленав, пробежала глазами по бирке и принесла его Оксане. — Простите, совершенно случайно перепутала с ребенком вашей соседки.

— Ничего, — тихо, осипшим, совершенно неслышным голосом ответила Оксана. В этот короткий миг ей вдруг сделалось страшно. Страшно от ощущения потери, страшно так, что во рту все высохло от предчувствий, в висках застучала, заколотилась боль, остро сжало горло.

Девчушка заметила, что ей стало не по себе, снова подняла брови домиком, отчего на лбу у нее образовалась тоненькая ниточка — морщинка, склонила голову набок и, стараясь оправдаться, зачастила:

— Извините меня, я случайно. Честное слово, это первый случай в моей практике. Сама не понимаю, как я могла перепутать.

Смущенная девчушка что-то лепетала в свое оправдание, но Оксана ее почти не слышала. Волна умиротворения разлилась у нее в сознании. Она с жадностью вглядывалась в крохотное личико, восхищаясь кнопочкой-носом, пухлыми щечками и ямочкой на подбородке. Ребенок спал, его крошечное личико морщилось во сне. Ей захотелось из всех сил прижать его к себе, но она сдержалась и только легонько провела по лицу рукой, нежно касаясь ладонью бархатистой кожи, впитывая в себя новые ощущения. Ребенку это не понравилось. Он открыл глаза, моргнул и остановился взглядом на Оксане. Глаза были темные, изумительного густого синего цвета, в них была какая-то сонная глубина. Ребенок еще несколько раз моргнул, зевнул и закряхтел. Ему надоело бессмысленное любование, он хотел есть и, недовольно ворохнувшись в тугом коконе, сначала капризно скривил губы, а потом, открыв беззубый ротик, громко закричал от негодования. Оксана торопливо приложила его к груди и, когда он замолчал, довольно зачмокав, услышала, как девчушка спрашивает:

— А как вы догадались, что это не ваш ребенок? Я же первый раз его на кормление принесла. — На ее лице появилось странное выражение: смесь удивления, задумчивости и невольного интереса.

— Если б я знала как, — недоуменно вздернула брови Оксана. — Просто интуитивно поняла, что это не мой сын. — Откуда она знала, Оксана и себе не могла сказать, но она знала — и все.

— Одна узнает своего ребенка чуть ли не по запаху, вторая — даже не хочет видеть. — Девушка нахмурилась, и на ее лице появилось строгое выражение, разом сделав ее на пару лет старше.

Оксана вопросительно посмотрела на девушку.

— Соседка ваша. Стоило мне показаться в дверях, она пулей из палаты выскочила, даже притронуться к малышу не захотела. Еще на обходе врачам заявила, что отказывается от ребенка и хочет отдать его в детский дом.

Оксана замерла от услышанных слов, рот ее смешно приоткрылся от изумления. Она почувствовала, что волна жалости к малышу, которого она недавно держала в руках, буквально захлестывает ее.

— Почему? — спросила она, голос ее дрогнул.

— Сказала, что не собирается губить жизнь из-за одной ошибки.

— Ошибки? — искренне изумилась Оксана.

— Такая девица заносчивая, — охотно пояснила медсестра. — Заявила, что рассчитывала удачно выйти замуж, но отец ребенка уехал в Америку и пропал. У нее не хватило ума и ловкости избавиться от ребенка раньше, пришлось таскать его в себе, но теперь он ей не нужен. Представляете? — Румянец негодования вспыхнул на юном серьезном личике девушки. — Она, видите ли, очень молода, у нее все впереди, — передразнила она с язвительной усмешкой. — Ненавижу таких девиц, — добавила она и сжала руки. Этот жест был выразительнее всяких слов.

Ребенок жалобно ныл, но Наташа не собиралась его кормить. Рисковать фигурой ради куска мяса весом в три килограмма она не собиралась. Она не воспринимала этот спеленатый шевелящийся сверток как своего ребенка. Если честно, она вообще не любила детей и не собиралась брать это маленькое существо домой. Менять вечно мокрые пеленки и слушать нескончаемый крик — увольте. Это не ее заботы, пусть даже это и ее собственный ребенок.

Наташа сразу поняла, что она одна против всех, и не испытывала по этому поводу ни малейших сожалений. Разве могли они понять ее, эти медики, работающие днем и ночью за смешные деньги? Или эта ее соседка-идеалистка? Пусть они засунут свои принципы в одно известное место. Она будет поступать так, как выгодно ей. Она не собирается всю жизнь считать копейки от зарплаты до зарплаты и стариться раньше времени. У нее не было никаких угрызений совести, когда она обманывала Оксану, наоборот, она чувствовала радость оттого, что смогла одурачить эту наивную клушу, и даже презирала ее за то, что та не раскусила ее истинных намерений.

Мало ей своего ребенка. Вот где дура непроходимая. Пусть тащит двоих, своего и ее, Наташиного, сына, раз такая жалостливая. А Наташа еще собирается пожить для себя, устроить нормально свою жизнь, подцепив папика побогаче. А с таким довеском, как сынок, мечтать об удачном замужестве не стоит.

А Оксанка — лохушка лохушкой! Не пиши отказную от ребенка. Со временем поймешь, что совершила глупость, но ничего исправить будет нельзя. Отдай его мне, я буду воспитывать как своего сына, а как только поймешь, что он тебе нужен, верну. «Как же, будет он мне нужен, как собаке пятая нога». Наташа и забеременела, только чтобы привязать к себе Олега, да и то потому, что у него уже была квартира, машина и работа в солидной западной компании. А он как уехал в Америку, так и пропал в этой своей Силиконовой долине. И неизвестно, вернется ли вообще. А в таком случае этот орущий и визжащий кусок мяса ей ни к чему. Пусть наивная Оксанка ищет ей оправдания: у Наташи послеродовая депрессия. Ага, как же. Депресняк у нее. Обхохочешься. Конечно, если б Олег был рядом, она бы сыграла роль заботливой мамочки, какие проблемы, но Олега нет рядом уже восемь месяцев, и неизвестно, когда появится. А она еще не выжила из ума, чтобы отказывать себе в удовольствиях ради сомнительного будущего благополучия.

И на что Оксанка рассчитывает? Муж бросил, она одна с ребенком, да еще и ее, Наташиного, забирает. Нашлась мать Тереза. Хоть бы хны, кормит обоих мальчишек: и своего и ее, Наташиного. «Представляю, как через полгода завоет, посмотрев в зеркало на свою грудь. Одно слово: дура!»

Оксана, покормив, отдала малышей пришедшей медсестре и легла на кровать, отвернувшись к стенке. У Наташи было странное злое лицо, точно она втихомолку посмеивалась над ней, Оксане не хотелось смотреть в ее сторону. С такими женщинами ей не приходилось сталкиваться в жизни. Разве только передачи по телевидению, да и то Оксана никогда их толком не смотрела. Она не могла понять, как можно не любить того, кто является частью тебя? Того, кого ты создала, того, кому ты дала жизнь.

В палате было прохладно, и она натянула одеяло до самого носа. Солнечный лучик упал на стену в ногах кровати, и Оксана стала наблюдать за ним. Он двигался медленно-медленно, словно живой. Время шло, солнечный лучик прополз полстены, а в палате стояла мертвая тишина, нарушаемая только шагами из коридора да поскрипыванием металлических пружин кроватей. Оксана твердо решила: завтра пойдет к главврачу.

В маленькой ординаторской, кроме них двоих, никого не было.

— Ты подумай, сама в этой жизни на птичьих правах, куда тебе еще второго ребенка?

— Я справлюсь. — Оксана умоляюще смотрела на главврача. — Я не могу от него отказаться. И потом, вдруг Наташа одумается, ей будет легче его найти. А так — затеряется по детским домам, и все. А Наташка потом будет волосы на себе рвать, когда поймет, что наделала.

Врач участливо смотрел на молодую женщину сквозь очки, но почти не слышал, что она говорила с такой горячностью. Про себя он уже давно решил, что не будет препятствовать, действительно, для ребенка будет гораздо лучше оказаться в семье, а не в доме малютки. Сколько прошло через него мамаш, отказывающихся от своих детей. То мать слишком молода, то наркоманка или алкоголичка. Были благополучные дамы, которым ребенок мешал строить карьеру. И даже одна семейная пара, заявившая, что ребенок получился случайно, они его не планировали и еще не готовы стать родителями. Хотя обоим супругам было хорошо за тридцать. Он им тогда нагрубил, порекомендовал пройти стерилизацию, чтобы такие, как они, уроды не имели возможности размножаться.

А такое вот чудо впервые в его практике. Он даже и не предполагал, что на свете еще остались такие люди: чистые, невинные душой, способные на безграничную любовь и самоотверженность. Наше время сделало людей циничными и пошлыми, добродетель в этом мире и гроша ломаного не стоила. Честность, искренность они скрывали, как что-то позорное, стыдное… Он так глубоко ушел в свои мысли, что не заметил, когда она замолчала, и очнулся, услышав судорожные всхлипы. Она плакала, но плакала не истеричными, а какими-то беспомощными, беззащитными слезами, такими, которых мужчины боятся больше всего на свете.

— Ну-ну, не надо разводить сырость. — Он взял ее руку в свою и по-дружески сжал. — Я просто думаю, как все оформить без лишней волокиты. Не волнуйся, голубушка, решим вопрос положительно. Есть у меня нужные люди, ради такого случая придется потревожить.

— Правда? — Столько надежды было в этом предательски подрагивающем голосе, что у него захолонуло сердце.

— Такими вещами не шутят, логично?

— Логично, — согласилась Оксана и прижала ладони к горящим щекам. — Стыдно, разревелась, как девчонка. Простите.

— Добрые дела делать никогда не стыдно, — подбодрил ее он. — Ступай в палату и больше не нервничай, сделаю все, что в моих силах, и даже больше.

В палате Наташа поспешно собирала вещи в сумку: тюбик с зубной пастой, щетку, косметичку. Скомкала и швырнула полотенца, большое махровое пришлось утрамбовать рукой. Как же ей надоели сюсюкающие мамочки и осуждающие взгляды медперсонала! Она собиралась уйти тихо, так, чтобы никто не заметил, а прежде всего — эта придурочная соседка, наивная мать Тереза. Но не удалось.

— Тебя выписали? — от дверей поинтересовалась вернувшаяся Оксана.

Наташа не ответила. Она натянула шерстяной свитер через голову, а больничный халат небрежно кинула на спинку кровати. Тяжелая, застиранная байка не удержалась на гнутой хромированной дуге и с шумом плюхнулась на пол, где и осталась лежать бесформенной кучей. Прошла, села на свою кровать и уже оттуда спросила:

— Уходишь?

— Да, — односложно бросила Наташа.

— А ребенок?

— Ребенок, ребенок, — зло взорвалась Наташа. — Не нужен, поняла? — почти по слогам прошипела она Оксане. — Отстань! Сколько можно повторять, я написала отказную, она у главврача. — В палате повисло молчание.

Через несколько минут Оксана решилась:

— Наташ, я была у главврача.

Наташа обернулась и вскинула брови, демонстрируя удивление:

— Ну и?..

— Я хочу его забрать, — тихо пояснила Оксана.

— Да делай ты что хочешь. Мне без разницы.

— Даже имя ему дать не хочешь?

— Слушай, ты по-русски понимаешь? Я сказала, мне он по барабану. И вообще, что тебе от меня надо?

Оксана пожала плечами:

— Собственно, ничего.

— Ну и не лезь, — буркнула под нос Наташа, натягивая джинсы.

Оксана сделала еще одну робкую попытку:

— Наташ, я подумала, вдруг ты захочешь узнать, как растет малыш…

— Не захочу, — грубо оборвала ее уже одетая соседка.

Но Оксана не сдавалась. Она быстро написала в записной книжке номер своего домашнего телефона, выдрала листок и протянула Наташе:

— Возьми на всякий случай.

Та с неохотой бросила листочек в сумку:

— Бывают же такие зануды, — и ухмыльнулась от дверей: — Прощай, многодетная мамаша. Желаю успехов на трудном поприще воспитания юного поколения.

Оксана не стала отвечать, молча проводила Наташу глазами и, когда за ней захлопнулась дверь, отвернулась к окну. Ей казалось, что в ее голове группа маниакальных танцоров исступленно отбивает ритм чечетки. Сдерживаемые эмоции заставили сердце биться в бешеном темпе, неистовыми толчками выбрасывая кровь. Она сжала виски руками, чтобы унять зачастивший пульс, и автоматически бросила взгляд в окно. Там, внизу, на улице, шумно толпились посетители: мужья, родители, маленькие дети. Все, кто пришел навестить рожениц. Одни уходили, попрощавшись, другие подходили, шумно кричали, и голоса их гулко взмывали и находили жен, дочерей, матерей. Они приветствовали друг друга широкими жестами, улыбались, старались перекричать друг друга, подскакивали, выражая бурный восторг, видя сморщенное, красное личико младенца. Казалось, сам воздух, тяжелый и теплый от испаряющихся на глазах остатков снега, был пронизан добротой, любовью и счастьем. Ей до боли захотелось глотнуть его, и она открыла форточку. В затхлый воздух палаты ворвался свежий, влажный ветерок. Запахло тополями, отсыревшими смолистыми деревьями и весной. В палату вторглись несмолкающий птичий гомон, шум проезжающих по шоссе автомобилей и счастливый мужской голос, который надсаживался во всю мощь легких:

— Люся!!! Я тебя люблю!!!

Оксана видела, как Наташа выбежала из-за угла здания, уже одетая в яркую красную куртку и легкомысленный берет, еле держащийся на распущенных волосах. С высоты пятого этажа она казалась крохотной, как игрушечная кукла Барби с непропорционально длинными ногами. «Наверное, сапоги на метровых каблуках», — насмешливо усмехнулась Оксана. Она следила, как Наташа миновала больничные ворота, пересекла проезжую часть и, остановившись у кромки тротуара, голосуя, вытянула руку. Почти сразу же огромный черный джип, мчавшийся до этого на полной скорости, вильнул, притормаживая, и через секунду помчался вдаль, унося с собой девушку модельной внешности.

Автомобиль давно скрылся из вида, но Оксана все смотрела на дорогу, смутно надеясь, что Наташа вернется. У нее в голове не укладывалось, как можно предавать то, что было девять месяцев частичкой тебя, свою собственную плоть и кровь. Она задумалась и не услышала, как тихонько скрипнула дверь, пропуская входившего в палату человека.

— Оксанка, с ума сошла! Холодно еще, весна поздняя, апрель, еще снег не стаял. Быстро отойди от окошка, моментально продует!

Она испуганно вздрогнула, когда ее тронули за плечо.

— По городу грипп ужаснейший гуляет, у нас больница на карантине, а она с голыми коленками у открытой форточки, — причитала за ее спиной нянечка. Нянечку в отделении все звали по отчеству, Макаровна. Маленькая, кругленькая как колобок, с вечными очочками на носу, она в свое дежурство всегда приносила огромную холщовую сумку, где в шуршащей бумаге остывали пирожки домашней выпечки. Макаровна угощала ими молоденьких мам, приговаривая: «Вы же молодые, скоро и забудете, что такое настоящие домашние пирожки».

У Макаровны никого не осталось на этом свете: дочь с зятем и внуком погибли в одночасье, попав в автомобильную катастрофу. И теперь всю нерастраченную любовь и нежность она несла своим подопечным.

— А что это, козы твоей халат валяется? И вещичек не видно? — Макаровна закрыла форточку и недоуменно осматривала палату.

— Наташа ушла, — произнесла Оксана тихо и серьезно.

— Сбежала?! — ахнула старушка, смешно всплеснув руками. — Ох и непутевая девка. Курва, одним словом, прости меня, Господи, ох и курва. Надо Викентию Анатольичу сказать, ведь, поди, и не знает. Ох и курва, — бормотала Макаровна, давая точную оценку сбежавшей.

Оксана невольно улыбнулась: Макаровна, когда ругалась, выглядела очень забавно. Круглое личико хмурилось в грозной гримасе, из-за очков сердито сверкали глаза, кончики платка, узлом завязанного под подбородком, вздрагивали в такт размашистым шагам, которыми нянечка пересекала комнату. Она собрала в охапку оставшееся после Наташи белье и, тихо бубня под нос, ушла.

Оксана залезла под одеяло, свернулась клубочком, немного полежала с закрытыми глазами и незаметно для себя уснула. Она не слышала, как вернулась Макаровна и застелила чистым бельем освободившуюся койку. Нянечка старалась ходить тихо, на цыпочках, но грузное тело слушалось плохо, и пару раз она спотыкалась, производя невообразимый, по ее мнению, шум. Она испуганно оглядывалась на спящую, но Оксана мирно посапывала, не реагируя ни на скрип старых рассохшихся половиц, ни на тяжкую поступь Макаровны. Заглянула дежурная медсестра, оставила на тумбочке направления на сдачу анализов крови для выписки, но будить не стала. Оксана спала, и, наверное, впервые за долгое время ничто не могло нарушить ее внутренней тишины и покоя. Она спала, как спят новорожденные дети: глубоко, умиротворенно и сладко. И снилось ей что-то непонятное, но хорошее и светлое.

Выписывали Оксану с двумя малышами. Главврач сделал невозможное: за три дня оформил документы, которые Оксана собирала бы сама в лучшем случае полгода.

Дни полетели с безумной быстротой. Хорошо, что первый месяц малыши просыпались редко, в основном чтобы поесть, это позволило Оксане немного восстановить силы после родов. Мама перебралась к ней и возложила изрядную часть забот на себя. Жизнь понемногу начинала налаживаться. Только в финансовом плане приходилось все туже. Накопления таяли с невероятной стремительностью: пеленки, распашонки, детское питание — все траты пришлось удвоить.

Сегодня Оксана еле волочила ноги. День выдался суматошным и совсем невезучим. С утра она была в больнице, выписывала направления для получения питания на молочной кухне, потом относила заверенные бумажки. Заскочила домой, покормила и перепеленала малышей — и снова в собес с кучей новых бумаг на пособие. Пособие получить не успела, закончились деньги. Она напрасно простояла в очереди почти час, испуганно выпрыгивая каждые пять минут на улицу, где под навесом в коляске спали малыши под присмотром торгующей семечками старушки. Она заикнулась, чтобы ее пропустили без очереди, но толпа возмущенно заревела, задавив ее робкий голосок своей мощью. Обычно беготню по инстанциям брала на себя мама, но сегодня у нее в школе была очередная проверка из роно, проигнорировать которую она не могла. Отложить хождение по инстанциям на другой день было невозможно: именно на сегодня было назначено рассмотрение ее бумаг сановными чиновниками из отдела соцобеспечения.

От усталости внимание затупилось, Оксана не заметила лужу и очнулась, только когда вода хлынула в туфли. Дожди шли почти каждый день, и земля, донельзя насыщенная влагой, не могла впитать в себя всю воду. Излишки скапливались на поверхности и превращались в стоячие лужи. Оксана заспешила, толкнула коляску посильнее, та несуразно подпрыгнула на какой-то кочке, выскочила из воды, проехала пару метров и, издав неприятный скрежет, застопорилась, неуклюже накренившись набок. Оксана выбралась из лужи и обессиленно остановилась. Колесо. До дому было рукой подать, но дотащить коляску казалось немыслимым. Этот день вымотал ее до конца. Хорошо хоть, малыши вели себя спокойно. С сыновьями повезло: крепкие и мирные.

— Сейчас, ребята, немного передохну, и домой, — сказала она скорее себе, чем им, и тяжело вздохнула.

— Помочь? — раздался сзади дружелюбный голос. Оксана испуганно вздрогнула, она не заметила подошедшего мужчину.

— Напугал? — с улыбкой спросил он у обернувшейся Оксаны.

— Немножко, — растерянно кивнула она в ответ.

— Да у вас тут серьезная авария. — Он уже рассматривал колесо, трогая его руками.

— Испачкаетесь, — робко заметила Оксана.

— Ерунда, — отмахнулся незнакомец. — Сможете пару секунд подержать коляску, я колесо поставлю на место?

— Да, да, конечно, — поспешно ответила Оксана.

Через пару минут коляска резво катилась по тротуару, ведомая мощной мужской рукой. Только колесо тихонько поскрипывало.

— Надо бы его смазать, чтобы не скрипело. У вас есть машинное масло?

— Не знаю, — неуверенно пожала плечами Оксана. — Наверное.

— Чтобы не сомневаться, я завтра сам принесу и смажу. Вы же всегда в три часа выходите гулять с малышами?

Оксана нахмурилась и настороженно посмотрела на него:

— Откуда вы знаете?

— Да не пугайтесь так, — добродушно рассмеялся он. — Я в это время собаку свою выгуливаю и часто вас вижу. Я живу в соседнем подъезде, но вы никогда не обращаете на меня внимания. Даже здороваетесь как со столбом.

— Правда? — Оксана почувствовала, как краска стыда заливает щеки.

— Правда, правда, — поддразнил он ее с доброй усмешкой. И тут же спросил: — А кто у вас?

— А у меня как в кино: мальчик и еще мальчик, — рассмеялась Оксана.

— Два сына, мечта. Но на близнецов не похожи, такие разные.

— Двойняшки, — сухо ответила Оксана. — Один в папу, другой в маму.

Он сделал вид, что не заметил ее мгновенного отчуждения. Открыл дверь подъезда, помог втиснуть в узкое пространство коляску и попрощался.

Лифт не работал. Если не везет с утра, будет везти после обеда, эту оптимистическую мысль Оксане внушали с детства. Сегодня золотое правило не действовало. На кабинке красовался белый листок бумаги формата А4, на нем корявыми буквами было начертано: «Лифт не работает». А в правом углу витиевато подписано: «Администрация». От мысли о том, что придется тащить коляску на пятый этаж, у Оксаны заломило в висках.

— Не день, а сплошной кошмар, — бессильно выругалась она, примеряясь, как лучше зацепить коляску. Сделав несколько бесплотных попыток затащить ее в одиночку на лестницу, поняла бессмысленность затеи. С малышами тащить коляску вверх было верхом безумия, конечно, если не ставить задачу угробить карапузов. Оксана хмыкнула от пришедшей в голову мысли и, взяв малышей на руки, начала подниматься по лестнице.

Один из парней недовольно заворочался и жалобно всхлипнул.

— Тихо, тихо, скоро придем, — ласково поцеловала его Оксана.

Кроха как-то по-взрослому вздохнул, посмотрел на мать темными глазами и, словно поняв, как ей тяжело, не стал закатываться в плаче. Он зевнул беззубым ротиком, смешно наморщив нос, и стал прислушиваться к доносившимся из-за дверей заунывным звукам разучиваемой классической гаммы. В квартире жила пожилая учительница музыки, дававшая уроки на дому. Наверное, опять из очередного, приведенного родителями под конвоем оболтуса она пыталась вырастить великого маэстро. Этажом выше слышались звуки телевизора: показывали футбол, грубый мужской голос смачно осыпал бранью игроков за скверную игру. На четвертом вовсю гремел семейный скандал: с визгом и смачными оплеухами. И только на площадке их этажа было привычно тихо.

Календарь утверждал, что последний месяц весны подходит к концу, но весна почему-то не торопилась вступать в свои права. Она старательно маскировалась под осень, ежедневно поливая землю моросящим дождем — серым и безрадостным. Оксана посмотрела в окно и решила отменить прогулку с малышами. В такую погоду гулять — никакого удовольствия, а простуду можно подхватить запросто. Она еще не успела восстановить силы после вчерашнего променада. В квартире было тихо, сыновья спали, раздавшийся звонок показался оглушительным. Оксана со всей скоростью, на которую была способна, бросилась к входной двери.

— Иду, иду, — вполголоса крикнула из прихожей, только чтобы не звонили повторно, мальчики могли проснуться. Она торопливо открыла дверь и удивленно протянула: — Вы?

На пороге стоял вчерашний незнакомец. Он был красивым, просто неправдоподобно красивым: высокие мужественные скулы, мягкие каштановые волосы, серые дымчатые глаза, резкая линия рта. «Мужчина не должен быть таким красивым, это просто вызов женщинам», — подумала она. И удивилась, как она могла не замечать такое лицо: не слащаво плакатное, обладающее истинно мужественной красотой. Сердце Оксаны заколотилось — элементарное примитивное предостережение, но она сумела обуздать его.

Олег, в свою очередь, не говоря ни слова, тоже рассматривал молодую женщину. Она была одета в длинный шелковый халат, подхваченный на талии поясом. Тонкая ткань мягко обрисовывала фигуру, подчеркивая красоту и сексуальность. Он почувствовал, как у него пересохло во рту. Неожиданное желание опалило его жаркой волной, заставило смутиться. Видимо, он застал ее врасплох. Она выглядела испуганной и не совсем довольной. Ее русалочьи глаза казались огромными от удивления.

— Я не понимаю… — начала было говорить она и сделала попытку закрыть дверь, но он успел мягко перехватить ее руку.

— Не пугайтесь. Я хотел смазать колесо вашей коляски, но вы не вышли на прогулку. Тогда я набрался наглости и зашел к вам без приглашения.

Оксана потерла пальцами виски, словно пытаясь решить сложную задачу. От этого движения рукав халата съехал, обнажив тонкую руку до локтя. Олегу показалось, что он никогда не видел ничего более эротичного.

— Знаете, я думаю, что сейчас не самое подходящее время, — сказала она после недолгого раздумья и внимательно посмотрела на него.

Олег только сейчас заметил темные круги у нее под глазами.

— Это не займет много времени. Я не хотел причинить вам неудобство. Простите, что так получилось.

— Действительно, неудобно, — смутилась она. — Но… я вас совсем не знаю… А, ладно, проходите, грабить у меня все равно нечего. — Она бессильно махнула рукой, словно сдаваясь на милость победителя, и отошла в сторону.

Переступая порог квартиры, Олег понял, что с этого момента его жизнь изменилась. Собственно, это он понял еще раньше, когда встретился с ней взглядом, но осмыслил только сейчас. Пусть это и казалось невозможным, но с самой первой встречи, когда она скользнула по нему невидящим взглядом, кивком отвечая на приветствие, в нем жила непреодолимая потребность заботиться о ней, сделать ее жизнь счастливой и беспечной. Она была из тех женщин, в которых влюбляются раз и навсегда, хотя сама не сознавала этого.

Сама она считала, что стала практичной женщиной. Романтичные мечты и полеты фантазии — это не для нее, ей надо смотреть на жизнь рационально, чтобы не запутаться в жизненных проблемах. Тем более что ей было о ком заботиться. В ее жизни все было четко организовано, все, кроме отношений с мужчинами. Для них просто не осталось места.

Он специально тянул время, чтобы подольше побыть рядом с этой удивительной женщиной. Работы было минут на пять, не больше, но Олег старательно возился возле коляски уже полчаса. Он проверил пружины на всех колесах, подкрутил болтики на всех соединениях.

— Ну вот, пожалуй, и все, — сказал, уже не зная, как еще протянуть время.

— Спасибо, — просто поблагодарила она его, чуть повернула голову, и теперь ее лицо было рядом с его лицом, глаза смотрели в глаза, губы ощущали его дыхание.

Сердце опять ворохнулось — неожиданно остро и глубоко. Она чуть наклонилась к нему, а он привстал, и их тела коснулись друг друга. Прикосновение было случайным, но имело катастрофические последствия. Она почувствовала, как напряглось его тело, и что-то отозвалось в ней самой. Внезапно он взял ее лицо в ладони и поцеловал, прежде чем она отошла от шока и успела воспротивиться. Ее словно ударило током: горячий мужской рот, мощные и алчные руки, требовательные объятия. На мгновение ее тело, изголодавшееся по мужской ласке, страстно прильнуло к его телу, но какая-то толика сознания, оставшаяся холодной, заставила тут же отпрянуть. Ее лицо отражало бурю эмоций: оскорбленная и сердитая, ошеломленная и обиженная — она была самой прекрасной женщиной на свете, которую он только видел. Искры гнева били из ее глаз фонтаном, когда она сумела освободиться от его объятий, но голос звучал совершенно спокойно. Даже чересчур спокойно, с легким налетом презрения. Хотя это показное хладнокровие стоило ей огромного труда: ее обуревали противоположные чувства, а к горлу подступил ком. Но об этом она сейчас задумываться не собиралась, она будет думать позже, намного позже, а сейчас надо держаться подальше от этого человека. От его поцелуя желание наполнило кровь, сделало здравый смысл и логику неуклюжими и смешными, но усилием воли ей все же удалось совладать с собой.

— Этого делать не стоило, — произнесла она, стараясь обойти его, не прикоснувшись, хотя в тесной прихожей сделать это казалось немыслимым.

— Прости, я сам не понимаю, как это произошло. — Своим дурацким поступком он мог свести общение на нет. — Прошу, не сердись. У меня и в мыслях не было обидеть тебя, просто потерял голову. Конечно, ты не поверишь, но с самой первой встречи ты не идешь у меня из головы. Я влюбился как мальчишка! — Олег и не заметил, как в волнении он заменил официально-безразличное обращение на более сердечное. Он корил себя за поспешность, но что сделано, то сделано, теперь ее доверие придется завоевывать с большим трудом.

Оксана пыталась не вникать в его сумбурные слова. Она была не настолько наивна, чтобы верить таким спонтанным спичам. Чтобы такой видный мужчина обратил внимание на многодетную маму? Извините, это бывает только в сказках. Да и там у девицы-красавицы сначала веселый пирок да свадебка и только потом детишки.

— Очень хорошо, вы не хотели меня обидеть.

Она подошла к двери и открыла ее.

— Всего доброго, — сказала спокойным, ровным голосом и закрыла дверь за ним, щелкнув замком.

Он не смог уйти сразу. Минут пять топтался под дверью, как влюбленный неуклюжий подросток, не решаясь нажать на кнопку звонка, потом уныло побрел вниз по лестнице. Выйдя из подъезда, задрал голову и посмотрел на ее окна. Ему показалось, что дрогнула штора, мелькнул и исчез тонкий силуэт. Но это вполне могло показаться, тем более на такой высоте. Ни на что не надеясь, он помахал в ее сторону рукой и тихонько прошептал пришедшие на ум строки какой-то песни: «Я говорю вам «до свиданья» расставанье не для нас».

Оксана отвела взгляд от неторопливо удаляющегося мужчины. Влюбился как мальчишка — вспомнилось ей, и она улыбнулась. Что ни говори, а слушать объяснения в любви приятно любой женщине. Она обвела взглядом двор: на тропинке между редкими деревьями увидела две фигуры: высокий сухопарый мужчина в старомодной фетровой шляпе, с клетчатым пледом на плечах и женщина с идеально прямой спиной балерины. Рядом с ними брел черный лабрадор. Это соседи по лестничной площадке совершали обычную ежедневную прогулку со своей старой, бесконечно преданной собакой. От этого зрелища у нее улучшилось настроение. Что бы ни происходило, это всегда оставалось неизменным. Сколько Оксана помнила, эти трое в любую погоду выходили на неспешную прогулку. Такое постоянство могла поддерживать только любовь.

Поздно ночью Оксана с мамой сидели на кухне и держали семейный совет, разговаривая почти шепотом, чтобы не разбудить малышей. Почему-то ночью даже слабый голос кажется поражающе громким, может, из-за наступающей тишины, может, из-за тонких стен квартир-клетушек, звукоизоляция которых была и остается смехотворной. Город спал тихим полуночным сном, только двое подвыпивших приятелей все не могли расстаться. Их несвязное бормотание доносилось из открытого кухонного окна вместе с чистым холодным воздухом, но не мешало неспешной беседе.

— Не надо тащить на себе груз прошлого. Забудь все и поверь в новое счастье. Не стоит привыкать к статусу брошенной жены и матери-одиночки. Ничего нет в этом веселого, в одиночестве, — задумчиво заметила дочери Анна Вячеславовна.

— Я не одинока, у меня дети, — поспешно ответила Оксана. И эта поспешность выдала ее с головой.

Анна Вячеславовна поняла, что Олег затронул в сердце дочери какие-то струны, но она не хочет признаваться в этом. Она щелкнула зажигалкой, закурила сигарету, которую все это время вертела в руке, и подошла к открытой форточке. Хорошо это или плохо? Честно говоря, в глубине души она не верила в такие внезапные чувства, но чего только на свете не бывает? Разве не так было у нее в молодости? Когда она впервые увидела Оксанкиного отца, у нее даже голова закружилась. И, он тоже признался, что впал в ступор, как только встретился с ней взглядом: будто молнией пригвоздило к месту, не мог двинуть ни ногой, ни рукой. Она затянулась еще раз и, глядя в пыльное, не мытое с прошлого года окно, загасила наполовину выкуренную сигарету.

— В воскресенье, если будет тепло, помоем окна, — предложила она и, не дождавшись дочериного согласия, продолжила вяло текущий спор: — Не надо путать божий дар с яичницей. Ты молодая женщина, и в конце концов организм потребует свое. Ничего радостного в разводе нет, но всякую жизненную неудачу следует принимать как шанс начать все сначала. — Она приняла решение: дочери, чтобы прийти в себя, нужен красивый роман, сладкая сказка. Она встретится с этим человеком и попробует понять, что у него на уме. Романтические отношения Оксане не помешают, но в то же время ее дочь устала от переживаний, и новые волнения ей ни к чему, ее материнский долг — оградить своего ребенка от лишней нервотрепки.

— Мама, глупо грезить о прекрасном принце, который превратит твою жизнь в сказку. В нашей жизни приходится рассчитывать только на себя! — резонно заметила Оксана. Она уже успела убрать со стола и теперь, стоя у раковины, домывала посуду.

— Вот когда ты убедишься, что такой принц появился, ты забудешь обо всех этих постулатах напрочь. — Анна Вячеславовна и сама не поняла, почему она так старалась убедить дочь в чистых помыслах совершенно незнакомого ей человека. Может, потому, что считала, что жизнь состоит из черных и белых полос, меняющихся с мистическим постоянством, а черная полоса в жизни дочери затянулась до неприличия.

— Мамуля, да ты у нас романтик, — с легкой улыбкой повернулась к ней Оксана.

— Может, и так. Но я и правда верю, что в жизни каждому дается по заслугам. А тебя еще никто не любил так, как ты того заслуживаешь.

— Даже ты? — притворно нахмурилась Оксана.

— Лиса Патрикеевна, — наигранно возмутилась Анна Вячеславовна, — я говорю о мужчинах, а не о родительской любви. — Она опять машинально вытянула сигарету из пачки и с сожалением посмотрела на нее. — Привычка — вторая натура. Который год бросаю курить и все никак не могу решиться окончательно и бесповоротно. — В последнее время она начала курить еще больше. Раньше двух пачек хватало на неделю, а теперь она выкуривала почти целую за день.

— Бросишь, как же. Дымишь как паровоз. И какая в этом необходимость? — ворчливо заметила Оксана.

— Никакой, — легко согласилась Анна Вячеславовна. Она постукала кончиком сигареты по пачке и снова щелкнула зажигалкой. Глубоко затянулась, выдохнула в форточку дым и сказала:

— Я написала заявление. Ухожу из школы.

— У тебя неприятности на работе? — спросила Оксана осторожно.

— Нет, там все прекрасно, если можно применить это слово. Тонем потихоньку. — Она зябко передернула плечами и немного прикрыла форточку. Около полуночи снова пошел холодный дождь, прогнав со скамейки закадычных приятелей и сменив их бормотание на частую барабанную дробь капель по жестяному подоконнику. — Помнишь Софью Андреевну? — спросила она, обернувшись к дочери.

— Нашу англичанку? Мисс Софи? Конечно! Мисс Софи — это же мисс Совершенство, истинно английский стиль в одежде и поведении.

— Именно, — кивнула Анна Вячеславовна. — Она уже второй год работает в семье нового русского, обучает детей иностранным языкам. Месяц назад она мне позвонила и предложила ее заменить, условия прекрасные, семья интеллигентная. Вчера я дала согласие. Отработаю положенные законом две недели и стану гувернанткой. Классного руководства у меня нет, выпускных классов тоже, можно уходить со спокойной душой.

— Но, мама, ты же заслуженный учитель России — и в служанки?! Почему? — возмутилась Оксана.

Анна Вячеславовна пожала плечами:

— Ну, как тебе сказать? Во-первых, надоело получать незаслуженные выговоры. В школу идут не педагоги, а неудачники, не нашедшие места лучше. Уровень образования упал катастрофически. Дошло до того, что учителя позволяют себе приходить на урок в нетрезвом состоянии.

Во-вторых, не хочу смотреть, как ты выкручиваешься и экономишь на себе. Мальчишкам необходимо хорошее питание, витамины, а это требует денег. На наши сбережения, мою учительскую зарплату и твое пособие по безработице мы сможем протянуть еще пару месяцев, потом придется искать подработку. А это вряд ли будет квалифицированный труд.

— Мама, а ты задавалась вопросом: если это такое хорошее место, почему мисс Софи сама не хочет там работать?

— Это было первым, что я спросила. Мисс Софи выходит замуж за одного из друзей этой семьи.

— Мам, но вдруг тебе там не понравится? Нельзя жертвовать своей жизнью из-за детей.

— Глупышка, я ничем не жертвую. Я все хорошо обдумала: познакомилась с работодателями, условиями работы. В конечном итоге меня это предложение устроило. Загвоздка только в том, что мне придется жить в той семье и к тебе я смогу приезжать только один раз в неделю. Это меня тревожит больше всего. Одной тебе придется очень несладко.

— За меня не переживай, я справлюсь.

— Может, оставить тебе машину?

— Ни за какие коврижки! — испуганно замахала руками Оксана. — И как только могло это прийти тебе в голову? — У нее были права, но за руль она садилась в последний раз года три назад, если не больше. В тот день она чуть не сшибла человека, еле успела увернуться от столкновения с внезапно выскочившим на проезжую часть подвыпившим мужичком, и этого оказалось достаточно, чтобы вызвать страх перед машиной. Дрожащими руками Оксана еле довела автомобиль до дому и с тех пор ездила только в качестве пассажира.

Анна Вячеславовна вытряхнула пепельницу со скрюченными на дне окурками, залпом допила остывший чай с лимоном и взглянула на часы.

— Представляешь, второй час ночи. Заболтались мы с тобой. Даже забыли, что ночь отведена для сна, а не для бабьих пересудов. Спать, немедленно спать, — назидательным менторским тоном скомандовала она и, обняв Оксану за плечи, как маленькую, повела в спальню. Они привыкли рано ложиться и рано вставать, но, как ни странно, сегодня у нее сна не было ни в одном глазу. — Ты не против, если я почитаю? — спросила у дочери, включив ночник над изголовьем своей постели.

— Да нет, — сонным голосом пробормотала Оксана. В последнее время она засыпала, едва голова касалась подушки. И никакие посторонние помехи: свет, шум работающего телевизора за соседской стенкой, дребезжание трамвайных вагонов, маршрут следования которых проходил рядом с домом, — ей не мешали. Она реагировала только на возню карапузов в своих кроватках, остальное ее не будило. Чтобы облегчить ночные подъемы, они решили, что будут ночевать в одной комнате, Оксана на кровати, а Анна Вячеславовна на раскладном диванчике, который они с дочерью перетащили из гостиной, чтобы вставать по очереди к малышам.

Анна Вячеславовна так и не смогла уснуть. Давно рассвело, ночник был выключен, книга отложена в сторону, а она все лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и составляла план действий. Оксана мельком упомянула, что Олег каждый день выгуливает собаку после обеда. Но одного раза мало, с собакой надо гулять и утром и вечером. Значит, чтобы поговорить без лишних ушей, стоит подкараулить его утром. Она встала, приняла душ, поставила на газ чайник — вскипятить воду для кофе. Прямо в халате спустилась на лифте вниз, забрать почту. Открыла ключом ящик, достала «Комсомольскую правду» и журнал «Семь дней». «Комсомолку» Оксана выписывала по привычке, а журнал — потому что нравился. Анне Вячеславовне он тоже пришелся по душе: легкое необременительное чтение с телепрограммой. Поднимаясь обратно, она на ходу перевернула несколько страниц, проглядывая содержимое. Внезапно откуда-то из середины выпал тоненький листочек бумаги и спланировал прямо к ногам. Она нагнулась, подняла, машинально прочитала. Ее просили поднять коврик перед входной дверью и забрать лежащий там конверт. Как только двери лифта распахнулись на нужном этаже, Анна Вячеславовна вышла и, следуя указаниям записки, достала из-под резинового коврика небольшой плоский конверт. Несколько секунд повертела его в руках, потом открыла и почти оцепенела от растерянности. В конверте лежали деньги: шесть купюр по пять тысяч рублей. Она поспешно влетела в квартиру и кинулась будить дочь.

— Ксюша! Вставай, Ксюша, вставай!

Оксана проснулась от возбужденного маминого шепота.

— Что случилось? — неохотно выдираясь из приятных лап сна, приподняла над подушкой голову, сонно таращась на мать, еще раз спросила: — Что произошло?

Вместо ответа, мама протянула ей деньги и спросила:

— От кого, как думаешь?

— Не знаю. — Оксана оторопело села в кровати. — Представления не имею. А где ты их взяла?

Мама протянула ей листок бумаги:

— Сделала все, как здесь написано.

Оксана бегло прочитала записку:

— Ничего не понимаю. — Она помотала головой, прогоняя остатки сна, встала с кровати. — Если это нам, то это просто чудо какое-то! — Она пригладила массажкой взлохмаченные волосы и прихватила их резинкой.

Один из малышей начинал покряхтывать, и Оксана подошла к нему.

— Не спишь, Дюша-Андрюша?

В ответ младенец улыбнулся, загукал и протянул к ней крохотные ручонки. Оксана взяла его на руки, перепеленала, сменила мокрый подгузник на новый.

У соседней кроватки те же манипуляции совершала Анна Вячеславовна. Привычные действия успокаивали, приводили мысли и чувства в порядок.

— Я думаю, что эти деньги надо отложить и не трогать, — сказала Анна Вячеславовна, застегнув пуговицы на широких бретелях махровых ползунков. Она подхватила малыша на руки, повернулась к стоящей с Андрюшей на руках Оксане и пояснила: — Наверное, записка попала к нам по ошибке и деньги придется вернуть.

— Кому? — поинтересовалась Оксана.

Анна Вячеславовна пожала плечами:

— Ну, я-то откуда могу знать? Я уверена только в одном: у нас нет богатых родственников, которые хотят помочь нам инкогнито.

Оксана грустно улыбнулась в ответ:

— У нас нет даже тех, кто готов помогать вообще.

— А мы сами с усами! — жизнерадостно отозвалась Анна Вячеславовна. — Пойдемте, галчата, на кухню. Буду вас кормить.

Кухня была полна пара. Он со свистом вырывался из узкого носика жестяного чайника в крупный ярко-красный горох, напирал на дребезжащую от напора крышку и клубами вырывался на свободу из тесной емкости.

— Подержи Павлика. — Анна Вячеславовна сунула малыша в свободную руку Оксаны и кинулась к плите. — Совсем память потеряла, поставила воду кипятить и забыла. Ворона! — ругала она себя, выключая пламя под пляшущим чайником. Она поленцем разогнала пар, развела молочную смесь и, пока Оксана умывалась и чистила зубы, покормила малышей, положив каждого в свою кроватку. Смешно причмокивая, они высосали содержимое бутылочек до последней капли и, осоловев от пищи, снова уснули.

Анна Вячеславовна помыла пузырьки и поставила их сушиться. Попутно выглянула в окно, выходящее во двор, и, заметив мужскую фигуру с бегающей рядом пятнистой вислоухой собакой, кинулась спешно собираться. Она уже надевала плащ, когда в прихожую выглянула Оксана и удивленно спросила:

— Ты куда так рано надумала?

— Мне надо было сегодня одну учительницу в аэропорт отвезти, она там кого-то встречает, а я только сейчас вспомнила, — на ходу сочиняла Анна Вячеславовна, торопливо набрасывая на голову шарф. — Подай, пожалуйста, сумочку. Я ее около зеркала оставила, — подсказала она дочери, взяла протянутую ей сумочку и, поцеловав Оксану в щеку, открыла дверь.

— Мама, ты даже не позавтракала, — упрекнула ее Оксана, провожая.

Анна Вячеславовна небрежно отмахнулась:

— Ничего, в аэропорту кофе попью, — и шагнула в открытые створки лифта.

Она очень спешила, волновалась, как будто сама идет на свидание, и, наверное, от этого у нее дрожали руки. Они едва не разминулись, Олег уже взял собаку на поводок и собирался заходить домой, когда увидел спешащую к нему женщину. Он узнал в ней мать Оксаны и остановился. Олег не знал, чего ждать от этой встречи, но хотел ее не меньше, чем спешившая к нему женщина.

Цезарь послушно сидел возле ног, посматривая умными глазами.

— Какая у вас собака… большая! — подойдя, уважительно сказала Анна Вячеславовна и опасливо остановилась немного в стороне.

— Цезарь, поздоровайся с дамой, — приказал Олег.

Пес встал с земли, негромко гавкнул и приветливо завилял обрубком хвоста.

— Бог ты мой, какая прелесть! — восхитилась Анна Вячеславовна.

Пес, поняв, что его хвалят, завертел куцым хвостом, как пропеллером, и ткнулся мордой в руку хозяина. Олег любовно потрепал его по загривку.

— Спасибо, — улыбнулся он.

Анна Вячеславовна отметила, что он смотрит на нее прямо, не отводя взгляда, и это ей было приятно. Значит, нет у него никаких дурных помыслов, от которых глаза начинают метаться и бегать по сторонам.

— Я бы хотела с вами поговорить, — начала она и, спохватившись, отрекомендовалась: — Анна Вячеславовна Логинова. Простите, что не представилась сразу.

— Олег Кириллович Сердечный, для вас просто Олег, — в свою очередь произнес он. — Наверное, хотите поговорить о том, как бесстыдно я себя вел вчера? — Он заметил, как удивленно она на него посмотрела, и добавил: — Вы мама Оксаны?

— Да, — кивнула Анна Вячеславовна.

Он понял это по-своему:

— Я не хотел ее обидеть. Я понимаю, вам трудно поверить, вы меня совершенно не знаете, но я хочу, чтобы Оксана стала моей женой.

Анна Вячеславовна споткнулась от неожиданности на ровном месте. Он галантно поддержал ее за руку:

— Ошарашил?

— Есть немного, — просто ответила Анна Вячеславовна. — Вы же совсем не знаете мою дочь. Как вы можете делать такие смелые заявления? Это немного ненормально, попахивает сумасшествием.

Он не имел права обижаться и поэтому вполне миролюбиво ответил:

— Я вполне адекватен и знаю о ней все, что мне нужно. И очень прошу вас стать моим союзником. Поверьте, я никогда не позволю себе обидеть ее. — Он остановился и пристально посмотрел в глаза. — Я сделаю все, чтобы со мной она была счастлива.

— Хочется верить, — тихо произнесла Анна Вячеславовна. — Очень хочется… Знаете, у моей дочери было очень много разочарований в жизни, и мне бы не хотелось, чтобы к ним добавилось еще одно.

— Но нельзя всю жизнь дуть на воду, обжегшись на молоке, — спокойно возразил Олег.

Они почти подошли к его подъезду, и Цезарь, шедший до этого степенно, начал рваться с поводка.

— Имей совесть, — легонько приструнил его Олег. — Не один ты голоден.

— Я тоже не успела позавтракать, — просто призналась Анна Вячеславовна. — Увидела вас во дворе и рванула как сумасшедшая. — Она оглянулась на свои окна: — Только бы Оксана не выглянула во двор, я ей наврала с три короба…

— Давайте поднимемся ко мне. Я вас чаем напою, — предложил Олег.

— Лучше кофе, — неожиданно для себя согласилась Анна Вячеславовна.

У него была обыкновенная двухкомнатная хрущевка с длинной вытянутой прихожей, в которую выходили двери комнат. Он помог ей снять плащ и гостеприимно пригласил:

— Располагайтесь, где сочтете удобным. Разуваться не надо.

Анна Вячеславовна замялась, она не любила ходить по квартире, пусть даже чужой, в уличной обуви. Сам Олег переобулся в домашние шлепанцы и вытирал мокрой тряпкой лапы собаки. Пес, видимо, был приучен к этой процедуре: он сидел спокойно и сам по очереди поднимал лапы. Полы в квартире были начищены до блеска, и Анна Вячеславовна решила не противоречить своим принципам. Она сняла туфли и переступила с ноги на ногу — полы были холодными. Олег протянул ей огромного размера тапочки из искусственного меха, напоминающие двух смешных лопоухих собак.

— Других нет, — развел руками, видя, как она скептически рассматривает их.

— Я просто боюсь в них утонуть, — поспешила пояснить Анна Вячеславовна, видя, что мужчина немного растерялся, и решительно засунула ноги в тапки.

Ей понравилось, что Олег, поставив чайник, извинился перед ней и стал готовить завтрак для собаки: насыпал в широкую блестящую миску из нержавеющей стали сухого корма, поставил ее на специальную подставку, позвал пса. Цезарь все это время смирно сидел и наблюдал за хозяином. Его нетерпение выдавал только подрагивающий обрубок хвоста.

Анна Вячеславовна успела осмотреться: Олег ее проводил в гостиную, выдержанную в спокойных светлых тонах без завитушек и позолоты. Мебели было мало: огромный плоский телевизор, широкий мягкий кожаный диван и два таких же кресла, стоящие у замысловатого журнального столика. На полу лежал пушистый сиреневый ковер, на окнах — в тон ему потрясающие шторы, сшитые явно на заказ. Все дорого, стильно и в то же время как-то необитаемо. Больше похоже на номер люкс в дорогой гостинице после евроремонта. Не хватало мелочей: фотографий, безделушек — статуэток, цветов, всего того, что придает помещению уют и домашний вид.

— Я недавно купил эту квартиру и еще не успел обжиться, — словно прочитав ее мысли, пояснил появившийся Олег. Он ловко расставлял на журнальном столике тарелки с закусками. Анна Вячеславовна поразилась, как красиво мужчина сервировал стол: тончайший фарфор, перетянутые атласной лентой накрахмаленные салфетки, сверкающие столовые приборы.

— Для простого чаепития слишком шикарно, — не удержалась она.

— Хочется произвести впечатление на будущую тещу, — с пляшущими чертенятами в глазах ответил Олег.

За завтраком он легко и непринужденно рассказал о себе, чем еще больше расположил к себе Анну Вячеславовну.

Время летело с немыслимой скоростью: прошла весна, на исходе было лето. Эти четыре месяца не прошли даром. Олег стал родным для Оксаны. Он приручал ее постепенно: не дарил шикарных букетов, не приглашал в рестораны, а гулял с детьми, помогал, когда Оксана свалилась с температурой, бегал за продуктами и по аптекам, оставался и бодрствовал около малышей, когда они капризничали после очередной прививки. И хотя ничего особенного вроде бы не происходило, Оксане было нужно именно это. Рядом с ним она начала чувствовать внутреннее спокойствие и гармонию. Они не спеша привыкали друг к другу, стараясь не нарушить ту тонкую связь, которая между ними налаживалась. Им всегда было о чем поговорить, чем удивить друг друга. Окончательно лед отчуждения растаял, когда Оксана от изнеможения и недосыпания прямо на прогулке упала в обморок. Она пошатнулась и мешком свалилась возле коляски. Очнулась уже в своей кровати и почувствовала смертельную усталость. Она устала так, как никогда до этого не уставала. Ей даже думать было трудно, не то что шевелиться. Ее глаза на фоне бледного лица казались более темными и пугающими, чем обычно. Она грустно смотрела перед собой, погруженная в некое странное забытье. Олег, оказавшийся вовремя поблизости, метался по квартире как заведенный: проводил бригаду скорой помощи, через каких-то знакомых нашел няню для малышей, сварил легкий бульон для Оксаны и, как она ни противилась, покормил ее с ложечки прямо в постели. Он чувствовал себя виноватым в том, что проглядел, не окружил Оксану достойной заботой раньше. Охваченный жалостью и чувством вины, ощущал в себе потребность защищать и оберегать Оксану от всяких напастей. Целую неделю днем рядом с Оксаной, как с тяжелобольной, находилась сиделка, а по ночам дежурил сам Олег. С детьми постоянно сидела няня, Елизавета Матвеевна, которая осталась и после выздоровления Оксаны. «Ты моя вторая мама», — окончательно придя в себя, однажды пошутила Оксана.

Сегодня он не выдержал и сказал, что не может без нее жить. Что ему плохо, если он не слышит ее голоса, не видит ее глаз. Что он заболеет и умрет, если она прогонит его после этого признания. Она не прогнала.

Он шагал через прозрачный туман, курившийся над землей и состоящий из микроскопических капель воды, отражающих холодный лунный свет. Вырывающееся изо рта дыхание тут же превращалось в пар, тонкой струйкой поднималось вверх. Это был самый холодный предрассветный час. Сколько же лет прошло с тех пор, как он тайком возвращался домой далеко после полуночи? Но навыки вернулись сами, точно он проделывал это вчера. Он зашел в квартиру на цыпочках, стараясь шуметь как можно меньше, снял ботинки и только тогда понял, что ему таиться не надо, живет он один и разбудить никого не может. Олег нащупал кнопку выключателя, щелкнул и разогнал темноту по углам прихожей. Губы расползались в глупой, щенячьей улыбке, и он ничего не мог с этим поделать. Он подошел к зеркалу и постарался придать своему лицу обычное серьезное выражение, даже закусил губу, чтобы сдержать улыбку, но ему это не удалось, глаза выдавали с головой. Ему стало смешно, и он тихо рассмеялся от счастья. Он чувствовал себя невероятно усталым и поразительно живым. Казалось, что ему сейчас под силу свернуть горы, но следовало лечь в постель и уснуть, иначе завтра от него не будет никакого толку.

Он почувствовал, что хочет есть, просто умирает с голоду, и устремился к холодильнику. Достал филе семги, отрезал кусок темного ржаного хлеба, сделал бутерброд. Стоя сжевал половину, потом достал из холодильника бутылку «Парламента», налил стопочку и выпил. Ему надо было отпраздновать то, что случилось сегодня. Она сказала:

— Я люблю тебя! Люблю, хотя и понимаю, что все произошло очень быстро, что так не должно быть. Люблю и ничего не могу с собой поделать.

Он не смог ничего ей ответить. Просто поднял ее на руки и закружил. Он боялся спугнуть словами свое везение. Да и какими словами можно объяснить, как было ему трудно все это время, потому что он любил ее давно, с первого взгляда, когда, встретившись с ней глазами, снова поверил в будущее. Он вспомнил, как медленно раздевал ее, следя за игрой света на ее теле, как замерло ее дыхание, когда он прикоснулся к обнаженной коже, как рухнула стена, разделявшая их. Она отдалась ему не раздумывая, словно с разбегу кинулась в воду и поплыла по волнам чувственности. Ни с кем он не чувствовал ничего подобного, словно растворился в ней, дрожа от напряжения и сдерживая изо всех сил рвущуюся наружу страсть. От нового, небывалого чувства рвалось сердце, огонь бежал по венам, туманил рассудок. Он боялся напугать ее своим яростным натиском, сдерживал желание, сколько мог, вкладывая бездну сил в нежность.

— Выходи за меня замуж, — попросил, когда они смогли оторваться друг от друга. — Я никогда не встречал таких, как ты.

Глядя в его глаза, Оксана растерянно пролепетала:

— Я даже не знаю, разведена я или нет. Валера обещал всем заняться сам, оформить через ЗАГС, но мне было не до этого, я даже не в курсе, замужем я или холостячка.

— Ну, с этим, я думаю, мы разберемся, но все же ты мне ответь: выйдешь за меня?

— Было бы глупо отказываться, — счастливо засмеялась Оксана.

— Еще как глупо! — согласился он с невозмутимым видом, хотя внутри все дрожало от счастья. Эта замечательная женщина — нежная, умная, заботливая — согласилась стать его женой. «Моя жена», — с удовольствием произнес он мысленно несколько раз. — Я люблю тебя. — Он нежно погладил ее по обнаженной груди и, не выдержав, снова привлек к себе. Время для него остановилось. Не было ничего приятней на свете, чем держать любимую женщину в объятиях. Импульсивно он начал тихо шептать ей на ухо стихи Асеева:

Я не могу без тебя жить!

Мне и в дожди без тебя — сушь,

Мне и в жару без тебя — стыть.

Мне без тебя и Москва — глушь.

— Еще, — попросила она, когда он замолчал. — Мне целую вечность не читали стихов.

И он на едином дыхании продолжил:

Мне без тебя каждый час — с год:

Если бы время мельчить, дробя!

Мне даже синий небесный свод

Кажется каменным без тебя.

Я ничего не хочу знать —

Бедность друзей, верность врагов,

Я ничего не хочу ждать,

Кроме твоих драгоценных шагов.

Большие часы, встроенные в стену аккуратного двухэтажного голубого здания, показывали час дня, когда кортеж шикарных машин свернул к нему. Происходящее казалось Оксане фантастическим сном: так стремительно развивались события. Утром она едва успела сварить кофе, как раздался телефонный звонок, и веселый голос Олега предупредил:

— Готовься к свадьбе!

Оксана в изумлении лишь успела пролепетать, что при всем желании это невозможно, но Олег только весело рассмеялся:

— Ничего невозможного не бывает, надо просто сильно захотеть. Расписываемся в час.

— Но у меня даже нет подходящего платья, — попыталась возразить Оксана, — и мама не в курсе… И няня может заартачиться, одной с детьми тяжело.

— Все в курсе, и все приглашены на наше торжество, Елизавета Матвеевна воспитала не одно поколение и совершенно ничего не имеет против того, чтобы мама не мешала ей в процессе пеленания и кормления, а платье тебе привезут через пару часов, — успокоил ее Олег.

И понеслась карусель. Три девушки из салона красоты, присланные Олегом, мастерски уложили длинные волосы Оксаны в замысловатую прическу, сделали ей маникюр, наложили макияж. Мама приехала в одиннадцать и привезла платье, от вида которого остолбенела не только Оксана, но и все присутствующие. Назвать его просто платьем не поворачивался язык. Это было не просто свадебное платье — великолепное одеяние, достойное королевы, из белой тафты, расшитой вручную голубоватыми кристаллами Сваровски.

— Боже мой, я бы, только чтобы надеть такое платье, согласилась выйти замуж, — с завистью в голосе вздохнула одна из девушек.

Посмотрев в зеркало, Оксана на мгновение закрыла глаза, чтобы полнее слиться с увиденным образом. Она не узнала себя в отражении: взгляд прекрасной незнакомки, соперничающий блеском с многоярусным жемчужным колье на девственно-белой шее, был загадочным и таинственным.

— Мама, — прошептала она испуганно. — Не оставляй меня одну ни за что.

Анна Вячеславовна улыбнулась ей с легкой снисходительностью взрослого, ободряющего испуганного ребенка:

— О тебе будет кому позаботиться.

Очутившись чуть позже на заднем сиденье длинного белого лимузина, Оксана несколько раз ущипнула себя: не снится ли ей это? Ее слишком внезапное превращение из замотанного жизнью гадкого утенка в прекрасного лебедя скорее напоминало чудесный сон, чем явь, но мало-помалу пришло убеждение в реальности происходящего. Однако это не помогло ей запомнить все, что происходило дальше, ясно. Она была как под гипнозом: и когда вышла из шикарного лимузина к небольшой группе встречающих у ЗАГСа, и когда стояла у накрытого красным сукном стола и слушала речь дородной седовласой дамы с золотой лентой через плечо, и когда кружилась в традиционном вальсе после выпитого бокала шампанского. Очнулась она только в банкетном зале ресторана, когда под традиционное «Горько!» Олег впился ей поцелуем в губы.

Ему казалось, что этот день никогда не закончится. Он так долго ждал. Целый день принимал поздравления, наблюдал, как оценивают его жену друзья и знакомые, показывая ему исподтишка поднятый вверх большой палец, ревниво следил, кто в танце стремится обнять Оксану крепче положенного. Оксана сама не понимала, что она одна из тех женщин, в присутствии которых у мужчин мгновенно распускаются павлиньи хвосты. Олегу даже приходилось делать над собой усилие, чтобы обуздать ревность, о наличии которой он сам только сегодня узнал, и, не поддавшись яростному порыву, запретить Оксане танцевать. Гости ели, пили, улыбались, заводили беседы, а он весь вечер стремился обуздать горячее желание, пульсировавшее у него в крови. Иногда Оксана это чувствовала и не могла оторвать от него глаз, странно околдованная напряженностью его взгляда, от которого у нее перехватывало дыхание и слабели колени.

Громкая ритмичная музыка сменялась тягучей медленной мелодией, Оксану снова и снова приглашали на очередной танец. Согласно традиции каждый мужчина на свадьбе должен был потанцевать с невестой. У Оксаны уже ныли ноги, но она никому не отказывала. Она механически поднималась к подошедшему мужчине, когда музыка меняла ритм. Так было и сейчас, но этого гостя она здесь не ожидала. Встретившись с ним глазами, от внезапности она слабо охнула. Валера! Это оказалось неслабым сюрпризом. Оксана почувствовала, как волна крови заливает щеки. Она неохотно подала ему руку. Устремленные на нее глаза бывшего мужа угнетали, сделали ее разом неуклюжей. Ей казалось, что его взгляд насквозь прожигает ей кожу, задевает душу. Она побаивалась того, что последует дальше. Они прошли к танцплощадке и окунулись в круговерть холодных неоновых лучей. Оксана опустила глаза, стараясь не видеть его лица, но ощущение давящего взгляда не проходило. На своей талии она чувствовала его руки, как прежде нежные и властные. Ей пришлось приложить все усилия, чтобы выглядеть спокойной и невозмутимой, хотя внутри была натянута каждая жилка. Чего он хотел от нее? Почему появился здесь? Знает ли об этом Олег?

— Может, забудем все и продолжим жить, как будто ничего не произошло? — спросил он наконец.

Оксана вздрогнула:

— Нет!

Руки на ее талии конвульсивно дернулись, стремясь прижать ее к себе. Это длилось какое-то мгновение.

— Выйдем на минуту, — попросил он.

Оксана решилась взглянуть на него, его улыбка была обезоруживающей. Она согласно кивнула, и они вместе вышли из банкетного зала ресторана. Олег проводил их настороженным взглядом. Первым желанием было броситься за ними, но он удержал себя на месте. Оксана не сделает ничего из рук вон выходящего, уверил он себя. Не стоит обижать ее недоверием.

Оксана остановилась у высокого зеркала, поправляя выбившуюся из прически прядь. Отражение смотрело на нее спокойно, и она почувствовала некоторое облегчение. Волнение и страх исчезли. Она остановила взгляд на лице мужчины, отражающемся в зеркале. Сердце тихонько екнуло, но Оксана не обратила на это внимание.

— Я жду, — сказала она, глядя в глаза отражению.

Валера словно дожидался чего-то подобного. Он внезапно обхватил ее сзади, приник горячим жадным ртом к шее. Оксана изумленно застыла на мгновение, потом, не раздумывая, схватила его рукой за волосы и с силой оттянула от себя. Она действовала решительно, с закушенными в бешенстве губами, чтобы не закричать от негодования.

— Что ты себе позволяешь? — прошипела сквозь зубы, извернувшись и оттолкнув его в сторону.

— Прости. Я потерял голову. — В голосе Валеры было столько тепла и страсти, что это разом обезоружило Оксану. Он как вкопанный остановился на месте, и Оксана увидела, как опустились его широкие плечи, как поникла фигура. Он смотрел на нее глазами верного пса: преданно и покорно, ни на что не надеясь. — Не смог удержаться. Ты мне до сих пор снишься, такая же прекрасная и недоступная. Я никогда не успеваю обнять тебя, ты постоянно исчезаешь. — Он немного помолчал и снова продолжил: — Я очень виноват перед тобой, поверил наговорам матери. Тебя даже не пытался выслушать.

Оксана нетерпеливо перебила:

— Не стоит вспоминать прошлое! Что было, то уже прошло, ничего не вернуть. Зла я на тебя не держу, я виновата перед тобой не меньше.

— Я до сих пор люблю тебя, Оксанка! Может быть…

— Валер, уже ничего не может быть. — Оксана печально улыбнулась. — Ты хороший, даже очень хороший, и я надеюсь, что мы сможем остаться друзьями, но любить я тебя больше не могу, потому что люблю другого.

Он тихо спросил:

— Ты уверена в этом?

— Да! И поэтому очень прошу, никогда больше не говори мне о любви.

— А он? Ты уверена, что он тоже любит тебя? — внезапно взъярился Валера.

— Больше чем уверена, — ответила Оксана. Она подошла к мужчине и нежно погладила его по щеке. Он порывисто перехватил ее руку и прижал к губам.

— Я не смогу без тебя жить, — еле слышно прошептал он.

Но Оксана покачала головой:

— Перестань, Валер, не надо. Мне уже пора, прощай и будь счастлив!

Он попытался задержать ее, но Оксана уже не слышала его. Стремительная и легкая, она еще раз отразилась в огромном зеркале и скрылась за захлопнувшимися дверями.

Сбежать они смогли только в одиннадцать вечера, когда закончились все официально-торжественные речи, было совершено множество поцелуев под крики «Горько!» — и начался обычный разгул. Олег заранее предупредил Оксану, что они не останутся на ночь в городе, и она блаженно закрыла глаза, отдыхая в его объятиях на заднем сиденье автомобиля. Машина неслась по ночной, расцвеченной фонарями трассе, мягко покачиваясь и еле слышно шурша шинами. Поездка оказалась недолгой, приблизительно через полчаса водитель пересек решетчатые кованые ворота и, проехав по аллее, остановился у освещенного выхода. Ошеломленная Оксана мельком увидела великолепную мраморную лестницу, высокие витражи, резные двери. Они быстро прошли просторный вестибюль, поднялись на второй этаж и очутились в спальне.

— Наконец-то мы остались одни. — Олег с нежностью взял руки Оксаны в свои и очень удивился: — Ты замерзла? Пальцы у тебя такие холодные!

— Я нервничаю, — просто объяснила она ему. — Все, что сегодня произошло, не укладывается у меня в голове.

— Что именно? — спросил Олег между поцелуями, которыми покрывал ее руку, незаметно поднимаясь все выше и выше от запястья.

— Этот дом, похожий на особняк. Я просто онемела, когда увидела его. «Мы проведем сегодня ночь в маленьком домике за городом, ты не против?» — передразнила она Олега, вспомнив, как он после выхода из ресторана предложил поехать к нему на дачу. — Ты говорил, что работаешь обычным программистом, но даже это платье противоречит сказанным тобой словам. Ты кто? Новый русский бандит?

Олег рассмеялся от всего сердца. Оксана возмущенно отодвинулась:

— Я не сказала ничего смешного! Что за тайны мадридского двора? В конце концов, я выходила замуж за другого человека! Искреннего, открытого и доброго, а оказалось, что я ничего о тебе не знаю!

— Оксан, я действительно программист, только очень, очень хороший и удачливый. — Он пристально посмотрел ей в глаза: — Скажи, что изменилось оттого, что я оказался более обеспеченным, чем ты думала? Разве это так уж плохо?

— Нет, конечно. Просто у меня какое-то нехорошее чувство. Словно ты скрывал, что богат, потому что не доверял мне.

— Глупышка. По-твоему, мне надо было подойти и сказать: «Здравствуйте, у меня денег куры не клюют, выходите за меня замуж»? Я бы так и сделал, если б захотел купить тебя. Но я хотел, чтобы ты меня полюбила таким, какой я есть на самом деле. Полюбила меня как человека, а остальное считала просто бесплатным приложением. И потом, тебе будет чем развлечься в ближайшие дни. Представь, сколько любопытного тебе предстоит узнать!

— Я дурочка, да? — Оксана обезоруживающе улыбнулась.

— Ты моя дурочка, и это самое главное! Давай немного шампанского?

— С удовольствием, — согласилась Оксана, глядя, как наполняются золотистым шипучим вином высокие хрустальные бокалы. Они выпили, не отрывая взгляд друг от друга, потом он привлек ее к себе и закрыл рот затяжным поцелуем. Его руки скользнули по «молнии» платья, и уже через несколько секунд оно с тяжелым шорохом упало к ногам. Его ласки становились все смелей, и постепенно в крови Оксаны разгорелся настоящий пожар. Она со стоном оторвалась от его губ и стала лихорадочно помотать ему. Сердце ее готово было выскочить из груди, она задыхалась в ожидании других ласк и других поцелуев. Наконец он подхватил ее на руки и, дрожащую от страсти, отнес в постель.

Позже, засыпая в его объятиях, она прошептала:

— Я люблю тебя! Что бы с тобой ни случилось, я буду любить тебя всегда: и в горе, и в радости, и в счастье, и в беде.

— Я тоже, — прошептал он в ответ и поцеловал ее в шею. — Уже поздно, спи.

Она послушно примостилась у его плеча, закрыла глаза и через несколько минут погрузилась в сон.

Обычно Олег тоже без труда засыпал после секса. Но сегодня он, наверное, в тысячный раз повернулся в сторону Оксаны и снова посмотрел на нее, безмятежно спящую рядышком, свернувшись в клубок. Он где-то читал, что так спят люди, отягощенные жизненными вопросами, они инстинктивно сворачиваются, чтобы хоть во сне защититься от внешних проблем. В нем вспыхнуло безумное желание взять ее на руки, прижать к себе и баюкать, как ребенка. Но он только вздохнул и осторожно поправил сползшее с плеча одеяло. Это была его женщина: мягкая, но чертовски сексуальная. Ранимая, но яростная в отпоре. Сильная и в то же время слабая. И очень, очень желанная. И грош ему цена как мужчине, если он позволит чему-то или кому-то ее расстроить и обидеть. Он закинул руки за голову и еще долго разглядывал потолок, прежде чем забылся сном.

Оксана проснулась по привычке рано. Олег, положив голову ей на плечо, еще спал. Осторожно, стараясь его не разбудить, она выскользнула из постели. Между кроватью и высокими окнами на пушистом ковре валялись кое-как брошенное белье и платье, одежда Олега. Даже изумительное жемчужное колье старинной работы она вытянула из-под кровати, когда попыталась хоть немного прибрать.

— Как долго ты собираешься ползать по полу, дорогая? — неожиданно насмешливо спросил Олеги, опустив руку с кровати, игриво шлепнул ее по голой попке. — Иди ко мне, я уже успел соскучиться. — Ничуть не смущаясь своей наготы, он вскочил с постели и прижал ее к своему горячему телу. — Я опять чертовски хочу тебя!

— Жеребец! — Она сверкнула лукавой улыбкой и обхватила его за шею. Мягкие полушария ее грудей вдавились в него, и его тело мгновенно откликнулось восставшей возбужденной плотью.

— Чувствуешь? — спросил он, нежно поглаживая ее ягодицы. Она еще крепче прижалась к нему, завороженно провела руками по пробивающейся черноте подбородка, кончиками пальцев коснулась губ и, запустив руки в его шевелюру, стала осыпать горячими нежными поцелуями его лицо. Он не сдержался и застонал, потом молниеносным движением жадно завладел ее ртом.

— Возьми меня, — хрипло прошептала она, когда он смог от нее оторваться.

Эту просьбу не надо было повторять дважды. Без усилий он поднял ее на руки, сделал пару шагов и посадил на столешницу высокого трюмо. Она широко раскинула ноги, и он вошел в нее разгоряченной возбужденной плотью. Его ладони скользнули по шелковистым бедрам и, остановившись на ягодицах, крепче прижали к себе. Она тяжело дышала, стонала и терлась о него, стараясь впустить его как можно глубже. Влекомый древней страстью и неудержимым желанием, Олег не мог остановиться. Он сильными, могучими толчками входил и входил в нее, стремясь пронзить насквозь своим мечом любви. Все шло полно, мощно и глубоко. Так они хотели оба. Его удары становились еще жестче и быстрее, и к финалу они подошли вместе. Он ощущал, как она вздрагивает от чувственных судорог, как плотнее прижимается к нему, стараясь продлить сладострастные мгновения. Это еще больше укрепило его мужскую стать, и он с хриплым криком взорвался в ней, услышав ее громкие стоны наслаждения.

Они еще долго приходили в нормальное состояние, когда сердце перестает рваться из груди, а кровь стучать в висках. Мягкие, нежные руки ласково гладили его по спине, тихий голос шептал милую чепуху на ухо.

— Я самый счастливый человек на свете, — сказал он, взяв ее лицо в ладони. — Знаешь, я сейчас до смерти испугался, ведь мы могли никогда не встретиться.

Тихий счастливый смех был ему ответом.

Месяц пролетел, как в сказке.

— Ты знаешь, какое сегодня число? — спросил Олег однажды утром.

— Двадцать пятое, а что? — удивилась Оксана, как ей показалось, глупому вопросу.

— Собственно, ничего, — хмыкнул Олег, уже завязывая галстук. Он полез в карман висевшего на плечиках пиджака и достал маленькую плоскую бархатную коробочку. — Открой.

— Открыть? — переспросила она с легким колебанием, рассматривая безделушку. — Это мне?

— Тебе, конечно!

Она дрожащими от волнения пальцами подцепила крышку и ахнула от восхищения. Внутри футляра лежало изящное колье из изумрудов.

— Подбирал под твои русалочьи глаза, — заметил Олег с доброй улыбкой, видя, что у нее пропал дар речи от изумления. — Кстати, если мы отметим нашу годовщину тет-а-тет? Нажарим шашлычков, выпьем вина?

— Какую годовщину? — Оксана все не могла прийти в себя.

— С того дня, как ты стала моей женой, прошел ровно месяц! По-твоему, лучше назвать эту дату не годовщиной, а месячником?

— Фу, — фыркнула Оксана. — Это слово точно не подойдет.

— Вот-вот. Когда-то раньше были такие лозунги — месячник по борьбе с пьянством, месячник по борьбе с курением. Как насчет шашлыков?

— Я полностью за, но при одном условии. Не делай больше таких шикарных подарков, иначе я могу избаловаться.

— Кто-то умный сказал: «Балуйте своих детей, пока есть возможность. Кто знает, какая жизнь ждет их завтра». А ты мой самый любимый ребенок, и я буду баловать тебя столько, сколько смогу. Так что условие твое невыполнимо. Невыполнимо даже потому, что я люблю тебя и дарить тебе подарки доставляет мне большое удовольствие. Неужели ты захочешь лишить меня такого наслаждения? — Он легонько куснул ее за ушко, застегивая ожерелье на шее. Оксане пришлось согласиться с его железной логикой.

Шашлыки вечером удались на славу. Они сидели, отхлебывая крошечными глоточками терпкое красное вино, ели нежное мясо и сочные помидоры. Сумерки принесли с собой холод, усиливший горьковатый аромат пожухших листьев, но жар, идущий от костра, не давал им замерзнуть. Ночь накрывала землю постепенно: на чернеющем небосводе проступил бледный серпик луны в окружении мерцающих звезд, к которым тонкой струйкой уносился дымок костра. В наступающей тишине раздавалось легкое потрескивание сгорающих в огне дров да шумное дыхание собаки. Цезарь, набегавшись, улегся у ног хозяина и, прикрыв глаза, делал вид, что спит. Они сидели молча, прижавшись друг к другу, и им было до неприличия хорошо вдвоем. Он легонько целовал ее в ушко, щекоча шею своим дыханием, а она все теснее прижималась к нему, слегка наклонив голову, словно подставляясь под его поцелуи. Они сидели долго, пока пламя костра не погасло и не потемнели угли. Потом их губы сами нашли друг друга. И только холодный свежий воздух заставил идти домой.

Расслабившись от вина, Оксана спокойно уснула, свернувшись калачиком рядом с мужем. Проснувшись два часа спустя, долго не могла понять, что ее разбудило. Она лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к мерному дыханию Олега. Ночную тишину нарушил посторонний всхрап, и Оксана, испуганно приподнявшись, щелкнула выключателем лампы в изголовье кровати.

Она чуть не вскрикнула, увидев зашевелившееся покрывало. Только разглядев узкую вытянутую морду и два внимательных умных глаза, сообразила, что это Цезарь прокрался в спальню, и вздохнула с облегчением. Пес пришел и улегся рядом с кроватью хозяина, стащив покрывало.

Оксана повернулась на бок, устроилась поудобнее. Олег, не просыпаясь, обнял ее и притянул ближе к себе. Она сладко зевнула и придвинулась к нему поплотнее. Она любила такие моменты, когда, прижавшись к крепкому телу мужа, чувствовала себя надежно защищенной. Как за Великой Китайской стеной.

Утром проснулась поздно, почти в десять. В доме стояла тишина, Олег уехал на работу, няня с детьми ушла на прогулку. Минимум час одиночества ей был гарантирован, и она решила еще понежиться в кровати. Она щелкнула пультом, и жидкокристаллический экран большого телевизора засветился. Шла новостная программа.

На севере столицы погибла женщина. Очевидцы рассказывают, что ее окружила толпа подростков, которые через несколько минут стремительно разбежались. «Они нанесли женщине несколько ножевых ранений и перерезали горло, — бесстрастно вещала с экрана бодрая девушка с погонами на плечах. — Наряд милиции, находившийся поблизости, задержал одного из преступников. На вопрос, почему они сделали это, подросток цинично ответил, что они хотели посмотреть на смерть вживую».

Оксана с раздражением выключила телевизор. Куда катимся? Никакое убийство нельзя оправдать, хотя попытаться понять можно. Ревность, месть, банальное сумасшествие — это хоть какие-то причины. Но чтобы просто посмотреть, как будет умирать человек? В мозгах не укладывается. Лучше б она сразу встала, с утра было такое радужное настроение!

Она решительно откинула одеяло, поднялась с кровати, взяла чистое белье и отправилась в душ. Потом сжевала на завтрак творожную массу с изюмом, запила все большой чашкой кофе, застелила постель. Она уже успела переодеться в домашние широкие брюки и легкую футболку с большим геометрическим рисунком, когда зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказала она в трубку, смотря в зеркало и поправляя завернувшийся воротник.

— Можно Богатыреву Оксану? — раздался в ответ смутно знакомый голос.

— Я слушаю, — повторила Оксана, откликаясь на старую фамилию и пытаясь вспомнить, кто из знакомых говорит с такой хрипотцой.

— Не узнала? — спросили на том конце провода.

— Нет, — с сожалением вздохнула Оксана.

— Наташа, лежала с тобой в одной палате в роддоме. Ты еще уговаривала меня не отдавать сына в дом ребенка. Вспомнила?

— Да. — Оксанин голос невольно изменился, приобретя официальный тон — спокойный и суховатый.

— Ты еще собиралась забрать его с собой. Тебе это удалось? — продолжал напоминать голос в трубке.

— Да, у меня получилось, — утвердительно ответила Оксана и тут же задала встречный вопрос: — А как ты меня нашла?

— Твоя мама дала новый телефон. Я целую неделю пыталась дозвониться, удалось только вчера. Оказывается, ты уже там не живешь, успела замуж выскочить. Молодец, подруга. Времени даром не теряешь. Как папик, мани водятся?

— Нам хватает, — холодно отбрила Оксана Наташу, в очередной раз поразившись ее бесцеремонности.

— Да ладно тебе, не злись. Лучше скажи, как мой ребенок, еще не надоел? — Наташа уловила неприязненные нотки в голосе Оксаны.

— Нет, — односложно ответила Оксана. Ей стало вдруг не по себе. «Наташка не случайно об этом заговорила, — подумала она. — Тут что-то не так». От нехорошего предчувствия неприятно заныло под ложечкой.

— Нам надо кое-что выяснить. Дело это деликатное. У меня кое-какие проблемы. Мой сын здоров? — упорно интересовалась Наташа.

— Здоров, — односложно ответила Оксана. Тревожное чувство не проходило.

— Придется тебе его вернуть.

Сердце Оксаны екнуло от внезапного страха.

— Ты шутишь? — спросила она. И услышала в ответ:

— И не думаю.

— Ты просишь меня сделать невозможное! — мрачно сказала Оксана.

— Ты не поняла, я не прошу, я требую, — поправила ее Наташа. — Верни ребенка, так будет проще, и прежде всего — тебе. У нас с ребенком эмоциональная связь, на генетическом уровне. Тебе этого не понять.

— Интересное кино, мне не понять! — возмутилась Оксана. — Я до сих пор не возьму в толк, как ты могла так спокойно бросить его и уйти, даже не поинтересовавшись его судьбой. Если б я тебе не запихнула клочок бумаги с номером своего телефона, где бы ты искала своего сына?

— А кто виноват, что ты такая глупая? Теперь будь добра, верни ребенка, — цинично усмехнулась Наташа.

— Но я не могу тебе его отдать, я люблю его, как родного. Что вдруг такое случилось, что тебе понадобился Андрюшка? Помнится, ты не желала даже знать, как его зовут. Тут не все так просто, ты чего-то недоговариваешь.

— Все очень просто, вернулся мой бывший парень. С большими деньгами. Без ребенка я перед ним появиться не могу, он знал, что я беременна. Аборта он мне не простит, отказа от ребенка тем более. А мне его еще надо развести и женить на себе. Он из-за ребенка любую бабу бросит. Даже мисс мира. Так что, сама понимаешь, ребенок мне нужен до зарезу. У тебя, подруга, нет выбора. Ты ему не мать, просто опекун, любой суд будет на моей стороне.

В трубке повисло тяжелое молчание.

— Ну, что ты там сопишь? Говори, куда подъехать за ребенком.

— Я тебе его не отдам, — решительно отрубила Оксана.

— Ты хорошо подумала? Хочешь судебных дрязг?

— Сердца у тебя нет, Наташка. Ты не понимаешь, что по живому режешь? — Голос Оксаны предательски дрогнул.

— Смешно, можно подумать, и вправду любишь моего спиногрыза, — желчно усмехнулась в трубку собеседница.

— Тебе, может, и смешно, но мне не до смеха. Я тебе его не отдам — и все! — категорично повторила Оксана.

— Тогда купи его у меня, — бесцеремонно предложила Наташа.

— Что сделать? — тупо спросила Оксана, боясь, что ослышалась.

— Купить! — со злым смехом прокричала ей в трубку Наташа. — Сегодня жду тебя в семь в «Золотом цветке». Не забудь прихватить пятьдесят тысяч евро. За такие деньги я себе нового сына найду. Еще и выбирать буду. А к завтрашнему дню приготовь столько же. Мне на булавки.

— Но у меня нет таких денег. Имей совесть!

— Выбирай, дорогая: или ты приносишь мне сегодня деньги, или завтра я несу заявление в суд, — отрубила Наташа и положила трубку.

Сердце Оксаны споткнулось и на мгновение замерло. Ей давно не было так плохо и больно. В глазах потемнело. От отчаяния она изо всех сил стукнула кулачком по гладкой деревянной поверхности стола и чуть не отшибла руку. Она затрясла ее, унимая боль. От бессильной ярости хотелось истерически завопить, затопать ногами, броситься на пол и колотиться в конвульсиях. Ведь только казалось, что в ее жизни все наладилось, и снова рок ставит ее перед выбором. Как будто злодейке судьбе нравится проверять ее на прочность. Она бессильно привалилась к стене, закрыла глаза. Вдруг почувствовала себя невероятно усталой, будто разом стала столетней старухой. Беспомощным, чисто детским движением провела по глазам, словно отгоняя готовые пролиться слезы. Но это не помогло. Холод, идущий откуда-то из глубины сердца, постепенно сковывал тело ледяной коркой, затруднял дыхание. Она заплакала, не пытаясь остановить слезы.

— Ты плачешь? — И стоило задавать этот дурацкий вопрос? Олег чуть не прикусил язык после того, как слова сорвались с губ. Слепому было видно, что жену колотит дрожь и слезы льются безостановочно.

Оксана бессмысленно уставилась на мужа.

— Олег! — Она вскрикнула, точно раненое животное, и инстинктивно подняла руки, пряча в них лицо. Он нежно отвел их и испытующе посмотрел на нее.

— Солнышко мое, что с тобой?

Оксана молча помотала головой. Ее зубы стучали, лицо превратилось в мертвенно-бледную маску. Она была в таком напряжении, что еле держалась на ногах. Не говоря больше ни слова, Олег подхватил ее на руки и отнес на кровать. Он торопливо вышел из комнаты, но через минуту вернулся со стаканом в руках.

— Выпей, — предложил, протягивая наполовину наполненный коньяком стакан. — Самое лучшее успокоительное.

Она взяла и хлебнула маслянисто поблескивающую жидкость. Алкоголь мгновенно обжег горло, горячей волной прокатился в желудок, затуманил глаза.

— Больше не могу. — Она протянула стакан назад. Олег взял его из пляшущих пальцев жены, отставил не глядя в сторону, сел на кровать.

— Расскажи мне, что случилось, — мягко попросил, ласково поглаживая дрожащую как в ознобе Оксану по спине. — Поделись со мной, и тебе сразу станет легче.

Оксана сжала виски руками. От выпитого коньяка почему-то разболелась голова, путались мысли. Хотя одно она решила твердо: повторять ошибку не будет. Что бы ни было с ней в дальнейшем, скрывать, что ее шантажируют ребенком, она не станет. Если Олег захочет отдать ребенка, она заберет детей и уйдет. Она еще не знала, что предпримет, но то, что вывернется наизнанку, чтобы не расставаться ни с одним из сыновей, решила точно.

— Я должна была тебе рассказать все еще до свадьбы, но не хватило смелости, — начала она еле ворочающимся языком. Слезы снова потекли ручьем, захлебнувшись плачем, она упала лицом в подушку.

Олег наклонился к ней, прижал к себе, успокаивая, прошептал:

— Что бы ты ни сделала, я тебя всегда пойму. Успокойся и расскажи мне все, тебе сразу станет легче. Будем вместе решать твои проблемы. Я уверен, они выеденного яйца не стоят.

— Если бы, — еле слышно пробормотала она сквозь слезы. Все еще всхлипывая, уткнулась ему в плечо и начала свой рассказ. Она не скрыла ничего: ни положительного результата анализов на бесплодность первого мужа, ни связи со свекром, ни истории Андрюшки. — Я сама виновата в том, что оставила телефон Наташке. Если бы не моя глупость, никто бы не узнал, что Андрюшка не мой сын. Мне надо было поступить по-другому, совсем по-другому. Надо было заставить Наташку написать расписку, что она никогда не будет предъявлять права на ребенка. А я вместо этого телефон ей пихала: позвони, узнай, как растет сын. Она номер и брать не хотела, я ей силком всучила. Господи, какая же я дура. — Она подняла голову, дрожащей рукой вытерла слезы, убрала с лица волосы и решительно выдохнула: — И теперь она требует вернуть ребенка или заплатить деньги, чтобы все осталось как есть.

— Ты не знаешь, почему она сейчас вспомнила о ребенке? — пытливо глядя на жену, спросил Олег.

— Прекрасно знаю. Она со мной поделилась: вернулся ее бывший парень, отец Андрюшки. Как оказалось, в Америке у него дела пошли хорошо, он возвратился с большими деньгами. Но Наташка узнала об этом поздно, он успел жениться. И теперь, чтобы его развести и женить на себе, ей нужен сын. Или деньги.

— Сколько же она хочет? — жестко усмехнулся чему-то своему Олег.

— Пятьдесят тысяч евро сегодня и еще столько же завтра. Она просто уверена, что мне не достать таких денег нигде и я верну Андрюшку.

— А если ты заплатишь? Она не будет требовать сына?

— Сказала, что нет. За такие деньги она купит себе сына на выбор. — Оксана сокрушенно склонила голову. Слезы снова защипали глаза.

— Прекрасно, — спокойно констатировал Олег. Оксана посмотрела на него безумными глазами. Что может быть прекрасного в том, что она рассказала? — Милая, не мучай себя. — Он нежно привлек ее к себе. — Ты слишком серьезно относишься к проблеме. Нашла из-за чего расстраиваться. Ни одна твоя слезинка не стоит этих денег, а ты их вылила почти ведро. Заплатим, сколько требуется. У меня только одно условие: возьми меня с собой на встречу. Хорошо?

Оксана в изумлении смотрела на него. Крупные слезинки дрожали на ресницах, мешая разглядеть глаза Олега.

— Верь мне, и все будет хорошо, — попросил он и с нежностью погладил ее по щеке.

Она кивнула и закрыла глаза.

— Спасибо тебе. Ты не представляешь, что ты для меня сейчас сделал. Ты моя Великая Китайская стена, — сказала она смущенно и прижалась лицом к его груди, впитывая в себя его нежность и заботу. А он гладил ее по голове, как маленького ребенка, баюкал в объятиях и улыбался своим тайным мыслям.

Олег настоял на том, что сам сядет за руль и отвезет ее к ресторану, но она и не противилась. Ей до сих пор было не по себе, когда приходилось водить автомобиль.

— Я тебя очень прошу, не принимай все близко к сердцу. Увидишь, все наладится. Ты отличная мать и умная жена. — Машина остановилась перед светофором, и Олег обернулся к ней. — Я прошу, только ничему не удивляйся, хорошо? — Ей показалось, что он говорит как-то уж слишком серьезно. — И помни, что я люблю тебя.

— Хорошо, — согласно кивнула она в ответ.

— Умница, — негромко похвалил ее муж, поворачивая на улицу, ведущую к «Золотому цветку».

Он припарковал машину, и они пошли по тротуару. Вечер выдался пасмурный и ветреный. Лохматые свинцово-серые тучи неслись по небу с бешеной скоростью, не успевая зависнуть и пролиться над городом. Буйный ветер рвал их на части, не давая сбиться в плотную массу, гнал в неведомую даль.

— Год какой-то выдался капризный, — задумчиво произнесла Оксана, зябко кутаясь в меховую пелерину. — Я и не помню, когда солнце светило нормально. Через день дожди. — Ей внезапно до одури захотелось солнца. И не просто мягкого и ласкового, а яростного, напористого, чтобы оно затопило все вокруг пронзительным, до рези в глазах, светом, чтобы звенел накаленный воздух и асфальт пошел пузырями от удушающей жары.

— Может, махнем на недельку в Испанию? — предложил Олег. — Погреемся на солнышке?

— В этом году не получится, — с сожалением в голосе отозвалась Оксана. — Дети еще слишком маленькие, чтобы их оставлять без мамы. А вот на следующий ты одной неделей не отделаешься, так и знай! Буду жариться на солнце, пока не промотаю твое состояние. — Она шутливо ткнула его кулачком в бок.

— А я и не знал, что ты такая корыстная транжирка, — в шутку испугался Олег. — Придется учесть на будущее и держаться от тебя подальше!

— Трусливый ты тип, оказывается! — улыбнулась Оксана.

— Я не трусливый, я осторожный, — с ответной дурашливой улыбкой не согласился Олег.

Они подошли к фасаду одного из самых роскошных ресторанов города. Оксана внезапно оцепенела. Чувствуя предательскую слабость в ногах, всем телом оперлась на крепкую руку мужа. Несколько холодных капель случайного дождя упали ей на лицо и заставили вздрогнуть.

— Не бойся, все будет хорошо. — Олег ободряюще сжал локоток жены. — Не праздновать труса, — тихо скомандовал он. Его глаза ласково улыбнулись, подбадривая ее, рука обвилась вокруг талии, и это прикосновение снова вселило в нее уверенность. По широким каменным ступеням ресторана она поднималась совершенно спокойно.

Олег усадил ее за изысканно сервированный стол в середине зала, а сам ушел в глубину. Они договорились: сначала Оксана одна поговорит с Наташей, Олег присоединится к беседе позже. Величавый, преисполненный достоинства пожилой официант налил в ее бокал шампанского и, взяв заказ, отошел. Оксана где-то слышала: чтобы попасть сюда на работу, надо иметь высшее образование и знать не менее двух иностранных языков, причем английский в совершенстве. Судя по внешнему виду и манере поведения здешнего персонала, это было правдой.

Наташа опоздала на четверть часа.

— Скопище идиотов, — громко выругалась она, вместо приветствия. — Пятнадцать минут держали меня на улице!

Оксана молча рассматривала подсевшую к ней девушку. За полгода, что они не виделись, она очень изменилась. Даже толстый слой косметики, наложенный как штукатурка, не мог скрыть этого. И если сразу после родов Наталья выглядела цветущей броской прелестницей, то теперь перед Оксаной сидела изможденная, болезненной худобы женщина, безвкусно одетая и вульгарно раскрашенная. Видимо, швейцар на входе принял ее за женщину легкого поведения и пытался не пропустить в зал, что и привело Наташу в бешенство, решила про себя Оксана. В таких заведениях, как этот ресторан, и ночные бабочки должны быть свои — элитные, а посторонним, видимо, вход запрещен.

Оксана всматривалась в лицо Наташи и видела в нем что-то непонятное для себя. Наташино лицо было лицом пожилой пьющей женщины, с обвисшей морщинистой кожей и черными впадинами вокруг глаз. Оксана не смогла сдержаться и спросила:

— У тебя не все в порядке со здоровьем? Ты стала выглядеть хуже, чем раньше. — Она тут же пожалела, что сказала это.

— Зато ты шикарно выглядишь, — раздраженно парировала Наташа. — Видимо, я слишком мало запросила с тебя за своего киндера. Такая роскошная дама должна поделиться богатством. Ну что, принесла требуемую сумму?

Оксана покачала головой.

— Напрасно ты пришла без денег! Я никогда в своей жизни не была так разочарована! — Наташа потеряла самообладание и говорила громче положенного, так что с соседних столиков на них стали посматривать с интересом. — За каждый лишний час ожидания ты заплатишь мне тысячу штрафа сверх оговоренной суммы!

— Тысячу? Ты говоришь, тысячу? — чуть не задохнулась от возмущения Оксана.

— Видишь ли, я и так слишком долго ждала бесплатно, — иронично хмыкнула Наташа, — тысяча за час — это не так много. Если завтра не будет всей суммы, штраф будет — тысяча за полчаса. Надеюсь, это поможет тебе шевелиться.

— Ну, знаешь ли, это уже слишком! — воскликнула пораженная Оксана. — Тоже мне нашла золотую жилу. Я, по-твоему, деньги рисую, что ли?

— А это уже не мои проблемы! Я тебе поставила условия, хочешь — плати, хочешь — возвращай ребенка. Мне без разницы, меня устраивают оба варианта. Это у тебя положение деликатное, ты не можешь допустить скандала, а мне все равно, — произнесла Наташа с некоторым чувством удовлетворения, и, хотя она понизила голос, слова ее прозвучали достаточно громко. Оксана не успела ответить.

— Сколько лет, сколько зим! — Беззаботное мужское восклицание прервало ожесточенный спор. На несколько секунд повисло молчание, все трое разглядывали друг друга.

— Олежек! Какая приятная встреча! Не ожидала тебя здесь увидеть. — Наташа попыталась взять инициативу в свои руки. — Представляешь, у меня сегодня очень удачный день. Деловая встреча, переходящая в свидание с прошлым. Так романтично! Может, попозже вспомним с тобой былые времена в более подходящей обстановке? — Она кокетливо облизнула губы и слегка выпятила грудь.

— Я не против, — сразу же ответил Олег. — Позвольте к вам присоединиться?

Оксана согласно кивнула, попеременно поглядывая с интересом то на Олега, то на Наташу. Последняя замялась:

— Олежек, мне надо решить кое-какую проблему со своей старой знакомой. Ты не будешь против, если я пересяду за твой столик минут через десять?

Он неопределенно пожал плечами и слегка загадочным тоном переспросил:

— А ты уверена, что сможешь решить свою проблему без меня?

Наташа засмеялась знакомым грубым смехом:

— У нас ничего серьезного. Обыкновенный женский треп, от которого у нормального мужчины через пять минут вянут уши.

— Не хочу показаться беспардонным, но все же я столько времени тебя не видел, что и этих десяти минут не выдержу. — Он с ухмылкой подмигнул Наташе. — Твоя соседка, впрочем, как вижу, не возражает.

Олег подозвал официанта и попросил перенести его заказ за этот столик.

— И в чем проблемы, милые дамы? Вы так бурно их обсуждали, что заинтересовали многих посетителей. И меня в том числе, — спросил он, усаживаясь между женщинами.

Наташа решительно тряхнула головой:

— Я просто пытаюсь выбить у этой девицы старый долг.

— И много?

— Достаточно много: сто тысяч евро, — нагло улыбаясь Оксане, произнесла Наташа. — Сможешь помочь, Олежек?

— Да уж, сумма солидная! — присвистнул с напускным удивлением Олег. — И за что вы, мадам, задолжали? — спросил он у Оксаны, незаметно поглаживая ее рукой по ноге.

— За сына, — просто ответила она, не сводя пристального взгляда с лица мужа. Она многого из происходящего не понимала, но поддерживала игру Олега, как могла.

— За чьего сына? — переспросил Олег.

— За мальчика, которого она родила, — Оксана кивнула на Наташу, — и бросила в роддоме. А я его вместе со своим забрала домой и полюбила, как родного.

— Не верь ей, она все врет! — громко взвизгнула Наташа и попыталась ударить Оксану.

Олег успел перехватить направленный на жену кулак и отвел его в сторону.

— Значит, ты все же родила и теперь торгуешь ребенком? — Его взгляд стал непреклонным, голос сухим и бесстрастным. Оксана прикрыла глаза, чтобы не испытывать соблазна броситься к нему. Ей даже стало немного жаль Наташу. Она бы не хотела оказаться под яростным огнем его глаз.

— Ты даже не хочешь, чтобы я все объяснила тебе? Не понимаю, как можно верить на слово малознакомой дамочке. Ты же меня давно знаешь, неужели думаешь, что я способна на такое? — попыталась оправдаться Наташа.

— Напрасно ты считаешь Оксану малознакомой мне дамой. Позволь тебе представить, это моя жена. — Голос Олега был по-прежнему холоден, а взгляд еще холоднее.

Наташа с нескрываемой злостью посмотрела на сидящую перед ней женщину:

— Сука, как же я тебя ненавижу! — И, повернувшись к Олегу, зло добавила: — Ты хорошо меня разыграл, отличный спектакль. Надеюсь, теперь вы оба довольны.

— Поосторожнее на поворотах, милая. — Олег с неприязненной насмешкой перехватил ее недобрый взгляд. — Меня учили в детстве девочек не обижать, но я был плохим мальчиком, мог что-то и забыть. И по-моему, мы отвлеклись от главной темы нашего свидания. Сколько ты хотела получить за нашего мальчика? Если я правильно понял, сто тысяч евро?

На Наташу было жалко смотреть. Она почти потеряла надежду завоевать Олега, но все же лихорадочно перебирала в уме варианты поведения.

— Олежек, миленький, тебя неправильно информировали. — Она попыталась взять его за руку, но он брезгливо стряхнул ее пальцы со своей кисти. — Эта стерва украла моего ребенка в больнице, я очень долго его искала и только сегодня нашла. А она, — Наташа кивнула в сторону Оксаны, — предложила мне заплатить, только бы ты ничего не знал о нашем ребенке. Она сама говорила, что не любит тебя и ей нужны только деньги!

Такая наглая ложь поразила Оксану до глубины души. Она еле сдержалась, чтобы не закричать во весь голос, что это беспардонное вранье. Только перехваченный ничего не выражающий взгляд Олега заставил ее сдержаться. Она вжалась в стул и сцепила пальцы так туго, что они побелели.

— Украла, говоришь? — вкрадчиво переспросил Олег у Наташи.

Та поспешно кивнула.

— Очень интересно. Надо же, какая аферистка. — Он уже улыбался вовсю. Наташа в ответ тоже широко улыбнулась и снова потянулась к Олегу. Он переставил свой стул и обнял ее за плечи:

— Какая интриганка! — Оксана не могла понять, говорит он серьезно или насмехается. Голос Олега изменился, стал ласковым, убаюкивающим. — Представляешь, а я ведь ей поверил. Вернулся из Америки, сразу кинулся искать любимую девушку, а мне говорят, она в роддоме. Я купил цветы, приехал, а девушка моя исчезла. Самовольно выписалась раньше положенного срока. Так расстроилась из-за украденного ребенка, что только записку на кровати оставила. Я к главврачу, и опять опоздал. Эта аферистка, — он кивнул на Оксану, — уже успела скрыться. Но я же мужчина, узнал, где она живет, начал наблюдать со стороны. Видел, как недосыпает, видел, как падает в обморок от недоедания, но ни разу не заметил, чтобы она обидела моего мальчика. Хотя он ей чужой. Я даже деньги подкидывал им в почтовый ящик, чтобы хоть чем-то помочь, а они боялись брать. Потому что деньги чужие, потому что их придется вернуть, а они опасались, что будет нечем. — Ласковые интонации сменились более холодными. — Этот воробушек каждый день дрожал над чужим ребенком, пока родная мамочка таскалась по ночным тусовкам. А теперь кукушка чертова пытается меня убедить в обратном. Я могу все понять, — опять ласково заговорил он, — но подлости и предательства не прощаю. — Он убрал руку с плеч Наташи и довольно жестко взял ее за подбородок. Несколько долгих секунд смотрел ей в глаза, пока она не опустила их. Это была капитуляция.

Олег с шумом отодвинул стул, встал рядом с Оксаной, осторожно взяв за руки, расцепил ее пальцы.

— Прости меня, вел себя как глупый сопляк. Не смог сдержаться. Я должен был тебе признаться раньше, но боялся. Андрюшка — мой сын. Мой и вот этой. — Он показал в сторону Наташи. — Ты сможешь меня простить? — Он смотрел на Оксану таким умоляющим взглядом, что ей стало не по себе. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Такого финала она не ожидала. Но что бы ни случилось, главное — их будущее. Она не будет им рисковать. Она любила своих детей, любила мужа, и то, что узнала сегодня, никоим образом не могло повлиять на ее чувства. Это даже очень хорошо, что Олег — родной отец Андрюшки, а то, что он не признавался в этом раньше, ерунда. Она ведь тоже молчала о том, что Андрюшка не ее сын. И если Олег принял ее такой, какая она есть, — с ее ложью и тайнами, какое право она имеет судить его? Оксана украдкой кинула взгляд на Наташу. У той было жалкое лицо, как у побитой собаки. Она заметила Оксанин сострадательный взгляд и вскочила, пылая яростью.

— Сядь, — жестко бросил ей Олег. — Мы еще не все обсудили. — Он крепко обхватил ее запястье и вынудил сесть. Достал из внутреннего кармана пачку банкнотов и бросил перед ней. — Здесь в десять раз меньше того, что ты требовала. Забирай и катись, но учти, если еще раз попадешься нам на пути, придется плохо. Ты меня знаешь.

— Так мало? — возмущенно вздернула выщипанные брови Наташа. — Ты загребаешь кучу денег и хочешь сказать, что можешь выделить мне только десять тысяч?

— Тебе мало? А может, будет проще послать тебя куда подальше и не давать ни копейки? — оборвал ее Олег. — Если тебе не нужны эти деньги, ты так и скажи.

— Нет, я возьму их, — промямлила Наташа, торопливо пододвигая пачку в свою сторону.

— Прекрасно, — кивнул Олег, — но это еще не все. Подпиши-ка, дорогая, это заявление. — Он положил перед Наташей отпечатанный лист бумаги.

— Что это? — поинтересовалась она.

— Формальность, считай, что я именно за это заплатил деньги. Составленная адвокатом бумага, гласящая, что ты не возражаешь против усыновления Андрюшки моей женой. — Голос Олега звучал размеренно, спокойно и непробиваемо хладнокровно.

— Что еще за чепуха? Я найду опытного адвоката…

— Я бы не советовал, — невозмутимо прервал Олег. — Мало того что ты проиграешь, ты еще просадишь все деньги, которые у тебя есть. Так что бросай кочевряжиться и подписывай. И не строй из себя заботливую мамашу. Частный детектив собрал на тебя прекрасное досье. И если в твои ближайшие планы не входит объясняться с карающими органами за употребление и хранение наркотиков, подписывай и катись на все четыре стороны.

Наташа скривилась, но поставила свою подпись. Смысла спорить уже не было. Если раньше она предполагала, что если не сумеет женить Олега на себе, заставит платить алименты, то теперь поняла, что проиграла полностью. Прощальные слова Олега полностью добили ее.

— Ты хотела напугать мою жену и внести сумятицу в наши отношения. На первый раз я тебя прощаю, но впредь будь осторожна. Я никому не позволю расстраивать близкого мне человека. Она слишком долго ждала счастья и очень дорого за него заплатила. — Он немного помолчал, словно собираясь с мыслями, и коротко подвел черту: — Если тебе есть что сказать, говори, а нет, так проваливай. И совет на прощание: не пытайся прыгнуть выше головы и играть в опасные игры. То, что ты пыталась проделать с моей женой, называется шантаж и вымогательство, и за это по головке не гладят. Думаю, тюрьма не придется тебе по вкусу, ты больше любишь комфорт, чем деревянные нары и небо в клеточку.

— Чтоб ты сдох! — встав из-за стола, прошипела Наташа и быстро ушла.

— Спасибо! И тебе жить долго и счастливо, — успел крикнуть ей вдогонку Олег.

Оксану неожиданно захлестнула мощная волна любви к мужу. Она взяла его за руку:

— Я так благодарна тебе, и самое смешное, не знаю, как это выразить. Если бы ты знал, как я боялась остаться без Андрюшки, ты понимаешь?

— Понимаю. — Он ласково провел по ее щеке. — Теперь можешь ничего не бояться, больше ничто нам не угрожает. Надеюсь, ты сможешь расслабиться и отпраздновать это событие как следует?

— О-о-о, это потребует немало времени! — сказала она и одарила его лукавой улыбкой.

— Думаю, что мы справимся! За нас! — Его глаза засветились привычными огоньками любви и нежности.

Content

Сапожникова Елена Васильевна Отец ребенка

Елена Сапожникова Отец ребенка