Мария Ветрова

Уведу родного мужа

Глава 1

Чужой труп

Свою главную пакость злодейка-судьба поднесла мне ровно в два часа ночи с пятницы на субботу.

Я только начала впадать в сладкую дрему, промаявшись целую вечность в поисках подходящего уютного местечка на слишком широкой для одинокой женщины тахте. И вот на тебе: в покой, обретенный столь нелегкой ценой, врывается дверной звонок! Причем не какое-нибудь деликатное стаккато, а беспардонная и беспрерывная трель, немедленно подхваченная лаем Варьки — второго и единственного члена моей семьи.

Рефлекторно слетев с постели, я кубарем покатилась в прихожую, путаясь в подоле ночной сорочки и собачьих конечностях.

Замерев на мгновение, звонок снова затрезвонил как раз в тот момент, когда мы с Варькой достигли цели и я протянула руку к дверной цепочке, забыв поинтересоваться, кто именно посягнул на мой сон.

На пороге стояла жена моего мужа Татьяна… Я хотела сказать — вторая жена моего бывшего мужа. И даже сквозь туман полусонной одури я поняла: случилось нечто ужасное.

На Татьянину физиономию было невозможно смотреть без ужаса. Это была какая-то сизо-белая маска, к тому же украшенная огромным лиловым фингалом, едва начинающим желтеть…

— Лиза… — прошептала побелевшими губами моя когда-то близкая подруга, а ныне соперница, — Лиза, я его убила!

С этими словами Татьяна закатила глаза и повалилась на меня, успев в своем коротком обмороке наступить Варьке на лапу. Так, под собачий визг, я и втащила оказавшуюся жутко тяжелой Таньку в свой коридор, а потом и на кухню, где сложила ее тело в свое любимое кресло. Между тем проклятая псина, устроившись поудобнее в прихожей, подняла вверх морду и пронзительно завыла… Только тогда я, наконец, осознала, что все происходящее — вовсе не дурной сон, а страшная реальность.

Моя гостья начала подавать признаки жизни минуты через три. Глубоко вздохнув, Татьяна содрогнулась всем телом, и ее глаза вернулись, наконец, в исходное положение. В основном благодаря слезам, хлынувшим из них мутным потоком.

— Я… его… — попробовала она начать явно ту же арию, но потерпела поражение: видимо, труд убийцы оказался не по силам даже ей.

Мое главное достоинство заключается в том, что благодаря обилию оставшихся позади экстремальных ситуаций я со временем научилась довольно быстро в них ориентироваться. Встав со своего места, я залезла по локоть в буфет и вытащила оттуда весьма ценную вещь, оставшуюся еще со времен Вильки: дорогую бутылку настоящего коньяка большой выдержки, ставшей за последние полтора года еще больше. Плеснув себе и Татьяне прямо в чайные чашки понемногу этой благородной жидкости, я, прежде чем отправить свою порцию по назначению, честно предупредила:

— Если не врешь и если вправду убила, я тебя сама убью. Своими собственными руками.

В коридоре, где все еще продолжала выть Варька, раздался грохот. Мы с Татьяной одновременно, словно сиамские близнецы, подскочили и бросились туда.

Не веря своим глазам и холодея от ужаса, я увидела на полу три острых и кривых, как ятаганы, серебристых осколка — все, что осталось от моего старинного зеркала, если не считать пустой рамы, продолжавшей висеть на стене…

— Ой, господи-и-и, — взвыла Татьяна, — значит, точно, точно убила!..

…Если бы Татьяна и Варька выли по очереди, я бы, возможно, и выдержала. Но их словно заранее отрепетированного дуэта на фоне описанных обстоятельств оказалось чересчур много даже для меня.

Забыв о своем трепетном отношении к Вилькиной бутылке, я схватила коньяк и опрокинула его над Танькиной башкой. Драгоценный напиток тут же забулькал на прическу и физиономию бывшей подружки, смывая остатки ее косметики. Как ни странно, акция принесла результаты выше ожидаемых: заткнулись обе, хотя за Варьку я еще не успела взяться.

Танька, правда, заткнулась всего на секунду, после чего совсем дурным голосом заорала:

— Глаза!.. Ой, мои глаза!.. Ты что, идиотка?

И, зажмурившись, необыкновенно быстро размазала кулаками остатки туши.

Спустя несколько минут она лишь только тихо всхлипывала, ссутулившись в моем кресле, и тоскливо глядела в угол. Варька молчала, спрятавшись от греха подальше в любимое убежище — под тахту.

— Собирайся, — сказала я, — едем!

— К-куда? — просипела Татьяна.

— А где ты его угрохала? — поинтересовалась я, на ходу стягивая сорочку.

— У п-подъезда. — Всхлипывания участились. — Ты не поверишь, но он сам… Сам, прямо под колеса!..

— Чего-чего?!

Мысль о том, что жизнелюбивый красавец Вилька, представляющий собой живую копию Есенина, только во много раз лучше, решил расстаться с радостями бренного бытия по своей воле, была настолько нелепа, что я изменила свое решение — допросить убийцу непосредственно на месте преступления. И вновь уселась напротив Татьяны.

Конечно, разобрать что-либо сквозь постоянные всхлипы было практически невозможно. Но за моими плечами имелся огромный опыт общения с Танькой, если учесть, что все мы — я, она и Лариска — познакомились в тот день, когда близкие родственники привели нас в первый класс «А» школы № 14, расположенной в центре нашего города.

То, что удалось выудить из нынешней Вилькиной супруги, выглядело настолько фантастично, что никто, знающий нашего мужа, ей бы не поверил. Конечно, кроме меня, помнившей, до какой степени Танька лишена воображения: все школьные сочинения писали за нее мы с Лариской по очереди. Тем более ей было не под силу сочинить то, что я услышала.

В этот вечер наш переходящий, как победное знамя, супруг заявился домой поздно — в начале первого. Пока что ничего особенного в данном обстоятельстве не просматривалось: кажется, я забыла упомянуть, что Вильям Голубев — преуспевающий бизнесмен, возглавляющий наш местный филиал известной в России шоколадной фирмы «Пипса».

Итак, тот факт, что Вилька, как многие бизнесмены, поздно завершил свой рабочий день, не представлял собой ничего необычного. Но вот дальше…

По Танькиным словам, чуть ли не с порога прицепившись к какому-то пустяку, он учинил скандал, да еще с мордобитием!

Ни в какие рамки, если знать Вилькину помешанность на джентльменском отношении к дамам, это не лезло! Но — фингал, заметно полиловевший за время нашего общения, был, что говорится, налицо, причем в самом прямом смысле слова!

Следующий эпизод, зная свою бывшую подружку, я и сама могла бы пересказать. С тех пор как Татьянин отец, между прочим, генеральный прокурор нашего города, то есть человек властный и небедный, подарил дочери на двадцатилетие желтый «БМВ», со своими неприятностями Танька боролась очень оригинальным способом. Немедленно бросалась за руль и срывалась на повышенной скорости куда глаза глядят… Колесила до тех пор, пока встрепанные чувства не успокаивались! Несколько раз мне приходилось наблюдать, как взвизгивали покрышки несчастной «бээмвэшки», бравшей с места наподобие резко пришпоренного коня…

Естественно, Вилька эту ее особенность хорошо знал.

Получив от супруга по морде впервые в жизни и совершенно ни за что, Татьяна, вся в слезах, дрожа от оскорбления, ринулась в ночь — к спасительному рулю, сорвав на ходу со специального крючка в прихожей ключи от машины.

Трагедия случилась в тот момент, когда железный конь «взял с места». Оскорбленные чувства не позволили Татьяне вызвать лифт, с седьмого этажа она ссыпалась с лестницы своим ходом, обливаясь по дороге слезами обиды.

Похоже, Вилька тут же осознал свою вину и бросился следом. Но то ли лифт припозднился, то ли он сам замешкался, только Таньку он упустил. И, видимо, сгоряча бросился на капот «бээмвухи» в попытке остановить жену…

На этом месте своего добровольного признания Татьяна начала клацать зубами, и я пожалела, что так бездумно растратила коньяк.

— К-кажется, его отбросило… клац-клац-клац… К-кажется в к-ку-сты… клац-клац-клац…

— Хватит! — рявкнула я. — А если он только ранен? Подлая трусиха!.. Я тебе упаду в обморок… Вставай быстро, едем!

Я ни капельки не боялась садиться с Танькой в машину, несмотря на ее жуткое состояние. Для нее руль — действительно что-то вроде транквилизатора и допинга одновременно. Все мои мысли сосредоточились на Вильке: картинки, одна ужаснее другой, беспрерывно возникали в моем воображении.

Картинки были разные, но во всех фигурировала одна и та же страшная деталь: окровавленное, переломанное Вилькино тело… Господи, только бы он был жив! Сколько времени потеряно из-за этой бестолковой, трусливой клуши!

«Он жив, он же только отлетел в кусты, — твердила я себе. — Возможно, искалечен, без сознания, лежит там один в темноте…»

Но уж теперь-то он точно поймет, на кого меня променял! Я его спасу, выхожу и… не брошу, если он, к примеру, станет инвалидом…

Услужливое воображение немедленно нарисовало вторую серию картинок: бледный, неподвижный, но все равно прекрасный Вилька на роскошной постели, рядом — тумбочка с лекарствами и — я. Верная и преданная. В его взгляде, устремленном на меня, — благодарность и любовь, совершенно такие же, как в Варькином…

«Стоп! — сказала я себе. — Забыла, что он уже больше года женат на одной из твоих ближайших подружек?!»

— Где-то здесь, — сказала Татьяна, переставшая заикаться после нашей езды по ночному городу.

И я поняла, что мы действительно прибыли на место преступления. Схватив заранее приготовленный фонарик, я вылетела из машины и бросилась к торцу здоровенной «сталинки», в которой проживал в последние месяцы мой беглый муж. Именно там, у торца дома, всегда парковалась Татьяна: впритык к последним деревьям и кустам, мужественно сдерживающих напор шоссе. Соседи не возникали: кому охота связываться с прокурорской дочкой?

Я прислушалась.

Как и положено в три часа ночи — гробовая тишина и адская темнотища. Ни шороха, ни огонька…

— Вилька… — позвала я неуверенно и почему-то шепотом. И еще раз, прокашлявшись, погромче: — Вилька!

Мне захотелось заплакать: раз молчит — скорее всего, мертв…

Тогда я зажмурилась и включила фонарик. Постояла. Сообразила, что вряд ли мне удастся жмуриться всю оставшуюся жизнь, и открыла глаза.

В круглом пятне фонарного света торчала свежесломанная ветка. Еще одна… Переведя дыхание, я заставила себя направить фонарик вниз. А потом начала шарить им напропалую. Потому что, кроме основательно примятой травы и сломанных кустов, никакого тела, тем более Вилькиного, там не было!

— Ты, убийца! — Вернувшись к машине, я не стала дожидаться, пока Танька задаст свой мучительный вопрос, и безжалостно направила луч света прямо на нее. — Признавайся, куда дела труп?!

Ахнув, Татьяна всплеснула руками и, бурно разрыдавшись, упала головой на руль, бормоча: «Значит, умер… значит, все-таки убила… Господи, что же теперь будет?!»

Как дочке прокурора, ей бы следовало лучше других знать, что за это бывает. Однако время для рассуждений было явно неподходящее. И, убедившись, что Танька не притворяется, я отвела луч фонаря от ее глупой физиономии:

— Да не вой ты! Нет никого… Понимаешь? Нет!

Она всхлипнула еще раз и только после этого подняла голову.

— Как нет? — В голосе новоявленной убийцы прозвучала робкая надежда на лучшее. — А ты… Может, ты его просто не заметила?..

— Он что, мальчик-с-пальчик, что ли? — возмутилась я. — Говорю нет, значит, нет!

В следующую секунду Танька вылетела из машины и помчалась на место своего преступления. Мы обшарили кусты еще раз. Вдвоем.

Потом, вопросительно посмотрев друг на друга, не сговариваясь, бросились к подъезду.

— Смотри, — ткнула я в табло лифта, — кабинка на вашем этаже!

И, очевидно заразившись глупостью от бывшей подружки, бегом бросилась к лестнице. Танька — за мной.

— Вилька… — пыхтела я на ходу, — занимался… восточными… единоборствами… он… мог… отпрыгнуть…

— Ага… ага… — сипела позади Танька.

Так, словно два бронепоезда, несущие трудовому народу благую весть о всеобщем равенстве, мы и влетели в почему-то приоткрытую дверь их квартиры.

— Вилька!

(У нас получилось «Филька».)

И снова тишина, как-то сразу показавшаяся мне загробной… Увы, на сей раз предчувствие меня не обмануло.

…Он лежал в двух шагах от нас, почти в дверях — со стороны гостиной, а не прихожей. Потому мы и не увидели его сразу.

Навзничь, широко раскинув ноги в знакомых мне серых брюках от его любимого костюма… И хотя с того места, где мы с Танькой окаменели, виднелись исключительно эти самые обрюченные ноги, и идиоту ясно, кто именно там лежит…

В этот момент я страстно позавидовала людям, способным в жуткие моменты своей жизни от этой самой жизни отключаться хотя бы временно, самым примитивным образом грохаясь в обморок. Во всяком случае, звук падения тела за моей спиной не оставлял сомнений, что подлая Татьяна опять предоставила мне возможность разбираться в этом кошмаре в одиночку.

И откуда у меня такие железные нервы? А ведь по виду не скажешь! Что бы на этот раз отключиться мне, в соответствии с мировой справедливостью? Так нет же! Ноги — и те не подогнулись. И даже, не спросясь, а главное, не считаясь с моим желанием, самостоятельно сделали два шага вперед… И лишь после этого, совершенно ни к месту, наконец, подкосились, и я уткнулась носом в ботинок трупа…

Именно трупа, поскольку аккуратная дырочка посреди лба мертвеца иные предположения отвергала… Другой вопрос, что труп был не Вилькин, а какого-то совершенно незнакомого мне типа!..

Глава 2

Черный понедельник

Утром в понедельник, за четыре дня до только что описанной ночи, я отчаянно опаздывала на работу. Ничего удивительного, если учесть, что все понедельники в полном соответствии с гороскопом у меня черные. Кстати, если уж я упомянула астрологию, это — единственный прогноз, сбывающийся с завидным постоянством. Остальное, особенно если речь идет о приятной любовной перспективе или денежном везении, систематически оказывается бессовестным враньем.

Более того, и другие люди, вздумавшие вступить со мной в близкие отношения, почему-то тут же перестают соответствовать своему зодиакальному знаку… Взять хотя бы Вильку. По гороскопу он — Рак, то есть «верный муж, прекрасный семьянин». Но только не со мной! Мало того что он сделал мне ручкой полтора года назад, так еще и в качестве следующей супруги избрал Татьяну, лишив таким образом опять меня же одной из двух ближайших подруг…

Цепочка неприятностей началась с того, что я забыла накануне завести будильник, а продолжилась полным и длительным отсутствием автобусов на остановке. И когда я, взмыленная, как аутсайдер призовых скачек, влетела в огромную комнату нашей редакции, круг замкнулся: меня встретило напряженное молчание коллег, умело изображавших невероятную занятость. Эта жанровая сценка могла означать только одно: главный не просто находится на своем рабочем месте, в малюсеньком отдельном кабинете, но именно накануне состоялся один из его знаменитых уик-эндов… Все вместе взятое означало настоящую катастрофу!

Дело в том, что наш редактор (он же владелец издания) Эфроим Кац соответствовал своей национальной принадлежности не больше, чем я своему зодиакальному знаку. Кто ж не знает, что евреи — люди и непьющие, и негулящие?

Увы, наш Эфроимчик приблизительно раз в месяц разбивал это народное поверье в пух и прах! С одной-единственной поправкой: пил, но никогда не опохмелялся… Легко представить, как чувствовал себя шеф в первый рабочий день после своих бурных загулов. И как при этом чувствовали себя мы под его чутким руководством…

В обычное время Эфроим был довольно рассеян и невнимателен к обязанности сотрудников являться на работу ровно в 10.00. Но раз в месяц кого-нибудь из нас, пойманного им в первые похмельные часы на легкомысленном отношении к данному правилу, немедленно увольняли. Правда, спустя денек-другой брали обратно. Но, к сожалению, с зарплатой меньшей, чем до наказания…

Оглядев наскоро физиономии своих коллег, старательно отводивших глаза, я поняла, что наступила моя очередь отдохнуть. А я-то, между прочим, как раз собиралась на этой неделе просить у Эфроима прибавку к жалованью, обнаружив, что еще немного — и мне придется разглядывать свою зарплату под микроскопом.

Я не стала дожидаться, когда Ниночка, наша секретарша, одновременно исполняющая обязанности приемщицы рекламных объявлений от проституток и магов, произнесет хорошо известные всем слова. Решительно шагнув вперед и влево, я сама постучалась в кабинет Эфроима… Такой уж у меня характер: еще в школе, а потом в университете я всегда шла сдавать экзамены в числе первых храбрецов, даже если с самим предметом ознакомилась за день до экзекуции. В случае провала это по крайней мере сокращало нервное ожидание в коридоре, вредное для здоровья.

Честное слово, никакой легенды, достойно оправдывающей мое опоздание, я не приготовила. Я вообще заметила, что ни одна глупость предварительно не задумывается. Глупости, подчиняясь какому-то подлому закону, вылетают из нас сами, очевидно заранее расфасованные сатаной… Кто, кроме нечистого, мог дернуть меня за язык при виде возмущенно направленного мне навстречу носа Эфроима, исполняющего в нем роль указующего перста?! Кто мог радостно сообщить прямо с порога, почему-то моим голосом, что наконец-то сегодня утром мне удалось воплотить в жизнь заветную Эфроимову мечту — смилостивить Неукротимую Александрину?! Нет, то была не я…

Здесь мне придется немного отвлечься от излагаемых событий и кое-что пояснить. Наша газета, уже целых пять лет расходующая дефицитную бумагу на свои восемь полос, — эзотерическая. То есть предназначена тем, кто жгуче верит в магию, оккультизм и прочую чертовщину. Называется она соответственно — «Параллельные миры». Поначалу, когда подобных ей изданий в нашем городе существовало немного, дела шли неплохо. Эфроим, а вместе с ним и мы, почти что процветал. Но в последнее время, в основном благодаря жестокой конкуренции на довольно-таки тесном рынке, удача повернулась к нам задом…

Почему-то главный с полгода назад вбил себе в голову, что единственный человек, способный внести свежую струю в захиревающее дело, — так глупо упомянутая мной в утро черного понедельника ясновидящая Александрина. Всякий раз, когда планировался очередной номер, Эфроим, с отвращением разглядывая предоставленные ему нашим дружным коллективом материалы, интересовался, когда же, наконец, на его стол ляжет заветное интервью с этой загадочной знаменитостью, способной мгновенно поднять тираж нашей газетенки. И всякий раз ответсек Василий произносил в ответ одну и ту же фразу:

— Ты же знаешь, что это невозможно, не мы одни пытались. Ясновидящая Александрина на людях не обозначается принципиально, это — часть ее имиджа… Ее лица не видел никто, включая клиентов. Интервью не дает, никакой рекламы, кроме объявлений…

Свою известность в нашем не самом крупном в отечестве городе она приобрела еще в доперестроечные времена благодаря самому безотказному способу в мире — сарафанному радио. Уникальный дар пророчицы клиентки разрекламировали давным-давно, к тому же совершенно бесплатно, передавая из уст в уста целые легенды о правдивости предвидений Александрины. Лично я о степени достоверности упомянутых слухов и легенд судить не могла: даже в самый отвратительный момент моей жизни, когда я ради возвращения беглого мужа почти уговорила себя прибегнуть к помощи магии, визит к ясновидящей не вписался в границы моей зарплаты…

И конечно же стойкое отвращение Александрины к нашему брату журналисту действительно было частью ее имиджа, делая магическую даму еще загадочнее. А следовательно, привлекательнее в глазах нуждающихся в ведьмячьих услугах… А кто в них нынче не нуждается, если на средства материалистические, равно как и материальные, рассчитывать может только законченный идиот?! Таким образом я и попала по наущению дьявола, дернувшего меня за язык, в действительно дьявольски трудное положение: коли уж никому из моих коллег не удалось осчастливить свои издания очерком или интервью о таинственной Александрине, спрашивается, каким образом собиралась это сделать я? Вывод напрашивался сам: либо никак и в итоге получить не только бесплатный, но и бессрочный отпуск, либо, притворившись платной клиенткой, отправиться к ней на прием с какой-нибудь подходящей проблемой…

Хотя лично я за время работы в «Параллельных мирах» так и не увидела ни одного настоящего колдуна (на поверку все подряд оказывались мастерами пудрить мозги), но что касается Александрины, поговаривали, будто она и впрямь ведьма. При этом рассказывали, что журналистов чует за версту и не принимает даже в качестве клиентов. Кажется, то ли двое, то ли трое представителей конкурирующих фирм пытались проделать этот незамысловатый фокус и были с позором изгнаны, даже не удостоившись чести узреть физиономию знаменитости… Слухи могли при моем везении запросто оказаться правдой, и тогда… Но о том, что именно может произойти тогда, я решила лучше пока не думать. Мне еще предстояло раздобыть деньги для осуществления своего адского плана, а возможный источник для этого имелся один-единственный…

…Выйдя из кабинета Эфроима, я мгновенно ощутила изменения, произошедшие в атмосфере. Ничего удивительного: дверь в святая святых, так же как и весь занимаемый редакцией одноэтажный особняк, страдала хроническим сколиозом, пожалуй, еще с конца прошлого века. И сквозь широченную щель, образованную ею и когда-то прямым косяком, мой монолог был с огромным интересом выслушан коллегами. Комментарии не замедлили последовать. Как всегда, самым близким к истине оказался Василий. Поглядев на меня с сомнением, он сказал всего три слова:

— Не может быть…

И вернулся к прерванному занятию в отличие от подавляющего большинства присутствующих.

Ниночка, которой ее наивность позволяла оставаться такой же неиспорченной, какой она была в третьем классе средней школы, искренне восхитилась. Только очередная посетительница в супермини, как раз заполнявшая бланк объявления о прелестях и пользе шведского массажа, помешала ей тут же со слезами кинуться мне на шею.

Парапсихолог Николай Коршун, пишущий мрачные жутики на тему черной магии, ничего не сказал, лишь смерил меня злобным и завистливым взглядом.

Люба Вышинская, автор «Полезных магических советов», благодаря которым, по мнению Эфроима, мы пока все еще держимся на поверхности рыночной трясины, фальшиво улыбнулась и дернула плечиком. Выражение ее глазок разглядеть за толстенными концентрическими стеклами очков было просто невозможно.

— Ой, как я за тебя рада, — скороговоркой протараторила Любочка, — ой, как рада! Смотри только, чтоб она тебя не подвела, чтоб не подвела… Вдруг обманет, а? А?

— Да тормозни ты, — взмолился наш верстальщик и зав компьютерным цехом Сашка Соколов. Будучи человеком нетворческим, он единственный верил во все существующие суеверия и знал их почище всех магов и колдунов, вместе взятых. Ему, как главному источнику материалов о русских народных и зарубежных приметах, позволялось даже не отходя от рабочего места предаваться своей главной слабости — употреблению пива «Гиннес». Запас этого консервированного пойла у Сашки был рассчитан, по-моему, до трехтысячного года. Ободряюще улыбнувшись мне в качестве поощрения, Соколов вновь углубился в компьютер.

И только Лариска, моя любимая подруга, замечательная девка, владеющая к тому же необычайно проворным пером в любой сфере нашей тематики, среагировала должным образом. Лариска посмотрела на меня с искренней тревогой и заботой. Ей понадобилось всего мгновение, чтобы докопаться до истины. И тогда в глазах моей подруги вспыхнул ужас, а я испытала некоторое облегчение: вдвоем мы обязательно что-нибудь придумаем, и я наверняка выкручусь… Никогда еще я не была столь далека от истины, как в тот момент!

Глава 3

Две жены одного мужа

Когда туман небытия развеялся, я обнаружила, что комната была битком набита людьми в милицейской форме нового образца. В обморок я все-таки упала и теперь находилась в горизонтальном положении на чем-то мягком, но скользком и неудобном: до сих пор не знаю, чьи заботливые руки перенесли меня в Вилькин кабинет и водрузили на огромный кожаный диван.

Первым вернулся в реальность мой слух благодаря рекламе шоколада «Пипса» по телевизору, который почему-то работал на полную громкость в кабинете… Впрочем, то, что я нахожусь в кабинете, я поняла позже. Услышав название Вилькиной фирмы, я вспомнила все, что произошло, и открыла, наконец, глаза. Надо мной тут же склонилось чье-то прыщавое юношеское лицо.

— Товарищ капитан, она очухалась!..

Новая физиономия — на этот раз постарше и поприятнее предыдущей — оказалась в поле моего зрения, и я, мужественно разгоняя остатки клочковатой серости, все еще плававшей в мозгу, села.

— Как вы себя чувствуете? — У капитана оказался очень приятный, завораживающий баритон.

— Все в порядке, — пролепетала я не очень еще послушным языком и огляделась, как раз тут и обнаружив, что квартира полна народа и милиции.

Я облизнула пересохшие губы и спросила:

— Вы его нашли?..

— Кого? — Капитан протянул мне неведомо откуда взявшийся стакан воды.

— Труп, кого же еще?!

Кажется, я пришла в себя окончательно, поскольку почувствовала раздражение от его тупости. А заодно и оттого, что на сей раз он мне не ответил.

Опустошая стакан, я быстро оценила обстановку: в соседней комнате о чем-то негромко переговаривались сразу несколько мужских голосов. Какая-то серая тень промелькнула в открытых дверях, издалека, но при этом отчетливо донесся всплеск женских рыданий… Танька!

Мою попытку броситься на этот призывный звук капитан решительно пресек, заставив опуститься обратно на скользкий диван:

— Вы в состоянии ответить на несколько вопросов?

— Конечно! А вы?

Он как-то странно на меня посмотрел и ничего не сказал. Из смежной гостиной послышались тяжелые шаги сразу нескольких человек. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: наша с Танькой страшная находка наконец-то покидает пределы квартиры…

Пока я прислушивалась к этим неприятным звукам, в руках капитана, между прочим, довольно симпатичного белокурого мужчины с ласковыми, как у собаки, коричневыми глазами, появились блокнот и ручка.

— Ваше имя, отчество, фамилия?

— Голубева Елизавета Петровна, — ответила я машинально и почему-то добавила: — Двадцать пять лет.

Капитан вопросительно посмотрел на меня:

— Голубева?.. Вы что, родственница хозяевам квартиры?

— Глупости! — Я почему-то рассердилась. — Никакая я не родственница, я — жена!..

Мы немножко помолчали, после чего капитан спросил:

— Э-э-э… Чья, простите, жена?

— Вильяма Голубева, разумеется! — брякнула я и только после этого сообразила, что для недоумения, появившегося во взгляде следователя, имеются все основания: ведь судя по рыданиям, доносившимся со стороны кухни, Танька очухалась раньше меня и наверняка успела уже ответить на аналогичные вопросы… В частности, назваться раньше меня женой Вильки.

Между тем язык мой снова принялся, как тогда в кабинете Эфроима, нести помимо моей воли всякую чушь.

— Трупа, — подтвердила я, почему-то имея в виду Вильку. Должно быть, ночные поиски в кустах и последовавшие затем события спутались в моем мозгу в какой-то мертвый узел.

— Так вы, значит, знакомы с убитым? — простодушно обрадовался капитан.

— С чего вы взяли?! Первый раз вижу! То есть видела… Я говорю про Вильку… Вильяма Голубева! Я оставила его фамилию, понимаете? А девичья у меня была другая — Солнцева.

Капитан, до этого бледнокожий, как все светловолосые люди, на глазах начал багроветь.

— Послушайте… — В его голосе появились новые, неприятные интонации. — Я спросил, кем вы доводитесь хозяину квартиры, а вы…

— …А я ответила: женой!

— А кто же тогда Татьяна Викторовна Голубева?!

— Жена! — пояснила я этому тупице, внезапно вспотевшему от волнения и теперь вытирающему лоб скомканным носовым платком не первой свежести.

За спиной капитана мерзко хихикнул прыщавый:

— Товарищ капитан, это теперь так модно, «шведская семья» называется…

— Вы что, спятили?! — Моему возмущению не было предела. — С чего это вы взяли, что мы… Тьфу! Я, кажется, забыла сказать, что мы с Танькой… Короче, я — первая! А она — всего лишь вторая!

В кабинете повисла короткая тяжелая пауза.

— А-а-а… — сказал капитан и спрятал платок. — А Татьяна Викторовна утверждает, что вы — подружки. Школьные.

— Ну и что? — пожала я плечами. — Одно другому не мешает… Вам что же, никогда не приходилось сталкиваться с «треугольником»?

— С треугольником? — Капитан снова полез за платком. — С каким треугольником?

— С любовным! — отрезала я и снова задала свой вопрос: — Вы его нашли?

— Кого? — Капитан никак не мог понять, что происходит.

— Да Вильку же, Вильку!..

Менты молча переглянулись, после чего капитан вдруг спросил, как я себя чувствую. Видимо, результаты допроса его не устраивали. И я, вздохнув, в общих чертах поведала, правда с некоторыми купюрами, о событиях сегодняшней ночи. Купюры в основном касались Таньки. Я вдруг обнаружила, что мне совершенно не хочется подставлять под ментовскую гильотину свою ненавистную соперницу… И это — вопреки тому, что целых полтора года, то есть пятьсот сорок семь ночей подряд, я только тем и занималась, прежде чем уснуть, что строила планы мести коварной разлучнице, один изощреннее другого… Теперь же сама жизнь предоставила мне возможность реализовать, можно сказать, лучший из них, а я…

Словом, я не только не сказала капитану про то, что Танька возможная убийца нашего мужа, превратив ее наезд на Вильку в обыкновенную супружескую ссору, но и словно нечаянно назвала Танькину девичью фамилию… Ожидаемый эффект последовал немедленно.

— Столяренко? — Капитан вопросительно посмотрел на меня.

— Именно! — подтвердила я его страшную догадку. — Татьяна — родная и единственная дочь Виктора Петровича Столяренко, генерального прокурора города!..

Переглянувшись молниеносно с прыщавым подчиненным, белокурый следователь снова побагровел, только теперь его багрянец носил фиолетовый оттенок. Оба мента, прервав допрос, или, если быть точной, «предварительное дознание», сорвались с места и бросились на кухню.

За время нашей приятной беседы кто-то выключил телевизор. В комнате воцарилась убийственная тишина — такой она казалась, по крайней мере, мне. Первые лучи солнца уже заливали потолок и стены, воспользовавшись тем, что никто не задернул с вечера тяжелые коричневые шторы на громадном окне слева от Вилькиного письменного стола. Сам он взирал на меня со стены над этим своим столом задумчиво и ласково, как в лучшие времена нашего с ним романа… Портрет хозяина кабинета был сделан классным фотохудожником, Вилькино лицо выглядело на нем таким же отрешенно-прекрасным, как и в жизни… Я отвела глаза и, сглотнув ком, образовавшийся в горле, прислушалась к тому, что происходило в квартире.

В квартире наступила почти полная тишина. Это означало, что эффект, на который я рассчитывала, называя Танькину девичью фамилию, был достигнут: менты вымелись с невероятной даже для них скоростью, наконец-то оставив нас вдвоем.

Танька сидела на кухне — там, где ее, видимо, и настиг допрос. Взглянув на нее, я вздохнула и пожала плечами. Никогда бы не подумала, что Вилька способен позариться на такую блеклую, бесцветную особу, на которую без косметики и смотреть-то было невмоготу. Вот если бы он выбрал Лариску (раз уж Вильке так приспичило поменять меня на лучшую подругу!) — другое дело!

Ларка из нас троих была самая красивая. К тому же она обладала качеством, навсегда оставшимся для меня таинственным и непостижимым: в любое время суток и в любых обстоятельствах Лариска выглядела так, словно пять минут назад покинула парижский салон красоты… Загадочная и, судя по всему, врожденная ухоженность, свойственная западным женщинам, но уж никак не провинциальным российским журналисткам!

Словом, если бы Вилька предпочел мне Лариску, я бы, честное слово, поняла. Но Таньку… И вообще: я всегда была уверена, что в Вилькином вкусе — женщины худенькие, темноволосые и светлоглазые, сама такая! Так что куда именно смотрел Вилька — загадка!

Впрочем, с Ларкой они невзлюбили друг друга как раз с первого взгляда, с тех самых пор, как я их познакомила.

Надо отдать должное справедливости — инициатором антипатии была Лариса. Во-первых, слово «замужество» еще со школьных времен приводит ее в состояние раздражения. Наверное, в глазах моей любимой подруги оно связано с чем-то вроде кухонной плиты и засаленного фартука: не знаю, помнила ли Ларка своих родителей, но ее саму воспитывала сестра Шурочка, старая дева, сухая, немногословная, старше младшей сестры на двадцать лет. Шурочка кроме воспитания была одержима только своей работой. В университете нашего городка она преподавала психологию.

Уверена, что именно по вине сестры у Ларки и были столь искаженные представления о семейной жизни! И эта совершенно неадекватная реакция на слово «замужество». Правда, если учесть, что замуж за Вильку я выскочила на третьем курсе, некое рациональное звено в Ларкиной бурной реакции имелось: она опасалась, что в итоге я брошу университет и, чего доброго, рожу ребенка… Лучше бы так и случились, поскольку вряд ли бы Вилька, заполучив наследника, продолжал заглядываться на других женщин, тем более на таких, как Татьяна…

— Ну? — спросила я у скорчившейся на кухонном «уголке» Таньки.

Татьяна подняла красные, припухшие глаза и выпустила очередную слезу.

— Кончай, — смягчилась я. — Надо что-то делать.

— Что? — безнадежно просипела Танька.

Вопрос был, надо признать, по существу. Я задумалась, а потом решительно потянулась к нарядному красненькому телефонному аппарату, красовавшемуся посредине стола.

— Придется разбудить Ларку! — решила я. — Втроем мы обязательно что-нибудь сообразим…

Не обращая внимания на Татьяну, которая сжалась еще больше, очевидно припоминая, как относилась к ней Лариска последние полтора года, я решительно начала тыкать в кнопки, набирая номер моей подруги — самой умной, самой удачливой и самой хладнокровной из нас троих…

Глава 4

Любочка Вышинская

Вся жизнь Любочки Вышинской представляла собой цепь неприятностей и обид. И то и другое досталось ей по наследству — от матери. Точнее, именно с матери — Ирины Львовны Вышинской — все и началось. Не простив мужу-поэту измены, она гордо отбыла из Москвы в родную провинцию с годовалой Любочкой на руках.

Разумеется, ни к чему хорошему маменькина гордость не привела. И на ее долю остались лишь яркие годы столичного замужества за ставшим знаменитостью поэтом.

Теперь Ирина Львовна работала главбухом в домоуправлении и по понедельникам у нее был выходной.

Конечно, надо отдать матери должное: если бы не ее связи-знакомства, Любочку бы после филфака наверняка заслали работать в какую-нибудь деревню Корзинкино Лаптевского уезда. В лучшем случае пришлось бы пойти в школу здесь, в городе, хотя сама мысль о преподавании отзывалась дрожью в хрупком Любочкином теле. Но Ирина Львовна именно на такой вот крайний случай приберегла свою самую главную связь — знакомство с Эфроимом Кацем, который в свое время проживал в столице и даже приятельствовал с бывшим мужем и отцом Вышинских. Конечно же он взял Любочку к себе даже без испытательного срока. И это был единственный раз в жизни, когда папаша-поэт ей пригодился. Вскоре Геннадий Вышинский сошел со сцены и тихо отошел в мир иной, не оставив Любочке ничего из нажитого наследства.

Поздно вечером в пятницу Любочка в одиночестве стояла на верхней ступеньке мраморного крыльца местной консерватории и глубоко вдыхала теплый вечерний воздух, который казался особенно свежим после духоты малого зала. Народу на концерте было полным-полно. Как бы ни истончилась за прошедшие годы прослойка интеллигенции, на то, чтобы заполнить малый зал во время фортепианного концерта российской знаменитости, ее хватило с избытком.

Любочка Вышинская любила все классическое — от литературы до музыки. Никто из окружающих об этом не догадывался, поскольку она еще в детстве усвоила, тоже классический, принцип, сформулированный Станиславским для вразумления артистов, но мгновенно вызвавший отклик в ее душе. Немножечко подправив великого режиссера (поменяв слово «актер» на слово «женщина»), Любочка Вышинская после недолгого обсуждения с собой создала жизненное кредо, принятое раз и навсегда: если ты настоящая женщина, то обязана думать одно, говорить другое, при этом делать — третье…

Будучи по природе верной и преданной, Любочка своему кредо не изменяла никогда, даже в мелочах. Тем более что именно оно помогало ей справляться с бесконечной чередой разочарований и обид, длившейся без малого уже двадцать восемь лет… Правда, на работе все были уверены, что Любочке всего двадцать четыре с половиной, а сама она в душе считала себя умудренной жизненным опытом женщиной.

Стоя на мраморной ступени консерватории, словно на постаменте, она вынуждена была констатировать, что впереди у нее — тоскливейший уик-энд в обществе маменьки, взявшей накануне двухнедельный отпуск.

Идти домой не хотелось.

Глубоко вздохнув в последний раз, Любочка огляделась. Толпа взмокших от консерваторской духоты слушателей парочками расходилась по домам. Несколько машин, в том числе иномарок, все еще стояли под ближайшими деревьями чахлого сквера, недосягаемо посверкивая разноцветными обтекаемыми боками в свете фонарей.

Любочка нахмурилась и сощурила подслеповатые глазки за толстыми концентрическими стеклами очков: ей показалось, что возле крайней машины, серебристого «опеля», маячит знакомая фигура.

Водительская дверца «опеля» была приоткрыта, но рассмотреть, кто именно находится за рулем, Любочка не могла — из-за тонированных стекол и плохого зрения. Дама нервно и торопливо курила возле машины. Расслышать, о чем она резко переговаривается с водителем, было абсолютно невозможно.

Любочка решилась направиться в ту сторону и, проходя, как бы случайно послушать, о чем могут спорить двое, возвращаясь из консерватории. Но и тут ей не повезло. Неожиданно таинственный водитель захлопнул дверцу, машина фыркнула и поехала прочь. А женщина торопливо зацокала каблучками в противоположном направлении и почти сразу скрылась в ближайшем переулке.

«Поссорились, — сделала свое заключение Любочка. — Ха!.. Так ей и надо!»

Тот факт, что не у нее одной впереди одинокий уик-энд, несколько подправил настроение.

— Надо же! — ядовито пробормотала она вслух. — На работе скромницу из себя корчит, ни дать ни взять выпускница! А у самой — любовничек, оказывается, да еще иномарочник! — В даме из шикарного авто Любочка узнала свою сослуживицу. «Содержанка!» — подвела окончательный итог Любочка и выкинула эту сцену из головы.

Достигнув сквера, где еще совсем недавно стояла серебристая машина, она немного поколебалась и все-таки, несмотря на поздний час, присела на ближайшую скамью. Скамья была пуста, скорее всего потому, что влюбленные парочки предпочитали тенистые уголки, так же как и всевозможные темные личности, избегая фонарей.

Площадь перед консерваторией почти полностью опустела. Любочкина надежда на то, что какой-нибудь интеллигентный юноша с чувствительной душой и развитым интеллектом выделит в концертной толпе ее скромную особу, и на сей раз не оправдалась. Честно говоря, никаких юношей среди слушателей в зале она и вовсе не заметила. В консерваторию в их городе ходили люди определенной возрастной категории… И что за жизнь такая пошла?! Даже «в свет» выйти не с кем, не говоря уж о чем другом…

Мысль об одиночестве еще больше испортила настроение. Сама себе в том не сознаваясь, Любочка весьма дорожила особым отношением к ней Каца: до сих пор она оставалась единственной сотрудницей, ни разу не «отдохнувшей» за свой счет, хотя парочку раз и ей доводилось нарушать святое правило явки к 10.00 после Эфроимовых загулов. Любочка предпочитала думать, что покойный папа-Вышинский тут ни при чем, а все дело в ее собственной даровитости.

Магические советы она сочиняла сама — как говорится, одной левой и в любом необходимом количестве. Это обстоятельство для остальных сотрудников «Параллельных миров» оставалось тайной, и подавляющее большинство уважало Любочку, как считала она сама, за поразительную начитанность. Исключение представляла эта хладнокровная выхухоль Лариска, но ее-то Любочка как раз легко игнорировала: глупо обижаться на манекен, считала она. И нужно быть такой дурищей, как Лизка Голубева, чтобы дружить с этим созданием из папье-маше, да еще постоянно заглядывать ей в рот со щенячьим восторгом и детской доверчивостью.

Однако сейчас обстоятельства складывались так, что именно глупая Голубева могла основательно пошатнуть исключительное профессиональное положение Любочки Вышинской: неужели ей и впрямь удалось добраться до Александрины?.. Ответа на этот вопрос не было. С одной стороны, поверить в успех предприятия невозможно. С другой — не такая уж идиотка Лизка, чтобы сочинить подобное без каких-либо оснований. Даже она должна понимать, что в случае обмана рискует потерять работу. А найти другую с их профессией просто невозможно, не так уж много СМИ в их городе, чтобы редкие счастливчики, сумевшие туда пристроиться, манкировали своими обязанностями! Целая свора филфаковцев, которую бездумно расплодил местный университет, из-за каждого угла сверкает голодными завистливыми глазами, ожидая возможности наброситься и перегрызть друг другу глотки за любое освободившееся местечко… Нет, даже Голубева должна понимать, что, потеряв работу в «Параллельных мирах», другую она просто не найдет. А ведь в отличие от Любочки Вышинской Лиза живет одна, кажется, ее родители давным-давно погибли в нашумевшей еще в советские времена железнодорожной катастрофе…

— Прошу прощения…

Любочка вздрогнула и подняла глаза. Прямо перед ней стоял человек в милицейской форме.

— Можно узнать, девушка, кого вы здесь ожидаете?

В голосе человека в форме слышалось столько яда и презрения, что никаких сомнений в том, за кого он принял девушку, и быть не могло! Любочка автоматически глянула на часики и, ахнув, вскочила, забормотав почему-то «оправдательным» голосом:

— Боже мой, неужели приличный человек не может посидеть в парке после концерта?.. Я просто задумалась… Я…

— Я тебе задумаюсь! — рявкнул вдруг милиционер совсем другим голосом. — Да ты в зеркало-то на себя когда-нибудь глядела? Надо же, мымра мымрой, а туда же!..

Не помня себя от унижения и страха, Любочка в мгновение ока сорвалась со скамьи и пулей полетела через площадь к ближайшей автобусной остановке.

— Я те устрою «концерт», если еще раз здесь объявишься! — летели ей вслед угрозы человека в форме.

Уже подбегая к остановке, начавшая всхлипывать на ходу Любочка услышала за спиной мерзкое хихиканье, доносящееся из-за последних чахлых кустов сквера. Рефлекторно обернувшись, она увидела, как одна из двух разряженных девиц скорчила Любочке омерзительную рожу, а вторая сделала неприличный жест… Вскрикнув от ужаса, Любочка Вышинская бросилась прочь с еще большей скоростью. Особого ума, чтобы понять, кто именно натравил на нее мента, не требовалось. Для Любочки вечер классической музыки завершился тем, что две шлюхи заподозрили ее в посягательстве на их «рабочую территорию»…

Автобус подошел к остановке одновременно с задохнувшейся от непривычного бега Любочкой, и спустя секунду она очутилась в совершенно пустом, провонявшем бензином салоне.

Всю дорогу до дома девушка не могла унять дрожь, колотившую ее с головы до пят, и мелкие слезинки, текущие по бледным щекам. В ее голове неотвязно крутилась лишь одна строчка из идиотской песни: «Наша служба и опасна, и трудна…»

Глава 5

Подруги

— Что ты сказала?! Ты… Откуда. Ты. Мне. Звонишь?!

Ларискина реакция меня совершенно не удивила, чего-то в этом роде я и ожидала.

Полтора года назад, когда я, как законченная психопатка, не выдержала и приплелась к ресторану «Русская песня», в котором пышно справлял свою вторую свадьбу Вилька вкупе с вновь обретенным знаменитым тестем, именно Лариска вычислила мое местопребывание и, явившись следом, отволокла мое бесчувственное тело к себе домой. В последовавшую затем неделю, в процессе возвращения меня к жизни, и родилась, а затем окрепла ее ненависть к Таньке. А Лариска из нас троих всегда была самая последовательная…

Возвращать меня к жизни ей молча помогала в свободное от лекций и консультаций время Шурочка. Когда я очухалась настолько, что была в состоянии сообразить: «гости — это хорошо, но пора и честь знать», — Ларкина сестра, все так же молча, заявилась с работы пораньше и не одна, а в обществе маленького рыжего щенка неизвестной породы. Все-таки Шура была, видимо, действительно неплохим психологом и лекарство для дальнейшей терапии выбрала прямо в десятку: ребенок, неважно — человечий или собачий, постоянно требующий к себе внимания, мертвого из гроба подымет, не то что брошенную женщину с развитым материнским инстинктом… Варька уверенно заняла опустевшее место второго члена моей семьи.

— Послушай, Ларусик, — торопливо забормотала я, — ты не поняла! Тут был труп… Даже, кажется, два, но один исчез, а менты думают, что один, хотя Вилька исчез… Ты меня слушаешь?..

— Естественно, — сказала Лариска на удивление спокойно.

— Кажется, это Танькиных рук дело… То есть не рук, а колес, но его нет… Ты слушаешь?

— И даже слышу, — ответила Лариса и, решительно обрывая мой бред, коротко бросила: — Я приеду. Минут через двадцать!

Ларка приехала через полчаса. За это время я успела выяснить у Татьяны, что мои расчеты оказались верны: с того момента, как подруга-соперница оклемалась от обморока и взвыла на пределе своей мощности, разбудив соседей, ничего более вразумительного, чем рыдания, подвывания и сморкание в собственный подол, никто, включая ментов, от нее не слышал. Естественно, милицию вызвали соседи, ознакомившись с обстановкой в квартире и обнаружив два трупа — за второй поначалу приняли меня, но обезумевшая от ужаса Танька сумела-таки выдавить наружу из своего рыдающего рта, что я не труп, а школьная подруга. Таким образом, этим и исчерпывалась информация, попавшая в руки официальных органов. Лично я добавила к ней лишь то, что между супругами произошла ссора, после чего оба выскочили из квартиры. Татьяна по старой памяти кинулась ко мне за утешением, а Вилька растворился в воздухе…

К моменту Ларкиного приезда я в какой-то степени уже восстановила свою способность к мышлению. Во всяком случае, на уровне формальной логики. А по этой проклятой логике выходило, что несчастный Вилька, который, вполне возможно, сумел доползти с перебитыми Танькой конечностями до шоссе, где и был подобран кем-нибудь и доставлен в больницу, вряд ли успел запастись алиби. Живой или мертвый, он неизбежно должен был занять в тупых ментовских мозгах место подозреваемого номер один… Тем более Татьяна клялась и божилась, что обнаруженного нами мертвеца тоже видела впервые в жизни. А ментам совершенно неоткуда было знать, что наш Вилька не способен не то что живого человека пристрелить, но даже прихлопнуть комара…

Самыми трудными после Ларкиного приезда оказались первые двадцать минут, о чем и свидетельствовали, почему-то в замедленном темпе, большие часы в виде груши-бергамота, висевшие на стене прямо напротив меня.

Все это время Ларка выслушивала мой робкий лепет молча, с сурово сжатыми губами, и впервые в жизни я обнаружила, что чем-то на Шурочку она все-таки походит. Она то и дело задавала наводящие вопросы, ухитряясь почти не открывать рта. Раза три она эти самые наводящие вопросы, между прочим, куда более дельные, чем ментовские, вынуждена была задать Татьяне. Но при этом почему-то обращалась не к ней, а к микроволновой печке, стоявшей под часами. Лариска, наконец, прекратила допрашивать микроволновку и посмотрела на нас с Татьяной. Правда, как на сумасшедших, но и это уже могло считаться переломом в лучшую сторону.

— А еще говорят, — произнесла она задумчиво, — что групповое помешательство — выдумка психиатров… Что касается тебя, Елизавета, я всегда подозревала, что, когда Господь раздавал разум и чувство собственного достоинства, ты отошла в туалет!

И добавила с абсолютно Шурочкиными интонациями:

— Есть в этом доме телефонный справочник?

Танька подпрыгнула и молнией метнулась в прихожую, потом обратно с нужным изданием в руках. Я думала, что Ларка сейчас начнет обзванивать больницы и… и морги, но она и тут проявила свою удивительную способность никогда не терять то, чем Бог меня обделил, и позвонила в некое бюро несчастных случаев, о наличии которого лично я даже не подозревала.

Минут через пять мы знали, что никаких трупов, в том числе белокурых и кудрявых, ни в один городской морг за последние сутки не поступало. Точно так же и ни одна больница не была осчастливлена поступлением по «скорой» или в частном порядке молодого красивого мужчины с упомянутой внешностью.

Единственное, что меня порадовало в описанном процессе, — это то, что, давая Вилькины приметы, Лариска впервые в жизни вынуждена была признать, что наш с Танькой муж — красивый. Правда, она сказала «смазливый», но ведь, в сущности, это одно и то же!

Что собиралась предпринять Лариса дальше, мы так и не узнали, поскольку едва она опустила трубку на рычаг, как в прихожей послышался шум и на кухню ввалился… Кто бы вы думали? Генеральный прокурор нашего города собственной персоной!

Виктор Петрович Столяренко и в обычном состоянии был личностью внушительной и грозной. Но то, что мы увидели сейчас, заставило нас буквально содрогнуться и застыть от ужаса.

— Ты… Ты!!! — начал Виктор Петрович прямо с порога. — Если думаешь, что я опять покрою этого слизняка…

На этом он временно заткнулся, поскольку углядел, наконец, нас с Лариской и, видимо, на какие-то доли секунды захлебнулся от возмущения: такой подлянки прокурор не ожидал даже от своей дочери. Молчание длилось, к сожалению, недолго.

— Что здесь делают эти подруги?!

Как генеральный прокурор нашего города Танькин папаша испытывал к журналистам какое-то, я бы сказала, генетическое отвращение. И едва мы стали сотрудниками «Параллельных миров», как наши прежние отношения, длившиеся с тех пор, как все мы носили косички с бантиками и называли прокурора «дядя Витя», были перечеркнуты раз и навсегда. Никакие попытки разъяснить, что нашу газету в строгом смысле слова и газетой-то назвать нельзя, а нас самих лишь с очень большой натяжкой можно причислить к славному племени журналистов, успеха не имели.

Так что дожидаться развития сюжета мы с Ларкой не стали. И пока Виктор Петрович задыхался от ярости, Ларка и я времени не теряли. Мы быстро покинули и Таньку, и кухню, и вообще квартиру, ставшую местом преступления. Совесть совершенно не мучила даже меня: мы знали, что единственный человек на свете, способный уболтать прокурора, — его единственная дочь.

На улице Ларка молча, но тщательно отряхнула юбку, что было у нее признаком крайнего раздражения. Потом так же молча начала ловить машину. И вообще молчала всю дорогу до моего дома. Поднимаясь на мой этаж все так же в гробовом молчании, мы обе замерли от душераздирающего воя, раздавшегося откуда-то сверху.

— Варька! — Кажется, я всплеснула руками и бросилась со всех ног наверх.

Бедная псина впервые в жизни провела ночь в одиночестве, а это при ее врожденной трусости было настоящим стрессом. Варька не просто выла, она стонала и визжала, царапаясь в дверь изнутри. Как только нам удалось пробраться внутрь квартиры через небольшую, но плотную толпу озлобленных соседей с заспанными лицами, выяснилось, что за время моего отсутствия Варьке удалось сожрать значительную часть внутренней дверной обшивки, которой в свое время не мог налюбоваться Вилька. Обшивка была итальянская и действительно очень миленькая…

Пока мы с Варькой обнимались и целовались, Лариска успела пройти на кухню и занять мое любимое кресло — то самое, в котором не так давно восседала обморочная Татьяна. Удивительное дело: почему-то все мои гости в последнее время первым делом идут на кухню и захватывают именно это кресло как раз тогда, когда оно остро необходимо мне самой! Из-за этого предмета мебели мы с Вилькой в свое время поссорились в первый раз. Потому что, переезжая на новую квартиру, ныне полностью поступившую в мою частную собственность (я, кажется, упоминала, насколько Вилька щедрый и благородный), я ни в какую не пожелала с этим креслом расстаться.

Конечно, муж был прав: тщательно продуманный им интерьер, он же дизайн, кресло портило. Торчало как гнилой зуб посреди голливудской улыбки. Но только не с моей точки зрения! Еще в глубоком детстве, после отбытия заслуженного, а чаще незаслуженного наказания, назначенного родителями за то, что они почему-то считали проступком, я восстанавливала свое душевное равновесие в этом, тогда еще новом ярко-желтом кресле. Так уж оно на меня действовало, хотя эта тайна разгадке не поддавалась. И вот — пожалуйста: войдя на кухню в сопровождении Варьки, решившей впредь не расставаться со мной больше ни на секунду и с этой целью вцепившейся зубами в мой подол, я обнаружила в своем любимом кресле Ларису, задумчиво разглядывающую холодильник. На плите кипел чайник, на столе стояла бутылка «Белого аиста», про которую я совершенно забыла, а Ларка где-то нашла: вспомни я про эту бутылку вовремя, памятный Вилькин коньяк сейчас был бы цел…

Вздохнув, я достала две крохотные рюмочки, растворимый кофе и села на красивую, но ужасно неудобную итальянскую табуретку. Ларка перевела взгляд с холодильника на меня и тоже вздохнула.

— Ну? — спросила она усталым голосом. — И какую же теорию в оправдание этой распутной дряни ты собираешься выдвинуть на сей раз?

Что и говорить, моя любимая подруга действительно знала меня как облупленную и в очередной раз была права: моя страсть подводить теоретическую базу под самые невероятные с точки зрения нормальных людей поступки действительно имела место и гнездилась где-то на уровне подсознания. Вот и сейчас, стоило мне впервые за полтора года лично пообщаться с Танькой и обнаружить, что наша прежняя дружба оказалась сильнее чувства мести, мое подсознание заработало в обозначенном Ларкой направлении на всю катушку! И, оказывается, пока мы молча ехали ко мне домой, успело выдать результат.

— В конце концов, — сказала я, стараясь не смотреть на Ларку, — если бы первой за него замуж вышла Танька, а не я, возможно, я бы тоже его у нее отбила… В конце концов, хотя тебе этого и не понять, нет ничего сокрушительнее любви… Что она, виновата, что ли, что влюбилась в Вильку?! Я бы на ее месте тоже влюбилась!

— Ты и на своем, судя по всему, достаточно в этом смысле преуспела, — с неожиданной злобой прошипела Ларка. — Я бы сказала, ты явно перевыполнила план по валовому продукту, как советский завод в старые времена!

Может, для кого-нибудь это и звучит слишком сложно, но не для меня, давным-давно привыкшей к образной манере Ларискиной речи. Собственно говоря, она хотела сказать, что моя слишком, по ее мнению, большая и всепрощающая любовь к нашему с Танькой мужу никому не нужна… И что я, распространяя это всепрощение на Татьяну, выгляжу настоящей дурой.

Для того чтобы ответить что-либо достойное, мне было необходимо собраться с мыслями. Но сделать это я не успела, поскольку в мою дверь снова позвонили, и снова, совсем как ночью, длинно и нервно.

Обрадовавшись выигрышу времени на обдумывание, я бросилась на звонок, успев даже удивиться, с чего это Варька лает с такой злобой. Открыв дверь, я ощутила легкое головокружение: мне показалось, что ужасная цепочка событий, начавшихся ночью, замкнулась в порочный круг: на пороге снова стояла Танька, явно повадившаяся ходить ко мне в гости, как кувшин по воду! Единственное, что стало ясно, — так это Варькина злоба: моя умненькая собачка прекрасно поняла, по чьей вине провела столько часов в трагическом одиночестве, и теперь норовила рассчитаться с разлучницей. И почти преуспела в своем намерении, мгновенно вцепившись в Танькину туфлю!

Но Татьяна даже не заметила этого, проперев сквозь прихожую и, кажется, сквозь меня, как танк в сторону кухни — наверняка с намерением усесться в мое кресло. Вид Лариски, расположившейся в нем со всеми удобствами, остановил Таньку на пороге. Ойкнув, она все же направилась к моему кухонному «уголку», на который и плюхнулась, по-прежнему не обращая внимания на Варьку, не желавшую выпускать из пасти туфлю гостьи.

Вырвав у Варьки туфлю, я собралась высказать Таньке все, что у меня наболело за эти полтора года моего вынужденного одиночества, но Татьяна заговорила сама:

— Нашли Вилькину машину, на Волжском шоссе, пустую… — Танькин голос был настолько лишен интонаций, что даже Лариска, открывшая было рот, чтобы поддержать мой решительный протест, ничего не сказала и поглядела на нашу бывшую подругу с некоторым подобием сочувствия. Все тем же мертвым голосом Татьяна изложила остальные сведения, оказавшиеся ничуть не лучше:

— Отец уперся, что этого типа застрелил Вилька, и отдал кому-то распоряжение срочно оформить наш развод задним числом… Вильки нигде нет. На фирме тоже, хотя прибыла очередная партия шоколада…

— Ты пришла, чтобы все это сообщить Елизавете? — Ларка явно успела взять себя в руки.

Танька посмотрела на Лариску, потом на меня, и у нее снова задрожали губы.

— Н-ни за что не м-могу т-там быть. — Ее передернуло. — После т-трупа!..

— Следовательно, ты пришла к Елизавете, чтобы навеки здесь поселиться! — провозгласила догадливая Ларка. — Отлично!.. Лиза, разумеется, тебя не только примет, пожалеет и утрет сопли, поскольку вы теперь обе бывшие жены стараниями твоего папочки, она еще и начисто забудет про свои собственные проблемы!

— Какие такие проблемы? — сочла нужным удивиться я, чем окончательно разъярила Ларку и Варвару, сделавшую вторую попытку вцепиться в Танькину туфлю.

— Ты забыла, какой материал ждет от тебя Эфроим в понедельник?! Естественно, пропажа вашего общего возлюбленного куда важнее!..

Вдруг Лариска побледнела, вскочила и бросилась в сторону ванной.

— Что с тобой?! — Я перепугалась не на шутку. — Ларусик, ты что?!

Ларка даже не удостоила меня вниманием.

— Боже мой, — пробормотала я, — неужели коньяк самопальный и она отравилась?..

Но я тоже пила этот коньяк, значит… Но чувствовала я себя прекрасно, если не считать бессонной ночи и нервного возбуждения. У нас с Танькой одновременно мелькнула одна и та же маловероятная мысль: мы переглянулись и сразу же поняли друг друга, поскольку Танька выразила вслух самую суть.

— Не может быть! — сказала она.

Конечно, я подумала то же самое, но согласиться так вот сразу с бывшей соперницей не спешила:

— Почему это не может быть? Ларка — красавица, но замуж идти не желает… Может, решила взять да и родить кого-нибудь для себя… Многие так делают! Я вот тоже подумывала, если б не Варька…

— Где это ты слышала, чтобы беременели без мужика? Или у нее кто-то, наконец, появился?

— Не знаю, — ответила я честно. — Мы в последнее время виделись в основном только на работе.

— Глупости! — возразила Татьяна. — Она бы тебе первой сказала!

В этот момент наша дискуссия была прервана появлением Ларки.

— Что с тобой? — спросили мы хором.

— Отравилась вчера чем-то, всю ночь не спала, — поспешно ответила Лариска.

Вначале я не поверила, а потом, вглядевшись в лицо подруги, успокоилась.

— Это пройдет! — Она махнула рукой и оперлась плечом о косяк. — Лучше скажи, что собираешься делать с этой дурацкой статьей?

Я не раз замечала, что именно в экстремальных обстоятельствах меня настигают гениальные озарения! Вот и тут мне даже на секундочку показалось, что в моей кухне сверкнула молния.

— Как — что? — спросила я торжествующим голосом. — То, что и обещала, — интервью с Александриной!

Танька, конечно, ничего не поняла, только хлопала глазами, а Ларка просто онемела, решив, видимо, что я окончательно слетела с катушек. Поэтому я поспешила пояснить:

— Ларусик, теперь это не проблема, потому что появилось настоящая необходимость идти к ней на прием! Ты что думаешь, менты способны хоть как-то прояснить ситуацию? Да ни под каким видом, ни за что и никогда в жизни! А Александрина, если она действительно та, за кого себя выдает, может все! И тогда… тогда…

— Что тогда? — буквально прошипела Ларка, которая, вместо того чтобы оценить, как гениально я увязала в один узел все случившееся, начиная с черного понедельника и кончая пропажей нашего с Танькой мужа, окончательно рассвирепела. — Что «тогда»?

— Девочки, вы о чем?! — взмолилась, наконец, Танька. — Ни с какими Александритами Вилька мне не изменял, нечего его там искать…

— Ты что, — изумилась я, — не слышала, кто такая Александрина? Да ей, поди, лет сто, она же ведьма… То есть, говоря научно, ясновидящая, самая лучшая в городе!..

— Да ну?! — В отличие от Лариски, Танька среагировала должным образом.

Это и решило дело. Точнее, укрепило мое собственное решение.

— Лар, — сказала я примирительно, — ты рассуди сама: зачем нам нужны менты, если мы будем знать, что именно случилось с Вилькой и куда он делся?

— С чего это ты взяла… — начала было Ларка, но замолкла, встретив мой твердый взгляд. Ясное дело, Ларка считала, что ясновидящая в момент меня расконспирирует, а значит, верила в ее ясновидение. Как ни странно. Потому что вообще-то Лариска, подобно всем членам коллектива «Параллельных миров», ни в какую магию никогда не верила, а наших читателей считала стадом тупых баранов, которым так и надо: в конце концов, если их обманывают и грабят, выманивая деньги, сами виноваты! Как известно, жертва всегда найдет своего палача. Более того, будет страдать и мучиться до тех пор, пока ее поиски не увенчаются успехом. — Умоляю тебя, — сказала Лариска совершенно незнакомым мне голосом, пропитанным несвойственными ей просительными интонациями, — не делай этой глупости… Не делай! Во-первых, я тебя знаю: какую бы лапшу тебе ни навешали на уши, ты поверишь и начнешь в это верить. Во-вторых, в итоге получится, что начнется частное следствие, а какой из тебя сыщик? В-третьих, она тебя просто выгонит!

— Если выгонит, то все остальное так и останется твоими предположениями. Но в любом случае это будет свидетельствовать за нее, а не против. А уж Таньке-то колдунья точно не откажет! Из этого, может, и не получится интервью, но какой-никакой материал я состряпаю, не говоря уже о пользе для Вильки!

— Все, — коротко сказала Ларка. — Дальше свои глупости вы будете делать без меня!

И, круто развернувшись, Лариска в три секунды покинула поле боя, принципиально хлопнув дверью.

— Лиза, ты — гений! — прошептала Танька. — Не слушай ее, она вечно тебе завидовала и делала все по-своему! Давай звони скорей этой самой бабке, поедем сейчас же…

— Ларка никогда никому не завидовала, — одернула я распоясавшуюся Таньку. — А то, что поступала по-своему, согласись, у нее это всегда неплохо получалось… Жаль, что она ушла! Я хотела спросить у нее поточнее адрес Александрины: она принимает где-то в Куницыно, там, где у Ларки с Шурочкой была когда-то дача, помнишь? Ну, которую они продали в пятом классе…

— А-а-а… Да ну ее, сами найдем! — беспечно махнула рукой Татьяна, у которой от нетерпения глаза разгорелись каким-то красноватым огнем. Видимо, странный оттенок объяснялся недавними рыданиями. — Ты чего не звонишь? Звони!.. Ты небось из-за Лариски расстроилась? Ну и зря! Помиритесь еще!

Я знала, что Танька права и мы действительно помиримся не позже понедельника. Все равно на душе скребли кошки. Ссориться с Лариской я терпеть не могла с детства, хотя Танька неизменно оказывалась на моей стороне и пыталась меня утешить. Совсем как сейчас.

Вздохнув, я покачала головой:

— Звонить мы не будем, это бесполезно: у нее там, во-первых, секретарь на телефоне, во-вторых, очередь на месяц вперед. Но я слышала, что за особую плату она принимает в самых крайних случаях, как у зубного, с острой болью… У тебя деньги есть?

— Долларов пятьсот, наверно, — пожала плечами Танька. — А сколько надо? Можно заехать т-туда, д-домой, но…

— Думаю, хватит, еще и останется. Ты что, действительно не собираешься возвращаться домой?

— Ли-изочка, — тут же заныла моя непрошеная гостья, — ми-иле-нькая, я н-не могу, я ум-мру, я б-боюсь там одна… А?

В общем-то я, конечно, ее понимала: я и сама бы ни за что не осталась в квартире, где еще совсем недавно произошло убийство и валялся труп. Отправляться к родителям, ясное дело, было тоже невозможно. У матери, помимо Таньки, было свое горе в виде ушедшего супруга, у отца — молоденькая возлюбленная с пакостным характером. По всему, оставалась только я и моя квартира…

— Ладно, поехали! — смирилась я. — Только учти: Варька едет с нами, иначе к вечеру нас всех отсюда выселят соседи.

— А-а-а, — протянула Танька, с опаской косясь на мою псину. — То-то у тебя дверь обгрызенная! А я еще удивилась, вчера вроде целой была. Ладно, зверюгу берем с собой — конечно, если она не станет в ожидании нас жрать обшивку моей «бээмвухи»!

— Никаких гарантий дать не могу! — сказала я честно. — Но без Варьки никуда не поеду.

— Вот дьявол! — огорчилась Танька. — Ладно, в конце концов, поменяю наконец машину, давно уж пора…

Спустя двадцать минут, заправившись на выезде из города, мы взяли курс на самый престижный, в прошлом дачный, а ныне новорусский поселок нашего пригорода — Куницыно.

Глава 6

Воспоминания детства

«Если вы хотите приворожить возлюбленного, лучше всего приступать к делу в полнолуние после полуночи…»

Написав эту фразу, Любочка Вышинская задумалась, рассеянно уставившись в окно. Поскольку квартира Вышинских располагалась на самом верхнем этаже девятиэтажного дома, ничего там, кроме ярко-синего неба в клочковатых белых облаках, Любочка не увидела. И, поморщившись, вновь уставилась на торчавший из машинки почти пустой лист бумаги. Работалось ей сегодня просто отвратительно, и ничего, кроме фразы про полнолуние, в голову решительно не приходило. Между тем очередную порцию полезных магических советов необходимо было предоставить Эфроиму не позже утра понедельника: за все время работы в «Параллельных мирах» она не подводила свое издание ни разу.

Любочка вздохнула и прислушалась.

— Ты сама видишь, что такое гены, — донеслось до нее с кухни глубокое контральто Ирины Львовны. — Девочка вся в отца, ее, несомненно, ждет слава… Он, бывало, точно так же сидел над машинкой, не зная выходных! Ах, только бы она в ослеплении успехом не забыла, не покинула свою несчастную мать!..

— Ты должна быть готова ко всему… Знаешь, нынешние дети… — верная подруга Катя счастливо замурлыкала в ответ, обрадовавшись случаю вставить свое собственное словечко в монолог подруги.

Любочка сердито отодвинула машинку и встала: работать в таких условиях было невыносимо! С демонстративным грохотом дернув стул, она прошествовала в прихожую, остановившись по дороге в дверях кухни, на которой только-только приступили к традиционному чаепитию.

— Пойду пройдусь! — буркнула она, не глядя на подружек.

— Мы тебе, Любонька, наверное, мешаем? — заискивающе спросила Катя.

— Что ты! — Ирина Львовна, по обыкновению, ответила вместо дочери. — Таков процесс творчества! Ее отец точно так же любил прерывать работу для прогулок. Помню, когда родилась Любаня…

Дальше Любочка не слушала, постаравшись как можно быстрее выскочить из квартиры. Всякий раз во время Катиных визитов она почти реально слышала, как трещит по швам ее жизненное кредо — до такой степени хотелось ей выложить престарелым подружкам, что именно она думает о них на самом деле!

На улице стояло прекрасное июньское утро, словно специально для выходного дня. Суетливый ветерок успел разогнать пушистые клочья облаков, и небо синело вовсю. Яркое солнце заливало полупустую улицу с редкими прохожими. На противоположном углу скучала хмурая продавщица никому не нужных сейчас хот-догов и гамбургеров. Любочка посмотрела на продавщицу с сочувствием: еще бы ей не хмуриться! В такой День все нормальные люди наверняка на дачах, а не здесь, в бетонно-асфальтовых джунглях! Девушка перешла дорогу, задумчиво поглядела еще Раз на продавщицу и, открыв сумочку, на глазок пересчитала имеющуюся в ее распоряжении наличность: а что, если…

В общем-то Любочка не относила себя к категории людей, склонных к самообману. Например, она прекрасно понимала, что магические советы, до сих пор вылетавшие из нее в любом нужном количестве, сегодня не желают сочиняться вовсе не из-за болтовни Ирины Львовны с Катей. Виновата тихо, но настойчиво тлеющая в ее собственной душе тревога, поселившаяся там после того, как Лизка Голубева заявила на следующий номер «Параллельных миров» интервью с Александриной. И сейчас идея, вспыхнувшая в Любочкиной головке, взволновала ее чрезвычайно!

Автоматически подойдя к лотку, она купила гамбургер и так же автоматически его съела. Выбросив промаслившуюся салфетку прямо на асфальт, она лихорадочно перерыла внутренности своей сумочки и удовлетворенно извлекла из нее толстую записную книжку.

«Вот что значит профессионализм!» — мысленно похвалила себя Любочка, убедившись, что на всякий случай раздобытый ею когда-то адрес Александрины аккуратно переписан на букву «А». После этого девушка, наконец, заторопилась. К счастью, автостанция находилась неподалеку от ее дома, а выходной день позволял надеяться на то, что автобусы в Куницыно ходят сегодня чаще обычного и, скорее всего, без обеденного перерыва.

«Мудрое решение! — продолжила Любочка свой диалог. — Если даже мне не удастся опередить Лизку и прорваться к Александрине самой, уж подгадить-то ей этим визитом удастся точно! Ведьма будет настороже и не только Голубеву — вообще ни одного писаку к себе и близко не подпустит! Впрочем, пусть попробует вначале меня расконспирировать, ведь моя проблема, к несчастью, не выдумка…»

Любочка не раз слышала, что Александрина преотлично справляется с проблемой женского одиночества, или, как говорят профессионалы, легко и быстро освобождает жаждущих обрести семейное счастье от «венца безбрачия»…

Надо отдать Таньке должное: эту подозрительную серую «Волгу» заметила именно она. Я вообще-то большую часть дороги расспрашивала ее о вновь обнаружившихся обстоятельствах с вполне понятным пристрастием.

К тому моменту, как на подъезде к Куницыно Танька обратила мое внимание на повисшую у нас на хвосте машину, я узнала следующие детали.

Во-первых, оружие, из которого был пристрелен неизвестный труп, так и не нашли. Будучи прилежной читательницей детективов, я ужасно расстроилась. Кто ж в наше время не знает, что все профессиональные киллеры сразу после того, как сделают свое душегубское дело, орудие убийства бросают немедленно, причем всегда рядом с трупом?! Следовательно, наш труп — дело рук Дилетанта, а это вновь должно было усугубить подозрения ментов против Вильки.

Во-вторых, чрезвычайно странной выглядела история с его машиной, очень красивым «опелем» серебристого цвета. Странной и непонятной. Дело в том, что сам Вилька за руль садился очень редко: в отличие от его второй жены, ездить он не любил и, по его же признанию, почти не умел, хотя права, разумеется, давно купил. Ведь для бизнесменов наличие водительских прав — не более, но и не менее, чем вопрос престижа! По Танькиным словам, вернее, по словам ее папаши, Вилькин водитель накануне получил обычное распоряжение подогнать «опель» к дому в половине девятого утра. Вилька из-за упомянутой уже партии шоколада собирался, несмотря на выходной, на фирму. Однако, придя в восемь утра, как обычно, в гараж, водитель обнаружил, что машины там нет. При этом все гаражные замки были целехоньки…

К тому же водитель категорически утверждал, что ключей от гаража у Вильки не было. Впрочем, утешало данное обстоятельство мало, поскольку, ясное дело, при желании он мог обзавестись ими и тайком от своего водителя… К заявлению Таньки, что наш муж, можно сказать, не умеет ездить практически совсем, ее папаша вместе со своими подчиненными отнесся скептически.

— Я уж подумала, — сказала Татьяна, — а вдруг Вильям вернулся в Москву? Дополнительный летний поезд как раз ночью… Ну, обиделся на меня и решил все бросить…

— Не пори ерунды, — рассердилась я. — Он что, совсем спятил, чтобы бросать фирму? Тебя — еще куда ни шло, меня же бросил… Да и не к кому ему там возвращаться! Квартира давно продана, родственников нет, он же детдомовский…

Танька ничего не ответила, а мне стало грустно от некстати вспыхнувших воспоминаний. Ведь мы с Вилькой как раз познакомились в первую неделю после его переезда в наш город. «Пипса» решила заняться благотворительностью, чтобы ее не так зверски обдирали налогами. А в качестве объекта этой вполне богоугодной деятельности новый генеральный директор и одновременно автор упомянутой идеи Вилька избрал наш университет. И самолично явился к ректору, чтобы выяснить, к какому месту вуза конкретно можно приложить налоговые деньги.

Мест было полно, но, видимо, как производитель шоколадок Вилька решил для начала проинспектировать наш буфет. А там была я… И немедленно влюбилась в своего будущего мужа — стоило ему подойти к моему столику. Я совершенно не подозревала, с кем имею дело: отправляясь в университет, он специально оделся как можно проще, то есть выглядел хорошо упакованным студентом-старшекурсником.

— Лиза, ты что, оглохла?!

Я вздрогнула и только тут обнаружила, что мы почему-то не едем, а стоим на обочине рядом с поворотом на Куницыно. При этом Танька смотрит на меня как-то испуганно, во всяком случае глаза у нее круглее обычного, словно их перерисовали заново с помощью циркуля.

— А?.. Только не говори, что у нас кончился бензин!

— При чем тут бензин? — почему-то прошептала Татьяна. — За нами, по-моему, хвост!..

Все еще ничего не понимая, я посмотрела на Варьку, уснувшую на заднем сиденье.

— Ну и что? — спросила я.

— Да при чем тут твоя Варька! — сердито зашипела Танька. — У нас не собачий хвост, а… кажется, настоящий! Какие-то козлы на серой «Волге». Я их давно заметила, но все сомневалась… Видишь: я остановилась, и они стоят! А до этого я еду быстрее — и они быстрее, я медленнее…

— Ты уверена? — перебила я Таньку, одновременно ощутив противный холодок в желудке.

— Не оборачивайся, дура!.. — взвизгнула та. — Поймут, что заметили, и быстрее убьют.

— Не убьют, — возразила я, сама не слишком в это веря. — Если бы хотели, давно бы уж могли… Но какого дьявола они за нами следят? Мы им что — преступники?.. Ох, Танька, да ведь это наверняка менты!

— Ты что? — оскорбилась она. — Менты ни за что не посмеют за мной следить, отец им даст!..

— Ага, — съязвила я. — Несомненно даст, и немало, чтобы выследить Вильку… Думаешь, он поверил, что ты не знаешь, где он?! Нет уж, дядечка Витя сам себе-то не верит.

Танька задумалась.

— Тогда так им и надо, пусть следят, пусть берут ложный след, — решила она.

И в полном согласии мы двинули дальше, спустя пять минут въехав в благословенное Куницыно, почти до неузнаваемости переменившееся со времен детства. Тогда наши еще все живые, веселые и вполне дружные между собой родители отпускали сюда меня и Таньку на Ларкину дачу, под присмотр ее сестры Шурочки…

— Ну и ну! — прокомментировала Танька, оглядываясь по сторонам.

Зевнула на заднем сиденье проснувшаяся Варька.

— Надо же, — удивилась моя подруга. — Даже собака — и та восхищается… Ты что-нибудь узнаёшь тут?

— М-м-м… Совсем ничего. — Я тоже во все глаза разглядывала утопающие в зелени, обнесенные здоровенными заборами башенки и фигурные крыши.

— У кого бы спросить, где тут эта бабка живет? — Татьяна остановила машину возле одного из заборов. — Я думала, придется пешком искать, а ты погляди, какая дорога классная… Неужели бетонка? Мать папашке еще когда говорила, чтобы строился в Куницыно, — так нет. Ему, видишь ли, охоту подавай! Чтоб, значит, лес вокруг был настоящий… Вот живет теперь в глухомани… Тьфу!

Танька с завистью огляделась по сторонам и сразу же увидела тормознувшую в конце улицы серую «Волгу».

— Эти идиоты тоже здесь! — сообщила она, полностью и безусловно поверив в ментовское происхождение хвоста. Сама я не была в этом уверена, поэтому и поторопила расслабившуюся Татьяну:

— Ну-ка, поехали! Где-то здесь раньше была автобусная остановка, кажется, во-он за тем поворотом. Если не снесли, там и спросим.

Остановку никто не сносил, и, на наше счастье, там нашлись сразу две опрятные старушки с огромными корзинами, прикрытыми белоснежными марлечками: сладкий запах вишни, наплывавший от корзин, окончательно перенес нас с Танькой в счастливые годы детства. Подумать только, что я ни разу за много лет не вспоминала наши дачные наезды к Ларке, а тут — ну просто прямо перед глазами сама по себе возникла столь яркая картина, что я, кажется, могла бы сейчас добежать до их дачи пешком… Точно, тут где-то рядом!

— Совсем рядом! — торжествующая Танька, пока я принюхивалась к вишне, выяснила у бабулек все, что было нужно, и уже успела завести машину. На нос наглой «Волги»-хвоста, показавшийся из-за поворота, мы принципиально не обратили никакого внимания.

Тем более что спустя несколько минут нас обеих озадачило совсем другое обстоятельство.

— Ты уверена? — поинтересовалась я у Таньки, после того как, свернув на названную старушками улицу, мы остановились у изящных, сваренных из металлических прутьев ворот.

— Абсолютно! — Танька тоже разглядывала обитель знаменитой ясновидящей как-то чересчур задумчиво. — Слушай… Странно как-то… Тебе не кажется?

— Удивительно… — согласилась я. — Бывают же в жизни такие совпадения! Надо будет Лариске рассказать, вот удивится… Нет, ты уверена? Времени-то сколько прошло!?

— Обе одновременно вот так вот взяли и перепутали? — удивилась Танька. — Мы же не сговаривались! Значит, точно это Ларкина дача, только перестроенная. И забор новый… Гляди, гляди, сад-то почти не изменился.

— Это знак судьбы! — решила я. — Причем благоприятный, ведь мы можем, кроме всего прочего, набрехать, что на нас напал приступ ностальгии, потому и приехали… И напроситься на экскурсию!

— Какой еще приступ? — испугалась Танька. — Не вздумай пугать людей, подумают, что мы психопатки, и совсем не впустят!.. Ладно, пошли, пока наш хвост не объявился.

Но не успели мы с Татьяной выбраться из машины, как Варька, изображавшая из себя всю дорогу самую послушную собачку на свете, решила взять реванш. Ловко проскользнув за моей спиной, вредная псина пулей кинулась к новой калитке бывшей Ларкиной дачи и в мгновение ока пролезла между прутьями. Более того, мой истерический вопль «Варька, назад!» не возымел, против обыкновения, никакого действия, и Варвара, задрав хвост, пулей помчалась к дому, хотя навстречу этой трусихе вовсю несся чужой грозный лай, да не в одну собачью глотку, а как минимум в три! Еще мгновение, и мой драгоценный комок рыжей шерсти целиком скрылся в густом кустарнике, растущем по сторонам старой березовой аллеи, ведущей к дому…

Не мешкая, мы с Танькой бросились к калитке и одновременно надавили на кнопку звонка, выведенного наружу, не переставая в два голоса звать Варьку. К счастью, вопреки расхожему мнению о недоступности Александрины, что-то треснуло, щелкнуло, калитка открылась, и я на всех парусах бросилась следом за своей несчастной псинкой, которую здешние бультерьеры наверняка уже рвали на части.

Вместо сцены кровавой расправы, уже созданной моим воображением, перед моим взором предстала настоящая идиллическая картина: посреди маленькой полянки резвились сразу три Варьки… И я хотела бы взглянуть на человека, способного отличить их друг от друга.

— Какой ужас, — услышала я позади запыхавшийся Танькин голос. — Когда это она успела?.. Нет, эта бабка точно ведьма!

— Что — успела? — выдавила я из себя.

— Как — что? Расстроиться, конечно… Не хочешь же ты сказать, что у нас опять совпадение? Запомни, подруга: двух совпадений сразу не бывает!

— Чертовщина какая-то, — уныло согласилась я. — Как теперь идти к Александрине в таком виде? — Я показала Таньке свою в клочья разодранную юбку.

Танька посмотрела на меня сочувственно:

— Не расстраивайся, Лизочка, я тебе все-все расскажу! Ну… я тогда пошла? А ты тут выбирай свою Варьку. Не брать же тебе теперь к себе всех трех?!

И, не дожидаясь моей реакции, Татьяна двинула назад в кусты: для ее джинсов крыжовник не был непреодолимым препятствием. А я только тут и получила возможность оценить полностью нанесенный мне урон, ощутив наконец совершенно невыносимое жжение на той части своего естества, которую из скромности принято именовать филейной. Крыжовенные колючки сработали по отношению ко мне не хуже какой-нибудь терки…

В этот момент одна из Варек наконец обратила внимание на меня и с широкой улыбкой как ни в чем не бывало кувыркнулась мне под ноги. Разумеется, я этим воспользовалась и, не обращая внимания на лай остальных близнецов, сгребла предательницу в охапку и огляделась по сторонам.

Оказывается, на самом деле у нас с Танькой не было никакой необходимости ломиться сквозь колючки, потому что вполне утоптанная тропинка, немного выгибаясь в сторону дома, была прямо под носом и явно соединяла полянку с аллеей. Крепко держа в одной руке Варьку — точно не зная, ту ли, что надо, — я прихватила остатки когда-то индийской юбки и затрусила обратно к машине.

Прежде чем выйти на открытое пространство, я огляделась. Вокруг по-прежнему не было ни души. Конечно, если не считать окон второго этажа поместья этой ведьмы. Углядеть меня можно было сразу из трех окон. Правда, штора колыхнулась только в одном из них, и даже мелькнула очень быстро чья-то тень… И тут я почувствовала, что либо все происходящее на здешней территории действительно самая настоящая чертовщина, либо мне следует срочно обратиться к врачу по поводу галлюцинаций. Точнее, нам с Танькой, поскольку три одинаковых Варьки если и привиделись, то нам обеим. Однако сейчас Татьяны рядом не было. Следовательно, тот факт, что в окне ведьмы мне примерещилось лицо моей лучшей подруги Ларки, был исключительно моей проблемой.

Глава 7

В логове

Из душного автобуса Любочка была вынесена плотной толпой веселых толстых теток с пустыми корзинами, возвращающихся, судя по всему, с центрального рынка после успешной торговли. Любочка была мокрая, исцарапанная этими самыми корзинами и вообще едва живая. Вдобавок ко всему на самом видном месте — на подоле ее светленького платьица — красовалось безобразное пятно фиолетового цвета. Стеснительная Любочка, обнаружив, чем именно кончился ее вынужденный контакт с вишневыми тетками, едва не кинулась обратно в автобус, но вовремя вспомнила, что ведь и в городе, где к тому же запросто можно напороться на знакомых, ей придется довольно долго двигаться по улицам в таком виде.

— Господи, ну почему я такая невезучая?! — в отчаянии вопросила она саму себя.

Остановка опустела так быстро, что Любочка даже не успела никого спросить, как ей пройти на нужную улицу.

Вообще-то Любочка никого и ни о чем спрашивать не любила, тем более старалась избегать контактов с незнакомыми людьми. Но Куницыно она собственными глазами видела сейчас впервые, хотя слышала об этом новорусском гнезде предостаточно.

Девушка прихватила юбку, как полагала сама, изящным жестом, зажав пятно в кулаке, отчего мгновенно стала походить на жеманную театральную пастушку из пьесы позапрошлого века, и двинулась к ближайшему углу, с интересом оглядываясь по сторонам и изредка бормоча себе под нос: «Живут же люди!»

За углом ее глазам предстала довольно широкая улица, утопавшая в садах. Пышная летняя зелень пенилась и вываливалась за высокие решетчатые заборы, словно выкипавшее молоко из кастрюли. Ровная и гладкая, как стол, дорога делила улицу надвое. Солнце жарило немилосердно. Куницыно в этот горячий полуденный час словно вымерло. Единственным признаком жизнедеятельности можно было считать две машины, одна из которых, довольно-таки побитая «Волга», стояла рядом с Любочкой, почти на углу. Вторая — у ворот, на которых, к Любочкиной несказанной радости, красовалась табличка с нужным ей адресом!

Она успела сделать всего один шаг по направлению к священной обители и очутилась как раз рядом с «Волгой», припаркованной каким-то идиотом так, словно он начал заворачивать, а потом передумал и выключил движок. И тут калитка на ее глазах распахнулась, словно изнутри ее наподдали ногой, и наружу вылетела толстая девка в джинсах, растрепанная, красная, как свекла, и пищащая неестественно тонким, детским голосочком на всю Улицу. Любочка не сразу разобрала, что девица как заведенная повторяет одно и то же имя, причем хорошо известное и ей самой. Затем она увидела, как дверца иномарки распахнулась и Лизка Голубева собственной персоной, в каких-то лохмотьях вместо одежды, вывалилась наружу. Самое ужасное и страшное заключалось в том, что Голубева, явно сошедшая с ума, лаяла! Противным, визгливым голосом и совершенно по-собачьи!

Обомлевшая от ужаса Любочка присела на корточки, прижимаясь к «Волге», единственному возможному укрытию, совершенно не замечая обжигающего прикосновения раскалившегося на солнце кузова машины. Но страсти на этом не закончились: внезапно «Волга» фыркнула, дрогнула, завелась и тронулась с места задом, совершенно не учитывая прижавшуюся к ней девушку. В самое последнее мгновение Любочка, завизжав в точности таким же писклявым, как у толстой девицы, голосом, отпрыгнула за угол, успев поразиться своей не зависящей от нее самой прыгучести, и покатилась в пыль, запечатлев в памяти еще один эпизод: Лизку Голубеву, затаскивающую кричащую девицу в машину… Затем Любочка, видимо, на какое-то время лишилась сознания. Потому что, когда к ней вернулась способность воспринимать окружающее, вокруг вновь не было ни души, обе машины словно растаяли в воздухе. И если бы сама Любочка не сидела при этом в пыли под чужим забором с таким ощущением, словно и «Волга», и иномарка, прежде чем исчезнуть, по очереди ее переехали, вполне можно было решить, что весь этот кошмар ей просто привиделся…

— У-у-у… — застонала девушка, поскольку первая же попытка пошевелиться отозвалась довольно сильной болью в спине. К счастью, сломано все-таки ничего не было. Вторая попытка оказалась удачнее, и, встав на четвереньки, Любочка преодолела пару метров в сторону автобусной остановки партизанским способом. И лишь после этого, уцепившись за прут решетки, рискнула подняться на ноги.

Единственное, что можно было с натяжкой признать положительным результатом жуткого приключения, — это то, что вишневое пятно на ее подоле исчезло. Точнее, различить его после того, как Любочка вывалялась в куницынской пыли, было невозможно.

К тому моменту, как очередная порция вишневых теток начала потихонечку подтягиваться к автобусной остановке, Любочке удалось привести себя в относительный порядок. Во всяком случае, она не слышала, как одна из теток, покачав головой, громко зашептала своей соседке что-то о современных девицах, окончательно потерявших всякий стыд и даже из приличия не скрывающих следов наканунешних попоек.

«Так вот, значит, каким образом разделывается эта ведьма с журналистами. — Любочку передернуло, и ее соседка поспешно отодвинулась вместе с корзиной, почти вжавшись в борт автобуса, тронувшегося наконец в сторону города. — Кошмар… Даже жаль эту Голубеву, очень жаль… Впрочем, ничуть не жаль, так ей и надо!.. Но… что же это получается? Выходит, вся эта чертовщина и впрямь существует?..»

Любочка беспокойно заерзала на месте, не обращая внимания на образовавшийся вокруг нее простор и даже возможность дышать.

Последняя мысль, совершенно новая для Любочки как сотрудницы «Параллельных миров», придала ее размышлениям иное направление. Ведь если «все это» действительно есть, для того, чтобы счастье и удача в личной жизни наконец повернулись к семье Вышинских лицом, достаточно отыскать хотя бы одну настоящую ведьму и обратиться к ней за настоящим магическим советом! Кандидатура Александрины после ужасного визита в Куницыно Любочкой не принималась в расчет. Все оставшееся на дорогу домой время она лихорадочно перебирала в памяти рекламодателей их газеты: разумеется, не тех, кто со шведским и тайским массажем, а магов и колдуний. «Не может быть, — думала Любочка, — чтобы на всю эту свору Александрина была единственной настоящей ведьмой! Наверняка есть еще кто-нибудь. И я ее непременно отыщу!»

…О своих собственных моральных и физических страданиях я забыла в ту секунду, как из Александрининой калитки вылетела почти невменяемая Танька. По-моему, даже когда мы нашли в ее квартире труп, она выглядела куда лучше! И все-таки мне удалось запихать Таньку за руль и даже вынудить ее завести машину. Много раз проверенный способ подействовал, и спустя десять минут я уже знала самую суть, а еще через полчаса и весьма живописные детали Танькиного визита.

Подойдя к дому, в котором окопалась Александрина, Татьяна окончательно уверилась, что слухи о ее недоступности, которыми я с ней поделилась, сильно преувеличены. Потому что на ее пути не возникло никаких препятствий к проникновению в святая святых (или «темная темных») — например, какой-нибудь детина-охранник. И даже дверь, за которой Танька, как в прошлые годы, ожидала увидеть хорошо знакомые темные сени, оказалась распахнутой.

Танька храбро шагнула за порог.

Знакомых сеней и в помине не было. Вместо этого глазам предстало нечто вроде просторного холла, перегороженного посередине черной в золотых звездах ширмой! Остальную обстановку Танька и разглядеть не успела, поскольку именно в этот момент над ее головой раздался ужасный, «абсолютно нечеловеческий!» голос:

— Стоять на месте!

— Меня чуть кондратий не хватил, — поведала все еще дрожащая Танька. — Я же не сразу поняла, что это динамики… Ну что-то вроде голоса через неисправный микрофон…

А дальше голос, половую принадлежность которого, по Танькиным словам, определить не представлялось возможным, протрещал:

— Ты пришла сюда на поиски человека, которого считаешь мертвым? Он жив, но ты его больше никогда не увидишь!

На этом месте Танькиного повествования мое сердце впервые за эти ужасные часы радостно екнуло. Я мгновенно сообразила, что, если Вилька жив, а Танька его никогда больше не увидит, Мои шансы резко возрастают! Увы… В следующую секунду меня постигло горькое разочарование!

— «А своей коварной папарацци, подославшей тебя сюда, так и передай, что ее планам не суждено сбыться! К вам обеим его отвращение беспредельно… А теперь — вон отсюда!..» — продолжала побледневшая Танька.

— Так прям и сказала «папарацци»?! — не выдержала я. Почему именно этот момент вызвал мои сомнения, не берусь судить. Так же, как и о том, по каким причинам все остальное сомнений не вызывало. Может, это на меня жара так подействовала?

— Скорее, это радио проорало, чем сказало, — уныло кивнула головой Татьяна.

— И ты… не задала ни одного вопроса?! Тогда зачем вообще мы сюда ездили? Господи, да этого и на один абзац мне не хватит, не то что…

— Хорошо тебе рассуждать! — взвизгнула оскорбленная Татьяна. — Посмотрела бы я на тебя! Да я… я… особенно когда это «папарацци» услышала и заодно папашку вспомнила, я вначале думала, что с места не смогу сдвинуться, что она меня тут сейчас какой-нибудь молнией своей поразит или громом… Ты-то хоть исцарапанной задницей да разодранной юбкой отделалась, а я такого страху натерпелась!..

Возразить мне было нечего. Больше всего на свете мне хотелось ущипнуть себя и наконец проснуться от всего этого бреда. Впрочем, расцарапанное тело ныло и саднило так, что я едва сдерживалась, чтобы не стонать всякий раз, как случайно двигалась на сиденье.

— Всего этого просто не может быть, — сказала я, мужественно собрав в горсточку остатки здравого смысла. — Понимаешь? Просто не может быть…

— Жаль, что тебя все-таки там не было! — съязвила Татьяна. Езда на повышенной скорости сделала свое дело, и подружка сумела оклематься от очередного шока.

Какое-то время мы ехали молча — до тех пор, пока я не обратила внимание на Танькины подлые попытки причинить мне как можно больше неудобств, заставляя ерзать по сиденью: а иначе зачем она, спрашивается, вдруг начала то резко сбрасывать скорость, то неожиданно так же резко увеличивать?

— Уй-ю-юй! — не вынесла я очередного маневра мстительной Татьяны. — Идиотка, ты что, забыла про мои травмы?!

— Эти козлы поменяли машину! — вместо ответа бросила она сквозь зубы. — Видишь, опять хвост?

Надо сказать, что про хвост я как-то вообще позабыла. И теперь, уставившись в зеркальце заднего вида, никакой серой «Волги» не увидела. Шоссе в этот послеполуденный час было пустым, если не считать черного «джипа», потихоньку сокращавшего расстояние между нами… И вдруг до меня дошло!

— Танька, — пролепетала я, — ты что, хочешь сказать, что у нас опять хвост, только теперь эти, на джипе?..

— Ну да… Я проверила, тянутся за нами как приклеенные от самого Куницына! Ну, папочка, дождешься ты у меня!.. — Подруга даже погрозила кулаком невидимому прокурору.

— При чем тут твой отец? — застонала я, сразу позабыв о своих царапинах. — Ты что, не знаешь, что никаких джипов у ментов нет?! Они же нищие, как… как последние голодранцы! Откуда у них иномарки, чтобы подменять хвосты?! Клянусь, это он… он!

— Убийца? — ахнула враз ставшая догадливой Танька, одновременно так вмазав по педали газа, что «бээмвуха» едва не взлетела над шоссе, а черная машина позади на какое-то время стала отдаляться.

К сожалению, длилось это недолго. Киллер — а мы ни одной секунды не сомневались, что в джипе находится именно он, — довольно быстро сообразив, что мы от него удираем, тоже вдарил по газам! Совершенно уже не скрывая своих намерений… Теперь наши машины, наверное, смотрелись на шоссе как связанные невидимой нитью: умница Татьяна все же не давала проклятому джипу сократить расстояние между нами до пристрельного, а подлые служители правопорядка и безопасности движения словно сквозь землю провалились! Даже на въезде в город, у главного поста, нас встретило полное безлюдье. Но город, наш трижды благословенный город, если учесть Танькино виртуозное мастерство, был сам по себе спасением.

Татьяна не поехала к центральной улице, недавно переименованной из Советской в Демократическую, наиболее короткой дорогой, а при первой же возможности свернула к переулкам. Скорость пришлось сбросить, но минут через двадцать это уже не имело значения! Ни один киллер на свете не мог сравниться с Танькой в знании проходных, то есть проездных, дворов и прочих неожиданных мест нашего города.

К тому моменту, как взмокшая от напряжения Танька притормозила в каком-то тупичке, на всякий случай не заглушив мотор, мы уже минут десять как потеряли свой хвост из виду. Вернее, это он нас потерял. И впервые в жизни я наблюдала, как после быстрой езды у Татьяны дрожат руки.

— А вдруг, — с трудом разжала она губы, — у твоего дома какая-нибудь засада? Господи, что же делать?!

— Не вздумай рыдать! Или, чего доброго, грохаться в обморок! — Надеюсь, мой голос был достаточно суров. — Лучше скажи, есть какая-нибудь не слишком… э-э-э… откровенная дорога к ментовке, где сидит тот капитан? Ну, белобрысый, который на наш труп приезжал?

— Есть, — отозвалась Танька бесцветным голосом и, не задав больше ни одного вопроса, тронула машину с места по направлению к совершенно глухой на вид стене какого-то здания. Только когда мы подъехали к этому тупику почти вплотную, я углядела очередной проезд между домами — свидетельство того, что на самом деле Татьяна хоть в чем-то человек уникальный, если ее память в таком состоянии удерживает подобные вещи!

Глава 8

В отделении милиции

В первый раз в отделении милиции я была в шестнадцать лет, когда получала паспорт. Во второй и одновременно в последний — три года назад, когда собиралась на отдых в Крым и выяснилось, что без специального вкладыша, выдаваемого в упомянутом месте, меня туда не пропустят.

Однако, когда мы с Танькой вошли в отделение, мне показалось, что я была здесь только вчера или позавчера — до такой степени тут ничего не переменилось. Новую форму, максимально приближенную к полицейской, с легкостью можно было не брать в расчет. Поэтому, с равнодушным видом прошествовав мимо зарешеченного угла с навесным замком, где храпела прямо на полу какая-то куча тряпья, я, абсолютно позабыв про собственный внешний вид, самоуверенно двинула к дежурке. Еще с первого раза я запомнила, что именно так называется крохотное помещеньице с застекленными стенами и окошком, за которым отбывают очередную вахту милиционеры.

К счастью, на мою юбку поначалу никто не обратил внимания, к тому же тащившаяся за мной Танька преданно заслонила мои тылы собственным задом.

За окошечком просматривалось сразу двое служивых: пожилой со звездочками на погонах и молодой с глупой ухмылкой, которую я однажды уже видела: передо мной вновь была та самая физиономия, которая приводила меня в чувство после первого в жизни обморока. «Тем лучше!» — подумала я, но обратилась к пожилому:

— Будьте добры, нам нужен следователь, занимающийся неопознанным трупом!

Не знаю, что уж такого смешного они нашли в моих словах, но всю следующую минуту ответом мне было глупое ржание. Как ни странно, особенно отличился пожилой, сразу потерявший в моих глазах все преимущества.

— Что в этом смешного? — От возмущения Танька, наконец, ожила и включилась в происходящее.

— Милые дамы, — пожилой в последний раз всхлипнул от смеха, — да как же я, по-вашему, должен вычислить того, кто вам нужен, если у нас тут восемь инспекторов дознания, и на каждого — по три-четыре неопознанных трупа?!

— Так им и надо! — разъярилась я в мгновение ока. — Не трупам, а этим вашим инспекторам! Может, соизволите все же дослушать?

— Весь внимание! — Пожилой и правда посерьезнел, хотя смешинки в глазах еще прыгали.

— Наконец-то, — съязвила я. — Мы проходим свидетелями по делу Голубева, известного пропавшего бизнесмена, а нужен нам белобр… белокурый такой капитан с красным лицом…

Молодой мент снова заржал, но второй его, видимо, незаметно ткнул в бок, и он захлебнулся. И даже пришел нам на помощь:

— Товарищ старший лейтенант, я знаю, кого они ищут, Широков им нужен… Они этому Голубеву жены!

— Бывшие! — хором заявили мы с Танькой, и я изумилась тому, как быстро Татьяна смирилась с потерей возлюбленного мужа.

— Вот как? — Пожилой окончательно посерьезнел. — Второй этаж, пятнадцатый кабинет… Впрочем, я вас провожу.

К сожалению, именно в этот момент Танька потеряла бдительность и, вместо того чтобы по-прежнему прикрывать меня сзади, двинула вперед раньше меня. Старший лейтенант издал за моей спиной какой-то не поддающийся определению звук, поскольку уже успел выйти из дежурки и вся моя фигура попала в поле его обозрения.

Круто развернувшись, я брякнула первое, что пришло в голову:

— На нас совершено нападение!.. Сами видите…

Поскольку в последнем никаких сомнений быть не могло и он действительно видел, реакция пожилого могла быть признана самой что ни на есть достойной.

Крякнув, старший лейтенант нагнулся к окошку дежурки:

— Саша, дай сюда мою ветровку, она за селектором висит… Как вас, говорите, зовут? — Вопрос, естественно, был обращен ко мне.

— Елизавета Петровна Голубева, — ответила я с достоинством.

— Вот что, Елизавета Петровна, прежде чем подыматься наверх, вам придется накинуть это на… э-э-э…

— Давайте! — Я с благодарностью вырвала из его рук синюю, пропахшую табаком куртку подозрительного вида.

— У нас, понимаете ли, — счел нужным пояснить он, — в силу специфики большинство сотрудников — мужчины… Негоже отвлекать людей от дела! Так, говорите, на вас напали?

Профессионально подозрительный мент, видимо, решил, что напали не просто, а с изнасилованием. Что ж, я не могла его за это обвинять! К тому же мы уже достигли не только второго этажа, но и кабинета с номером «15», прибитым над табличкой «Широков В. Е.».

— Я вам отдам вашу куртку внизу, — пообещала я вместо ответа. — Мы на машине вообще-то приехали…

Нельзя сказать, что белобрысый капитан при виде нас с Татьяной расцвел от счастья! Но это свидетельствовало о том, что он нас, по крайней мере, узнал, хотя и сделал вид, что видит впервые. Во всяком случае, бросив преисполненный горячей укоризны взгляд на нашего провожатого, сухо бросил:

— Чем могу быть полезен?

— Нас хотят убить! — Танька заорала это на весь кабинет, даже не дав мне открыть рот. — Вы нас что, не узнали?! Мы же жены Голубева!..

— Узнал-узнал, — замахал руками капитан, но Танька сочла нужным добавить: «Бывшие!..» — Как, уже обе бывшие? — удивился Широков. — Еще вчера…

— То было вчера, а то — сегодня, — решительно вступила я в разговор, сообразив, что пора вмешиваться, иначе они до сути доберутся разве что к вечеру. — Татьяна говорит правду: нас хотели убить, и только чудом нам удалось ускользнуть от погони киллера… или киллеров!

К моему возмущению, капитан никакой заинтересованности в ответ на столь вопиющее заявление не проявил! Вместо этого, оглядев нас молча с явным злорадством, он ядовито улыбнулся:

— К вашему сведению, уважаемые бывшие жены, я этим делом больше не занимаюсь!

— Как?! — это мы спросили, конечно, хором. То есть дуэтом, к которому лично я уже начала привыкать, словно и не отвыкала никогда в жизни.

— Очень просто! — с удовольствием пояснил Широков. — Дело у нас забрали.

— Прокуратура?! — Танька даже подпрыгнула от возбуждения, очевидно представив, как сама теперь, через своего папашку, будет руководить расследованием.

— Черта с два! — Злорадство белобрысого наконец прорвалось наружу. — Вашей прокуратуре, уважаемые, до тех, кто забрал дело, и близко не доплюнуть…

«Значит, ФСБ», — сообразила я, а Танька с тупым видом открыла рот и уставилась на Широкова так, словно он ей снится.

— Могу ответить тем же, черта с два! — заявила я. — Черта с два вам удастся от нас избавиться… Танька, бери ручку, вон у него на столе две ручки и куча бумаги, и пиши заявление, у тебя почерк лучше! От заявления вы уж точно не отбояритесь!

— Это еще почему?! — завопил белобрысый капитан, на всякий случай пытаясь прикрыть от Таньки стопку бумаги собственным телом.

— Да потому, что, во-первых, нет доказательств, что нас убивали не из-за Вильки, а во-вторых, если не примете заявление от потерпевших, мы на вас пожалуемся все в ту же прокуратуру! И — немедленно!..

Все-таки до чего полезно в наше время читать детективы! Никакого юридического образования не надо, чтобы правильно вести себя с представителями исполнительной власти.

Пока Татьяна с торжествующим видом писала заявление, милиционер Широков с бессильной злобой сверлил меня своими глазами. И примерно на пятой минуте нашел-таки, к чему придраться!

Все это время Варька находилась у меня на руках, в самом миролюбивом, можно сказать, сонном настроении. Тем не менее капитан сообразил, каким образом меня можно ущемить.

— Та-а-ак, — сказал он радостно. — А кто ж это вам позволил войти в помещение отделения милиции с собакой? Немедленно выведите ее вон! А не желаете — будете оштрафованы!

Понимал, гад, что одну Варьку я никуда не отпущу, следовательно, придется и мне вместе с ней покинуть кабинет… Вероятно, мент поганый рассчитывал, что поодиночке с нами будет гораздо легче справиться. И совершенно напрасно! Зная Таньку, я и не сомневалась, что она теперь не только всучит ему заявление, но еще и заставит Широкова выделить сопровождение, а может, и настоящую охрану минимум на сутки, а максимум — пока не наступит хоть какая-то ясность в этом проклятом деле.

Поэтому я спокойно спустила Варьку на пол и, придерживая старлеевскую куртку, направилась к выходу. Какой-то странный всхлип остановил меня уже на пороге. Я обернулась и — возликовала. Нет, на столь изощренную месть наглому капитану я даже в самых смелых своих фантазиях не рассчитывала!

Моя замечательная собачка, которую мы как-то совершенно забыли выгулять, с самым невинным видом сидела посреди широковского кабинета, а вокруг нее все шире и шире растекалась сверкающая лужа!

Ожидать дальнейшей реакции онемевшего с выпученными глазами капитана я не стала. И, подхватив завершившую процесс Варьку, пулей вылетела из оскверненного широковского кабинета.

Спустя полчаса, когда Танька появилась в дверях отделения в сопровождении прыщавого Саши, который потерял всю свою веселость и выглядел, наоборот, унылым, она продолжала меня удивлять.

Хотя прыщавый и вызывал глубокие сомнения в качестве сопровождающего, способного противостоять настоящему киллеру, все-таки ментовская форма свое дело сделала: я почувствовала себя несколько спокойнее. И даже предложила Таньке, пока мы не одни, заехать на их с Вилькой квартиру: а вдруг мы все-таки суетимся понапрасну и он давно объявился? Но хуже всего, если экс-супруг, что было бы вполне естественно, названивает домой, а к телефону никто не подходит!

— Широков принял заявление, — сказала Танька вместо ответа, — при условии, что в дальнейшем будет общаться исключительно со мной. А чтобы твоей ноги в его кабинете и близко больше не было!.. Думаю, он имел в виду Варьку. Ты, Лиз, насчет телефона не волнуйся. Я оставила для Вильки на автоответчике твой телефон… Ну и записку в дверях… И соседке сказала…

Вот это да! Выходит, нахальная подружка ни секунды не сомневалась, что я не стану возражать против нашего сожительства?! И вот так легко и сразу прощу ей украденное счастье и свою молодую разбитую жизнь?!

Даже не знаю, что бы я ей ответила, но Татьяна не дала мне и рта раскрыть.

— Ты ничего не понимаешь! — На ее глазах в мгновение ока появились слезы, а голос предательски задрожал: знает, подлая, что ее рыданий я не переношу с детства! — Ничего!.. — повторила Танька с детской обидой. — Вильям на самом деле не любил меня никогда! Ни одной секундочки!..

Спорить с этим утверждением было трудно. Чувствовала же я сама, вопреки случившемуся, что с Вилькой у меня не все потеряно!

Однако вывод, который напрашивался сам, хорошего настроения мне не прибавил: если Танька говорит искренне — а в этом я почему-то не сомневалась, — получается, что в характере нашего мужа обнаружилась новая, во всяком случае для меня, и весьма неприятная черта. Ведь в таком случае Вилька действительно женился на Татьяне по расчету, чтобы в случае чего папаша-прокурор прикрыл его «Пипсу» от исполнительных властей… Такой фирмы, которой подобное прикрытие не требовалось, в нашем многострадальном отечестве пока что не существует — это и ребенку ясно! Но самым неприятным, опять же для меня, был следующий вывод. О том, что ради своих корыстных расчетов он оказался способным пожертвовать нашей с ним любовью…

Вероятно, все эти размышления очень ясно отразились на моей физиономии.

— Лизочка, как ты не понимаешь, что нам с тобой просто необходимо как-нибудь довести до сведения этого убийцы, что мы ничего не знаем! Мы же и вправду ничего не знаем!

— А… что мы, по-твоему, должны знать? — обалдела я.

С заднего сиденья машины послышалось покашливание милиционера Саши, про которого мы с Танькой совершенно забыли. А теперь вспомнили и одновременно обернулись к нему, едва не стукнувшись лбами. Прыщавый сидел развалившись, предательница Варька сладко посапывала у него на коленях. А на Сашиной физиономии читалась заинтересованность нашими откровениями.

— Так вы не шведская семья? — спросил этот идиот и глупо хихикнул.

Из нас двоих завидное присутствие духа проявила снова Татьяна.

— И таких держат в органах? — спросила она. — Знаешь, Лиз, а ведь у Вильки в последнее время были какие-то непонятные, тайные дела, скорее всего личные! Потому что ему все время звонила какая-то баба… Так что вполне возможно, что киллера нанял чей-то оскорбленный муж.

— И ты так спокойно об этом говоришь?! — Я была потрясена. Вот уж в чем в чем, а в цинизме Таньку я бы заподозрила в последнюю очередь.

— Сейчас уже спокойно. Вначале, конечно, рыдала и всякое такое. Хотя всегда ведь есть надежда, что твой осведомитель врет из собственных корыстных интересов…

— Хорошая же у Вильки секретарша! — возмутилась я. — А на вид — вполне нормальная баба!

— Она и есть нормальная! — удивилась Танька. — Раньше в райкоме работала, инструктором. А за деньги любой человек такую незначительную Услугу окажет…

— Ничего себе незначительную — шпионить за собственным шефом!.. Так ты ей еще и платила за это?!

— А что тут особенного? — продолжала удивляться Татьяна. — Любой труд подлежит оплате!

— Прямо Иуда в юбке какая-то! Агент ЦРУ! — Моему возмущению не было предела. Бедный Вилька!

На заднем сиденье заерзал наш охранник, про которого мы снова забыли, а теперь опять вспомнили и, переглянувшись, молча решили продолжить разговор дома.

— Ты его надолго вытребовала? — поинтересовалась я, кивнув на заднее сиденье.

— Только до дома. У тебя же дверь железная, потом, эта твоя зверюга. К тому же ведь сдохнуть можно, если его физиономия будет отсвечивать целый день, да еще ночь в придачу!

Возразить, особенно по поводу последнего аргумента, мне было нечего. Зато у Саши наконец прорезался голос.

— Будете умничать — одни поедете, — сказал он сердито. — Между прочим, я при исполнении, а оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей…

— Ты что, на юрфаке, что ли, учишься? — перебила его Танька, тормозя машину возле моего дома.

— В Высшей школе милиции! — гордо ответил прыщавый.

— Вот и приступай к исполнению своих обязанностей, — вмешалась я. — Двигай в подъезд и проверяй, кто там нас поджидает!

Саша возмущенно засопел, но приказ начальства есть приказ, и он нехотя покинул машину. Уж не знаю, по рассеянности или сознательно, но Варьку он с рук так и не сбыл, а хвостатая предательница и не протестовала.

Глава 9

Новый знакомый

Через десять минут, поверив прыщавому слушателю Высшей школы милиции, что подъезд наш чист и путь свободен, мы с Танькой были дома. Конечно, вместе с Варькой, которую Саша вернул с некоторым сожалением в обмен на куртку старлея, все еще красовавшуюся на моей заднице.

— Жрать хочу! — сообщила Танька, убедившись, что мы и впрямь вне опасности. — А ты?

И, не дожидаясь ответа, направилась к холодильнику. Возглас, донесшийся вслед за этим с кухни, свидетельствовал о глубине Танькиного разочарования.

— Ты… ты что, вообще, что ли, не жрешь?!

— Вообще! — подтвердила я Танькину догадку. — Как все нормальные люди, я периодически ем. А жрать — это по твоей части.

— Ли-изочка, — взмолилась прирожденная урманка Татьяна, — ми-и-ленькая, если в подъезде никого не было, значит, твою квартиру еще не вычислили… И вообще тебе безопаснее появиться на улице, чем мне! Они наверняка знают, что ты — бывшая, а меня считают пока настоящей!.. Я имею в виду — женой…

— Ты, собственно, на что намекаешь? — вылупилась я на Таньку. — Уж не посылаешь ли ты меня в универсам?

— Лизочка, мы же не можем сидеть тут сто лет голодными? Рано или поздно…

— Тьфу! — разозлилась я. И, разумеется, сдалась, потому что всегда отступаю перед ее величеством Логикой. Использовать мою квартиру в качестве крепости вечно мы действительно не могли. Во-первых, этого бы не допустила Варька, которая тоже не могла ни обходиться без возлюбленного «Педдигри», ни, как в младенчестве, справлять свои естественные нужды в помещении. Во-вторых, приближался понедельник и, так или иначе, на работу идти надо. Что ж, похоже, такова уж моя судьба — всегда идти сдавать экзамен в числе первых!

Таким образом, я махнула рукой и, прихватив с кухни два пакета, с врученной мне Татьяной пачкой денег, выглядевшей раза в два толще моей зарплаты у Эфроимчика, отправилась в универсам, не подозревая, что тем самым провоцирую свою судьбу на новый крутой поворот, а ненадолго затихшим событиям, связанным с Вилькиной пропажей и трупом, даю следующий толчок.

Первая моя ошибка, если считать все последовавшие события ошибкой, заключалась в том, что я прихватила с собой только два пакета, а не четыре, как следовало бы, если учесть, что возможности потратить на продукты подобную сумму мне в последние полтора года не предоставлялось. После жалкого существования на Эфроимово пособие естественно было ожидать, что даже такая серьезная, выдержанная и привыкшая к ударам судьбы леди, как я, потеряет над собой контроль. Поняла я это лишь тогда, когда, появившись у кассы с двумя перегруженными корзинами на колесиках, обнаружила, что единственный товар, закончившийся перед моим носом, — продуктовые фирменные пакеты… «И что теперь?» — подумала я, поскольку вся провизия была уже оплачена и Танькина пачка денег потощала наполовину. А сзади на несколько голосов шипели покупатели, успевшие отвыкнуть за последние годы от очередей — во всяком случае, в таком дорогом магазине, как наш.

Распихав все, что вошло, по своим пакетам, я сгребла в охапку оставшиеся упаковки, почти полностью закрыв себе обзор, и в отчаянии двинулась вперед — предположительно к выходу. А вообще-то в надежде обнаружить какую-нибудь подходящую плоскость, чтобы упаковаться покомпактнее… Стоит ли удивляться, что человек, изо всех сил вытягивающий шею в отчаянной попытке обрести хоть какой-то комфорт, даже на ровном месте обязательно споткнется, особенно если попадется под ноги какой-нибудь обрезок трубы, зачем-то горчащей из пола?!

Наверное, я бы все-таки разревелась от горя и боли, но тут чьи-то руки с силой, обладателем которой мог быть только один-единственный человек на свете, подняли меня над россыпью продуктов, которой вполне хватило бы роте солдат примерно за месяц! Путаница русых кудрей мелькнула перед самым моим носом, и я, почти теряя сознание от счастья, выдохнула: «Вилька!..»

До чего все-таки жестока жизнь — особенно в последнее время и в особенности почему-то ко мне. В следующую секунду стало ясно: никакой это не Вилька… Я бы сказала, даже совсем наоборот, поскольку на красавца Есенина и, пожалуй, вообще на красавца его физиономия явно не тянула. Мне почему-то никогда не нравились мужчины с мужественными подбородками, высокими скулами и пристальным взглядом. Даже если они кудрявые блондины с синими глазами и неожиданно черными ресницами.

— Вы в порядке? — спросил хапнувший меня с пола незнакомец.

— Да не знаю я! — сердито сказала я. — Вот если поставите меня на место, смогу выяснить!

— Извините… — Он позволил мне соскользнуть с его рук и тут же охнуть на весь полупустой универсам. А вот сесть обратно на пол не позволил, хотя и на руки не подхватил. Зато крепко обнял за талию, после чего мое истосковавшееся тело вновь вспомнило коварно сбежавшего супруга. Но оттолкнуть незнакомца у меня не было никакой возможности, иначе я снова свалилась бы на пол.

— А что это за «Вилька»? — спросил вдруг незнакомец, и на его лице отразилась совершенно детская обида. — Меня, между прочим, Федором Степановичем зовут! А вас?

«Он к тому же Федя! — подумала я, начиная раздражаться. — Да еще и Степаныч…»

Федор Степанович словно подслушал мои мысли:

— Можете называть меня просто Фрэдом, так делают все мои друзья.

Что ж, если учесть, что после Вильки это был первый мужчина, заключивший, пусть и невольно, меня в объятия, нас с Фрэдом смело можно было считать уже родственниками, не то что друзьями.

— В таком случае, — хмуро бросила я, — можете называть меня просто Лиз… Или Элизабет — как больше нравится… Bay!..

— Вы уверены, что у вас ничего не сломано? — всполошился Фрэд, видя, как я тщетно пытаюсь шагнуть вперед.

— Разве что только юбка, — простонала я. — Я просто ободрала колени… Ох!..

— Вы в состоянии постоять не двигаясь, пока я соберу это все? — спросил новый знакомый. — Кстати, поздравляю вас от всей души!

— С чем?! — Я открыла рот и уставилась на Федора, проверяя, не издевается ли он надо мной.

— А разве… — он немного покраснел и покосился на россыпь продуктов, в центре которой мы продолжали знакомство. — Я полагал… Я думал, у вас какая-то дата…

Теперь покраснела я, сообразив, что ничем иным, кроме пышной свадьбы или дня рождения с круглой датой, объяснить подобное количество нарезок и банок, чудом не разбившихся бутылок и безвозвратно погибших двух тортов нельзя. И неожиданно для себя ляпнула:

— Это все Танька! Проголодалась она, видите ли! Я-то вообще, можно сказать, в последнее время не ем…

— Танька? — Фрэд, видимо, счел за благо сделать вид, что все остальное ему ясно. — А-а-а… У вас, судя по всему, в отличие от этой прожорливой особы, сейчас диета, да?

— У меня не диета, а нервы! Вы никогда не замечали, что одни люди от нервов начинают молоть все подряд, как мясорубки, а другие — наоборот? Так вот Танька как раз и принадлежит к мясорубкам, а я — наоборот…

Все это время я смирно стояла, прислоненная Фрэдом к стене, а он быстро и ловко собирал рассыпавшиеся продукты в пакеты. Совершенно не понимаю, как это у него получилось, но все до единой колбасинки ему удалось разместить в те самые два пакета, которые я и прихватила из дома, хотя груда деликатесов уменьшилась всего на два тортика.

Фрэд-Федя широко и белозубо улыбнулся и неожиданно стал намного симпатичнее, почти что дотянув до моих стандартов.

— Элементарная комбинаторика! — пояснил он свой фокус с упаковкой. — Моя мама тоже всегда ахает от удивления, когда я на ее глазах укладываюсь в командировку!

«Холостой, раз ахает мама, — отметила я, рефлекторно подчиняясь первородному женскому инстинкту охотницы за мужчиной. — А на вид — не скажешь, ведь наверняка уже за тридцать…» А вслух произнесла, тоже рефлекторно, следующую глупость, с ужасом отметив, каким вдруг сладеньким стал мой голосок. Ну почти как у Любочки Вышинской!

— А вы часто ездите по командировкам? Работа, наверное, такая?..

— Не особенно часто. — Улыбка стала еще шире и приобрела двусмысленность. Похоже, причина смены моего тона не осталась для этого Фрэда загадкой. Надо же, какой проницательный, хоть и Федя!

— Но если вы таким образом хотите узнать, кем я работаю, я и так отвечу: я тренер. Профессиональный тренер по восточным единоборствам.

Про себя я даже ахнула, причем сразу по двум причинам. Во-первых, теперь стало ясно, почему мне вначале почудилось, что на помощь в пиковой ситуации кинулся Вилька. Он ведь тоже когда-то занимался этими самыми единоборствами. Вот поэтому-то и двигались они с Фрэдом похоже, а уж реакция у обоих точно была одинакова. То есть молниеносная и нормальному человеку совершенно недоступная. Во-вторых, следовало немедленно сбить с этого типа спесь, чтобы не вообразил себе, что я положила на него глаз.

— Меня это не интересует абсолютно, — соврала я. — Просто задавать вопросы — это у меня профессиональное… Я журналист.

— О-о-о, папарацци, — с уважением протянул он, в мгновение ока разрушив едва зарождающийся намек на симпатию с моей стороны.

— Никогда не смейте называть меня этим гнусным словом! — прошипела я и тут же поняла, что сморозила еще одну глупость, дав ему основания увериться в том, что впредь у него будет возможность как-нибудь меня называть, причем неоднократная…

— Вы устали. — На этот раз Фрэд проявил завидный такт, сделав вид, что не заметил моего смущения. — Хорошо, что я сегодня на машине, я вас подвезу… Вам далеко?

— Совсем рядом, но…

— Никаких «но»!

И, подхватив мое тело одновременно с пакетами, Фрэд под перекрестным огнем завистливых взглядов продавщиц и покупательниц вынес меня на улицу… Прямо перед входом в магазин стояла серая потрепанная машина. Это была «Волга»… Именно к ней и направился Фрэд, а мое сердце ухнуло вниз, зайдясь от страха. Конечно, в нашем почти что двухмиллионном городе это могла быть не единственная «Волга»! И все же мне показалось, что это была именно та машина, которая так упорно преследовала нас с Танькой. Жаль, что мы так и не сумели разглядеть номера наших преследователей!

— Что с вами? — Фрэд замер и настороженно огляделся по сторонам. — Вас что-то встревожило?

— Ва-ва-ва… — прошипела я, кивая на «Волгу». — Ваша?..

— Машина, что ли? Да нет, почему вы так решили? — Он смущенно потупился. — Моя попроще, вон стоит, видите? Бежевая такая.

Действительно, как же это я не сообразила, что меня несут к тоже не новому, но очень чистенькому сорок первому «москвичонку», замеревшему в крошечном клочочке тени?

Однако настроения моего это ничуть не улучшило, поскольку стало ясно, что за нами, то есть не только за Танькой, но и за мной, точно следят! Слава богу, пока еще только следят, потому что по дороге в универсам пристрелить меня было легче легкого!

Правда, в данный момент за рулем «Волги» никого не было, но я уже не сомневалась, что передо мной именно та машина, которая портила нам нервы по дороге к проклятой ведьме, потому что вспомнила еще одну примету: у той «Волги», так же как у этой, одна фара была белая, стекло же второй — желтое…

Мы наконец достигли спасительного «Москвича», и Фрэд на удивление ловко и — надо быть справедливой! — необыкновенно нежно усадил меня на переднее сиденье. Так же ловко и быстро он разместил пакеты и нырнул за руль.

— Вы не ответили мне, почему вдруг так испугались, — заметил он, трогаясь с места.

Я задумалась. Поскольку Фрэд, как выяснилось, не имел к «Волге» никакого отношения и уж меньше всего походил на какого-нибудь качка-бандита, не исключено, что он — именно тот человек, который нам нужен… Тем более восточные единоборства в данных обстоятельствах вещь просто бесценная. А что-то внутри меня настойчиво нашептывало, что такая необходимость, увы, не за горами.

В этот момент «Москвич» остановился.

— Куда дальше? — спросил Фрэд. — Тут можно ехать в две стороны! Нам куда?

Так уж вышло, что затормозил он прямехонько у моего родного подъезда, что и сыграло свою роль в моих сомнениях: я сочла это добрым знаком.

— Вы не очень спешите?

— Я совсем не спешу, потому что со вчерашнего дня нахожусь в отпуске, — улыбнулся он, отчего снова похорошел.

— А вы… Вы не против немного подработать? — И, увидев его изумленное лицо, затараторила на максимальной скорости: — Фрэд, ты знаешь… можно я, кстати, буду на «ты»?.. Так вот, я и Танька — мы обе попали в кошмарную ситуацию, в которой, кроме нас, замешан неопознанный труп… Только не вздумай, как менты, нас подозревать!.. Мы тут ни при чем, но никто, включая бандитов, нам не верит. Нас преследуют и те и другие… А может, только те… Тьфу, я тебя запутала! Словом, если ты действительно не торопишься, я приглашаю тебя в гости…

— Да нет, я не запутался, — сказал посерьезневший сразу Фрэд. — Мне кажется, тебе, Лиз, действительно нужна помощь… Посмотрела бы ты на себя, когда увидела эту «Волгу»! Только никаких денег мне не предлагай, ладно? Мне все равно делать нечего, отпуск же!

— Я тебе, во-первых, не свои деньги предлагаю, а Танькины! Пускай платит, тем более что вляпались мы в это дерьмо по ее милости… Кстати, почему ты не спрашиваешь, кто такая Татьяна?! — Я снова уставилась на Фрэда с зарождающимся подозрением.

— Зачем же спрашивать? — Он посмотрел на меня с простодушным недоумением и пожал плечами. — Ясное дело — либо сестра, либо подруга…

— Во-первых, не сестра, а во-вторых, все гораздо сложнее, — сказала я, мысленно восхитившись во второй раз его тактичностью. — Мы еще и бывшие Вилькины жены, а сам он пропал, и тупые менты во главе с Татьяниным папашей генеральным прокурором уверены, что труп — Вилькиных рук дело…

— Н-да… — Фрэд покосился на меня, и я с изумлением обнаружила в его взгляде вместо ожидаемого возмущения или недоумения чуть ли не восхищение. — А кто ж из вас первой стал бывшей?

В отличие от милиционера Саши ему и в голову не пришло заподозрить в нас шведскую семью! Похоже, мне просто повезло в тот момент, когда я брякнулась в универсаме, хотя это везение и стоило второй подряд юбки!

— Первой в бывшие перекочевала я. А Таньку ко мне присоединил сегодня утром ее папаня… Он человек властный, наш генеральный прокурор господин Столяренко…

— Теперь ты уже все рассказала? — спокойно спросил Фрэд. — Если да, то будем выпаковываться, и я тебя понесу домой… Не вздумай еще раз пробовать шагать самостоятельно, пока не перебинтуешь коленки! Я тебе точно говорю, что не стоит, у меня, как ты понимаешь, по этой части опыт… Сам и перебинтую. Конечно, если у тебя есть дома бинт. Если нет, возьмем мою автоаптечку с собой.

— И ты все это, включая аптечку, донесешь за один раз? — не поверила я.

— Конечно, донесу! Я же говорил: комбинаторное мышление — великая вещь! Заметь, ты при этом никаких неудобств в процессе транспортировки не ощутишь.

Я ему поверила. И доверилась, покорно перекочевав из машины прямиком в железные объятия Фрэда, снова напомнившие мне Вильку.

— Кстати, — он на мгновение задержался у подъезда, — собака у тебя какой породы, крупная?

— Откуда ты знаешь про собаку?!

— Ну не для подружки же ты закупила столько «Педдигри»? — И добавил назидательным тоном: — Наблюдательность, Лиз, профессиональное качество не только журналистов, запомни!

Ответить достойно я не успела, поскольку к этому моменту мы добрались до квартиры, и едва Фрэд надавил кнопку звонка, как дверь распахнулась, а Танька, увидев меня на руках незнакомца, завыла в голос:

— Лизочка, Лизочка, миленькая, ой-ю-юй, так я и знала, на тебя напали!..

Стоит ли говорить, что Варька тут же к ней присоединилась, и по меньшей мере с минуту дорваться в их слаженный дуэт не мог даже мой спаситель…

— Да замолчи ты! — потеряла я наконец терпение и даже пнула Варьку ногой, совершенно позабыв, что вся изранена. В следующую секунду наступила тишина и я наконец получила возможность представить моего спутника своему увеличивающемуся с каждым днем семейству.

— Знакомьтесь, — сказала я, обращаясь одновременно к Татьяне и Варваре. — Это Фрэд-Федя… Степанович. Он тренер и будет нас всех охранять!..

Глава 10

Вневедомственная охрана

Никогда не думала, что Танька может быть такой подозрительной! Во всяком случае, в прежние времена ничего похожего за ней точно не водилось: вот, что жизнь делает с людьми!

Только через полчаса после нашего с Фрэдом появления она перестала наконец сверлить моего нового знакомого таким взглядом, словно заколачивала в несчастного гвозди, а за его спиной крутить пальцем у виска, имея в виду меня.

Однако к тому моменту, как мы все, включая Варьку, расселись вокруг стола, способного дать сто очков вперед любому юбилейному, Танька немного успокоилась, внимательно пронаблюдав процесс реанимации моих коленок. С необыкновенной ловкостью и совсем не больно Фрэд промыл и перебинтовал их так, словно только этим и занимался каждый день. К тому же в его автоаптечке очень кстати оказалась какая-то, как он пояснил, заживляющая мазь.

Обнаружив, что я наконец способна передвигаться без посторонней помощи, Татьяна фыркнула и со свойственным ей ехидством поинтересовалась, не может ли Федор Степанович проделать то же самое еще раз, но с другой целью: чтобы я могла не только ходить, но и безболезненно сидеть?..

В свою очередь я смерила Татьяну взглядом, способным прожечь в этой негодяйке дырку, а Фрэд, ничего не понимая, вылупился на нас обеих. Впрочем, он продолжал проявлять чудеса догадливости, потому что немедленно задал вопрос по существу:

— Лиз, разве ты мне еще не все рассказала?

Я вздохнула и, поскольку ничего другого делать не оставалось, поведала ему все детали нашего визита в Куницыно, в том числе и те, знать которые Фрэду было вовсе не обязательно.

— Вот что, девушки, — вздохнул он, когда я наконец подошла к финалу своего трепетного повествования. — Если хотите, чтобы я вам всерьез помог, придется вам ответить на несколько вопросов, а то вдруг Лиза еще что-нибудь забыла?

— Ничего я не забыла! — возмутилась я. — Просто кому охота выглядеть в глазах серьезных людей законченной идиоткой, из тех, что носятся по всем этим магам?.. Тем более не знаю, как Татьяна, а я поехала совсем с другой целью!

И, вспомнив про ненаписанное интервью, я окончательно расстроилась. Ведь при всем желании ничего из куницынской поездки не состряпаешь! Тут скорее материал для нашего Коли, стряпающего на Эфроимовой кухне черные жутики!

— Не расстраивайся, Лизочка, — встряла Танька, сама же меня и расстроившая. — Зато вот у нас появился Фрэд, который поможет выпутаться. Ты ведь поможешь? А на вопросы мы ответим, задавай на здоровье!

Похоже, она окончательно сменила гнев на милость. Более того, в Танькиных интонациях появились чуть ли не кокетливые нотки… Раскатала губы! Слава богу, Фрэд — не Вилька, никакого впечатления заигрывания Татьяны на него не произвели. Окинув ее серьезным, я бы даже сказала, суровым взглядом, он кивнул головой:

— Помогу. Но при условии полной откровенности с вашей стороны. Так ты говоришь, что оставила для вашего исчезнувшего супруга сообщение на автоответчике?.. Что же вы обе в таком случае удивляетесь, что Лиза тоже оказалась под колпаком? Ведь по телефону может позвонить каждый, не только ваш Голубев, в том числе и бандиты… Конечно, если это действительно бандиты!

— Ты думаешь, это ФСБ? — Я поежилась, поскольку пока не успела решить, чье преследование лично для меня предпочтительнее, если уж жизнь поставила перед подобным выбором.

Федор нахмурил брови и посмотрел на меня испытующе, после чего ответил по-одесски, вопросом на вопрос:

— А как думаешь ты?

— Никак! — поспешила я сознаться в собственной несостоятельности. У меня просто не было времени подумать, потому что начиная со вчерашней ночи каждую минуту происходило что-нибудь новенькое! Я же не робот, чтобы решать задачки с электронной скоростью! Хотя на кой ляд наш Вилька сдался этой самой ФСБ, представить было невозможно…

— Ладно, разберемся. — Фрэд вздохнул и ненадолго задумался.

А Танька снова не утерпела:

— Лиза, а почему в твоем автоответчике нет кассеты? Я-то была уверена, что есть… До чего ты все-таки беспечная! А вдруг Вилька уже звонил? А мы теперь и не узнаем!

Я возмутилась и только-только собралась как можно язвительнее напомнить этой нахалке про размеры моей зарплаты и про отсутствие мужа в моей семье благодаря ее же стараниям, как телефон, словно в ответ на Татьянины сожаления, зазвонил. А поскольку ближе всех к нему сидела как раз Танька, она и цапнула трубку, прежде чем я успела шевельнуться.

— Да?!

Некоторое время она молча вслушивалась, а мы с Фрэдом, замерев в тех позах, в каких нас и застал звонок, глядели на Таньку. А посмотреть было на что!

В жизни не видела, чтобы здоровый румянец у кого-нибудь переходил в синюшную бледность с такой скоростью!

Очень медленно Татьяна положила трубку на рычаг и уставилась на меня глазами, которые вопреки законам природы стали в два раза больше.

— Ба-ба-ба… — сказала она.

— Чья? — поинтересовался Фрэд.

— Что — чья? — Я почувствовала, что сейчас сойду с ума.

— Бабушка, спрашиваю, чья? Твоя или ее?

— Как-кая еще бабушка? — завопила, наконец, Татьяна более осмысленно. — Ба-бандиты!!!

— Что они тебе сказали? — Фрэд хотя и нахмурился, но все-таки продолжал оставаться самым спокойным из присутствующих.

— Они не сказали! Они сопели! Молча!..

— Тьфу! — разозлилась я. — Тогда с чего ты взяла, что это бандиты?!

— Я ч-чувствую… — сказала Татьяна и неожиданно тихо расплакалась.

Я с сожалением оглядела наш роскошный стол. Но сожаление было чисто теоретическое, поскольку не знаю, как у остальных, но у меня аппетит пропал напрочь.

— Вот что, девушки. — Фрэд, видимо, тоже почувствовал себя по горло сытым и поднялся из-за стола. — Сейчас кто-нибудь из вас вместе со мной поедет на квартиру с автоответчиком, то есть к вам, Татьяна… Думаю, именно вам как хозяйке и следует поехать. А ты, Лиз…

— Ни за что! — подпрыгнула я так оживленно, что успевшая обожраться и спавшая под столом Варька тоже подпрыгнула и залилась отчаянным лаем. — Одна не останусь!

— Не поеду я туда, — высказала прямо противоположные намерения Татьяна. И, как я, добавила: — Ни за что! Не желаю погибнуть по дороге от руки киллера!

Фрэд тяжело вздохнул, видимо только тут до конца осознав, какую непосильную ношу на себя взял, и посмотрел на меня вопросительно.

— Я еду, — успокоила я Федора Степановича, хотя последнее, чего мне в данный момент хотелось, — это высовывать нос из своей квартиры. Меня, однако, подхлестывала мысль о том, что, поняв, с кем он связался, Фрэд просто-напросто откажется нас охранять. А ведь он был для нас, утопающих в этом кошмаре, единственной соломинкой, подходящей для того, чтобы за нее уцепиться! Нет, терять его было никак нельзя. А поскольку Татьяна всю жизнь была из нас троих самой трусливой и в минуты опасности куда меньшей, чем сейчас, теряла остатки разума, рисковать приходилось опять мне…

Слава богу, никаких новых сюрпризов дорога к Танькиному дому не принесла. И никаких черных «фордов» или там серых «Волг» за нами не следовало. В этом я могла поклясться, поскольку с таким старанием это проверяла все двадцать минут пути, так внимательно смотрела назад, что, когда мы с Федором достигли цели, еще какое-то время не могла повернуть шею обратно — в нормальное положение.

В Танькиных дверях действительно торчала записка, предназначенная, как она полагала, исключительно для Вильки и очень краткая: «Ищи меня у Лизы!»

Фрэд пробежал записку глазами и покачал головой, а я вступилась за Таньку:

— Не такая уж она дура, ведь в подъезде домофон, кто попало сюда так просто не войдет!

— До чего ты наивная, — удивился он. — Бандитам домофон — не препятствие, уж поверь мне на слово!

— Откуда ты знаешь?

— Да так… приходилось сталкиваться.

Когда мы вошли в квартиру, мрачную и тихую, как морг, и проверили автоответчик, то убедились, что эта идиотка максимально облегчила задачу любым возможным преследователям и убийцам, оставив на пленке номер моего телефона и даже фамилию… Так вот почему она так странно себя вела, провожая нас с Федором, словно хотела что-то сказать и не решалась! Получается, что сообщение на автоответчике оставлено не только для Вильки, а вообще для всех желающих, включая бандитов и ее папеньку! Нашему мужу достаточно было назвать мое имя, номер телефона, фамилию-то он и так знал!

Что касается содержания остальной пленки, мы с Фрэдом насчитали целых восемь молчаливых звонков, первый из которых раздался примерно в полдень, и одно сообщение, оставленное генеральным прокурором нашего города и сплошь состоящее из таких выражений, что, если бы я или Фрэд были шантажистами, лучшего компромата на дядечку Витю и представить себе было нельзя…

Всю обратную дорогу я вновь следила за появлением хвоста. Но, похоже, наши преследователи, кем бы они ни были, вспомнили, что сегодня воскресенье, и решили немного отдохнуть. Не доезжая до моего дома совсем немного, Федя вдруг вспомнил, что давным-давно должен был позвонить своей маме. Судя по всему, он был необыкновенно любящим сыном, поскольку ни в какую не пожелал дожидаться, пока мы доберемся до моего телефона, и, подкатив прямо к автомату, оставил меня одну — ждать, когда он кончит оправдываться перед своей родительницей.

Правда, все это время я его видела прекрасно, а он так и вовсе не спускал с меня глаз. Но все равно сказать, что я чувствовала себя спокойно, было нельзя…

Больше в этот день, слава богу, ничего примечательного не произошло. Если, конечно, не считать того небольшого спора, который вышел у Татьяны с Фрэдом вечером. Танька почему-то считала, что Федору Степановичу следует ночевать не в гостиной на сдвинутых креслах, а непосредственно в прихожей — на них же.

— Все равно ж на креслах, — пыталась она донести до него свою мысль, — так какая тебе разница где? А нам с Лизкой все-таки спокойнее!

— Это еще почему? — упирался Федор Степанович.

— То есть как почему? А если вдруг эти гады вздумают взорвать Лизину дверь? Ну к примеру… Или ломиться начнут… Ты сразу же услышишь и успеешь нас защитить!

— Если они ее взорвут, — сказал Федя ядовито, — защищать вас будет некому! А грохот от взрыва и в гостиной будет такой, что…

— Хватит! — вмешалась я. — В конце концов, кто здесь хозяйка? Федор ночует в гостиной, как белый человек, тем более что кресла мы поставим поперек входа… Чтобы тот, кто вломится, споткнулся и все мы вовремя проснулись!

На этом варианте и пришлось остановиться.

Не знаю, как Фрэд, но Татьяна, занявшая большую и лучшую половину моей тахты, уснула мгновенно, беззастенчиво всхрапывая как раз в те мгновения, когда мне удавалось подманить к себе дрему, и тут же ее вспугивая. Так что лично у меня ночь перед утром следующего черного понедельника выдалась беспокойная. И если учесть, что будильник я снова забыла завести, следует признать, что не опоздала я на работу исключительно благодаря бдительности Фрэда-Феди, оказавшегося «жаворонком». Во всяком случае, в тот момент, когда он очень деликатно тронул меня за плечо, что не помешало мне подпрыгнуть над нашим с Танькой ложем почти на полметра, выглядел он свеженьким, как огурчик. Словно не его наняли охранять сразу двоих психопаток от профессиональных убийц, словно не он провел ночь на постели не более удобной, чем куриный насест.

Глава 11

Новые превратности судьбы

Вопреки тому, что в ближайшее время сотрудникам «Параллельных миров» никакие уик-энды со стороны Эфроимчика не грозили, мои драгоценные коллеги слетелись в то утро в редакцию весело и дружно, как стервятники на падаль.

Исключение, как всегда, составляли уважаемый ответсек Василий, углубленно пялившийся в компьютер совсем не для вида, и Ниночка — в силу нетронутости ума, чистоты души и какой-то личной причины, благодаря которой в момент моего появления радостно щебетала с Лариской. При этом моя подруга сохраняла нейтралитет, делая вид, что поглощена Ниночкиным щебетанием про какой-то «славный костюмчик».

Но больше всех меня поразила Любочка Вышинская! По идее, именно она, главная в конторе человеконенавистница, должна была проявлять ехидную радость при виде меня и немалый интерес к тому обстоятельству, что явилась я всего лишь с крохотной дамской сумочкой в руках — следовательно, без обещанного Эфроиму интервью с Александриной. Однако и Любочка почему-то вместо этого с явной заинтересованностью прислушивалась к Ниночкиному чириканью. А ожидаемую мной реакцию выдал в гордом одиночестве только Коршун, с несвойственной ему лаской в голосе спросив, как я себя чувствую после наверняка бессонной ночи за компьютером. Но на Колю мне было плевать, в отличие от того факта, что Ларка явно продолжала дуться. Надо же, из-за какой-то ерунды! Не могла же она, в самом деле, приревновать меня к Таньке?!

— Ну мне просто неудобно, Лорик, — продолжала сиять Ниночка. — Такой чудный костюмчик — и задаром… Я ведь только взаймы брала… Мамуля, была в восторге, ни одна вещь на мне так не сидела… Ой, ну давай я тебе хоть чуточку заплачу, а?..

— Нинок, уймись, — отмахнулась Лариска. — У меня таких два, этот определенно лишний…

— Надо же! — Тут Любочка Вышинская по какой-то таинственной причине не стерпела и фыркнула. — Есть же некоторые, а? А?.. А костюмчик действительно хорошенький и кое-кому идет, сама видела!

Вышинская посмотрела по сторонам с торжествующим видом и завершила свой сумасшедший монолог:

— Только вот мамочку рядом что-то не разглядела… А шикарненькую, под стать костюмчику иномарочку видела!.. Серебристого такого «опелька»…

Я лично ничего не поняла. Однако и у Ниночки вид был такой, словно она собиралась вызывать к автору магических советов психиатрическую неотложку. Однако смысла происходящего присутствующим так и не суждено было узнать, поскольку из селектора, приткнувшегося у Ниночки на столе, раздались Эфроимовы позывные. И хотя слов разобрать возможным не представлялось, взоры коллег наконец-то обратились на меня.

Что ж, на миру и смерть красна…

Что касается Эфроимчика, я бы, конечно, могла понять то безмерное изумление, которое нарисовалось на его ошарашенной физиономии, если бы при этом шеф смотрел на меня. Но он смотрел почему-то не на меня, а как-то мимо… Я невольно последовала его примеру и оглянулась. И правильно сделала! За моей спиной стояла Ларка, вошедшая к Кацу вместе со мной.

Ради справедливости должна сразу сказать, что позже Ларка извинилась за то, что не успела предупредить меня о своих благих намерениях. В последнем обстоятельстве она, правда, обвинила не себя, а болтушку Ниночку, приставшую с благодарностями за подаренный ей Ларкой костюм. Услышав, что именно несет Лариска, я онемела по-настоящему.

— Эфроим, милый, извини… — Моя подружка была вторым и последним после Василия человеком в редакции, говорившим шефу «ты». Как ей удалось этого достичь, я не знаю, но должно быть, все тем же классическим методом личного обаяния, каким она добивалась в этой жизни всего остального. Ларка между тем, невинно улыбнувшись, продолжила: — Представляешь, у этой дурынды, — она показала на меня наманикюренным пальцем, — вчера завис компьютер, она всю ночь писала у меня… И в итоге забыла материал на моем диване…

Я икнула и подавилась неизвестно чем, поскольку даже слюна у меня во рту и та от изумления пересохла. Только в этот момент я наконец увидела, что в другой руке Лариска держит довольно толстую стопочку страниц.

На этом месте Эфроимчик пришел в себя, чего нельзя было сказать обо мне. Главный редактор назидательно вытянул нос и, посмотрев на меня с возмущением, изрек сентенцию.

— Рассеянность приличествует исключительно гениям! — сказал он таким тоном, что стало ясно: несмотря на интервью с Александриной, оказывается написанное-таки мной, к упомянутой редкой категории людей меня он по-прежнему не причисляет.

В святилище главного редактора повисла пауза. А я, по-видимому, все-таки пришла в себя, раз сообразила, что на сей раз заполнять ее следует мне. Я глупо хихикнула и преданно посмотрела на Каца. На этом моя фантазия по части актерского мастерства исчерпалась. А главный редактор, очевидно сочтя мое хихиканье подтверждением своей правоты относительно меня же, милостиво кивнул головой, отпуская наши души на покаяние…

Ларка, не доверяя больше моей проницательности, молниеносно положила на стол интервью и, взяв меня за руку, вывела вначале из кабинета шефа, а после и вовсе из редакционного особнячка, бросив на ходу Ниночке, что я себя неважно чувствую и нам необходимо проветриться… Вот тут моя подружка была точно права! По крайней мере, очень близка к истине: сказать, что я себя неважно чувствовала, — значило не сказать ничего! Я себя, если честно, не чувствовала вообще!.. Во всяком случае, мой язык вновь обрел способность шевелиться и воспроизводить осмысленные звуки лишь после того, как мы очутились в ближайшем скверике, на скамейке в его самом дальнем и тенистом уголке. Ни о каких киллерах, открывших на нас с Танькой сезон охоты, я в тот момент не думала — так же как и о строжайшем наказе Фрэда, проводившего меня утром на работу, носа из редакции раньше трех часов дня не высовывать.

В три он намеревался заявиться и отобедать в моем обществе в ближайшем кафе. Но кто ж знал, что на работе меня поджидает очередное потрясение, подготовленное лучшей подругой?!

Надо сказать, что вместе со способностью озвучивать мысли ко мне секундой раньше вернулась и способность эти самые мысли продуцировать. Особой тупостью я никогда не отличалась, во всяком случае до всей этой истории.

Откашлявшись, я повернулась и посмотрела на притихшую Ларку, которая, наоборот, изо всех сил старалась на меня не смотреть. А вместо этого внимательно пялилась на чахлую сирень, хиреющую у здешнего заборчика.

— С моим компьютером все в порядке, — заверила я Лариску. — И не вздумай меня уверять, что вчера в Александринином окне была не ты, что две лишние Варьки не являются родными сестрами моей псинки и что у нас с Танькой, двух набитых дур, групповая галлюцинация.

Я перевела дыхание и грозно уставилась на Ларку, продолжавшую пялиться куда угодно, только не на меня.

— Молчишь? — спросила я, поскольку, что говорить дальше, не знала: мои собственные догадки и размышления все еще казались мне чересчур смелыми и даже гениальными. Но поскольку Лариска продолжала молчать, я все-таки сделала попытку начать излагать их издалека. — Итак, — произнесла я голосом следователя или даже прокурора, — никакую свою дачу вы с Шурочкой в пятом классе не продавали…

— Тсс!.. — Ларка внезапно повернулась ко мне с умоляющим выражением на лице, приложив палец к губам и произнеся это свое «Тсс!» настолько неожиданно, что я вздрогнула и на самом деле умолкла. Я растерялась, потому что такого умоляющего выражения на лице красавицы Ларки за много лет нашей дружбы мне не доводилось видеть ни разу. — Пожалуйста, не так громко, — произнесла она сорвавшимся голосом. — Я тебе все расскажу, все… Я давно хотела, хотя это — тайна. Не моя тайна! Господи, да пойми ты… — На Ларкином лице отразилась настоящая мука. — Я расскажу, ты… ты вынудила меня. Шурочка, если узнает, не простит никогда.

Она как-то безнадежно махнула рукой, поднялась, отряхнула тщательно юбку, села обратно и действительно рассказала мне все… Во всяком случае, так я тогда думала.

Глава 12

Фрэд — спаситель

Фрэд оказался пунктуальным, как Биг-Бен, наблюдательным, как шпион, и выдержанным, как дипломат.

В редакции он объявился без одной секунды три, вызвав тщательно скрываемое оживление среди женской половины сотрудников. Проявилось оно у каждой из моих коллег по-разному. Ниночка, слегка приоткрыв рот, вначале уставилась на элегантного Фрэда, приодевшегося в серый костюм. Потом покраснела, как маков цвет, и опустила глазки, немедленно начав суетливо передвигать с места на место бланки объявлений на своем столе.

Любочка Вышинская, напротив, побледнела, потом сняла очки и тут же стала походить на больную крысу. Затем с подчеркнуто рассеянным видом оглядела моего телохранителя с ног до головы, после чего, придав своей физиономии выражение, свойственное (так она, видимо, полагала) рассеянным гениям-интеллектуалам, принялась что-то писать и чиркать на листочке бумаги.

Лариска оказалась из всех дам, как обычно, единственной обладательницей чувства собственного достоинства, а следовательно, и мозгов. Хмуро глянув на Федора Степановича, она с неподдельным безразличием отвела глаза и вернулась к своему нынешнему, прерванному появлением гостя, занятию — мрачному ничегонеделанию.

Спустя секунду дамочек постигло глубокое разочарование, поскольку Фрэд, отвесив общий поклон, прямиком двинулся к моему столу, на ходу интересуясь, готова ли я к обеденному выходу. Я поспешно вскочила и устремилась ему навстречу, проклиная себя за то, что не догадалась назначить своему телохранителю свидание на крыльце, не видном из окон редакции: ясное дело, не успеем мы с Фрэдом добраться до кафе, как мои бедные косточки будут перемыты до синевы — в первую очередь ядовитым Любкиным язычком… А я, между прочим, на этот счет особа весьма чувствительная, причем в самом прямом смысле слова: может быть, кому-нибудь и покажется забавным тот факт, что всякий раз, когда мою персону обсуждают в мое отсутствие, я непременно начинаю икать, но только не мне! Потому что в упомянутых обстоятельствах икота действительно нападает на меня, как бы далеко ни находилась я от сплетниц, неотвратимо и, что самое ужасное, практически неостановимо… А мы, если вы не забыли, направлялись с Фрэдом в кафе! Пообедать!

Что касается наблюдательности моего спутника и его выдержки, проявились они в том, как с первого взгляда он понял, что я плакала. А я действительно плакала в конце нашей с Ларкой доверительной беседы. От обиды, что у любимой подруги оказалась от меня такая серьезная тайна, которую она мне побоялась доверить… Можно подумать, я хотя бы раз в жизни ее подводила! Видит Бог — за долгие годы нашей тройной дружбы, с учетом того, что они с Танькой постоянно, а порой и злобно меня друг к другу ревновали, подвести могла по меньшей мере тысячу раз. И вот — награда за мою преданность и абсолютную надежность! Превратить меня заодно с Танькой в полную дуру!..

Словом, хотя я тщательно напудрилась, подкрасила ресницы и просидела в сквере до тех пор, пока слезы не исчезли целиком и полностью, Фрэд все равно заметил следы. Но заговорил на эту тему уже после того, как я в кафе, давясь и краснея от проклятой икоты, кое-как впихнула в себя гамбургер и стакан сока. Насчет икоты он, надо отдать ему должное, тоже сделал вид, что ничего особенного не происходит, чтобы меня не смутить окончательно. Стоит ли говорить, какой горячей симпатией я прониклась к своему телохранителю за его фантастическую выдержку?

Разговор по существу Фрэд начал, все по тем же дипломатическим принципам, за кофе.

— А теперь, Лизок, рассказывай, что еще у тебя стряслось, — вздохнул он с таким видом, что я сразу поняла: отвертеться от ответа будет непросто.

Я тоже вздохнула и, тихонечко икнув, стала держать паузу.

— Лиза, — повторил Фрэд настойчиво, — ну как ты не понимаешь? Чтобы действительно защитить тебя, я должен знать обо всем, что с тобой происходит…

— Это… ик!.. Не имеет никакого отношения к Вильке… Ик!.. — проговорила я.

— Защищать тебя ты сама попросила меня, — терпеливо пояснил он, — а из этого логично сделать вывод, что только я должен решать, что имеет отношение к моей задаче, а что — нет.

Проклятая логика! Она всегда действовала на меня завораживающе. Не помню, говорила я вам об этом или нет. Даже в университете сей загадочный предмет вызывал во мне священный трепет и подлинное восхищение. А поскольку сдать его осознанно хотя бы на жалкую тройку я была не в состоянии, то все логические задачки вместе с ответами мне приходилось заучивать наизусть.

— Но это не моя тайна, чужая… Ик!.. — сделала я последнюю слабую попытку.

— Лиза, — снова вздохнул Фрэд и посмотрел на меня, как на глупого, упрямого ребенка. — В твоих обстоятельствах, когда речь идет о жизни или смерти, никаких тайн, своих или чужих, от меня быть не должно. — И снова добавил: — Логично?

Чем и сломил меня окончательно.

— Ну ладно… — сдалась я и тут же прекратила икать: должно быть, Любочка Вышинская тоже отправилась на обед и таким образом отвлеклась от моей персоны.

— Помнишь, я тебе рассказывала, как мы с Танькой ездили в Куницыно к… к Александрине?

— …И именно тогда обнаружили за собой двойную слежку, — добавил он.

— Ну да… Ну и про то, что эта Александрина в городе считается чуть ли не единственной настоящей ведьмой, а ее дача оказалась Ларкиной бывшей дачей… Проданной Ларкой… то есть Шурочкой, ее сестрой, еще в пятом классе… Но на самом деле ни черта не проданной, а Александрина, оказывается, и есть эта самая Шурочка. Втайне от университета и преподавания в нем… Теперь ясно, почему ее ни одна клиентка не видела… Боится, что узнают.

Фрэд зажмурился и потряс своими кудрями.

— Стоп-стоп, Лизочка, пожалуйста, с этого места подробнее и не так быстро, — взмолился он. Но меня как раз с этого момента и понесло. Раз уж я все равно вынуждена заложить Ларку с Шурочкой со всеми их постыдными тайнами и сомнительными способами зарабатывания денег, так лучше сделать это как можно быстрее, желательно мгновенно.

— Ну как ты не понимаешь. Несообразительный какой! — осудила я своего телохранителя. — Шурочка — психолог, зарплата в университете у нее, как у всех преподавателей, смешная, а она не хочет, чтобы Ларка себе в чем-либо отказывала… Ну любит она ее очень, ясно?.. Вот и придумала всю эту хренотень с не видимой никому Александриной… Погадать ей, предварительно начитавшись всяких дурацких книжонок по магии, как психологу — раз плюнуть.

На этом месте я внезапно опять икнула, покраснела, а поскольку Фрэд сделал вид, что ничего не заметил, то продолжила.

— Ну а потом деньги ее испортили, тем более в тех количествах, в каких они вскоре начали поступать от всяких идиоток и дур… Ну а когда Ларка повзрослела, — упавшим голосом скомкала я концовку своей душещипательной истории, — то стала помогать Шуркиной славе. Все!

— Каким образом она стала ей помогать? — задал Фрэд наводящий вопрос.

— Каким, каким… — уныло вякнула я, поскольку об этом мне как раз и хотелось говорить меньше всего. Способ, которым пользовались сестрички, не слишком хорошо характеризовал мою любимую подругу, а откуда было Фрэду знать, что на самом деле Ларка совсем не такая, что она гораздо лучше и благороднее, чем можно подумать, узнав про ее деятельность…

— Так каким? — Его настойчивость начала меня раздражать.

— Обыкновенным! — рявкнула я. — Клиентов к ней заманивала таких, о которых знала все: в чем проблема, и вообще… Собирала о них вначале сведения, пока те, записанные в очередь к Шурке, ждали неделями приема… Не такой уж большой у нас город, чтобы это стало немыслимой задачей, тем более для вхожего почти в каждый дом журналюги… Ларка, в отличие от меня, действительно профессионал и подрабатывает понемножку в нормальных газетах…

Слава богу, больше Фрэд ни о чем не спрашивал. Молча и сосредоточенно подумав пару минут, он подозвал официанта.

— Плевать на контору, поехали домой, сказала я, когда мы сели в машину. В конце концов, у меня ненормированный рабочий день, имею право… Особенно после того, как Ларка от моего имени написала и сдала Кацу это проклятое интервью, о котором он так мечтал… Ключи я конечно же оставила на работе вместе со своей сумочкой, ну да ладно, Танька все равно торчит у меня безвылазно…

Я, памятуя о вчерашней погоне, догадалась посмотреть в зеркальце заднего вида, после чего мгновенно развернулась на 180 градусов и с ужасом окликнула Фрэда: вчерашний черный джип был тут как тут, причем на самом что ни на есть пристрельном расстоянии, посреди полупустой улицы…

Надо вновь отдать Фрэду должное: его реакция оказалась мгновенной, а спустя несколько секунд я, к своему изумлению, увидела, что хиленький на вид «москвичонок» вполне достоин его хозяина! Ни с того ни с сего он взял с места в карьер на противоестественной для его родного мотора скорости — благо улица была прямая, как стрела, и длинная, как дорога к звездам. В мгновение ока вражья иномарка, видимо обалдевшая вначале от такой нежданной-негаданной прыти, осталась далеко позади… Конечно, ненадолго, поскольку в любом случае ихний моторчик был не чета нашему… Увы!

— Дуй тогда вперед, — взвизгнула я, — ты что, не знаешь, что Демократическая прямиком переходит в Волжское шоссе?!

— Забыл… — пробормотал мой телохранитель, чем удивил меня безмерно: любая собака в нашем городе это знает! Если останемся живы, непременно уточню, откуда они с мамочкой к нам приехали, поскольку местный житель этого забыть не может ни под каким видом!

Скажу, однако, честно, что в тот момент мне было совсем не до исторической родины моего телохранителя, поскольку джип приближался и расстояние между нами вскоре снова сократилось до пристрельного…

Следующие тридцать минут стали самыми страшными в моей жизни, потому что Фрэд, должно быть сошедший с ума, вместо того чтобы мчаться вперед, внезапно бросил машину вправо, в переулок, ведущий, как я знала абсолютно точно, в самый настоящий тупик, образуемый пригородными гаражами — наполовину заброшенными и совершенно безлюдными!..

Кажется, я взвыла в голос, как настоящая сирена, потому что мой телохранитель рявкнул с неожиданной злобой и грубостью: «Заткнись немедленно!» — и все на той же противоестественной скорости продолжил мчаться в тупик-ловушку. Мне ничего не оставалось делать, как зажмуриться, чтобы не видеть своей смерти, которая неминуемо должна была наступить с минуты на минуту.

Как утверждал позднее Фрэд, все последующее заняло считанные минуты. Собственно говоря, он и сейчас так утверждает, но я ему по-прежнему не верю!

Этот первый выстрел я еще запомнила, а дальше… Дальше начался настоящий салют, кромешный ад! Откуда на наши бедные головы свалилась вся эта грохнувшая одномоментно пальба, дымная вонь и чьи-то злобные вопли, я не знаю. Чьи-то руки довольно бесцеремонно выволокли меня из машины, потом, тоже довольно грубо, бросили меня на землю, и в довершение всего кто-то большой и сильный навалился на меня, хрупкую и слабую, всем своим телом… Спустя, как мне тогда показалось, целую вечность все вдруг неожиданно кончилось… Тишина свалилась так же молниеносно и внезапно, как начавшийся адский грохот…

— Т-ты в п-порядке, не зацепило?.. — прошелестел возле моего лица голос, показавшийся мне не просто знакомым, но родным и близким. И вслед за тем я, наконец, поняла, что подбородок с ямочкой, нависший над моим носом (а следовательно, и все еще находящееся на мне тело), принадлежит не какому-то бандюку-отморозку, а моему драгоценному телохранителю Фрэду! И, поняв это, я тут же заплакала от счастья…

— Э-э-э, Федор, вы там как? — Еще один хоть и незнакомый, но совершенно ангелоподобный голос раздался над моей головушкой, и Федор Степанович нехотя слез с моей персоны, дав и мне возможность по меньшей мере сесть…

— О'кей, — не замедлил отозваться мой телохранитель…

Мы действительно находились в гаражном тупике. Вот только безлюдным назвать его в данный момент было никак нельзя! Скорее наоборот: от пятнистых одежд заполнивших тупик добрых молодцев буквально пестрило в глазах. Что касается вражьей машины, она тоже находилась в зоне моей видимости, но в каком виде! Выхлестанные стекла, скошенный набок, судя по всему, из-за простреленного колеса кузов со свежими вмятинами на еще недавно нагло сверкавших боках… Но самое главное, конечно, ее пассажиры. К сожалению, рассмотреть их лица мне так и не довелось: оба — а их оказалось двое — лежали рядом со своим искалеченным джипом, скованные наручниками, под прицелом двух автоматов.

Впрочем, честное слово, ни тогда, ни после я ни одной секунды не жалела, что мне так и не удалось взглянуть на своих возможных убийц… С моей впечатлительностью я вполне могла хлопнуться в обморок второй раз подряд, и это, чего доброго, могло стать моей вновь приобретенной дурной привычкой. Наверное, Фрэд тоже понял, что меня пора отсюда увозить, тем более что наш «москвичонок» каким-то чудом в перестрелке абсолютно не пострадал. Переговорив о чем-то с одним из пятнистых ребят, Федор поспешно вернулся ко мне и, подняв меня, наконец, на ноги, впихнул в машину.

— Что это было?! — Разумеется, именно таким оказался мой первый вопрос, едва я в очередной раз оправилась от очередного шока. Между прочим, когда эти самые шоки следуют с такой частотой, как у меня, времени с каждым разом на то, чтобы вернуться к реальности, требуется все меньше и меньше… — Я тебя спрашиваю или нет?!

— Ничего особенного, — пробормотал нехотя мой спаситель. — Просто позвонил знакомым ребятам из спецназа, которые у меня в секции занимались. Попросил устроить на всякий случай засаду… Удачно вышло!

— Удачно?! — Я едва не задохнулась от возмущения. — Превратил меня в объект своей охраны, в подсадную утку и еще называешь это удачей? А если бы мы сюда, в засаду эту твою, не успели?!

Моей ярости и возмущению не было предела! Особенно меня выводило из себя то спокойствие, с которым Фрэд прореагировал на мое естественное волнение.

— Успели же! — как ни в чем не бывало пожал он плечами, внимательно глядя на дорогу.

— Да?! — завопила я. — А если бы твоя развалюха подвела? Что тогда?

Фрэд слегка притормозил на повороте и одарил меня сияющей улыбкой, весьма странно смотревшейся на перепачканном и, как я только что заметила, еще и оцарапанном лице.

— Да не волнуйся ты так, — посоветовал этот наглец. — Мой «москвичонок» двух джипов стоит: если хочешь знать, моторчик у него не родной, а адаптированный мерсовский…

Еще раз взглянув на его чумазую физиономию, я махнула рукой. Поколебать спокойствие и уверенность отважного телохранителя у меня было столько же шансов, сколько у плети перешибить обух. Кроме того, меня отвлекли сразу две мысли: первая — о том, как выгляжу я сама после этакого побоища. Вторая — происхождение Фрэдовой царапины: неужели его все-таки задела пуля и это — самое настоящее ранение, полученное им при спасении моей жизни?!

Минутой позже меня постигло глубокое разочарование. Можно было подумать, что Федор Степанович читает мои мысли, потому что, развернув свой омерседесенный «москвичонок» в сторону центра, вздохнул:

— Поехали домой, умываться и переодеваться. Заодно заклею царапину, которой ваша милость наградила своего спасителя…

Глава 13

Снова труп

Рабочий день в редакции завершился. Для Любочки Вышинской это, по ее глубокому убеждению, был к тому же еще и самый ужасный день в ее жизни. Хотя накануне, дотащившись до дома и взглянув на себя в зеркало, она думала, что самое страшное уже свершилось и ничего худшего произойти с ней не может. Но черная полоса оказалась гораздо чернее Любочкиного воображения.

Мало того что каким-то волшебным образом интервью, которое просто не могло быть написано, легло на стол Эфроима, так еще и за везучей Лизкой Голубевой, несмотря на ее изодранную ведьмиными когтями задницу, зашел красавчик, точно срисованный с самых смелых Любочкиных грез о будущем счастье… Самое ужасное, что и сегодня девушке так же, как вчера, впервые за многие годы не сочинялось.

Магические советы, которые она обязалась сдать к концу рабочего дня, так и не родились. К счастью, опьяненный исполнением своей заветной мечты Эфроим, видимо, начисто забыл о них. А Василий, который должен был начать рисовать полосы следующего номера, разумеется, помнил. И посмел отчитать Любочку за то, что рисовать ему из-за нее на шестой полосе ввиду отсутствия материала нечего… Какое унижение! Особенно если учесть, что бестактный ответсек произнес обличительный монолог при всех, включая дуру-Ниночку…

Впрочем, единственное, что более или менее могло скрасить сегодняшний день, как раз касалось Лариски и Голубевой. Судя по их физиономиям, они наконец-то поцапались, впервые на Любочкиной памяти.

Любочка вздохнула, огляделась по сторонам и, убедившись, что всех ее коллег словно помелом вымело и в редакции она осталась одна-одинешенька, повертелась на стуле. И, наверное, в сотый раз за день с ненавистью посмотрела на свою допотопную пишущую машинку. Жадный Эфроим не желал раскошеливаться на персональные компьютеры для сотрудников. А поскольку новых пишущих машинок в городе давно уже не продавали, а может, и вовсе перестали выпускать, раздобыл где-то списанные. Любочке досталась видавшая виды «Москва» с постоянно застревающими в воздухе рычажками и дурной привычкой у буквы «е» подчеркивать себя то сверху, то снизу. В данный момент в каретке «Москвы» торчал практически чистый лист бумаги с одной-единственной, уже знакомой нам фразой про полнолуние. Ничего новенького добавить к ней за прошедшие сутки Любочка Вышинская так и не сумела.

Комната, в которой каким-то чудом умещались все сотрудники редакции, находилась в нижнем полуподвальном этаже особнячка и была оснащена всего двумя маленькими, как у деревенской избы, окнами и двумя лампами дневного света. Лампы включались редко и исключительно начиная с глубокой осени, когда уже после обеда стремительно сгущающийся полумрак не позволял работать. Включать их не хотелось вовсе не из соображений экономии. А по той причине, что оба допотопных светильника не столько светили, сколько трещали, издавая противное жужжание, действующее на нервы даже таким спокойным и добродушным людям, как Саша Соколов. Что же говорить о людях творческих, и без того нервных?

Любочка Вышинская решила включить жужжащие лампы и продолжить муки творчества здесь, в относительной тишине и одиночестве.

Нехотя поднявшись с места, Любочка хмуро двинулась в долгий путь к выключателю. Неизвестно, из каких соображений электрики начала века поместили его в столь неудобном месте — возможно, из чувства гармонии по отношению к планировке особнячка вообще. Например, несмотря на то что редакционный этаж, как уже упоминалось, был полуподвальный, чтобы попасть из него на улицу, следовало вначале спуститься на пять ступенек вниз, пройти по узкому и темному коридорчику, затем подняться на восемь ступенек вверх — к входной двери… Именно возле нее почему-то и был сделан выключатель, одновременно включавший освещение в редакционной комнате и кабинетике Эфроима Каца. К нему и лежал Любочкин путь.

Открыв дверь на лестницу и попытавшись всмотреться в зияющую на ней в любое время суток тьму, она осторожно шагнула на ощупь на верхнюю ступеньку и — замерла: Любочке почудился там, внизу, в довольно длинном и темном коридорчике, какой-то подозрительный шорох. В ее головке молнией метнулась жуткая мысль о крысах. Но, будучи человеком трезвым и рациональным — такой она, во всяком случае, считала себя сама, — девушка немедленно сама же себя и одернула, произнеся вслух назидательным тоном:

— Какие могут быть крысы в редакции? Здесь им и жрать-то, кроме Каца, нечего!

Взбодрив себя таким образом, она храбро спустилась на следующие три ступеньки и… замерла снова, потому что шорох раздался во второй раз, да не где-нибудь, а совсем рядом, во враждебно сгустившейся тьме…

— Кы-кы-кы… кто тут?.. — прошептала Любочка враз севшим голосом. Но никакого ответа не услышала. Просто тьма-тьмущая вокруг нее внезапно взорвалась миллионами ярких, цветных огней, одновременно с бетонной плитой, обрушившейся на Любочкину голову, и мир, во всяком случае на данный момент, перестал для нее существовать…

— Когда-нибудь кудрявые блондины погубят тебя окончательно и бесповоротно! — первое, что сказала Татьяна, когда я закончила рассказ о страшном побоище. Мой изрядно вымотавшийся телохранитель отпросился на часок поспать в человеческих условиях, и я милостиво позволила ему подремать немного на моей, то есть теперь уже нашей с ней, кровати. Ведь впереди у Федора Степановича была вторая подряд ночь, лишенная комфорта.

Мужественный Фрэд снова собирался, несмотря на поимку бандитов, провести ее на сдвинутых креслах. Во-первых, пойманных убийц было всего двое: ясное дело, что где-то у этих заплечных дел мастеров должен был быть хозяин — наш главный враг, которому от нас неизвестно что надо. Во-вторых, вряд ли у этого врага только те двое из джипа. Судя только по одному джипу, враг у нас с Танькой был весьма серьезным. Хотя чего, собственно, ему было нужно от двух перепуганных насмерть баб, в наших головушках не укладывалось.

— При чем тут кудрявые блондины?! — зашипела я на эту нахалку, вмиг позабывшую, кто это полтора года назад позарился на моего самого любимого блондина.

— При том! — нагло ухмыльнулась моя подруга. — Ты всегда выбирала блондинов, взять хотя бы Вильку.

— Да ведь это чья бы корова мычала, — зло возмутилась «я. — И вообще замолчи, не хватало еще только, чтоб Фрэд услышал весь этот бред.

— Нет, ты вот мне скажи: если бы твой этот Федя был, скажем, кареглазым брюнетом, ты бы ему доверилась? — продолжала напирать Танька. — Нет, скажи, доверилась бы?! Ты ж даже документов у него не видела, а уже наняла и в доме поселила… А теперь еще и в перестрелку какую-то вместе с ним ввязалась…

— Ты что, совсем спятила? — возмутилась я. — Человек мне жизнь, можно сказать, спас, а ты хочешь, чтобы я после этого у него документы потребовала!

— Не после, а до того надо было требовать, — неожиданно успокоилась Татьяна. — Теперь уж точно поздно… А джип — ты уверена, что это вчерашний?.. Их же в городе — до хрена! А ну как это за ним самим какие-нибудь отморозки шастают?!

Нет, все-таки отец-прокурор сумел повлиять на Танькин характер! Скорее всего, эта нахалка просто мне завидует.

Неизвестно, чем бы продолжилась, а главное, завершилась наша беседа, но в этот момент раздался телефонный звонок, от которого мы с Танькой так и подпрыгнули. Встревоженно переглянувшись, мы одновременно вскочили и кинулись в гостиную — к телефону. Фрэд одновременно с нами показался в дверях спальни и вопросительно уставился на аппарат.

Татьяна решила, что неприятностей на сегодняшний день мне вполне хватит, немного поколебавшись, взяла трубку сама… Думаю, это был единственный раз за последнее время, когда мне действительно повезло, потому что из телефона, вопреки физическим законам, буквально на всю мою гостиную загремел голос прокурора!

Если передавать самую суть обличительной прокурорской речи, она сводилась к двум пунктам. Пункт номер один — что именно идиотка Татьяна делает у этой дуры (папа имел в виду меня)?.. На этом месте Фрэд посмотрел в мою сторону сочувственно. Пункт номер два — приказ немедленно быть на квартире отца для дачи показаний… Поскольку неопознанный труп, найденный нами, уже опознан, на ее бывшего мужа, похоже, будет заведено дело… И если Татьяна не хочет, чтобы на безупречную прокурорскую биографию по ее милости легло несмываемое пятно позора, она должна немедленно явиться…

На этом месте обомлевшая от неожиданной атаки Танька вняла наконец моему шипению и сигнальным жестам и, дождавшись, когда прокурор начал набирать в грудь очередную порцию воздуха, выпалила нужный и очень важный вопрос:

— Кто этот труп? — После чего телефонная трубка взорвалась таким фейерверком знакомых слов, что в глубине души даже шевельнулось что-то похожее на уважение к прокурору, столь близко находящемуся к своему народу.

Тишину, воцарившуюся после речи поистине народного прокурора, нарушил Фрэд.

— Надо ехать, — сказал он, тяжело вздохнув. — В противном случае мы с вами ничего не узнаем, в том числе и того, кого именно вам, девушки, следует опасаться… Я тебя отвезу, — добавил он, к моему глубокому возмущению, обращаясь к Таньке.

Ответить она не успела, потому что я немедленно запротестовала:

— Ни за что не останусь одна! У меня после сегодняшнего нервы не в порядке!..

Мой телохранитель вновь проявил удивительную покладистость:

— Ну что ж, поехали… Едем на Татьяниной машине вместе с Варькой, а на обратном пути заодно и ее прогуляем…

Мне стало ужасно стыдно: как же я могла забыть про мою несчастную, сто лет не гулянную псинку? К тому же уже довольно давно тихонько поскуливающую и заглядывающую мне в глазах немой мольбой… Ах я эгоистка!

Именно благодаря Варьке мы вынуждены были выполнить план, предложенный Фрэдом, в обратном порядке. Таньку отвезли к прокурорскому дому в самом центре, все на той же Демократической, изрядно мне сегодня поднадоевшей…

Сдав Татьяну с рук на руки здоровенному амбалу-консьержу, мы с Фрэдом немного постояли, попробовали в качестве развлечения вычислить прокурорские окна, но ничего у нас не получилось: окон на этаже было слишком много. После этого мы хотели было отправиться восвояси, как вдруг я вспомнила, что двери моей квартиры крепко заперты, а ключи остались у Татьяны, в ближайшие часы абсолютно недосягаемой…

— Господи, ну почему мне так не везет? — вопросила я с отчаянием темные, беззвездные небеса. — Ну почему именно сегодня я, идиотка проклятая, оставила на работе свои ключи?!

Фрэд даже не успел ничего понять из моего отчаянного вопля, как я вдруг вспомнила, что ключ от особнячка, который был в распоряжении редакции, мы по взаимной договоренности всегда оставляли в одном укромном местечке под крыльцом. Таким образом экономный Эфроимчик избегал лишних затрат на сторожа, сократив всю обслугу редакции до одной-единственной технички раз в неделю. Обычно мысль о чрезмерной прижимистости главного редактора вызывала у меня неизменное возмущение, но сегодня, как это ясно каждому, я ее горячо одобрила. Тем более что наша редакция находилась совсем недалеко от прокурорского дома… Подробно объяснив Фрэду, что случилось и как мы из этого положения выйдем, я бодро двинулась в сторону упомянутого особняка.

Вечер, несмотря на отсутствие звезд и даже луны, был чудесный: теплый, напоенный запахом только что расцветших лип и с той самой свежестью, которая так радует после знойного дня. Наш особнячок, как и положено в столь поздний час, взирал на мир чернильно-черными окнами. «Хорошо, что выключатель прямо у входа, — подумала я, — в такой темнотище и ноги переломать недолго…» Это была последняя здравая мысль, мелькнувшая в моей голове.

Потому что в следующую минуту я, к своему негодованию, обнаружила, что ключа в заветном месте нет!

— Может быть, ты не там смотрела? — сочувственно поинтересовался Фрэд, чем сильно разозлил меня: это я-то не там смотрела? Это я за пять лет не запомнила, где именно надо смотреть ключ?!

Я в сердцах пнула запертую дверь и… ухнула вместе с ней вниз по лестнице, ведущей в коридор… Следом за мной, восторженно лая, неслась Варька, очевидно решившая, что это наша с ней новая игра.

Потом Варька завизжала и, должно быть не углядев ступенек, кубарем скатилась вниз, наподдав мне чуть пониже спины… Мой истошный и, как позднее утверждал Фрэд, совершенно нечеловеческий вопль объяснялся тем, что приземлилась я на чье-то безвольно валявшееся в темноте тело! Клянусь, это было тело, поскольку мои руки, инстинктивно выставленные вперед, ткнулись справа в чей-то лоб и волосы, а слева в чей-то живот! Ни лоб, ни живот никак на мое падение не отреагировали, и, ничуть не сомневаясь, что я вновь валяюсь верхом на трупе, я орала и орала, не в силах остановиться.

Я продолжала орать даже тогда, когда Фрэд, каким-то чудом нащупав меня в темноте, выволок меня наверх, вновь спустился, чтобы приволочь Варьку, и во второй раз за наше короткое знакомство подхватил меня на руки, потому что стоять на собственных ногах я то ли не могла, то ли не хотела, норовя сесть прямо в пыль.

— Ну все, все… — успокаивал он меня вначале ласково и терпеливо, а потом заорал: — Тих-ха-а-а!..

И я, как ни странно, заткнулась, зато завелась, густо и басовито завыв, Варька… Позднее Федор Степанович признался, что и сам не знает, как ему все это удалось выдержать. Что касается меня, то я, совершенно позабыв о необходимости быть красивой, выла уже потихонечку, но с обильными слезами и всхлипами, время от времени интересуясь:

— Федечка, ну почему я?.. Почему я, именно я, должна все время падать на трупы?! Я их терпеть не могу, на дух не выношу мертвецов! Ну почему именно я, а?!

— Почему, почему… Не знаю я почему! Между прочим, если ты на них постоянно падаешь, могла бы уже и привыкнуть, а не впадать всякий раз в истерику!.. Лучше скажи, где тут у вас зажигается хоть какой-нибудь свет, надо вызывать милицию и врачей… Этот твой труп, по-моему, еще теплый. Может, человек еще жив… А ты тут воешь!..

Слова Фрэда, как ни странно, меня отрезвили. И я, икая, заикаясь и всхлипывая, собрала все свое мужество и сама ткнула рукой в выключатель.

В коридорчике освещения не было. Но дверь, ведущая в редакцию, оказалась распахнутой настежь. И после того как там, натужно пожужжав, зажглись лампы, их света вполне хватило, чтобы стала видна часть коридора. И я увидела, что у подножия лестнички, ведущей в комнату, лежит наша Любочка Вышинская… Она лежала, как-то жалко и нелепо скорчившись, словно плод в утробе матери. В тусклом свете, падавшем из дверей, было хорошо видно, что волосы над правым Любочкиным виском склеились в какую-то темную массу… «Кровь! — догадалась я. — Опять убийство!» И, кажется, на секунду все же потеряла сознание. Но упасть не успела: отвлек Фрэд, пнувший в этот момент Варьку, чтобы она перестала наконец выть. Выть Варька перестала, но вместо этого обиженно заскулила, а я от возмущения окончательно пришла в себя.

Фрэда рядом со мной уже не оказалось: мгновенно спустившись вниз, он склонился над несчастной Любочкой, то есть ее трупом… Какой ужас! И какое хладнокровие у моего телохранителя-единоборца!..

В этот момент Фрэд поднял голову, обернулся ко мне и отрывисто спросил каким-то казенно-суровым голосом:

— Где тут у вас телефон? Быстро! Она еще жива!..

Глава 14

Предположения

Домой мы с Фрэдом попали в восьмом часу утра. Лично я буквально засыпала на ходу, поскольку вздремнуть мне, как вы понимаете, не удалось. В отличие от этой иждивенки Татьяны, уже который день паразитирующей на мне, как пенициллиновый гриб на пшеничном батоне, забытом нерадивой хозяйкой.

Танька, видимо, сумела довольно быстро отделаться от прокурора, потому что встретила нас в одной ночной сорочке, почти прозрачной, позевывая и потягиваясь. Между прочим, в прихожую ее никто не звал, поскольку сумочку с ключом я на этот раз все же догадалась прихватить: неведомый убийца на мою собственность не позарился. Любочка оказалась жива. Во всяком случае, врач, приехавший по нашему вызову одновременно с ментами, заверил, что сделает все возможное, чтобы вернуть несчастную Вышинскую к жизни.

Все равно, когда ее наконец увезли, я вздохнула с облегчением. Бедная девушка находилась в бессознательном состоянии, а рана чуть выше правого виска была просто устрашающего вида. Возьми убийца на пару сантиметров ниже — и не миновать бы Любочке Вышинской присутствия на собственных похоронах… От одной мысли об этом я сразу простила Любочке все ее гадости.

Надо сказать, что мое облегчение, о котором я только что упомянула, было, к сожалению, очень кратким. И бесследно исчезло в ту минуту, когда я, проводив зареванным взглядом носилки с Любочкой, повернулась в другую сторону и… увидела знакомую физиономию капитана! Проследив за его преисполненным отвращения взглядом, я легко вычислила причину: капитан неотрывно, словно на привидение, пялился на мою ни в чем не повинную Варьку, клубочком свернувшуюся у ног Фрэда…

Да, воистину беда не приходит одна! Даже если бы Варька в прошлый раз не осквернила кабинет капитана, все равно в его глазах я выглядела бы подозреваемой номер один! Ментовская логика известна вообще всем, а любителям отвлекаться от реальной жизни детективами вроде меня и подавно! И если честно, разве не подозрительно на самом деле, второй раз выезжая на «особо тяжкое», заставать возле очередной жертвы все время одну и ту же девицу, якобы случайно оказавшуюся на месте преступления?!

Правда, если в прошлый раз я делила эту честь с невменяемой Танькой, то сегодня рядом со мной был спокойный и размеренный, как метроном, Фрэд. Но я-то была одна и та же! А что бы вы сами в таком случае подумали обо мне на месте белобрысого капитана, даже без Варькиного проступка?.. То-то и оно!..

Пока капитан медленно переводил на меня очень тяжелый взгляд, Фрэд встал и по собственной инициативе, подойдя к нему, предъявил какой-то документ в темных корочках с золотым тиснением. А я, вспомнив Танькины недавние инсинуации, очень пожалела, что нахожусь слишком далеко и не могу заглянуть моему телохранителю через плечо. Потому что, судя по реакции капитана, с трудом оторвавшего от меня взгляд и косо глянувшего в удостоверение Федора Степановича, документ этот был не только хороший, но прямо-таки выдающийся. Иначе с какой стати мой знакомый мент вдобавок к фиолетовому окрасу еще и мгновенно вспотел?.. После чего резво вскочил на ноги, что-то буркнул и снова сел на стул у коршуновского стола, за которым обосновался со своими бумажками. Неужели Фрэд настолько известная личность? Или он успел обучить восточным единоборствам непосредственное начальство капитана?.. Задумавшись над этими вопросами, я прослушала начало их разговора. А когда наконец прислушалась, то ничего уже не сумела понять.

— Такие вот дела, — сухо говорил Фрэд мрачно внимавшему ему капитану. — Хотите верить или нет, но так все и есть.

— Иными словами, не фиксировать? — буркнул белобрысый.

— Совершенно верно… Исключительно на уровне первичного дознания, а затем сразу готовьте к передаче.

И, подхватив на руки притащившуюся за ним к коршуновскому столу Варьку, отчего капитан передернулся, Фрэд вернулся ко мне. А заодно и к своим прямым обязанностям телохранителя.

— Ты как, в порядке? — поинтересовался мой благодетель. — Сумеешь выдержать опрос? Понимаешь, это, к сожалению, необходимо… Где ты, кстати, познакомилась с Широковым?

— С к-каким Широковым? — не сообразила я, поскольку фамилия белобрысого начисто испарилась из моей памяти.

— С капитаном, — пояснил Фрэд.

— На трупе, — вздохнула я. И, поймав удивленный взгляд Федора, уточнила: — На первом, том, на который в обморок упала…

— А-а-а, — понимающе протянул Фрэд, — значит, и туда на дознание Широков приезжал? Везет же ему! Да и тебе тоже…

Он с сомнением осмотрел мою наверняка вздувшуюся от рыданий физиономию с красными и уменьшившимися в два раза глазами и кивнул: «Ну, иди…»

И я пошла — во второй раз в жизни отвечать на вопросы следователя. Дотащившись до капитана, я плюхнулась напротив него, и пытка началась.

Даже если мне в будущем предстоит проходить свидетелем еще по дюжине убийств, все равно не пойму, в чем смысл некоторых вопросов, которые задаются в обязательном порядке, но вне всяких понятий о нормальной логике. Например, вопрос о том, была ли я знакома с жертвой. Поскольку только перед этим капитан тщательно и подробно записал параметры моего места работы (оно же место преступления), а Любочкины ему были сообщены сразу. Ясное дело, что была! Каким это, спрашивается, образом можно не быть знакомой с человеком, если работаешь с ним в одной комнате за соседними столами?!

Должна сказать, что и остальные вопросы, которые этот умник задавал мне часа два кряду, были не лучше первого. Зато дали ему возможность вдоволь поиздеваться над несчастной и без того подавленной случившимся женщиной.

Дальше наступила очередь Фрэда, и я еще раз убедилась, что бессовестный капитан действительно надо мной издевался. Потому что Федора Степановича он опрашивал в три раза короче, чем меня, хотя Любочкин почти труп мы нашли вместе!

Меньше всех от описанной процедуры пострадала Варвара, мирно проспавшая все это время. Громко и широко зевнув в ту минуту, когда белобрысый нас наконец очень неохотно отпустил, чувствительная Варька немедленно поняла, кто тут, пока она спала, обижал ее драгоценную хозяйку. И прежде чем покинуть пределы редакционной комнаты, моя умница, тихо зарычав, оглушительно облаяла на прощание капитана Широкова! Тем самым вызвав в моей душе хотя бы легкую тень удовольствия от мщения… И очень удивив Фрэда.

— Ну надо же, — сказал он, довершая начатое Варькой дело. — Такая ласковая псинка, я думал, она и гавкать-то не умеет… Странно! Вообще-то, говорят, собаки неплохо чувствуют людей…

И мы ушли. Особенно охотно это сделала я, не преминув кинуть уже с порога на господина капитана торжествующий взгляд победительницы.

Если Танька и намеревалась произвести на Фрэда впечатление своими телесами, великолепно просматривающимися сквозь французское неглиже, то она здорово просчиталась. Перехватив испуганный взгляд, каким он окинул мою подружку, очевидно взявшую за привычку охмурять подряд всех мужиков, которые оказываются рядом со мной, я даже почувствовала что-то вроде прилива бодрости. И едва не пробормотала вслух: «Фиг тебе!..»

Ну а поскольку все женщины, даже такие толстокожие, как Татьяна, мгновенно вычисляют свои шансы у представителей противоположного пола, моя иждивенка тут же скисла и потащилась на кухню варить кофе. Растворимых напитков она не признавала в принципе — так же как и полуфабрикатов. Вообще-то, Танькино прирожденное обжорство вполне компенсировалось ее же, тоже, наверное, прирожденными, кулинарными талантами. Если меня и примирило что-нибудь со сложившейся ситуацией, так это горячие обеды и ужины, поджидавшие дома с тех пор, как такой вот ужасной ценой восстановилась наша дружба. Ужины и обеды были такими вкусными — пальчики оближешь и язык проглотишь! И вообще выше любых похвал. Но, вспомнив об этом, я одновременно вспомнила и о том, что путь к сердцу любого мужчины лежит через желудок, и опять скисла. Правда, ненадолго, тут же встрепенувшись, я помчалась в ванную, где хранила свою лучшую косметику… Только восстановив самую сильную сторону своей натуры — внешнюю, я вдруг устыдилась: как же я могу думать о таких вещах в момент, когда Вилькина жизнь по-прежнему находится под угрозой?! Чем я, в таком случае, лучше этой предательницы Таньки, собравшейся по наущению прокурора стучать ментам на нашего супруга?!

Вспомнив обо всех этих малоприятных вещах, я поспешно двинула на кухню, где Фрэд с набитым бутербродами ртом пересказывал ахающей и охающей Таньке сюжет нашей сегодняшней ночки. Танька догадалась-таки натянуть на себя халат (почему-то мой, да еще лучший). Удивительно, но спать мне совершенно расхотелось.

— Ну-с, — сказал Фрэд, попивая свежесваренный кофе, — теперь, Татьяна, твоя очередь. Рассказывай, что поведал отец?

— Труп опознали, и это — самое ужасное! — с готовностью сообщила Танька. — Этот лысый мужик оказался очень даже известным в нашем, и не только в нашем, регионе наркокурьером… Вот поэтому-то дело и загребла вездесущая ФСБ!

— При чем же тут Вилька и дело, которое на него собрались завести?! — возмутилась я. — Вилька шоколадом занимается, а не наркотиками… Чушь какая-то!..

— Нет, не чушь! — сердито поглядела на меня Татьяна. — Этот лысый наркотики никогда и никуда не возил, а возил он огромадные бабки за их реализацию, ясно?!

— Ничуть! — сказала я. — По-прежнему ни черта не ясно, при чем тут Вилька?

— Так ведь он же к нему приехал! — простодушно пояснила Танька. — Нас же только двое было: я и Вилька! Значит, деньги предназначались одному из нас… Точно не мне!

Я ахнула:

— У вас же дверь была нарастопашку, может, этот тип удирал от кого-нибудь, заскочил к вам, а его тут настигли и пристрелили!..

— А куда же в таком случае делся наш муженек? — хладнокровно спросила Татьяна. — Кроме того, удалось установить, что изначально дверь была открыта именно им, изнутри. Если бы он бросился за мной, он бы ее захлопнул, замок автоматический. Я, например, захлопнула… Ну когда выскочила из дома… Но, допустим, ты права. И тогда концы с концами не вяжутся: оружия у Вильки отродясь не было. То есть разрешения на оружие. Если бы мужика замочил кто-то третий, он бы и Вильяма рядом уложил…

— А если, — перебила я, — лысого убил кто-то еще, пока вы носились вверх-вниз? А Вилька, вернувшись, увидел труп, испугался и элементарно смылся?..

— Куда? — поинтересовалась Татьяна. — Да и куда бы он ни смылся, давно бы дал о себе знать хотя бы кому-нибудь из нас…

И, вздохнув, добавила вполне справедливо:

— Думаю, он бы к тебе приперся… А ко мне — разве что из-за отца, чтобы тот его прикрыл… Нет, Вилька либо мертв, либо виноват! Причем настолько, что даже папашка ему помочь не в силах…

— Мертвым, — взвизгнула я, — никто не в силах помочь, не только генеральный прокурор!

— Зато преступнику… — обиженно завелась Татьяна, но Фрэд, до этого момента прилежно и молча слушавший наш диалог, наконец вмешался.

— Лучше скажи, что происходит у вашего Вильки на фирме? — задал он вопрос Татьяне.

— Фирма опечатана, а шоколад, наверное, пропадет, — вздохнула Танька и облизнулась. — Единственное, чего добился Вилькин зам Фадеев, чтобы благотворительную партию все-таки отправили в университет.

— Когда? — быстро и почему-то очень заинтересованно спросил Фрэд.

— Откуда я знаю? — пожала плечами Танька. — Завтра, наверное… Или послезавтра… Надо еще какое-то особое разрешение, чтобы опечатку… то есть печати, временно сняли.

Немного подумав, мой телохранитель подвел итог, очевидно сложив каким-то чудом в единое целое наши ночные приключения и Танькин рассказ.

— Расклад, девушки, судя по всему, будет у нас следующий, — сказал он. — Поначалу мы с Лизой должны отоспаться хотя бы пару часиков… Потом ты, Лизок, очень подробно перескажешь мне еще раз весь ваш вчерашний редакционный день — до того момента, как мы с тобой пошли обедать…

— Зачем? — встряла я. — Ты и так все знаешь! Даже больше, чем хотелось бы!

— Все, да не все, — задумчиво протянул Фрэд. — Чует мое сердце, что вчера утром в вашей конторе произошло помимо того, что ты рассказала, что-то еще… Возможно, это какая-то, с твоей точки зрения, мелочь, а на самом деле, в глазах убийцы…

— А что ты ему рассказала? — перебила телохранителя Танька. Но Фрэд тут же поставил ее на место:

— Неважно! Не мешай, пожалуйста, я ведь вас с Лизой не перебивал, верно?.. Короче, будем надеяться, что это нечто произошло именно утром, а не в твое отсутствие. Тем более что именно так подсказывает мне моя интуиция. У людей моей профессии интуиция, как правило, развита куда сильнее, чем у остальных… Теперь дальше. Хотите вы, девушки, или нет, а только нам с вами необходимо побывать на фирме «Пипса» не позднее чем сегодня вечером… Если мы уже не опоздали и проблема с печатями не была, вопреки обыкновению, решена в сжатые сроки.

— То есть как? — спросили мы с Танькой хором. А я уточнила:

— Как же мы, по-твоему, туда попадем, если фирма опечатана? А главное — зачем?!

— Зачем — разберемся на месте. И как — разберемся там же. Неужели не ясно, что если ментов… или не ментов… что-то вынудило прикрыть лавочку, осмотреть ее нам тоже необходимо? А вдруг именно там и кроется ключ к отгадке?..

— Чушь собачья, — презрительно фыркнула Танька. — Какой там может быть ключ к отгадке, если и фирма-то — одно название. Конечно, кабинетик у Вильки красивенький, но, кроме еще одного такого же, где сидит Фадеев на пару с курьером и приемной с секретаршей, там и нет ничего… Они и арендуют-то всего эти три с половиной комнатенки да склад при них… Тоже мне, нашел где ключ искать, следователь фигов!..

На фигова следователя Фрэд неожиданно рассердился:

— А тебя, Татьяна, я вообще с собой не приглашаю! — Его синие глаза грозно сверкнули. — Да и Лизу возьму исключительно при условии, что не будет орать и падать в обмороки…

— Т-ты это о чем? — похолодела я. — Ты что, полагаешь, в опечатанной «Пипсе» среди шоколадок может находиться еще один труп?!

— Тьфу-тьфу-тьфу! — испуганно сплюнула Танька через левое плечо. А Фрэд фыркнул:

— Как он, по-твоему, может попасть в опечатанное помещение? Своим ходом через окно?..

— Тогда чего ты меня заранее пугаешь? — возмутилась я. — Орать я начинаю, только когда вижу труп! А если его там нет, нечего на меня наговаривать!..

— Да ну вас, — разозлилась Танька. — Немедленно прекратите говорить про мертвецов, идиоты! Во-первых, накаркаете, во-вторых, я терпеть не могу говорить о трупах… Тьфу!

Мы с Фрэдом переглянулись.

— А теперь спать! — завершил он повисший в воздухе разговор.

Глава 15

В объятиях мертвеца

Разбудила меня Танька, бесцеремонно пихнув в плечо и ядовито сообщив, что «мой новый блондин» давно встал и даже успел пообедать.

Вспомнив о том, что один из путей к мужскому сердцу пролегает через желудок, я мгновенно сбросила остатки сна, вскочила, метнулась вслед за ней и с подозрением оглядела представшую передо мной жанровую сценку. Судя по тому, что я увидела, упомянутый путь Татьяна успела, пока я спала, проторить по меньшей мере наполовину. Фрэд, как раз отодвинувший от себя при моем появлении пустую тарелку из-под супа, уже смотрел на эту кашеварку преданными глазами. Мало того, не заметив моего появления, он облизнулся и произнес теплым, как парное молоко, голосом:

— Танечка, вы просто волшебница! Супчик сказочный.

Посвежевшая и, как ни странно, отдохнувшая, я возвратилась назад минут через десять и с радостью убедилась, что Таньки на кухне нет, а мой телохранитель сидит за чисто убранным столом.

Наливать волшебный суп мне Татьяна, видимо, не стала принципиально. Ну и хрен с ней! Подойдя к плите, я демонстративно открыла кастрюлю и запустила туда ложку, не удосужившись налить ее варево в тарелку: в конце концов, кто тут хозяйка? А раз я — что хочу, то и ворочу!..

— Ты встала с левой ноги? — поинтересовался Фрэд.

— Не помню! — ответила я и захлопнула кастрюлю: аппетит почему-то пропал.

— Ясно… Это я виноват, надо было тебя раньше будить.

— Это еще почему? — От удивления я перестала злиться и села за стол напротив Федора Степановича.

— Ты переспала, — пояснил он. — В том смысле, что захватила закатный час, а спать на закате нельзя — вредно для нервной системы!

Я внимательно на него посмотрела — издевается или говорит всерьез? Не поняла и снова разозлилась:

— Для моей нервной системы вредно повсюду находить трупы! А вовсе не спать, хотя бы и на закате…

— Вы опять о мертвецах? Да еще и к вечеру? — ахнула Татьяна и посмотрела на нас почти с ненавистью. — Прямо мания какая-то! Как сойдутся, так об одном и том же… Тьфу!..

— Танюша, сделай милость, отвлекись от нас! Мне нужно поговорить с Лизой.

— У Лизы нет от меня секретов! — мгновенно разозлилась любопытная Танька.

Но Фрэд, к моей молчаливой радости и ликованию, повел себя твердо.

— А у меня — есть, — сказал он сурово-казенным голосом.

Обиженная подружка, по собственной инициативе нарвавшаяся на грубость, фыркнула, окинула нас испепеляющим взглядом и наконец исчезла.

— Ну? — приободрил меня Фрэд. — Давай по новой, с самого утра, не пропуская ни одной детали: итак, ты проснулась, умылась, я отвез тебя на работу. Ты поднялась на крыльцо, обернулась, махнула мне рукой, открыла двери и вошла в особняк, прихлопнув слегка подол платья. Потом ты его выдернула, не открывая двери, с той стороны… Что было дальше? Только так же подробно!

Я обмерла от изумления: это что, у всех восточных единоборцев такая фотографическая память?! Про прищемленный подол сарафана я и сама начисто позабыла, а этот странный Фрэд срисовал и запомнил с точностью компьютера!..

— Ты… — прошипела я сдавленно, — ты кто на самом деле?!

— То есть? — Фрэд округлил свои синие очи и недоуменно хлопнул девичьими ресницами. — Я же тебе говорил…

— Врал ты мне все, а не говорил, лапшу на уши вешал! — неожиданно для себя заорала я. — Ни у кого, кроме шпионов и ментов, такой памяти, как у тебя, нет и быть не может!..

Федор Степанович издал сдавленный стон сквозь зубы, сжал кулаки, до этого мирно лежавшие на столе в виде ладоней, и сделал глубокий вдох.

— Лиза! — сказал он почти спокойно. — Такая память — результат специального, обязательного для тренера моего уровня, тренинга по методике ушу… Если тебе это о чем-нибудь говорит. Что касается ментов, их уровень, память, а заодно и методы работы мне хорошо знакомы, поскольку я много лет подряд работаю с офицерским составом МВД… В смысле милиции…

После этого мы помолчали. Пауза получилась довольно длинная, поскольку вспыхнувшие сомнения и подозрения плюс воспоминание о какой-то явно выдающейся ксиве, предъявленной Фрэдом Широкову, продолжали меня мучить. И я никак не могла решить, что же мне делать: поддаваться на Фрэдовы планы или, напротив, сопротивляться им изо всех сил… В конце концов я рассудила, что, если Фрэд подослан к нам органами (вообще-то маловероятно, учитывая то, как мы познакомились), он все равно уже знает слишком много. Если нет — я ему и без того успела довериться. И, махнув рукой, сдалась в очередной раз.

— Ладно, — сказала я, — спрашивай…

Примерно минут через двадцать допроса, который он мне учинил, я полностью изменила мнение о капитане Широкове. Мои ночные мучения на дознании были просто детским садом по сравнению с тем, что вытворял со мной Федор Степанович!!!

Например, упомянув на свою голову тот факт, что Эфроим дважды вызывал меня к себе по селектору, я спровоцировала по меньшей мере с десяток его «Почему?»: почему я так долго колебалась? От трусости? Или меня что-то задержало? А может, подсознательно задержало?

И вот что удивительно: впервые в жизни анализируя каждый свой шаг в самом прямом смысле слова, я обнаружила, что это — прекрасный способ узнать о себе что-то новенькое… Никогда бы, например, не пристань ко мне Фрэд, словно репей, я не додумалась до этой самой подсознательной причины своих колебаний…

— Знаешь, — сказала я, с невольным уважением посмотрев на своего мучителя, — может, ты и прав… Может, я подсознательно все-таки ждала от Ларки помощи, несмотря на ссору, потому и тянула?.. А Ларка с Ниночкой все про костюм да про костюм… то есть костюмы…

— Какие костюмы?

— Ну, одинаковые! Случайно Ларка и Шурочка купили два одинаковых костюма ей, Лариске… Ну, она отдала один Ниночке… В общем, ерунда! Хотя… Э-э-э… Ну, если тебя каждый пустяк интересует, Люба там какую-то чушь несла… Ну, язвила, как обычно…

— Будь любезна дословно! — рявкнул Фрэд. — Ты должна помнить!..

Я подпрыгнула от неожиданности и начала дословно (вообще-то на память я тоже не жалуюсь), загипнотизированная синим взглядом моего собеседника.

И когда дошла до эпизода, то есть до слов Любочки насчет серебристой иномарки… Словом, я и сама ахнула и в мгновение ока пожалела, что не догадалась откусить свой болтливый язык хотя бы за секунду до того, как брякнула про иномарку вслух…

— Она назвала марку?! — снова рявкнул Фрэд.

Ну куда мне было деваться, если он при этом смотрел мне прямо в глаза, а я и в более льготных условиях вру плохо?!

— К-кажется… — я все же сделала робкую попытку и, немедленно покраснев, прошелестела правду. — Да. Помнится, она сказала слово «опель»… Ну и что? — Последнюю фразу я заорала как оглашенная. — Что, по-твоему, у нас на весь город один-единственный серебристый «опель», принадлежащий Вильке? Ни за что не поверю! Это совпадение!.. К тому моменту Вилька еще наверняка был в порядке, на фирме или дома. Точно совпадение!

— Возможно, — легко согласился изверг. — Но вот убийце, который тоже, видимо, все слышал, гак не показалось… конечно, это версия. Но видишь ли, в чем дело… Вокруг тебя и твоих подруг за считанные дни происходит одно убийство и одна попытка убийства, чудом не доведенная до конца. И хотя нападения осуществляются в разных местах — и там, и там косвенно мелькает серебристый «опель», принадлежащий вашему Вильке и найденный впоследствии брошенным на загородном шоссе… Между прочим, на Волжском, ведущем в Куницыно, где находится конспиративная дача твоей второй подруги Ларисы… Не знаю, как ты, но я в совпадения вообще не верю, а в несколько сразу — особенно… И не смотри на меня, как на врага! Все это, вместе взятое, никоим образом не служит обвинению вашего Вильяма, скорее, наоборот…

Я немножечко перевела дыхание. Как выяснилось, расслабилась я рано, поскольку Фрэд, задумчиво пожевав губами, вновь уставился мне прямо в глаза и сменил тему:

— О какой ссоре с Ларисой ты упоминала?

— Никакого значения это… — начала было я, но он так на меня глянул, что пришлось снова сдаваться. И даже комментировать напавшую на Ларку рвоту и наши с Танькой домыслы.

После этого наконец Фрэд от меня отстал. Уточнив, не собирается ли он, чего доброго, заподозрить во всех этих пакостях мою ближайшую и, как выяснилось в истории с интервью, преданнейшую подругу и получив отрицательный ответ с ухмылкой, я расслабилась во второй раз. И уже по собственной инициативе предалась воспоминаниям о нашей многолетней дружбе. О том, как огорчило девственницу и убежденную противницу брака Ларку мое замужество, как преданно она и ее Шура-Александрина меня выхаживали… Словом, сделала все, чтобы реабилитировать Лариску в глазах Фрэда после того, как сама же очернила, рассказав про их неприятную тайну.

— Ты понимаешь, с этими предсказаниями у них как-то само так вышло! Но ты не подумай, что они все деньги, которые им носят клиенты, тратят на личные нужды, нет!.. Ларка сказала, что совсем недавно, например, Шурочка анонимно внесла пять тысяч в университетский фонд борьбы с наркоманией! Собственно говоря, она сама и способствовала созданию фонда, поскольку наши местные студенты этим делом что-то очень всерьез в последнее время грешат… Мне Ларка рассказала, она даже собиралась куда-то статью писать против ментов, что совершенно не борются с «белой смертью»…

На этом месте Фрэд как-то очень пристально на меня посмотрел, а я запнулась и замолчала, поняв, что предоставила ему еще одно из тех самых совпадений, в которые этот скептик не верит: Шурочкин фонд борьбы с наркотиками, с одной стороны, и убитый наркокурьер в Вилькиной с Танькой квартире — с другой… Вот дьявол! Ну кто, кроме нечистого, мог так беззастенчиво воспользоваться минутной слабостью и без того измученной всевозможными шоками женщины! И в нужный, то есть, наоборот, ненужный момент дернуть ее, эту идиотку, за язык?! Да-а, совпадения, как ни крути, не шли Вильке на пользу… Интересно, знает ли этот самый загадочный Фрэд про то, что наш университет последние почти пять лет — главный объект благотворительности «Пипсы»?.. «Пипса»!..

Вот теперь мне, кажется, стало ясно, за каким лешим он собрался туда тащиться и противозаконно проникать… И я снова простонала тот же самый вопрос, который задала вначале:

— Ты кто? Фрэд, кончай пудрить мне мозги! После такого профессионального допроса я хрен поверю, что ты обыкновенный тренер!!!

— Кто тебе сказал, что я обыкновенный тренер?! — Впервые за время нашего бурного знакомства я видела, как Федор Степанович вышел из себя. — Да я тебе уже сотый раз твержу, что я как раз необыкновенный тренер, если хочешь знать, лучший в своем деле!..

— Ты… — не сдалась я, вспомнив гонки по Демократической, — наврал про маму, вообще, что ты местный, ты никакой не местный!

— Почему?! — Фрэд вытаращил от удивления глаза.

— Ни один местный не забудет, что Демократическая переходит в Волжское шоссе!

— А я забыл! — взревел Фрэд. — Потому что три с половиной года был в командировке в Москве, ясно тебе? Работал при МВД, офицеров тренировал!..

Я снова заткнулась, почти физически ощутив невидимую ледяную стену, возникшую между нами… Врет или не врет?.. Ответа на этот вопрос у меня не было. Единственное, что я знала точно, — это то, что уж теперь-то я обязательно пойду вместе с ним на Вилькину «Пипсу», даже если после этого у капитана Широкова появятся все основания для моего ареста за противозаконные действия по проникновению в опечатанное помещение…

На дело, как это и положено намеревающимся нарушить закон людям, мы отправились под покровом темноты. Татьяна с Варькой, предварительно выгулянной Фрэдом, вышли проводить нас в прихожую. Незлопамятная Танька, страшно переживающая за исход нашей операции, на всякий случай даже перекрестила по отдельности меня и Фрэда дрожащими пальцами, каждого по три раза. Губы у нее тоже дрожали: ничего удивительного, если учесть, сколько нам довелось пережить всего-то за несколько дней! Вон даже в легкомысленной по жизни Татьяне — и то вспыхнуло религиозное чувство… Возможно, именно с этой целью и послал нам Всевышний такие ужасные испытания?.. За этими высокодуховными размышлениями я даже не заметила, как мы добрались до места.

Выбравшись из машины, мы молча вгляделись в окружающую темноту. Так же, как и вчера, было около полуночи. Но возле небольшого здания, первый этаж которого занимала «Пипса», тьма стояла куда более густая, чем вчера возле нашей редакции. В свое время Вилька снял помещение хоть и не на окраине, но подальше от центра. И вместо платы за первый год привел его в порядок. Даже склад, примыкавший к офису, и тот оштукатурил заново.

Постепенно наши с Фрэдом глаза привыкли к кромешной темнотище. Фонарей здесь не было. Вместо этого, очень кстати, на небе вдруг засияла круглая, как арбуз, луна, очевидно прятавшаяся до этого в облаках. И сразу же стали видны те самые печати на дверях подъезда, о которых с такой важностью сообщила Танька.

— Пошли, — тихо прошептал Фрэд и взял меня за руку.

Направились мы не к подъезду, а к третьему справа, уже почти угловому окну, о котором нас тоже проинструктировала Татьяна. И как выяснилось, оказалась абсолютно права: довольно большая форточка была распахнута настежь…

— Ну, деятели… — прошептал мой спутник и осуждающе покачал головой. — Опечатали, называется…

— Откуда же им было знать, что у Вилькиной секретарши аллергия на шоколадный запах? Этого даже Вилька не знал, он бы ее вмиг уволил!.. — неожиданно для себя вступилась я за ротозеев-ментов.

Фрэд неопределенно хмыкнул и потянул меня к окну с форточкой. Татьяна пояснила, что ее подкупленная шпионка-секретарша буквально помешана из-за своей аллергии на открытых форточках. Даже зимой впускает в приемную ледяной воздух, чтобы не так пахло шоколадом. Сам склад вплотную примыкал к кабинету Вилькиного зама и сообщался с ним дверью.

— Сейчас полезешь в форточку, потом откроешь мне окно изнутри! — грубо прошипел Фрэд.

— Я?! — такое заявление было для меня полной неожиданностью! — Почему я, а не ты?! Я же в юбке, предупреждать надо!..

Я всерьез запаниковала.

— Потому ты, что я туда просто не пролезу! — сердито сказал он. — Подумаешь, в юбке она… А то я не видел того, что у вас под юбками!..

И тут же сдал назад, почувствовав, видимо, как злобно я дернулась.

— Ладно тебе, тут же темно, ни зги не видно… Ну, Лиза, ну, перестань капризничать, а? Если хочешь, я еще и зажмуриться могу!..

— Не надо! — испугалась я еще больше. — Зажмуришься и от этого меня случайно уронишь!.. Просто не смей смотреть вверх, ясно?

Как выяснилось, окно оказалось жутко высоким, во всяком случае сантиметров на двадцать выше меня. Когда Фрэд легко вознес меня на вытянутых руках к этой самой форточке, мне вначале показалось, что задача проникновения в нее простая, как нечего делать.

Смело нырнув руками и головой в действительно пахнущую шоколадом полутьму и прошипев на прощание Фрэду, чтобы крепче держал меня за ноги, я скользнула вниз и… повисла в пустоте, не дотягиваясь до подоконника!..

— Ну? Ты что там застряла? Мне же тяжело! — услышала я хрип Фрэда. И сама захрипела, поскольку прилившая к голове кровь здорово изменила мой голос и, видимо, дикцию:

— Не достаю, держи! — взмолилась я, на что телохранитель ответил:

— Понял, отпускаю!!

И отпустил…

Несколько секунд я стояла на руках, удивительно удачно упав ладонями на подоконник, словно заправский акробат. Но только несколько секунд! Дура Танька забыла предупредить, что ее шпионка, помимо прочего, еще и любительница кактусов и выращивает эти гадкие растения на своем рабочем месте. Тот, который попался мне под нос при первой же попытке осторожно шевельнуться, был выращен на славу и немедленно вцепился в мою несчастную физиономию целым пучком иголок!..

Я взвизгнула, дернулась, руки соскользнули с подоконника, и мы с кактусом дружно грохнулись вниз… Если вы любопытствуете, что именно испытывает человек в тонкой юбке, со всего маху усевшийся на кактус, можете проверить это на себе!..

Сама не знаю, почему я не потеряла сознание от болевого шока. Возможно, потому, что интуитивно чувствовала: очень скоро у меня появится куда более веский повод для обморока… Но в тот момент мне даже хватило мужества подняться с пола, то есть с кактуса, и, всего лишь тихонечко подвывая, отпереть Фрэду окно — как и было запланировано.

Думаете, он остался доволен? В жизни не слышала более разъяренного крика, чем тот, который издавал Федор Степанович по поводу произведенного мной грохота и визга, когда влез наконец в «Пипсу». Хорошо ему было проделывать все бесшумно после того, как я ценой собственного здоровья организовала ему полный комфорт!

К сожалению, ссориться нам было абсолютно некогда. Хотя райончик этот и не являлся жилым, в основном здесь гнездились всевозможные конторы и склады, но кто знает? Вдруг чей-нибудь посторонний сторож проявит внеслужебное рвение по поводу произведенного мной шума? И мы не сговариваясь двинулись налево, к кабинету Вилькиного зама, чтобы затем взломать, как последние тати в нощи, дверь склада и проникнуть туда…

Уж не знаю, что именно собирался искать Фрэд, но только ломать двери нам не пришлось. Судя по тому, что они были широко распахнуты настежь, а на полу (в лунном свете это было прекрасно видно!) замовского кабинета валялись всевозможные обрывки бумаг и даже большая упаковочная коробка, искать там уже было нечего. Кто-то хорошо потрудился до нас…

Переглянувшись и совершенно не сговариваясь, мы одновременно ринулись вперед, к распахнутым дверям, сквозь густой шоколадный аромат… Наверное, теперь я долго не смогу, наподобие аллергичной секретарши, выносить не только шоколадный, но вообще любой сладкий запах… Не понимаю, каким образом мне удалось опередить Фрэда как раз на те полметра, которые и понадобились для того, чтобы из нас двоих я первой — именно я! — споткнулась о чье-то лежащее на дороге тело и со всего маху на него грохнулась!..

Фрэд был не прав: привыкнуть к таким вещам решительно невозможно. Другое дело, что когда ты в третий раз подряд оказываешься в объятиях мертвеца, то узнаешь, на что именно приземлилась, Мгновенно и без малейших сомнений. Но привыкнуть? Никогда!..

На этот раз я орала так, что в какой-то момент и сама оглохла от собственных рулад. И даже когда Фрэд заткнул мне рот сразу двумя ладонями, я продолжала, по его уверениям, орать носом, и совсем не намного тише… А когда ему удалось, не выпуская меня ни на секунду, одновременно добраться до выключателя и яркий свет залил шоколадный склад, я, как он позднее жаловался ментам, перешла на ультразвук, едва не разрушивший его драгоценный мозг.

На ультразвук я переключилась сразу, как только увидела воочию, а не на ощупь очередного найденного мной мертвеца. Абсолютно незнакомого мне мужчину с багровым лицом, выпученными глазами и прочими подробностями, характерными для удавленников… Добила меня, однако, совсем другая деталь. Набирая воздух в легкие для очередной рулады, я вдруг увидела, что в мертвой руке толстяка, в его скрюченных пальцах, крепко-накрепко зажата шоколадка «Пипса» в яркой, по-елочному нарядной обертке…

Увидев эту самую детсадовскую шоколадку, выглядевшую дико и нелепо в руке трупа и оттого особенно страшно, я наконец закатила глаза и с облегчением хлопнулась в обморок…

Глава 16

Шоколад для наркоманов

На этот раз, выныривая из благословенного небытия, первым я увидела как раз лицо Таньки. И вначале решила, что нахожусь дома, почему-то на ставшей исключительно жесткой и неудобной, но родной тахте. Но уже в следующую секунду, обнаружив, что Танькина физиономия буквально посинела от слез, вначале усомнилась в Данном обстоятельстве, а потом все вспомнила и отчаянно пожалела, что в отличие от героев вечной Санта-Барбары, абсолютно не подвержена амнезии… Да, но при чем тогда тут моя подруга, которой на данный момент положено быть совсем в другом месте?!

Обнаружив, что я открыла глаза, Татьяна немедленно зарыдала в голос:

— Лизочка, ты жива… жива! — Уж не знаю, чем ее так огорчило это обстоятельство, но по ее и без того мокрым щекам хлынули мощные потоки слез. — Я знала… знала, что ты жива, и не отдала им тебя!..

Я открыла рот, чтобы спросить, кому «им», и, к своему ужасу, обнаружила, что ни одного звука, хотя бы писка или шипения, издать не могу! Но умная Танька мгновенно поняла, что означает мое беззвучное шлепанье губами:

— Эти идиоты с неотложки хотели везти тебя в больницу, представляешь?! А потом решили всадить тебе укол. Сама знаешь куда. Я не дала!..

Кто бы мог подумать, что вопреки обстоятельствам последних лет моя жизнь все еще дорога Татьяне до такой степени?! Во всяком случае, не Фрэд, лицо которого всплыло в поле моего зрения вторым, вслед за Татьяниным. Мужчинам, даже самым мудрым, вообще никогда не понять всех тонкостей женских взаимоотношений! Федор Степанович с изумлением поглядел на Таньку, а потом с огромной тревогой на меня и задал очень глупый вопрос.

— Ты жива? — спросил этот ненормальный, как будто сам этого не видел!

Я снова открыла рот, чтобы в свою очередь задать ему кое-какие вопросы, и поняла, что не могу произнести ни звука. Страшная мысль о том, что мой голос пропал навсегда, окончательно привела меня в чувство, и я имела глупость сесть…

Из моего горла наконец вылетело хоть что-то похожее на звук, пусть и напоминающий шипение проткнутой шины. Кроме того, я так резво вскочила на ноги, словно и не валялась минутой раньше ни в каком обмороке.

Шоколадный склад был залит ярким светом прожекторов, напоминающих театральные софиты, и набит людьми до отказа. Вначале я углядела незнакомца с фотоаппаратом в руках, снимавшего зачем-то пол. Приглядевшись, я поняла, что фотографирует он не столько пол, сколько меловой рисунок на нем, отдаленно напоминающий человеческий силуэт…

— Не бойся, — сказала догадливая Танька, заметив, как я вздрогнула. — Фадеева уже увезли…

И, перехватив мой вопросительный взгляд, пояснила:

— Это был Фадеев, Вилькин зам… Он уже год у него работает. То есть работал…

Я снова посмотрела на человека с аппаратом. И снова вздрогнула. Потому что в этот момент он занимался тем, что старательно ловил в кадр… капитана Широкова!

И хотя пока что капитан на меня не смотрел, а был поглощен тем, чтобы в объектив фотоаппарата попали его руки с разломленной почему-то пополам шоколадкой «Пипса», легче мне от этого не стало, уж вы поверьте!

«Все… — мелькнула у меня в голове ужасная мысль. — Вот теперь точно все!.. Засадит как пить дать, и никакой Фрэд мне не поможет».

Сами посудите, разве не то что подозрительного мента, а даже самого доверчивого в мире человека возможно убедить в том, что одна и та же девушка абсолютно случайно встречает его на третьем подряд месте особо тяжкого преступления в качестве главной свидетельницы?.. Кто, помимо маньяка-убийцы, способен так сноровисто первым обнаруживать трупы один за другим, приблизительно раз в сутки?!

На этот раз мой стон походил на Варькин скулеж. Наверное, и капитану Широкову этот звук напомнил о ненавистной ему собачонке, потому что он вздрогнул и посмотрел в мою сторону… Как раз в тот момент, когда ментовский фотограф щелкнул наконец своим аппаратом. И, разумеется, тут же заорал на капитана, поскольку снимок тот своим вздрагиванием, конечно, смазал.

Злоба, мелькнувшая при виде меня в глазах Широкова, не поддавалась никакому описанию! Так же, как и цвет его физиономии, до этого бледный, а тут за одну секунду, с космической скоростью, ставший почти что черным… Да, винить его за все это мне было очень и очень трудно!..

Мой телохранитель проявил наконец свойственную ему чуткость и обнял меня за плечи, иначе я бы ни за что не выстояла под взглядом капитана! Между тем Широков, вместо того чтобы кинуться на меня с наручниками, как я ожидала, круто развернулся и, не обращая внимания на орущего фотографа, зашагал в другую сторону! Сломанную шоколадку он при этом швырнул на какую-то коробку — должно быть, для того, чтобы ее все-таки засняли.

Поскольку Широков пока что тянул с моим арестом, я решила воспользоваться подаренной судьбой паузой и выяснить это сама. Тем более что мои ноги наконец перестали быть ватными и к ним вернулась способность шагать. Подойдя к шоколадке, вокруг которой все отчего-то суетились, я вначале ничего особенного в ней не заметила… Но только вначале! Потому что в следующую секунду для меня как человека, начитанного в детективной литературе, все стало ясно, и я от ужаса крепко вцепилась в руку Фрэда, все еще лежавшую на моем плече… «Пипсу» кто-то разломил пополам совсем не напрасно: вместо ожидаемой сливочной, густой и тягучей помадки из шоколадного батончика струился прямо на коробку белый сыпучий порошок…

Это был конец. Во всяком случае, для Вильки… Даже мне, вопреки всему на свете обожающей нашего с Танькой мужа, не могла прийти в голову ни одна причина, по которой он мог бы не знать, чем именно начинен его товар… Или хотя бы та его часть, которой принадлежал данный батончик…

Повернувшись к своему телохранителю, я уткнулась носом ему под мышку и беззвучно разрыдалась. Ко мне немедленно подключилась и без того всхлипывающая Татьяна.

— Ну-ну… — Фрэд крепко прижал меня к своей подмышке и погладил по голове, как несправедливо обиженного ребенка. — Ну-ну…

Понукав таким образом минут, наверное, пять, он прервался и неожиданно ревнивым голосом поинтересовался:

— Неужели ты до сих пор его любишь?..

Я вдруг непонятно почему яростно затрясла головой, не вынимая ее из-под Фрэдовой подмышки, отчаянно отрицая всякую даже тень любви к бывшему мужу…

Мой телохранитель почему-то настолько обрадовался моей склонности к предательству, что даже не сумел эту радость спрятать подальше: она дрожала фальшивой ноткой в его голосе, когда он на свой собственный лад объяснил вслух мои слезы.

— Бедная ты девочка, я понимаю, — прошептал Федор Степанович. — Понимаю, как тяжело разочаровываться в людях… Я и сам это недавно вынужден был познать…

Высокий штиль, которым он ни с того ни с сего вдруг начал изъясняться, Фрэду совершенно не шел, и мне абсолютно расхотелось плакать. В конце концов, слезливая Танька все это время успешно справлялась с рыданиями и за себя, и за меня! К тому же явно наступал момент, когда следовало подумать о своем собственном ближайшем будущем. Ждать от него что-нибудь хорошего никаких оснований не было. Тем более что капитан Широков уже размашисто шагал из дальнего конца склада в нашу сторону.

И вот тут мой телохранитель наконец продемонстрировал, что действительно способен выполнять принятые на себя обязательства с блеском! Не дожидаясь, пока капитан откроет рот, он открыл рот сам и раньше:

— Никакие опросы Лизы в данный момент невозможны! — рявкнул Фрэд навстречу капитану. — Гражданка Голубева лишилась голоса, вероятно, на нервной почве или от крика и даст свои показания в письменном виде в течение двадцати четырех часов!

— Да! — пискнула из-за наших спин немедленно расхрабрившаяся Танька. — И нечего над ней издеваться, иначе сообщим в прокуратуру о вашем непрофессиональном поведении!..

Вот это завернула так завернула! Нет, недаром все-таки она дочь своего папашки!.. Как на все это прореагировал капитан Широков, я, к сожалению, не видела. Потому что Фрэд, видимо для вящей убедительности, молниеносно подхватил меня на руки и, широко шагая, понес на выход… А Танька прытко засеменила следом.

Спустя несколько минут меня попытались усадить в машину, кажется в Танькину, и ко мне слегка вернулся голос… Точнее, шепот.

Фрэду предстояло возвращаться домой следом за нами в «Москвиче». И пока он ненадолго бегал обратно на склад по каким-то еще делам, связанным с ментами, Татьяна успела прояснить последние непонятные мне детали всего, что случилось, пока я находилась в отключке.

— Понимаешь, — горестно всхлипнула она, — я сидела дома, сидела, переживала за вас, переживала… А потом чувствую — не могу! Тем более что вы давно должны были вернуться, а вас все нет и нет!.. Ну я и решила: пусть лучше меня бандиты пристрелят, чем дальше сидеть и ничего не знать… И поперла на улицу, к машине… Приезжаю, а тут куча ментов, две неотложки, четыре доктора, труп и ты! Если бы я приехала на минуту позже, они бы тебя точно в больницу увезли, ты даже на нашатырь и то не реагировала!..

И хотя видеть этого Татьяна не могла, я все-таки посмотрела на ее затылок с благодарностью и нежностью: нет, не зря мы с ней столько лет считались подругами, совсем не зря!.. Ну а Вилька… Что ж, в настоящий момент я готова была простить ей все, целиком и полностью, и счесть тот факт, что она лишила меня красавца мужа, несчастным случаем, от которого никто из нас не застрахован…

Глава 17

Слабое алиби нашего мужа

То, что мой телефон просто разрывается от звонков, сопровождаемых Варькиным воем, мы услышали еще на лестнице. Такие вещи на всех людей, даже столь спокойных, как Фрэд, действуют одинаково. Танька и мой телохранитель одновременно достигли двери и попытались всунуть в замочную скважину сразу два ключа. При этом Федор Степанович едва не уронил меня, поскольку, видимо, уже по привычке так и носил с места на место на руках.

К счастью, я оказалась ему дороже телефона, он успел меня подхватить, а Татьяна в это время открыла дверь и первой кинулась в гостиную к аппарату.

Это были не бандиты, к которым мы так привыкли, и даже не прокурор, который пока что наверняка мирно спал, не подозревая, что любимая доченька продолжает тем временем покушаться на его карьеру. Это была Ларка.

Судя по всему, она потребовала к телефону меня, потому что Татьяна сдвинула брови и ледяным голосом пояснила:

— Лиза не может подойти, поскольку не в состоянии говорить… Что случилось? Ничего особенного, потеряла голос после очередного трупа…

Некоторое время она слушала молча, а потом неожиданно положила трубку. И пояснила нам с Фрэдом:

— Сейчас приедет Лариска. Ей нужна Лиза, разговаривать со мной эта мымра не пожелала, только наврала, что якобы только что узнала от Эфроима вашего насчет той девицы… Наша Ларочка, видите ли, впервые в жизни приболела и на работе со вчерашнего дня не была… Слушай, а она, часом, не от этого вашего Каца беременна?

Я хотела сказать, что Ларка совершенно не беременна, тем более от Каца. Но вовремя вспомнила, что лишилась голоса, и здорово загрустила. А вдруг я лишилась его навсегда?! И что тогда?..

Обдумать в деталях эту ужасную перспективу я не успела, потому что Фрэд, давно уже поставивший меня на ноги и исчезнувший в направлении кухни, появился рядом с чашкой в руках.

— Вот, Лизочка, — сказал он ласково, — давай, маленькими глоточками, по чуть-чуть…

Я скосила глаза в чашку, и меня чуть не стошнило от отвращения: сырые яйца я с детства терпеть не могла, а в чашке был гоголь-моголь. На моем лице, видимо, было такое отвращение, что Фрэд тут же нахмурился и совершенно другим голосом пригрозил:

— Немедленно пей, если не хочешь на всю жизнь онеметь… А ведь ты этого не хочешь, я знаю точно!

— Лучше правда выпей, — присоединилась к нему Танька, — а то с тобой даже дружить — и то будет невозможно…

Так, под двойным давлением я вынуждена была высосать приготовленную моим телохранителем гадость — сырые яйца, в которые этот извращенец, как выяснилось, еще и выдавил целый лимон… Должна признать, что на этот раз я оказалась не права. Потому что к тому моменту, когда Лариса позвонила в дверь, я благодаря яичной экзекуции обрела способность по крайней мере шептать. Попробовать себя на нормальной громкости не позволил Фрэд, пообещав, что, возможно, завтра утром голос ко мне возвратится целиком и полностью… Конечно, если я во всем буду его слушаться.

— Размечтался! — выразила вслух мои мысли Танька. — Еще не родился на свет мужчина, которого бы мы с Лизой во всем слушались! Мы что, по-твоему, похожи на сумасшедших?

— На нормальных вы тоже мало похожи! — огрызнулся он. — А что касается тебя, я и не собирался уговаривать. Слушайся или не слушайся кого хочешь, я с Лизой, кажется, разговариваю!

Я приготовилась с интересом послушать их дальнейшую перепалку, но тут как раз и заявилась Ларка. И, едва глянув на нее, я поняла: если бы несчастье не постигло меня раньше, я бы наверняка онемела сейчас, при виде своей любимой подруги! Честное слово, за прошедшие несколько часов Лариса похудела не меньше чем на пять килограммов… Ее лицо здорово осунулось, под глазами появились круги, достойная зависти ухоженность как-то вся немного пострадала: всегда безупречно белая блузочка выглядела не слишком свежей… Господи, да она, видно, и впрямь заболела!

Я с укором глянула на Таньку, которая при виде Ларки дернула носом и принялась разглядывать мой подвесной потолок.

— Лиза, что с тобой? — Голос у лучшей моей подруги был тоже какой-то тусклый. — Я ничего не поняла… Какой еще труп лишил тебя голоса? Вышинская жива, она просто в коме…

Я почувствовала, как на моих глазах закипают слезы умиления: нет, таких подруг, как у меня, еще поискать! Ларка, сама явно заболевшая, едва услышав, что со мной что-то стряслось, мчится ко мне сквозь ночь, наплевав на собственное явно не блестящее самочувствие! А еще говорят, что женщины не умеют дружить! Дудки! Во всех отношениях лучшие мужчины — это, несомненно, женщины!..

Ответить я не успела, потому что вместо меня это сделал Фрэд, про которого я как-то совсем забыла.

— Здравствуйте, — мягко произнес Фрэд. И я перехватила его очень заинтересованный взгляд, направленный на Ларку. — Меня зовут Федор, для друзей Фрэд… Лиза в силу обстоятельств не успела нас познакомить… Я вам сейчас все разъясню.

Ларка недоуменно посмотрела на Федора Степановича, очевидно только тут его и обнаружив в нашей теплой компании, а у меня немедленно подсело настроение: уж очень трепетным был голос моего телохранителя, обращенный к Ларке! И хотя Лариса выглядела совсем не так замечательно, как обычно, все равно нужно было быть слепым, чтобы не отметить: из нас троих она самая красивая…

Пока я расстраивалась, Фрэду удалось завладеть Ларкиным вниманием целиком и полностью. Все присутствующие, за исключением меня, удобнейшим образом расселись в моей гостиной, совершенно позабыв, что главная пострадавшая тут как раз я!

И надо было видеть, с каким вниманием Лариска слушала моего телохранителя, пока он живописал наши с ним ночные приключения! Очевидно, Таньку это тоже начало раздражать, потому что она первая вспомнила о моей проблеме, обратив внимание, в отличие от остальных, что я столбиком торчу посреди комнаты.

— Лиза, можно тебя на минуточку? — проявила Татьяна чудеса тактичности и поманила меня в спальню. — Надо же, — прошипела она, едва успев захлопнуть дверь, — приперлась и расселась… Теперь, поди, полночи тут проторчит!.. Ну ладно, подставляй свое филе, так и быть…

Спустя минут двадцать, вдоволь наойкавшись шепотом, я вернулась в гостиную, а Танька принципиально улеглась спать. Осторожно присев на кончик кресла, я дождалась паузы в явно завершающемся монологе Фрэда и тихо шепнула:

— Лор, ты что, правда заболела?

Лариса вздрогнула, с некоторым трудом отвела глаза от моего телохранителя и проронила:

— По сравнению с тем, что довелось пережить тебе, это сущие пустяки… В хорошенькое дельце втянула тебя эта корова. — Она метнула сердитый взгляд на дверь спальни. — Сама, вероятно, уже дрыхнет…

— Будем надеяться, — сказал Фрэд фальшиво-бодрым голосом, — что сегодняшний труп — последний в этом деле. Во всяком случае, Широков ни секунды не сомневается, что это дело рук ребяток Желудка… Так зовут здешнего главаря местной наркомафии.

Я уставилась на Федора Степановича с таким же изумлением, как и Ларка: никогда бы не подумала, что белобрысый капитан способен откровенничать со свидетелями, проходящими по делу об убийстве!

— Тогда, получается, Вилька тут действительно ни при чем? — громко прошипела я.

Ларка снова вздрогнула, посмотрела на меня, а потом опять на Фрэда.

Фрэд почему-то рассердился — об этом свидетельствовал его взгляд, брошенный на меня. А вслух сказал:

— Все-таки верно говорят об отсутствии у женщин аналитического мышления…

— Ну, не у всех, — заверила его Ларка. — Просто они с Татьяной на своем Вильяме помешаны, оттого и не замечают очевидных вещей… Так что там дальше?

— Да, в общем-то, пожалуй, ничего, — обаятельно улыбнулся Фрэд. — Капитан также не сомневается, что в ближайшие дни Желудка ему удастся поприжать… Что-то у Широкова на него, видимо, есть… Ну, и тогда многое встанет на свои места.

— Не исключено, — довольно безразличным голосом произнесла Лариса, — что Вильям действительно просто случайно попал в ситуацию, а все дело в этом его заме… Ну, которого Лиза нашла… Ведь если бы у этого Желудка претензии имелись к ихнему мужу, вы, скорее всего, уже давно напоролись бы на его труп, а не на труп Фадеева…

— Может быть, может быть… — сказал Фрэд, немного помолчав, и задумчиво посмотрел на Ларку.

Ни на паузу, ни на задумчивость моего телохранителя она никакого внимания, в отличие от меня, не обратила. А я обратила, потому что еще днем, когда Федор Степанович мочалил меня своими вопросами, заметила, что такая задумчивость означает у Фрэда какую-то новенькую по сравнению со всеми предыдущими мысль или даже догадку. И мне это чем-то здорово не понравилось…

— Ну а то, что он так вот внезапно исчез, — продолжала ничего не заметившая Лариса, — так этот их Вилька всегда был порядочным трусом… Ой, ты что, спятила?!

Последняя фраза относилась ко мне, потому что, услышав, как она ни за что ни про что порочит Вильку, причем совершенно несправедливо, я наступила Ларке на ногу. Видимо, не рассчитав силы, поскольку у нее тут же появилась стрелка на колготках. А какая женщина в данной ситуации не придет в ярость? Тем более такая аккуратистка, как Лариса!..

Более того, очевидно, сочтя разговор, а заодно с ним и свой визит ко мне исчерпанным, она вскочила с места и, сердито глянув на меня, начала прощаться. А Фрэд — как вам это нравится?! — немедленно начал набиваться к ней в провожатые, аргументируя поздним временем и явно криминогенной обстановкой, сложившейся в последнее время вокруг нас… Можно подумать, я его нанимала охранять моих подруг, а не меня!.. И пока я лихорадочно подыскивала основания для того, чтобы воспрепятствовать проводам Ларки, они успели сговориться на том, что Фрэд проводит ее хотя бы до такси… Все-таки, в отличие от Татьяны, Лариса никогда не теряла головы при виде даже очень симпатичных мужчин, и сейчас я это оценила вдвойне: очень вежливо и холодно, она наотрез отказалась от предложения Фрэда отвезти ее домой. Ну а от того, чтобы вместе поймать машину, отказываться было просто глупо, ведь действительно стояла глубокая ночь…

Другой вопрос, что на машину он сажал Ларку в течение целых тридцати минут! И все эти полчаса я буквально не находила себе места. И не только от ревности, если вы так решили. Мне буквально не давало покоя то, что я не знаю, какая именно мысль ввергла коварного Фрэда в задумчивость, когда Ларка высказала предположение, что наш муж и впрямь может оказаться невиновным, разве что в трусости…

В сотый раз перебрав в памяти каждое сказанное Лариской слово, я так ничего и не поняла. А тут как раз заявился Фрэд, и я, заметив, что за время отсутствия вид у моего телохранителя стал еще более задумчивым, окончательно расстроилась. Отчего-то мне стало жутко тревожно на душе, и почему-то именно за Ларку, словно теперь уже над ней нависла неведомая опасность… Конечно, я попробовала вытянуть из Фрэда хотя бы пару слов, но с абсолютно нулевым результатом.

В ответ на мой честный вопрос, чего это он так удивился, разговаривая с моей лучшей подругой, хотя ничего особенного она не говорила, телохранитель сделал изумленные глаза и заявил, что у меня, по-видимому на почве всего пережитого, начались глюки. И добавил, что ему смертельно хочется спать. Поскольку время уже успешно двигалось к трем часам утра, возразить мне ему не удалось — не нашлось оснований.

Спустя несколько минут, укладываясь рядом с храпевшей Танькой, я подумала, что ни за что после всего пережитого сегодня не усну… Кажется, как раз эта мысль и была последней перед тем, как я ухнула с головой в удивительно крепкий, начисто лишенный сновидений сон.

Глава 18

Горькие разочарования

Если быть точной, кошмар мне все-таки приснился, уже под утро. Кошмар был примитивный: во сне я точно так же, как незадолго до этого в жизни, двигалась в полной темноте по комнатам шоколадной фирмы. Только в отличие от реальности двигалась я в полном одиночестве и заранее умирала от страха, точно зная, что впереди меня поджидает какой-то ужас, но напрочь позабыла какой… Так что когда посреди всего этого безумия Фрэд, как он утверждал, очень осторожно притронулся к моему плечу, чтобы разбудить, я отчаянно заорала и молниеносно выпрыгнула из кровати в чем была. Но сообразить, что к чему, мне удалось не сразу, а уже после того, как я разглядела своего телохранителя и заметила, что в некоторых ситуациях он еще не разучился краснеть.

Сама я тоже покраснела, живенько забралась обратно под наше с Танькой одеяло и грозно уставилась на Фрэда.

— Извини, — пробормотал он, — я хотел разбудить только тебя, Татьяна пусть еще поспит…

Я покосилась на Таньку, та спала безмятежным сном. Несмотря на мои ужимки и прыжки, она и не думала просыпаться. Только всхрапнула два раза и, повернувшись на другой бок, снова упоенно засопела. Да, нервам прокурорской дочки можно было только позавидовать!

— Понимаешь, — продолжал оправдываться Фрэд, — просто я договорился с одним очень хорошим отоларингологом, чтобы он тебя осмотрел… Ну, твое горло… Но ехать к нему нужно прямо сейчас.

Я перестала сердиться на своего телохранителя в мгновение ока: я вообще по части посторонней заботы обо мне девушка неизбалованная. А тут такая предусмотрительность!

Ободряюще улыбнувшись все еще смущенному Фрэду, я кивнула и издала пробный шепот; «Сейчас оденусь…» Шепот получился, а значит, вопль, изданный во сне, дополнительного вреда моему горлу не нанес. Эта мысль придала мне бодрости, и, дождавшись, когда телохранитель выйдет из спальни, я первым делом бросилась к зеркалу-трельяжу, чтобы убедиться, что выгляжу я нормально.

Доктор оказался очень милым пожилым дядечкой с седыми усами щеточкой и веселыми глазками за концентрическими, как у Любочки Вышинской, стеклами очков. Единственным подозрительным обстоятельством было то место, в котором он арендовал свой кабинет. То есть даже два кабинета, если считать приемную. Арендовал же он все это в здании, где располагалась наша местная «Лубянка», только в другом подъезде… Самое удивительное заключалось в том, что вход во второй подъезд почти не охранялся. То есть охранялся, конечно, но как-то не строго: моему телохранителю даже не пришлось предъявлять документы — ни свои, ни мои. Просто назвал фамилию и номер кабинета, и пятнистый мальчик с сонным лицом пропустил нас дальше, к лестнице, безразлично кивнув и даже не глянув ни на меня, ни на Фрэда… Никогда не думала, что грозные фээсбэшники способны на подобную халатность!

Фрэд, когда я шепотом поделилась с ним своими соображениями, как-то странно посмотрел на меня и ничего не ответил, тем более что в этот момент мы как раз дошли до нужного кабинета.

Веселый доктор, внимательно оглядев внутренности моего горла и заявив, что жить я буду, внезапно растерял всю свою приветливость и в следующие двадцать минут в полной мере продемонстрировал мне теневые стороны своей натуры! Я не стану описывать со всеми ужасающими подробностями различные приборы, которыми он сумел слазить в мое горло, а также все гадкие смазочные материалы, которыми обрабатывал мои голосовые связки, словно это была не часть живого человека, да еще меня, а какие-нибудь шестеренки закапризничавшего механизма. Скажу только, что яично-лимонная смесь, которой меня накануне потчевал Фрэд, по сравнению со смесями усатого очкарика оказалась настоящей пищей богов!.. Так что, обнаружив в какой-то момент, что сопротивляюсь и ругаюсь с доктором я вполне даже громогласно (честное слово, не заметила, когда снова начала говорить), я даже не обрадовалась как следует. В отличие от Фрэда, помогавшего по просьбе садиста-доктора в процессе экзекуции удерживать меня на месте…

Стоит ли говорить, что телохранителю от моих словесных изысков тоже досталось?

Внимательно выслушав все, что я о нем думаю, Фрэд покачал головой.

— Надо же, а ты на первый взгляд производишь вполне приличное впечатление, — сказал он спокойно. — Я полагал, ты девушка из интеллигентной семьи, с душой, которой свойственная хотя бы элементарная благодарность…

К моменту этого разговора мы с телохранителем находились, разумеется, уже не в кабинете доктора, а в кафешке напротив самой серьезной в нашем городе организации. И поскольку все это было сказано Фрэдом совсем не сердито, а даже с каким-то грустным сожалением, я немедленно растеряла запал и тут же устыдилась.

— Прости… — пробормотала я. — Спасибо, конечно, просто очень больно было и противно…

О том, что обильные слезы, которыми я против воли истекала во время экзекуции, смыли всю мою тщательно продуманную косметику, я умолчала, хотя именно эта деталь и была основной причиной моей злости. Женщины меня поймут: ни одной из нас не покажется заманчивой идея постоянно находиться под пристальным мужским взглядом в том самом виде, который позволяешь лишь наедине с собой, да и то по утрам, в крепко запертой изнутри ванной… Так ведь можно вообще растерять всякую уверенность в себе, а вместе с ней и любые надежды на лучшее, не одинокое будущее!

Наверное, Фрэд все это понял, потому что тут же улыбнулся, положил свою руку на мои дрожащие пальцы и заявил, что я чудесно выгляжу и принадлежу к той редкой категории женщин, которую красят слезы.

— Не понимаю, зачем ты вообще красишься! Так ты выглядишь куда милее и даже моложе!

Последняя фраза заставила меня снова скиснуть: неужели мне уже требуется выглядеть моложе своих лет?! Но ответить я не успела, потому что Фрэд снова заговорил и то, что он сказал, заставило меня на некоторое время буквально окаменеть на месте — за столиком, где мы с ним пристроились в этом полупустом из-за утреннего часа кафе…

— Знаешь, Лизочка, — произнес он, отводя глаза в сторону, — ты такая милая, доверчивая, в чем-то даже наивная девочка… Словом, я решил, что нам надо поговорить… То есть мне с тобой, тем более что рано или поздно ты все равно узнаешь, что твои догадки на самом деле верны: я действительно не тренер… То есть тренер, но не только тренер… Тьфу ты, черт! Совсем, кажется, запутался…

Но поскольку я молчала, все еще ничего не понимая и от этого приоткрыв рот, Федор Степанович вынужден был путаться дальше. Между прочим, довольно успешно.

— Короче-мороче, — брякнул он, — я действительно не местный и приехал из Москвы специально по этому делу… Ну, чего ты молчишь?! — Он внезапно покраснел, как помидор, и разозлился. — Мне что, на все кафе объявлять название организации, которая меня сюда командировала?! Может, еще на эстраду влезть?!

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я заговорила. Но это были, несомненно, самые горькие минуты в моей жизни. Никто не придет в восторг от мысли, какой набитой дурой оказалась на самом деле, хотя была о себе гораздо лучшего мнения…

— Не надо на эстраду, — сказала я, одновременно поднимаясь со ставшего враз неудобным стула. — Я все же не до такой степени идиотка… Ты — презренный лгун и фээсбэшник, влезший мне в душу, вот ты кто!..

— Лиза, стой…

Но я его уже не только не слушала — я его видеть не могла! А когда я впадаю в такое состояние, меня хрен догонишь, даже если ты и впрямь по совместительству тренер по восточным единоборствам!.. Думаю, что этот лживый негодяй потерял меня в толпе гораздо раньше, чем я достигла своего родного подъезда, затем двери и, пулей влетев в квартиру, дала наконец волю истинным чувствам, с рыданиями упав на обширную Танькину грудь. То, что Танька в этот момент и сама рыдает, сидя на полу в гостиной, я как-то не заметила, просто не обратила внимания: уж очень велика была потребность немедленно, тут же и сейчас, не просто выплакаться, но и поделиться своим горем вслух… Ведь только сейчас я поняла, до какой степени, оказывается, в считанные дни привязалась и, может быть, даже влюбилась в этого паршивца!.. Ну как минимум привыкла смотреть на него как на неотъемлемую часть своей жизни… А этот гнусный обманщик, оказывается, всего-то навсего выполнял очередное служебное задание!.. Будь он проклят, этот обрезок трубы, за который я запнулась в универсаме и таким образом попала в лживые объятия негодяя Фрэда!..

И только выложив все это Татьяне сквозь многочисленные всхлипывания и подвывания, я разглядела, что моя подруга и сама успела в очередной раз посинеть от слез. Первую мысль — о том, что это из сочувствия ко мне, в очередной раз обманутой мужиком, — я отмела сразу. Хватит быть наивной дурочкой! Нужны мои беды и проблемы кому-то, как же!.. И уж на этот раз я точно оказалась права. Дождавшись паузы в моих излияниях, Танька громко и горестно икнула:

— Лизочка, он от меня отрекся!..

Сказать, что я ничего не поняла и от этого удивилась, было мало. Кто от нее отрекся? Неужели Вилька, который наконец-то нашелся, да еще сумел доказать свою полную непричастность к многочисленным трупам и к наркоте?! Увы, мое очередное заблуждение развеялось в прах, не успев даже оформиться во что-то внятное.

— Отец… — всхлипнула эта глупая корова, — отец позвонил и сказал, что отрекается от меня, что сделает это пуб… публично…

Я посмотрела на зареванную, с поросячьими глазками Татьяну как на сумасшедшую. И поскольку сама была в горе и печали, то и брякнула то, что думала.

— Ну ты и дурища! — сказала я. — Да если бы от меня отрекся такой папашка, как у тебя, я бы в честь этого праздничный стол накрыла… Тоже мне король Лир!.. Радоваться надо, а ты воешь…

— Совсем спятила, да?! — тут же взвизгнула Танька. — А на что я теперь, по-твоему, жить буду?! Да он же и машину отнимет, и квартиру, на радость этой своей девке!..

Да-а-а, об этом-то я как раз и не подумала, тут Татьяна, пожалуй, действительно права. Поскольку до сих пор, если вдуматься, все ее блага, включая, как выяснилось, замужество за моим Вилькой, явно происходили от прокурора. Кроме того, постигло меня ужасное озарение, если ее папашка отнимет не только машину, но и квартиру, вместе с Танькой пострадаю я: вряд ли моя подружка поселится у своей занудливой маменьки! Они с ней и в добрые-то времена не уживались и цапались при каждом удобном случае, едва завидев друг друга! А это значит, что Ларка в очередной раз была права: Танька действительно пришла ко мне, чтобы поселиться навеки — как Васисуалий Лоханкин у белогрудой Варвары и ее нового мужа… Вот ужас-то! Неужели наступил конец и этому этапу моей спокойной жизни? Воистину, что имеем — не храним, потерявши — плачем: только сейчас я поняла и даже почувствовала, как хорошо, оказывается, жили мы вдвоем с моей собачкой до всей этой истории!..

Осознав весь этот букет неприятностей, а затем вновь вернувшись мыслями к коварному фээсбэшнику Фрэду, влезшему в мою доверчивую душу и наследившему там кирзовыми сапогами, я издала стон и снова заплакала, на сей раз тихо, в дуэте с поскуливающей Варькой — единственным преданным мне по-настоящему существом, потому что неблагодарная Татьяна даже не подумала броситься меня утешать. Громко высморкавшись, она пожала плечами и изрекла:

— Тоже мне новость! Да я давным-давно поняла, кто этот Федя на самом деле! А вчера окончательно в этом убедилась и не сказала тебе только потому, что считала тебя, Лизочка, умнее… Думала, сама знаешь… Ну скажи на милость, где это ты видела, чтобы менты типа этого Широкова кому-нибудь из свидетелей рассказывали, как идет следствие?! Нашла, о чем выть! Вот я-то, я-то что, по-твоему, буду теперь делать? Можно сказать, изгнана на улицу, голая и босая… У-у-у-у!

И она как-то злобно разревелась по новой.

У меня реакция на окончательную несправедливость судьбы оказалась прямо противоположной. Мысленно подсчитав все неприятности, свалившиеся в данный момент на мою голову, я почувствовала, что слезы, еще недавно горькие и обильные, высохли сами. А в душе образовалась некая неведомая субстанция, состоящая из твердого, как металл, вещества и бурного протеста. Как этот состав удерживался вместе, сказать не могу, главное — он был, и я поняла, что буду бороться за лучшую судьбу, чем имеющаяся на сегодняшний день, до последнего.

— Хватит выть! — сказала я Татьяне довольно грубо. — Можно подумать, это что-нибудь изменит! Если нас все вокруг предали, значит, надо защищаться и действовать самостоятельно!

— Как? — еле слышно прошептала она. Но я успела заметить искорку надежды, мелькнувшую в глазах подруги, и, вспомнив, как меня мочалил на вчерашнем своем допросе подлый Фрэд, мгновенно решила воспользоваться его методом.

— Мы с тобой из-за этих предателей отброшены на стартовые позиции, — заявила я. — Значит, надо начать все сначала!

И поскольку в Танькиных глазах читались только тупость и непонимание, пояснила:

— Мы должны найти Вильку! Сами и раньше, чем это сделают менты, прокуратура и фээсбэшники, вместе взятые! Прежде всего потому, что они этого отродясь не сделают, а следовательно, нам с тобой кранты — неважно, от Широкова или там от бандюков, но кранты!..

Татьяна испуганно охнула и задрожала как осиновый лист: про бандитов она, потрясенная папашкиным отречением, казалось, забыла напрочь, а теперь вспомнила и мгновенно поняла, что дороже собственной шкуры, причем в самом прямом смысле слова, на данный момент действительно ничего нет.

— Я тебя буду спрашивать, а ты всякий раз, прежде чем ответить, думай!

Она посмотрела на меня с уважением и надеждой, потому что, видимо, вспомнила, сколько раз в нашем прошлом именно я выручала Таньку и даже Ларку из самых безнадежных или, как теперь говорят, экстремальных ситуаций. Именно в них мои собственные мозги действительно начинают отчего-то работать с совсем другим коэффициентом полезного действия!

— Прежде всего, — потребовала я, — рассказывай мне с подробностями, почему в тот вечер Вилька долго торчал на работе и из-за чего конкретно вы полаялись… Ну?

— По-моему, я не говорила, что он торчал на работе, — возразила Татьяна. — Я и сейчас думаю, что не на работе, потому что звонила туда после шести, но даже секретарши и то не было, один Фадеев сидел…

— Где же он тогда был? — удивилась я.

— Я же говорила тебе! — тоже удивилась Танька. — Ну, помнишь? Что у него появилась какая-то баба, которая изредка звонила… Наверное, у нее и был… Так я тогда подумала.

— И ты так спокойно об этом говоришь? — В моей душе вспыхнуло что-то вроде возмущения. — И ты хочешь сказать, что даже не потрудилась выяснить, что за баба там вдруг объявилась, явно с целью его увести?! Да если это правда, он же и в данный момент наверняка у нее отсиживается!

Танька вздохнула и отвела глаза.

— Знаешь, Лизочка, — опять перешла она на шепот, — я… Ну, я решила, когда узнала про бабу, что это Бог меня за тебя наказывает… Д-думаешь, я не переживала, что у нас с тобой… и с Вилькой… ну, так все получилось?.. Еще как переживала! Потому и не спешила узнавать подробности, думала, как получится…

Быстренько подавив мелькнувшую в моей душе тень всепрощения, я посмотрела на Татьяну с новым интересом:

— Ты что, стала за это время религиозной? — Вдобавок ко всему я припомнила, как Танька усиленно крестила нас с предателем Фрэдом перед поездкой на «Пипсу».

— Ну, не то чтобы уж совсем, — смутилась она, — но я уже давно поняла, что Бог есть и что Он все видит… в том смысле, кто кого обидел! — смутилась окончательно подружка.

— Ладно, — смилостивилась я. — Допустим. Теперь перейдем к вашей ссоре… Излагай детально!

— Ну, он пришел почти в полночь, я уже в пижаме была и в халате.

— Это я заметила, когда ты сюда заявилась… Ты по сути, по сути!

— А что по сути-то, — уныло произнесла Татьяна, которая с детства испытывала проблемы с красноречием. — Ну, жрать попросил. А я сказала, как обычно, что пусть сам себе берет из холодильника… А он, ни с того ни с сего, ка-ак подскочит, ка-ак схватит меня за пижаму, ка-ак вытащит из постели, ка-ак заорет… ну, по-всякому!

— Как по-всякому? — попробовала уточнить я. Но Татьяну вовсю несло к печальному финалу.

— А потом ка-ак вмажет мне!.. А я ка-ак брошусь пулей в прихожую, ка-ак… Ну, остальное ты знаешь!

Остальное я действительно знала. И от Татьяниных подробностей никакой новой информацией не разжилась… Ну что ты будешь с ней делать, коли она совершенно негуманитарный человек?!

Единственное, что слегка радовало меня в тот момент, — это что я не успела поделиться с обманщиком Фрэдом сведениями насчет, возможно мифической, Вилькиной бабы. А возможно, и не мифической. На это хрупкое обстоятельство и оставалось в данный момент нам надеяться.

— Вставай и одевайся! — решительно сказала я. — Едем, пока твой папашка не успел отнять машину!

— К-куда? — испуганно вылупилась на меня Татьяна.

— К твоей шпионке-секретарше, разумеется! — пояснила я этой тупице. — Выяснять все, что возможно, насчет Вилькиной бабы, пока до этого не успели докопаться и выспросить менты… Живо собирайся!..

Глава 19

Опасный свидетель

Вилькина секретарша, которую я видела очень давно всего один раз, застряла в моей памяти в виде крепко сбитой тетки с абсолютно незапоминающимся лицом, обрамленным мелкими и жиденькими кудряшками. Одевалась она, по словам мужа, всегда одинаково: в скромненькую белую блузочку без особого фасона и антикварный бостоновый костюм синего цвета, должно быть доставшийся ей при расформировании в 1991 году местного райкома партии. В точности такой костюм носила моя бабушка, большая общественница, которую я помню очень смутно и тоже исключительно в этом синем бостоне. Всякий раз надевая его перед выходом из дома, бабушка сообщала окружающим, что он возвращает ей юность…

Короче, когда мы с Танькой подъехали к одной из окраинных пятиэтажек первого поколения панельных домов и, внимательно оглядевшись по сторонам, вылезли из машины, именно эту тетку я и приготовилась увидеть, направляясь к подъезду вслед за Татьяной. Состояние моей подруги было не ахти: всю дорогу сюда она нервно вздрагивала и, не довольствуясь зеркальцем заднего вида, оглядывалась каждую минуту в поисках хвоста. Совершенно не доверяя мне в качестве вперед… то есть назадсмотрящего. И даже достигнув секретаршиной пятиэтажки, Танька все еще не верила, что нас никто не ведет.

— Хватит трусить! — разозлилась я. — Бандитам сейчас не до нас, не слышала, что ли, что Фрэд говорил? У Широкова на их мафиози что-то есть! Им самим бы следы замести…

Танька мои увещевания к сведению не приняла и всю дорогу на пути к подъезду шла, втянув голову в плечи, словно ждала выстрела в спину.

Подъезд, в отличие от фасада, оказался чистеньким, а все двери — свежеокрашенными. И пока мы звонили в секретаршину дверь, я сама чуть не заболела аллергией от запаха краски. Потом дверь осторожненько приоткрылась, и я просто ахнула, обнаружив, до какой степени меняет человека одежда!

В голубеньком халатике, отделанном кокетливыми кружевцами, и с учетом мелких кудряшек, Вилькина, теперь уже бывшая, правая рука выглядела как сильно состарившийся амурчик. Единственное, чего ей не хватало, — так это лука со стрелами… Впрочем, ни то ни другое она бы просто не удержала — до такой степени затряслись ее руки при виде Татьяны. На меня она едва взглянула. Поначалу она сделала попытку прикрыть дверь обратно, но, видимо, вовремя вспомнила, чья Танька дочь, и тут же распахнула ее пошире, виновато бормоча:

— Ах, Татьяна Викторовна, это вы? Ах, неужели это вы!.. Какой сюрприз неожиданный…

Ну и все такое в том же духе. Не полагаясь на Татьяну, я решительно шагнула в маленькую, пропахшую дешевой пудрой прихожую и потянула за собой свою подружку. Мне даже пришлось незаметно ущипнуть эту трусиху, после чего она наконец обрела дар речи:

— Добрый день, Эльвира, мы… — И эта дурища снова замолчала.

Услышав имя секретарши, да еще такое прихотливое, я жутко обрадовалась, поскольку заполучила возможность взять наконец инициативу в свои руки.

— Эльвира, здравствуйте, — сказала я как можно строже. — Мы с Татьяной, точнее, я — из прокуратуры…

Данная фраза заготовкой не была, вылетела она из меня совершенно случайно. Татьяна сильно побледнела, а секретарша по имени Эльвира взвыла.

— Господи, Господи, — всхлипывала она, — но ведь я уже все рассказала вашим сотрудникам, сколько же можно повторять одно и то же?!

Как-то незаметно мы, все трое, оказались в комнате, напоминавшей шкатулку для драгоценностей какой-нибудь девицы позапрошлого века. Повсюду колыхались голубенькие, в цвет хозяйкиного халата, занавески и занавесочки, отделанные кружевами. А к ним — в точности такие же салфеточки, расстеленные в самых неожиданных местах: например, на спинках и даже сиденьях кресел. Но я все-таки, поколебавшись, села в одно из них — прямо на салфеточку, вспомнив, кем именно представилась: насколько знаю, деятели из прокуратуры выше подобных условностей и излишней деликатностью не страдают.

— Никто и не собирается заставлять вас и дальше повторять одно и то же! — рявкнула я и грозно посмотрела на Таньку. — Нас интересует не то, что вы рассказали, а то, что скрыли от следствия!

— Я-а?! Скрыла?! — Эльвира картинно заломила пухленькие ручки. — Клянусь памятью мамы и папы, я ничего не знала про их дела! Ни-че-го! Ни сном ни духом…

— Мы сейчас не о порошке, — поморщилась я и добавила для сохранения имиджа: — Всему свое время… Почему вы скрыли от следствия, что у вашего шефа есть любовница?!

И я снова посмотрела на Таньку: дело в том, что эта дурища, после того как поздоровалась с секретаршей, снова набрала в рот воды и стояла столбом посреди комнаты. Хотя еще в машине мы уговорились, что по мере возможности она будет отвлекать секретаршу на себя. Хотя я эту Эльвиру и видела всего один раз в жизни, да еще года два назад, когда Вилька только-только принял ее на работу, меня не покидала опасность, что она все же вспомнит, кто я такая, и расконспирирует.

Под моим взглядом Татьяна наконец ожила и соизволила выжать из себя следующее:

— В самом деле, Эльвира… Ты ж мне рассказывала…

Секретарша снова всплеснула ручками и бойко закудахтала:

— Господи, Господи, да разве я скрывала? Да разве меня о ней спрашивали?! Все, что знаю, как на духу…

После этого она как-то сразу успокоилась и уселась во второе кресло, на самый кончик, чтобы не попасть задом на свою кружевную салфетку. И подняла на меня зареванные глазки мышиного цвета. В глазах мелькнуло недоумение.

— В чем дело? — спросила я нервно.

— Что вы, что вы, — тут же испугалась Эльвира, — честное слово, ни в чем, просто мне лицо ваше показалось знакомым…

— Ближе к делу! — рявкнула я, никак не комментируя Эльвирино заявление.

— Ну, особо-то вроде и нечего рассказывать, — зачастила она. — Но женщина у него есть… то есть была… Я ее даже один раз видела, правда, мельком…

— Когда? — заинтересовалась наконец происходящим Танька.

— Кажется, в прошлую пятницу… Да, точно в пятницу, — кивнула Эльвира сама себе. — Я, помню, вышла с концерта, на пианиста Федорова ходила, в консерваторию… Обожаю классическую музыку! — Она жеманно закатила глаза. — Ну а напротив, как раз у сквера, смотрю, машина хозяйская…

— Серебристый «опель»? — быстро переспросила я.

— Ну да, она самая… А рядом — эта девица, на каблуках и с сигаретой… Ужасно вульгарная девица!..

— Описать можете? Поподробнее пожалуйста! — Я возблагодарила Бога, надоумившего меня читать на ночь детективы, где очень реалистично описываются различные способы ведения допросов. — Рост, цвет волос, особые приметы и одежда!

Эльвира тут же ужасно расстроилась и опять начала заламывать руки:

— Какие особые приметы я могла увидеть, если она спиной стояла? Вот на шефе, поскольку он сидел ко мне лицом, точно помню, был серый костюм и темный галстук. С искоркой… Я вначале его увидела, а уж потом ее…

— Ни за что не поверю, — внезапно развязно встряла Танька, — что ты на Вильку глазела, а не на его пассию… Ну?

— Так ведь я их только в последний момент увидела, когда уже почти дошла до них! — обиженно возопила Эльвира. — Я на нее-то и глянуть толком не успела, поймите, я под впечатлением классической музыки была, ничего вокруг не замечала…

— Ну хоть что-то ты заметила? — продолжала нахальничать Татьяна, вспомнив, должно быть, о своих баксах, уплаченных этой клуше за шпионаж.

— Конечно! — обиженно произнесла Эльвира. — Она выше меня, наверное, на целую голову… Брюнетка, волосы в узел собраны… вот тут… — Секретарша ткнула себя пальцем куда-то за спину, чуть ниже затылка. — И костюмчик фирменный… Розового цвета, с люрексом по низу пиджачка и юбочки… Худющая, как оглобля, из тех, что нынешним мужикам-извращенцам по вкусу.

— Про костюмчик еще раз, и подробнее. — У меня неожиданно снова подсел голос. Поскольку и про дамочку, и про костюмчик, и про серебристый «опель» я, как вы понимаете, уже слышала. Только совсем в другом месте, при других обстоятельствах и, главное, совсем в ином исполнении…

— Костюмчик действительно чудесный! — Впервые за время нашего визита на лице Эльвиры отразилось что-то похожее на оживление. — Я в дорогих вещах, между прочим, разбираюсь, у меня мама портнихой была, очень модной в свое время… Думаю, костюмчик не менее чем из Италии, ткань — просто чудо, мягонькая и вся по фигуре. И люрекса — совсем чуть-чуть, в самый раз — не то что турецкая дешевка…

Я поднялась со своего кресла и, кивнув Таньке, двинула в прихожую. То, что я услышала от Эльвиры… Словом, на такое везение я и рассчитывать не смела! Хотя вывод из услышанного напрашивался самый что ни на есть дичайший…

Уже на лестничной площадке в голову мне пришла еще одна мысль. Настолько важная и одновременно ужасная, что я, попросив Таньку меня подождать, вернулась и снова позвонила в секретаршину дверь.

— Вы что-нибудь забыли? — Она с растерянным видом отступила в сторону, поскольку я бесцеремонно вломилась назад в прихожую.

— Эля, — сказала я панибратски, — неужели вы меня действительно не узнали?

И поскольку секретарша в ужасе молчала, пришлось договаривать самой:

— Я же Лиза, первая Вилькина жена… Тихо-тихо, только не кудахтать! Я хочу вас предупредить: насчет этой девицы — никому ни звука! Иначе вас могут убить, одну уже пытались… За то, что видела их вместе!

И, не вслушиваясь в набор нечленораздельных звуков, полившихся из Эльвиры, я наконец покинула эту шкатулочную квартирку.

— Ну чего ты прицепилась к этому костюмчику? Лучше бы про внешность поподробнее расспросила! — нахально заявила Татьяна, едва мы оказались в машине.

— Да что ты говоришь?! — моментально взвилась я. — Что ж ты сама-то молчала, да еще за свои собственные деньги?!

— Чего, чего… — мрачно осела подружка. — Я ей теперь никто, а деньги за предыдущие доносы уплачены… Кто, кстати, тебя дернул за язык представляться следователем?..

— Теперь это никакого значения не имеет, — махнула я рукой. — Я ей все равно рассказала, кто я и зачем мы приходили.

— Ты что?! — взвизгнула Танька, подпрыгнув от неожиданности. — А если она в прокуратуру на нас настучит? Хочешь, чтобы папашка меня вообще в тюрьму посадил!

— Не визжи! — оборвала я Татьяну. — В отличие от тебя я знаю, что делаю: к твоему сведению, Эльвира располагает информацией, опасной для ее жизни… Да-да, я имею в виду именно костюмчик, расспросы о котором тебя возмутили!.. Короче, я ее предупредила, что одна такая же болтушка протрепалась про этот костюмчик и уже пострадала. Эльвира эта теперь скорее собственный язык откусит, чем кому-нибудь про него проколется…

Когда мы вернулись домой, под моей дверью с крайне обреченным видом и виноватыми глазами сидел не кто иной, как бывший телохранитель Федор Степанович, он же Фрэд для друзей…

Глава 20

Маски сброшены

Любочка Вышинская глубоко вздохнула и мгновенно, словно пробка из бутылки с шампанским, взмыла вверх. Необычайная легкость, с которой она это проделала, так же как и невесомость собственного естества, безмерно удивили Любочку. Настолько, что она даже не сразу догадалась оглядеться по сторонам, чтобы выяснить, куда это ее занесло… А когда поняла, где находится, удивилась еще больше.

Внизу, под Любочкиными ногами (если в этой ситуации вообще уместно было говорить о ногах), находилась довольно большая, заставленная какими-то сложными приборами комната. Двое мужчин в белых халатах и белых же шапочках стояли на самой ее середине, возле высокого металлического стола, на котором кто-то лежал. Доктора (а Любочка сразу сообразила, что это доктора) производили какие-то свои медицинские манипуляции с этим «кем-то» и на нее, неведомым образом взлетевшую к потолку и теперь там парившую, никакого внимания не обращали.

— Эй… — тихонечко окликнула их Любочка и отчего-то засмеялась. Ей вдруг стало весело и… необыкновенно хорошо, причем эта радость буквально переполняла и пропитывала все ее существо.

Доктора на Любочкино «эй» совершенно не прореагировали, и она подумала, что следовало бы подойти (или подлететь?) к ним поближе, может, тогда услышат. И, не успев подумать, тут же очутилась рядом с высоким столом и автоматически посмотрела, с кем это возятся тут врачи.

Некоторое время она вглядывалась, не веря самой себе, в неподвижное лицо девушки, лежавшей посреди комнаты. И наконец ахнула: дело в том, что там, опутанная какими-то проводами, идущими от различных медицинских приборов, и укрытая по грудь простыней, лежала… она сама! Любочка Вышинская собственной персоной, только без очков!

— Как же так?! — завопила Любочка. — Я же тут, вы слышите?! Тут!..

И для убедительности толкнула одного из докторов под локоть. Ни ее крика, ни толчка никто не услышал и не почувствовал, даже сама девушка. И тогда она вначале вспомнила, а потом поняла все.

Вспомнила она книгу знаменитого Моуди «Жизнь после жизни», а поняла очень простую вещь: оказывается, все, что там написано, вовсе не хитроумный рекламный прием докторишки, уставшего от безвестности и нехватки пациентов и денег. Оказывается, все это — на самом деле правда… И, осознав данную невероятную реальность бытия, Любочка по-настоящему испугалась.

Испугалась она сразу всего: того, что может так и не вернуться в пусть не самое красивое, но все же собственное, родное и привычное тело; того, что ее мама просто не переживет подобного несчастья и наверняка в данный момент уже рыдает где-нибудь неподалеку отсюда; наконец, того, что никаких сомнений в том, что Бог, Творец и Создатель всего земного есть, больше быть не могло. А следовательно, и ответ перед ним за все содеянное держать наверняка придется… И в этот момент какая-то теплая, необыкновенно нежная и приятная волна коснулась ее справа и она услышала чей-то ласковый то ли голос, то ли мысль:

— Не бойся, милая, ты непременно вернешься обратно, чуть позже… А теперь пойдем со мной…

И она пошла…

— Завтра, — сказал в этот момент один доктор другому, — я все же попробую электрошок… В работах Коллинберга приводятся прекрасные результаты в аналогичных случаях.

— Берете на себя всю ответственность? — хитрым голосом спросил его коллега. — Ну а если сердечко у девушки не выдержит, что тогда?..

— Выдержит! — сердито возразил первый. — А мы вот ей сейчас еще и капельницу поставим… Танечка!

Последнее восклицание было произнесено им уже в коридоре, в стройную спину медсестры, спешащей куда-то по своим делам.

— Да, Иван Константинович? — Девушка тут же круто развернулась и с почтением взглянула на профессора.

— Будьте любезны, капельницу пациентке Вышинской в реанимационную, будем готовить к электрошоку…

Сказать, что я была в шоке, — вновь означает не сказать ничего. Впрочем, насколько могу судить, остальные — и Танька, и сам Фрэд — тоже чувствовали себя не лучшим образом. Особенно Фрэд — вопреки тому, что имел наглость припереться сюда по собственной инициативе.

Увидев нас с Танькой, он мгновенно вскочил на ноги и издал какой-то не поддающийся дешифровке звук. После чего откашлялся и пролепетал:

— Ты… э-э-э… больничный лист забыла, так я принес…

— Разреши пройти! — первой пришла в себя Танька.

Телохранитель поспешно отступил в сторону, и я, воспользовавшись этим, быстренько отперла дверь и вошла в квартиру, остальные за мной.

— А ты куда? — попробовала воспрепятствовать Федору Степановичу Татьяна. — Давай справку и проваливай! Мы с вашим братом не якшаемся!..

— Да что ты говоришь? — разозлился Фрэд. — Ну, конечно, не якшаетесь! Вы за нашего брата только замуж выходите, причем за каждого по две сразу!.. Но со мной у тебя этот номер не пройдет, я к Лизе пришел, а ты тут вообще никто, вот и веди себя никак!

Надо сказать, что я в его мысль, столь прямо и грубо выраженную вслух, вникла не сразу… Да и кто бы на моем месте среагировал на подобное заявление должным образом?..

Мне в этот миг показалось, что в голове у меня не мозги, а какие-то медленно вращающиеся мельничные жернова… Потом жернова сделали кое-как полный оборот вокруг оси, а вслед за ними и я круто развернулась к своему бывшему телохранителю и попросила:

— Немедленно объясни, что ты имел в виду?

В ответ Фрэд вдруг вспыхнул до корней волос, насупился, но, вместо того чтобы выполнить мою просьбу, спросил сам:

— А… ты разве ничего не знала?..

— Что я должна была знать?! — Я наконец не выдержала и заорала, совершенно позабыв о том, что мне следует беречь горло.

— Лиза, не кричи! — страдальчески сморщился Федор. — Я хочу сказать, что Вильям — один из нас, из тех, с кем вы якобы не якшаетесь… Во всяком случае, до недавнего времени он был одним из нас… Сейчас — не знаю…

И Федор горестно опустил голову…

Судя по воплю, который вслед за этим издала Танька, ее это сообщение потрясло сильнее, чем меня.

— Врешь!!! — заорала подружка. — Не может быть, чтобы он был ментом… Врешь, врешь, врешь!.. Вот сволочь, вот скотина, а как ловко притворялся-то, а? Лиза, Ли-изочка!..

И Татьяна бурно разрыдалась, упав в мое любимое кресло, поскольку наша примечательная беседа произошла на кухне. Разумеется, и Варька не пожелала остаться в стороне от таких громоподобных событий и, пристроившись рядом с Танькой, начала свою партию с большим энтузиазмом. Схватив предателя Фрэда за руку, я потащила его в гостиную, оставив Татьяну рыдать на кухне в одиночестве.

— А теперь, — произнесла я буквально ошарашенному Фрэду, — ты сядешь и выложишь все. С самого начала. Как про Вильку, так и про себя! Словом, давай…

— Собственно говоря, историй не две, а почти одна… Я Вильку с десяти лет знаю… В одном детдоме росли. И дружили. И в армию в один день призывались…

— Служили два товарища называется! — не выдержала и съязвила я, изо всех сил стараясь не поддаться тому, что в этот момент чувствовала. Ведь если Вилька и впрямь никакой не бизнесмен, а на самом деле фээсбэшник, то чрезвычайно быстро, да еще по собственной инициативе расколовшийся Фрэд на его фоне — сущий ангел, хоть и из той же самой организации… — Ну?! — сказала я вслух суровым голосом, именно в этот момент ни с того ни с сего почувствовав, что хотя бы над одним из попадающихся на жизненном пути мужиков какую-то власть я имею. А именно — над тем, что сидит сейчас передо мной и старательно отводит в сторону глаза, как нашкодивший первоклассник…

Фрэд вздохнул и приступил к своему нелегкому повествованию.

— Короче, — сказал он, — в последние несколько лет ваш славный город очень отличился по части распространения наркотиков и превратился в настоящий перевалочный пункт для целой сети наркодилеров…

— Это и без тебя известно! — поторопила я бывшего телохранителя. — Меня суть интересует, а не тонкости вашей статистики и вашей же службы… Ну?!

— Если ты под сутью имеешь в виду нас с Вилькой…

— Исключительно Вильку! Сдался ты мне… — слегка покривила я душой, а Фрэд, прежде чем продолжить, некоторое время обиженно сопел. Потом он поборол обиду и продолжил:

— Вильям получил задание внедриться в эту проклятую «Пипсу», поскольку было установлено, что основная наркота каким-то образом проходит через нее и только потом по определенным маршрутам растекается в ближайшие регионы… А вот каким образом это происходит, никто не знал. Ему и предстояло это выяснить. Мы же разрабатывали и осуществляли операцию и должны были подключиться к нему после полного выяснения обстоятельств…

На этом месте я его прервала:

— Женитьба на мне… ну или на ком-нибудь тоже входила в его задание?

— Ты с ума сошла! — отчего-то возмутился Фрэд. — Мы что, по-твоему, не люди, что ли?.. Хотя, конечно, женитьба была очень кстати, если иметь в виду внешнюю сторону… Некстати был развод и второй брак, хотя никто в его личные дела не вмешивался… Дело не в этом!

— А в чем?

— В том, что с какого-то момента у наших… словом, у людей, ответственных за операцию, стало складываться впечатление, что Вильям по каким-то причинам придерживает необходимую информацию… Я… Ну, словом, я с пеной у рта доказывал, что если это и так, значит, у Вильки есть веские причины, чтобы… чтобы…

— Короче, — перебила я Фрэда, — теперь, когда он исчез, оставив вместо себя на память близким людям труп наркокурьера, именно по этой причине к нам послали именно тебя… А ты и поверил, что Вилька виновен, а не убит этими самыми нароко-подонками… Тоже мне, друг детства, товарищ по службе!..

Я с отвращением посмотрела на Федора, начавшего под моим взглядом медленно багроветь.

— Кто тебе это сказал? — спросил он глухим голосом. — Что я вот так, на пустом месте это придумал? Нет! Даже когда трупы посыпались, как град из тучи…

Он еще помолчал. Молчала и я, потихонечку перебирая в памяти все, случившееся за последние дни, и тщетно пытаясь найти хоть какой-то, пусть самый завалящий и малюсенький, фактик в Вилькину защиту… Молчание снова нарушил Фрэд.

— Ты хоть приблизительно представляешь, — спросил он, — какие бабки там у них крутятся? В частности, какую сумму мог иметь при себе этот курьер?..

— Да ведь Вилька и так жил не бедно! — возразила я. — И он никогда в жизни не был жадным, наоборот! Он был очень и очень щедрым!..

— Это он здесь жил не бедно, — мрачно бросил Фрэд. — И, между прочим, по всем своим расходам-доходам систематически предоставлял отчеты в организацию…

— Ты… Что ты хочешь сказать? — встрепенулась я. — Что, и когда квартиру эту покупал и потом на меня ее переписал после развода… Что, тоже предоставлял?!

— Да не волнуйся ты так! — сочувственно посмотрел на меня Фрэд. — Думаю, начальство разберется, они же не монстры какие-нибудь! Оставят тебе эту квартиру, тем более что свою прежнюю ты же, если память мне не изменяет, государству сдала?

Я невольно издала стон: кто бы мог подумать, что я, тихо-мирно живущая со своей Варькой все эти годы, опять же все эти годы была предметом самого живого интереса столь серьезной, да еще базирующейся непосредственно в столице, организации?! Что каждый мой шаг, оказывается, известен не где-нибудь, а на Лубянке?!

— И что ты еще обо мне знаешь? — спросила я этого шпиона, испытывая в душе настоящую ненависть. Фрэд от такого напора даже слегка побледнел.

— Лиза, — сказал он жалобно, — ну зачем ты так?.. Ничего плохого я о тебе не знаю и раньше ничего плохого не знал! А когда увидел тебя… когда… Словом, когда ты грохнулась в универсаме, я… я… Короче, ты… Ты же не думаешь, что я это из-за задания своего согласился тебя охранять?..

— Да я просто в этом уверена! — воскликнула я злобно, но при этом в душе у меня что-то дрогнуло и запело, но я этот порыв быстренько приглушила. — Серая «Волга» с желтой фарой и вмятиной чья была? Та, что за нами в Куницыно хвостарила?! Твоя? Признавайся, кто был за рулем — ты?!

— «Волга» местная, ребята здешние предоставили, потому что мой «москвичонок» профилактики небольшой потребовал. А за рулем и правда был я… — признался этот негодяй, а я снова застонала, поскольку вспомнила, свидетелем какой именно сцены оказался водитель «Волги» в Куницыне. Вслед за этим я вспомнила, как удачно этот самый водитель спустя парочку часов притворялся, что ни о какой нашей с Танькой поездке к ведьме Шурочке и знать не знает, и снова впала в ярость.

— Говорят, — сказала я мстительным голосом, — что в России у вас работают только те, у кого не хватает способностей шпионить за рубежом!

Но вопреки ожиданиям, не только убийственного, но вообще никакого впечатления на Фрэда мой выпад не произвел. Он усмехнулся и посмотрел на меня почему-то ласково:

— Ты, Лиз, по-моему, путаешь ФСБ и ГРУ… Мы же не внешняя разведка и никакого отношения к шпионажу не имеем.

— Да? — удивилась я и мгновенно задумалась над тем, как, оказывается, вредно для общего развития работать в неполитизированной газете, а остальные даже не читать… — Все! — сказала я. — Больше нам с тобой говорить не о чем и незачем, а мне к тому же давным-давно пора быть в редакции!

— То есть? — Фрэд тоже поднялся. — Я же тебе больничный лист принес… Нет-нет, не вздумай никуда уходить, это по-прежнему опасно.

— Плевала я на твои больничные листы! — прошипела я. — Что касается опасности, то куда вреднее пригревать на груди таких питонов, как ты… Да и Вилька твой, если все правда, получается ничем не лучше!

И я, совершенно того не желая, заплакала. Наверное, потому, что впервые за все время, прошедшее со знакомства с моим бывшим мужем, позволила себе сказать о нем гадость…

— Ну-ну… — забормотал мой шпион, — ну-ну…

Словно ничто не омрачало наши отношения с того момента, как я упала в его объятия и наняла телохранителем.

Подобная беззаветность, если хотите, даже вызывает что-то похожее на умиление, тем более если речь идет о таком отходчивом характере, с каким имела несчастье родиться я.

— Если ты действительно так за меня боишься, — буркнула я, вытирая слезы, — можешь проводить… или отвезти… Но в редакцию я все равно пойду. Мне надо!..

Конечно, Фрэд только и ждал этого момента и тут же с готовностью кинулся вперед, приговаривая, что ни за что и никуда меня одну не отпустит, пока операция по взятию Желудка и его братков не будет завершена, о чем ему местные коллеги сообщат немедленно! Про Вильку он на этот раз не сказал ни слова.

Танька, так и просидевшая все это время на кухне в глубоком горе и печали, уже не рыдала, а, к моему изумлению, обнималась с Варькой, да еще уложив ее к себе на колени. Впрочем, я ее, кажется, тоже основательно изумила: обнаружив, что мы с Фрэдом вполне мирно и дружно собрались куда-то вдвоем, она прошипела:

— Лизка, ты что?! Ты его что, простила? Этого… этого…

Пока Татьяна пыталась подобрать нужное слово, я воспользовалась паузой.

— Мы уходим! — подтвердила я ее страшную догадку. — Тебе что-то не нравится?

— Не что-то, а он! — взвизгнула она, указывая на Фрэда подбородком и все еще не придумав, как бы его похлеще определить.

— Очень жаль, но хозяйка здесь пока что я! — резко оборвала я Таньку.

— Ты что, забыла… — начала моя дурища выдавать наши секреты.

— Заткнись! — прервала я подружку во второй раз подряд, и она замолчала. Видимо, сообразила, что в случае нашей ссоры ей придется, скорее всего, ночевать на улице: ее папашка свои угрозы на ветер не бросал и осуществлял их, как правило, в самые сжатые сроки.

Таким образом, мы с тихо торжествующим Федором Степановичем покинули квартиру, относительно благополучно выбравшись из зоны конфликта. Дело в том, что, несмотря на отходчивый характер, я и не думала делиться со своим вновь обретенным телохранителем сведениями, полученными от секретарши, и вообще рассказывать о походе к Эльвире. Причин у меня для этого было целых две.

Во-первых, я по-прежнему отчаянно жаждала добраться до Вильки не только чтобы убедиться, что он жив. Узнав о нем столько интересного, мне безумно хотелось посмотреть в его прекрасные глаза.

Во-вторых, слишком многое в истории с серебристым «опелем», принадлежавшем нашему мужу (точнее, как выяснилось, ФСБ), было как-то не так… Ведь по всему выходило, что Вилькиной любовницей, также виновницей его исчезновения и появления первого трупа, была наша во всех отношениях невинная Ниночка… Представить ее в качестве Вилькиной не только любовницы, но даже просто знакомой было совершенно невозможно! И уж тем более трудно было себе представить Ниночку убийцей, шарахающей по голове Вышинскую. Вышинскую, которую очень многим и не раз по этой самой голове хотелось в свое время шарахнуть…

Самое главное — Ниночка никогда в жизни не курила, хотя все остальное, включая прическу, довольно точно описанную Эльвирой, не говоря о прекрасно известном мне костюмчике, совпадало… Получалось, что наша наивная с виду секретарша страдает раздвоением личности… Или что у нее имеется сестра-близнец с диаметрально противоположным характером… Именно это последнее обстоятельство я и намеревалась выяснить в первую очередь. Потому что ничем иным объяснить эпизод с «опелем», который твердо засвидетельствовали сразу два совершенно незнакомых друг с другом человека, не могла.

Глава 21

Страсти накаляются

Похоронное настроение, царившее в нашей редакции, бросалось в глаза прямо с порога. Оглядев лица своих коллег, я искренне поразилась: никогда в жизни не подумала бы, что Любочку Вышинскую здесь любят до такой степени!

Допустим, Лариска продолжала радовать окружающих бледно-зеленым цветом лица потому, что все еще не отошла от отравления. Но остальные?! Даже вечно веселый Василий и легкомысленный Сашка сидели с вытянутыми физиономиями и решительно ничего не делали! Более того — Соколов даже не пил свое пиво… А уж Ниночка… На ее милой мордашке отчетливо проступали следы недавних слез. Увидев меня, она возбужденно всплеснула руками и воскликнула:

— Ой, Лизочка, дорогая, ты представляешь?.. Уже вторые сутки пьет… Что делать — никто не знает!

Вначале я подумала, что Вышинская пришла в себя и начала пить… Ну и есть, наверное, тоже. И уже хотела уточнить, зачем в этой связи следует что-то делать, как мое заблуждение было разбито в пух и прах грохотом, раздавшимся из Эфроимова кабинета. Женщины вздрогнули, мужчины переглянулись.

— Что у вас тут опять происходит? — спросила наконец я.

— Эфроим запил, — уныло сообщил ответсек Василий. И я тут же поняла, почему он, возможно впервые на моей памяти, ничем не занят. Без Эфроимовой визы типография наши полосы в набор не принимала. Следовательно, под угрозой находился выпуск очередного номера… Обычно Эфроимчик свои загулы устраивал исключительно по выходным и всегда территориально как можно дальше от редакции. Неужели… Я вопросительно посмотрела на дверь его кабинета, а потом на Василия, который мне кивнул.

— Вот именно! — сказал он. — Настоящий запой, да еще на рабочем месте!

Тут все заговорили враз, исключая Ларку, неодобрительно поглядывающую на коллег и почему-то на меня тоже. И постепенно у меня нарисовалась следующая картина произошедшего в мое отсутствие.

Потрясенный тем, что, несмотря на абсолютно неполитизированное направление его газеты, самая грозная организация из всех, представляющих Закон и Правопорядок, впервые в жизни проявила к Эфроиму интерес, он решил залить это потрясение водкой. Что и сделал сразу, как только милиция и иже с ними очистили нашу контору, а Любочку увезли в больницу. Самого Эфроима, наоборот, привезли сюда, вынув из постели, приблизительно за два часа до нашего с Фрэдом ухода: это я хоть и смутно, но еще помнила сама.

Дурное дело, как говорится, нехитрое, а что касается водки, то взаимоотношения с ней легче начать, чем завершить. И все же, по словам коллег, Эфроимчик был еще почти что в полном порядке и даже намеревался подписать наконец давно готовые полосы «Параллельных миров», когда сюда заявилась с кошмарным скандалом Вышинская-мамочка… Скандалила она долго, громко, со вкусом и большим знанием дела, обвиняя Эфроима в убийстве ее дочери. И грозилась писать повсюду — от городских и столичных газет до все той же ФСБ, какой Эфроим подлец, убийца и бандит. До тех пор, пока правда не восторжествует, а ее невинно пострадавшая за чужие преступления дочь не будет отомщена!..

В довершение всех оскорблений и угроз мамаша Вышинская пообещала «сгноить Эфроима Каца заживо» и с позором изгнать из нашего славного города… В итоге полосы остались неподписанными, а сам Эфроим, судя по грохоту, только что раздавшемуся из кабинета, допился до полной невозможности не то что стоять, но даже сидеть…

— Ну и чего ж вы тут ждете? — возмутилась я. — А если он ударится обо что-нибудь?!

Опыт последних дней подсказывал мне, что от жизни лучше всего заранее ждать самого ужасного, тогда будет хоть какой-то шанс с ней побороться.

— Скажешь тоже, — буркнул Коршун. — Мы его еще час назад на диван уложили, он со стула-то еще тогда грохнулся…

— Ты что, думаешь, с дивана мягче падать? — подивилась я его жестокосердию.

Мужикам, видимо, стало стыдно, и, одновременно вздохнув, они двинулись в кабинет.

Там они пробыли довольно долго, видимо, совещались.

— Вот что, девушки, — сказал Коршун, выходя из кабинета главного редактора, — вы как хотите, а я думаю, что делать нам тут сегодня больше нечего… Поднимать Эфроима с пола мы не стали, просто устроили поудобнее… Зато больше ему падать некуда. А мы, пожалуй, пойдем… Чего тут сидеть-то?..

— Да вы что?! — почти зарыдала Ниночка. — Вы что — так вот и хотите его тут бросить? И… и нас вместе с ним? Вот свиньи!..

— Но-но… — зашипел Коршун. — Нашла свиней… Ты бы лучше на своего любимого начальника пошла взглянула… А вас никто не бросает, можете тоже идти по домам. С Эфроимом ничего не случится, проспится, протрезвеет и тоже домой пойдет… Что ему тут делать, если он все свои полугодовые запасы уже вылакал?

— Мы не свиньи, — поддержал Коршуна Сашка Соколов. — Если хочешь знать, лично я ему для поправки, когда проснется, банку «Гиннеса» рядом с правой рукой оставил…

Ниночка все-таки кинулась в слезы, от жалости то ли к шефу, то ли к себе. А я, не обращая больше внимания на мужиков, кинулась утешать Ниночку. Потому что вспомнила наконец, зачем сюда приехала. И что Ниночка мне нужна не плачущая, а вполне дееспособная. Во всяком случае, способная поговорить на интересующую меня тему…

Что меня удивило, так это то, что моя Ларка продолжала держать молчаливый нейтралитет, словно все происходящее ее решительно не касалось. И это — с учетом того, что та же Ниночка, которая в данный момент лила слезы, относилась к моей подружке с восторженным обожанием. Для нее Лариска была чем-то вроде идеала и образца для подражания. Наша секретарша, блондиночка от природы, даже выкрасила волосы в темный цвет, дабы оказаться как можно ближе к своему образцу. Так что можно представить, сколько радости ей доставил этот дареный роковой костюм, внезапно оказавшийся в центре событий…

Обнаружив, что ласковые увещевания на нее совершенно не действуют, я сменила тактику.

— Немедленно прекрати выть! — рявкнула я хамским голосом.

Ниночка тут же сжалась в комок и всхлипнула вслух:

— Хорошо тебе говорить, у вас у всех рабочий день ненормированный! Захотели — и ушли! А я?

— Что ты?

— А я сиди тут, как наказанная, до восемнадцати часов, вот что я! С-с… с ним!

И она в отчаянии ткнула пальчиком в дверь Эфроимова кабинета.

— Вот он очухается, увидит, что меня нет, и что?

— И что? — переспросила я.

— И уволит, вот что! На что мы тогда с мамой жить будем?!

Увидев, что Ниночкино личико вновь складывается в слезную гримаску, я быстренько сориентировалась:

— А разве твоя сестра не работает?

Гримаска тут же разгладилась, и на меня уставились два наивных голубых глаза, переполненных вместо слез удивлением:

— Какая сестра?

Удивление было неподдельным, в чем я могла поклясться даже на Библии. Но, как говорится, сказавший «А» должен вслед за этим произнести и «Б», и далее весь алфавит по порядку.

— Как это — «какая»? Та, которую бедная Любочка видела вечером в пятницу. У консерватории, после концерта, рядом с серебристым «опелем», в твоем костюме… Или это была ты сама? — прищурилась я как можно более демонически.

— Да ты что?! — Ниночкины слезы немедленно высохли, судя по всему, от возмущения. — Вы, по-моему, все сегодня сошли с ума, и вас лечить надо!.. Нет у меня никакой сестры, я у мамы одна-единственная… Единственная надежда и опора!..

Вспомнив об этом, она снова скривила губки, чтобы порыдать над своей горькой судьбой, но я не позволила.

— А если это так, значит, у консерватории после концерта Федорова была ты! — выразила я уверенность, которой на самом деле совершенно не испытывала.

Ниночкины слезы опять высохли:

— Какого еще Федорова? Не знаю я никакого Федорова и в консерватории не была ни разу в жизни!! Ты что?!

— И в эту пятницу после одиннадцати вечера тоже? — уточнила я язвительным голосом. — И ни с кем там не встречалась, и… и сигарету при этом не курила?!

В Ниночкиных глазах мелькнул страх. Но, к сожалению, вовсе не от того, что ее с кем-то спутали. Судя по всему, она уверилась окончательно в своем предположении о том, что нам, во всяком случае мне, необходим психиатр.

— Успокойся, Лизочка, — пролепетала она, — честное слово, клянусь тебе чем хочешь, бедной Любочке что-то привиделось… Мама ни за что бы меня в такую поздноту не выпустила на улицу, она меня после девяти вечера вообще никуда не пускает, даже к соседке!.. Да и зачем мне консерватория? Сама подумай, зачем? Я «Битлз» люблю… Лизочка, тебе и правда уж лучше бы домой пойти, ты столько пережила, устала, наверное…

— Вот что. — Ларка ожила так внезапно, что мы с Ниночкой обе вздрогнули. Особенно вздрогнула я, потому что, повернувшись к своей подруге, я еще и наткнулась на ее взгляд, преисполненный такого возмущения и даже злости, что тут же забыла, что именно хотела сказать Ниночке в ответ на ее лепет. — Вот что, — повторила Лариска железным голосом, совершенно не сочетающимся с ее болезненным видом. — Немедленно оставь ее в покое, поняла?! Можно подумать, что на весь наш благословенный городишко один-единственный серебристый «опель» и всего два итальянских костюма… Отвяжись от нее!..

Последнее она буквально уже выкрикнула. И, честное слово, это был первый случай за всю историю нашей дружбы, когда Лариса так со мной разговаривала… Конечно, я могла бы возразить ей, сказав, что не одна Любочка, а целых две свидетельницы способны подтвердить, что «опель» был именно Вилькин, что обе совершенно идентично описали внешность его собеседницы. И что одна из них еще и видела за рулем именно нашего с Танькой мужа, а не кого-нибудь другого. Но обида, вспыхнувшая в моей душе в ответ на этот совершенно незаслуженный тон, заставила меня молчать. Я почему-то, почувствовав приближение неожиданных слез, выскочила из редакции, вместо того чтобы взять себя в руки и продолжить начатый разговор.

«Ни за что не позвоню ей первая, — думала я, хлопая дверью особняка. — Ни за что! Раз ей эта дурочка дороже меня, вот пусть сама с ней и нянчится…»

Кто бы мог подумать, что Ларка такая ханжа! Ведь она больше всех не любила Ниночку… Нет, как вам это нравится? Плюнуть на нашу многолетнюю верную дружбу ради этой… этой…

Очевидно, последнюю фразу я произнесла вслух, потому что Фрэд, терпеливо поджидавший меня на крыльце особняка, сразу спросил:

— Что случилось, Лизочка? Тебя кто-то обидел? — Весь его вид столь красноречиво свидетельствовал о немедленном желании и боевой готовности отстаивать мою честь, что у меня в душе снова что-то попыталось запеть… Я сделала вид, что ничего не произошло. И довольно сухо бросила:

— Ты уверен, что тебя касаются мои личные обиды?

— Да! — кивнул телохранитель. — Тем более что в нынешних обстоятельствах решать самостоятельно, что именно у тебя личное, а что — нет, опасно для твоей жизни… Так что выкладывай!

Пока мы садились в машину, я обдумывала слова Федора Степановича и решала: рассказывать или нет ему про Ниночку? Ведь если я это сделаю, придется признаваться и насчет похода к Вилькиной секретарше… А тогда мое стремление первой встретиться с нашим мужем наверняка обречено на неудачу. Нельзя забывать, кто именно Фрэд на самом деле!

С другой стороны, я совершенно не представляла, что мне делать дальше, особенно учитывая то, что Фрэд снова начал за мной повсюду таскаться и вряд ли у меня есть хотя бы один-единственный шанс от него увильнуть.

Разумеется, мои внутренние колебания не ускользнули от внимания телохранителя, и теперь весь его вид выражал ожидание, когда же я наконец заговорю и поделюсь своими обидами. А поскольку делать это я не спешила, он снова заговорил сам.

— Ты забываешь, — тихо сказал проницательный Фрэд, — что Вилька мой самый близкий и самый давний друг… Думаешь, мне самому не хочется отыскать его раньше остальных, чтобы посмотреть ему в глаза?.. Да, я представляю здесь организацию, но служба — службой, а дружба — дружбой, и кто сказал, что первое важнее второго?..

— Откуда ты… Как ты догадался?! — Моему изумлению не было предела.

— Что ты вознамерилась отыскать Вильку раньше всех? — усмехнулся он. — Не бойся, я не ясновидящий, просто я… ну, я сужу о тебе по себе… Я же вижу, как ты к нему относишься…

На этом месте телохранитель почему-то загрустил и отвел глаза.

— Как? — поинтересовалась я, с трудом сдерживая желание улыбнуться — такой красноречивый был у Фрэда вид. Неужели он действительно в меня влюбился и его навязчивость продиктована совсем не служебным рвением?

То, что до этого негромко пело в моей душе, начало исполнять настоящую арию.

— Ясное дело как, — мрачно пробормотал он. — За версту видно, что коли так переживаешь, значит, любишь… И это после всего, что он с тобой отчебучил…

Фрэд прерывисто вздохнул и отвернулся, а я наконец не выдержала и расхохоталась. Не то чтобы он сказал что-нибудь смешное, а от радости, которая в последнее время стала такой редкой гостьей.

— Все-таки мужчины — страшно испорченный народ! — выдала я на вопрошающий взгляд Фрэда. — Ну почему любое проявление человечности вы всегда трактуете однозначно?.. Вот ты сам только что сказал, что хочешь первым посмотреть Вильке в глаза, но это же не значит, что ты в него влюблен?!

— У меня нормальная ориентация! — вспыхнул телохранитель. — Нашла, тоже мне, с кем сравниваться… Я его как друга люблю!

— А мне, значит, по-твоему, чувство дружбы не свойственно?!

Фрэд посмотрел на меня с сомнением и ничего не сказал.

— Ладно, — сдалась я, — чтобы ты не сомневался, так и быть, расскажу тебе последний секрет, который находится у меня за душой… Честное слово, последний!

И я рассказала ему про поход к Эльвире.

Поразительно, как молниеносно мой телохранитель переключался с личного! Едва я начала говорить, как от его огорченного вида и следа не осталось, а в глазах вспыхнул огонек. И разумеется, вопросы, уточняющие буквально каждую деталь моего повествования, посыпались тут же — как горох из дырявого мешка. Жалеть о том, что я дала волю своему болтливому языку, было поздно, да и некогда.

— Едем, — сказал Фрэд и завел «москвичонок».

— К Эльвире? — на всякий случай уточнила я, нисколько не сомневаясь в ответе.

— Нет! — в очередной раз удивил меня телохранитель. — В больницу к вашей Вышинской. Сегодня утром ей сделали электрошок, и она пришла в себя…

— Откуда ты знаешь? — поразилась я. — На тебя что, курьер какой-нибудь из местных фээсбэшников работает или все-таки ты ясновидец? Ты ж меня все это время на крыльце ждал!

Фрэд ухмыльнулся и, ни слова не говоря, достал из-за пазухи маленький и красивый мобильный телефон.

— Вот кто на меня работает, — продолжал улыбаться он. — И ребята помогают, информацию подкидывают.

И словно подтверждая его слова, телефон зазвонил прямо в его руках. Фрэд некоторое время слушал чей-то неразборчивый, к сожалению, голос. А потом приказал:

— Начинайте без меня, подъеду позже… Все, конец связи!

Это «конец связи» звучало просто обалденно! И я почувствовала что-то похожее на гордость за себя — вот, оказывается, какой у меня серьезный и важный телохранитель! Но долго гордиться было некогда, потому что Федор Степанович уже завел «москвичонок» и начал его разворачивать в сторону центра, в глубине которого располагалась Первая городская больница.

Прежде чем мы поехали, Федор уже в который за последнее время раз задал мне кучу вопросов про роковой костюмчик — на мой взгляд, совершенно бессмысленных и абсолютно бесполезных.

— Расскажи-ка еще раз, как получилось, что костюмов у твоей Ларисы оказалось два, — попросил он.

— Да какая разница? — удивилась я, но, вспомнив, какой Фрэд приставучий, тут же сдалась. — Ну, эти костюмы продавали в бутике, который в центре, там они дорогие были. А кто-то, видимо, сумел своровать несколько штук и куда дешевле продавал по организациям, в том числе в университете… Шурочка увидела и купила Ларке, а Ларка в это время купила такой же в бутике… Я помню, она еще денег добирала, потому что с собой у нее мало было. И Эфроимчик ей на пару дней занял. Он только ей занимал, и еще Вышинской иногда в счет зарплаты выдавал, если просила… Вышинская у него блатная какая-то, а Ларка просто умеет себя поставить: не помню, чтобы ей когда-нибудь кто-нибудь в чем-нибудь отказал…

— И что, — нетерпеливо перебил меня Фрэд, — абсолютно одинаковые? Совсем-совсем?

— Абсолютно! — подтвердила я. — Совсем-совсем. Конечно, если не считать цвета.

— Что-о?! — «Москвичонок» дернулся и заглох на повороте. А вместе с ним дернулась я, довольно сильно стукнувшись о панель. И, конечно, тут же разозлилась:

— Сумасшедший! Ты что, решил меня доконать?! Я и так после проклятого кактуса едва живая, так теперь еще хочешь, чтобы я полголовы себе снесла?!

— Цыц! — рявкнул распоясавшийся в один миг телохранитель. — Ты ж только что говорила, они абсолютно одинаковые!

— Я и сейчас то же самое говорю, — обиделась я. — По фасону одинаковые, что тут непонятного?! И нечего на меня цыцкать!..

— О, женщины… — простонал Фрэд, хватаясь за голову.

— Да что случилось-то? — забеспокоилась я. — Чего ты разорался?..

Отчего-то Федору Степановичу понадобилась небольшая пауза перед тем, как взять себя в руки и спокойно продолжить наш разговор.

— Ну ладно, — сказал он в итоге. — В конце концов, ты не виновата… Какого цвета был второй костюм? Это-то ты хоть знаешь? Можешь сказать?

— Еще сомневается! — обиделась я. — Один, который видели на Ниночке или, может, на ее двойнике… то есть двойняшке, розовый. А себе Ларка оставила голубой.

— Ты это точно знаешь?

— Точно! Ларка сама говорила, и не раз, что розовый цвет ее бледнит… Наверняка голубой она оставила себе.

— О, женщины… — снова застонал Фрэд. — Наверняка — это твое предположение или ты видела собственными глазами, как она давала поносить Ниночке розовый?!

— Это точное предположение! — разозлилась я. А потом неохотно призналась, что собственными глазами процесс дарения костюма не видела, поскольку как раз на другой день после двойной покупки Ларки и Шурочки Эфроим услал меня на интервью.

На этот раз Федор Степанович мне ничего не ответил. И мы наконец завелись во второй раз и поехали в больницу к Любочке.

Глава 22

Показания Любочки Вышинской

Любочка Вышинская открыла глаза, оглядела залитую ярким солнцем палату и улыбнулась. И не только от переполнявшего ее счастья по поводу возвращения в реальность, а главное, в собственное, родное и близкое, тело. Этому Любочка порадовалась в полной мере еще несколько часов назад, сразу после электрошока, давшего, как и надеялся профессор, очень хорошие результаты.

Сейчас же девушка радовалась совсем другим вещам: открывшаяся ей тайна бытия в полном смысле слова перевернула Любочке душу и жизнь, к которой она вернулась, кажется, совсем другим человеком…

В этот момент дверь палаты распахнулась и на пороге возник ее спаситель, профессор Иван Константинович.

— Ну-с, — улыбнулся профессор, — вижу, у нас все в полном порядке?

Любочка тоже улыбнулась и осторожно кивнула головой: травма, полученная от неизвестного убийцы, пока что давала о себе знать, и даже легкий кивок заставил ее поморщиться от боли.

— Осторожнее, деточка, — нахмурился тут же Иван Константинович. — Мне хотелось взглянуть на вас, прежде чем впустить посетителей…

— Мама? — тихо поинтересовалась девушка. — Неужели она успела сходить домой и вернуться?

Дело в том, что Ирина Львовна покинула палату своей дочери, возле которой преданно и верно прорыдала все это время, отлучившись всего один раз в целях мщения Эфроимчику, не больше часа назад.

— В том-то и дело, что нет, — пояснил профессор. — К вам изо всех сил рвется следователь… Кажется, по особо важным, а я совсем не уверен… Да, и с ним — девушка, та, что вас нашла и…

— …и спасла, — завершила за профессора Любочка. — Пожалуйста, профессор, я так хочу увидеть Лизу! Это Лизочка Голубева…

— Ну хорошо, — сдался Иван Константинович. — Но только недолго, долго вам нельзя! Скажем, минут десять — от силы… Вы слышали, господа?

Последнее он сказал куда-то за собственную спину, повернув голову в сторону коридора. И тут же, еще раз улыбнувшись Любочке, отступил в сторону, пропуская в палату Лизу Голубеву с невероятно встревоженным и каким-то крайне горестным выражением лица и встрепанными волосами. А вместе с ней того самого идеального блондина, который заезжал за Голубевой в редакцию в последний день старой Любочкиной жизни.

Опознав блондинистого красавца, Любочка Вышинская тут же вспыхнула и попыталась натянуть одеяло выше подбородка, на котором, как она уже успела выяснить, красовался желто-фиолетовый синяк, полученный ею при падении. И очень пожалела о том, что успела надеть свои очки: без очков, считала Любочка, она выглядит куда привлекательнее…

— Привет! — сказала Голубева и, пройдя в палату первой, тут же заняла единственный стул для посетителей, стоявший в ногах у больной.

— Здравствуйте, — вежливо произнес красавец и встал за Лизиной спиной.

— Ты… как? — неуверенно спросила Голубева и с опаской посмотрела на коллегу. — Мы тут тебе фрукты принесли и колбасу, но нянечка внизу говорит, что пока нельзя.

— Все в порядке. — Любочка улыбнулась несвойственной ей прежде мягкой улыбкой, вспомнив, что перед ней ее спасительница. — Ты спасла мне жизнь, Лиза, мы с мамой тебе очень благодарны. Да что там говорить…

В глазах Голубевой мелькнуло неподдельное удивление, и она уставилась на Вышинскую с новым интересом. Но сказать ничего не успела, потому что заговорил Фрэд. И Любочка вспомнила, что он, как это ни удивительно, и есть следователь по особо важным делам. Интересные у Лизы знакомые, ничего не скажешь…

— Девочки, — произнес следователь, — у нас совсем мало времени. — И переключился на одну Любу. — Вы в состоянии ответить на несколько вопросов?

— Да… — Девушка снова хотела кивнуть, но вовремя вспомнила про травму. — Только я, честное слово, не видела, кто это сделал… Только шорох слышала. — И, подумав, добавила, чтобы избавить красавца от лишних вопросов: — И у меня нет решительно никаких предположений, потому что совсем нет врагов…

Следователь почему-то улыбнулся и продолжил:

— Мои вопросы совсем не по нападению, этим занимаются другие люди… Скажите, ваша коллега Лариса, кажется, продала недавно итальянский костюм секретарю редакции… Тот самый, в котором вы позднее, в прошлую пятницу, видели Нину у консерватории, возле серебристого «опеля»… Я правильно излагаю?

Но лицо Любочки Вышинской, точнее, выражение полного непонимания и изумления, проступившее сквозь синяки, расползавшиеся из-под похожей на тюрбан повязки, свидетельствовало как раз об обратном!

— Ниночку? Возле «опеля»?.. Господи, при чем тут Ниночка?.. Это была не Ниночка, а…

Эффект, произведенный Любочкиными словами, наверное, не взялась бы спрогнозировать ни одна из ясновидящих, размещавших свою рекламу в «Параллельных мирах», возможно, за исключением легендарной Александрины…

Красавец следователь не успел задать свой следующий неожиданный вопрос, как вдруг лицо Лизы Голубевой буквально исказила маска неподдельного ужаса, и, вскочив на ноги, она ни с того ни с сего грохнулась на колени возле изголовья Любочкиной кровати…

— Люба… Любочка, — пролепетала в каком-то совершенно непонятном порыве отчаяния Лиза. — Скажи, скажи мне, пожалуйста, скажи правду: Ларка что, продала Ниночке голубой костюм?.. Голубой, да?! Я знаю, она в редакции ей отдавала костюм, но меня не было… Ты видела ведь, правда?.. Любушка, скажи мне правду…

Любочка Вышинская испуганно дернулась, ощутив жуткую боль в виске, но у Голубевой было такое отчаянное выражение лица, что она все-таки сумела взять себя в руки и с трудом прошептала ту самую правду, которой так настырно добивалась, должно быть, спятившая Голубева:

— Нет, она ей просто поносить дала… а потом подарила… Она не продавала…

— Голубой или розовый?! — почти выкрикнула сошедшая с ума Голубева.

— Голубой… — из последних сил призналась Любочка и тут же вынуждена была прикрыть глаза от боли и полного непонимания, как это так вот, сразу, в одну секунду человек может настолько тяжело заболеть психически… Бедная Лиза!

— Нет… нет, — простонала в это время бедная Лиза. — Как же так, ведь розовый ее действительно бледнит!.. Это не могла быть Ларка… Нет!..

— Вы что, молодые люди, с ума сошли?! — Голос профессора, раздавшийся в этот момент из дверей, заставил всех, включая все еще стоящую на коленях Лизу, вздрогнуть и замереть. Красавец следователь мгновенно начал бормотать извинения, бросился к Голубевой и, схватив ее за плечи, легко поднял на ноги. Она же, в свою очередь, тут же разрыдалась по совершенно непонятной причине (да и кто может понять логику сумасшедших?!) и уткнулась красавцу носом в грудь с интимно-неприличным видом…

Но профессора Ивана Константиновича все это совершенно не растрогало и гнева его не поубавило:

— Как вы смеете подобным образом вести себя с послеоперационной, да еще только что вышедшей из комы больной?! Я буду жаловаться в вашу, — он разъяренно ткнул пальцем в красавца, — вездесущую организацию!.. Вы… вы привыкшие к безнаказанности беспредельщики, но я и на вас управу найду!..

— Не надо! — пискнула из последних сил вклинившаяся в случайную паузу Любочка, и все, включая профессора, внезапно замерли и повернулись к ней. Даже зареванная, с безобразно размытой косметикой Голубева. — Пожалуйста… — прошептала Любочка умоляюще. — Со мной все в порядке, Лизочка просто плохо себя почувствовала…

И, обнаружив, что Голубева буквально окаменела от удивления, услышав подобные слова, нашла в себе силы улыбнуться и поддержать несчастную морально:

— Лизочка, ты должна простить Лару… Ну, за то, что она подарила костюм не тебе, лучшей подруге, а Ниночке… Людей надо прощать, нельзя так обижаться по пустякам… Бог ведь все видит, понимаешь?.. Все!..

К концу этой короткой речи Любочкин голос немножко окреп, а в душу вернулась та самая радость, с которой она недавно открыла глаза. Радость бытия, оказавшегося куда прекраснее, чем может предположить даже самый гениальный и оптимистичный, но все же человеческий ум!..

— Я… Я ее прощаю, — тут же сказала почему-то шепотом Лиза и кинулась вон из палаты, едва не сбив с ног профессора. Спустя секунду в палате, кроме доктора и его пациентки, никого не было.

— Что… Что это было?.. — вопросил Иван Константинович, всем своим видом воплощая возмущенное недоумение.

— Ничего особенного, — ласково улыбнулась ему Любочка Вышинская. — Люди есть люди… Надо уметь прощать, и все тогда будет хорошо!

Профессор на мгновение зажмурился, потом подошел к Любочкиной кровати и, внимательно посмотрев на лекарства, лежавшие на тумбочке, взял две зелененькие таблетки.

— Пожалуй, — сказал он задумчиво, — попрошу Танечку ввести вам успокоительное внутримышечно…

И, нервно схватив стакан с водой, проглотил обе пилюли на глазах своей изумленной пациентки.

Именно в тот момент, когда Иван Константинович покинул Любочкину палату, выйдя в стерильно-чистый, с солнечно сияющим паркетом коридор, в самом конце этого коридора распахнулась стеклянная дверь, ведущая на лестничную клетку, и на территорию отделения ступил хмурый от постоянного напряжения капитан Широков.

В больницу капитан явился с чисто служебной целью: опросить пришедшую наконец в себя Вышинскую, пострадавшую по этому проклятому делу, которое обрастало все новыми и новыми трупами, как новогодняя елка игрушками. Словом, сплошная головная боль! Широков едва не взвизгнул от неожиданности, как нервная барышня, наткнувшись на доктора.

— Вы как сюда попали, молодой человек?! — злобно поинтересовался врач, недвусмысленно перегораживая коридор своим телом. — Кто вам п-позволил?!

Изумленный капитан Широков тряхнул головой, с усилием сбрасывая с себя оцепенение, и тоже рассердился.

— Ваше начальство позволило! — прошипел капитан, тоже сверкнув глазами. — Я, к вашему сведению, следователь. По особо тяжким!..

Относительно начальства капитан, между прочим, сказал чистую правду. Потому что примерно час назад лично договорился о своем визите к Вышинской с профессором — по телефону, представившись тому по всей форме и клятвенно заверив, что опрос пострадавшей — пустая формальность, займет не более пяти минут.

— Как — следователь?.. Как — по особо тяжким?!

Гневливость доктора мгновенно прошла, зато появился испуг и растерянность, что не замедлило отразиться на его лице.

— А вот так! — все еще запальчиво произнес Широков, изготовившийся к бою и совершенно не ожидавший столь легкой победы. — Позвольте пройти!

— А… А кто же тогда был до вас? — пролепетал Иван Константинович. — Разве не… Бог мой, а вдруг это был сам убийца?!

— Это уже ваши проблемы… — гордо начал было капитан и поперхнулся. — Как убийца?! Какой убийца?

И, не дожидаясь ответа на свой вопрос, прытко кинулся к девятнадцатой палате, где, по его сведениям, находилась пострадавшая.

Любочка Вышинская все еще, тихо прикрыв глаза, размышляла над странностями профессорского поведения, когда громоподобный звук, раздавшийся со стороны двери, заставил ее подпрыгнуть на кровати и, вопреки строгому наказу докторов, приземлиться обратно уже в сидячем положении.

Не исключено, что Любочка при этом действительно почувствовала какую-то боль, но шок от увиденного просто-напросто поглотил это малоприятное ощущение! В проеме распахнувшейся с возмутительным грохотом двери она увидела лишь чьи-то ноги! Две ноги в хорошо начищенных черных ботинках.

— О, дьявол! — прогрохотали ноги сдавленным мужским басом. — Паркет натерли как в театре. Больница называется!

Любочка наконец разглядела, кто к ней пожаловал: на полу сидел пунцовый, как свекла, но при этом все равно очень представительный мужчина… В следующую секунду их взгляды встретились. Любочка ощутила, как ее сердце сжалось от горячего сочувствия.

— Вы не ушиблись? — пролепетала она и тоже покраснела.

— Вы… живы?.. — Неожиданный посетитель, в полном смысле слова свалившийся на Вышинскую, почему-то продолжал сидеть на полу.

— Как видите, — скромно подтвердила она его слова. И зачем-то спросила: — А… вы?

— Капитан Широков, следователь, — представился тот и, наконец сообразив, что вряд ли человеку его положения прилично разговаривать с пострадавшей сидя на полу, вскочил на ноги, окончательно смешавшись.

— Я категорически запрещаю вам травмировать больную! — Пришедший в себя профессор появился в проеме двери. — Категорически! Да будь вы хоть трижды следователь и четырежды по особо тяжким, никто не давал вам права…

— Иван Константинович! — Любочка умоляюще протянула обе руки к профессору. — Пожалуйста!.. Не нужно сердиться на капитана Широкова, он и без того успел пострадать от паркета… Как, кстати, вас зовут?

Последний вопрос был адресован, разумеется, капитану.

— Капитан Шир… — начал было он и окончательно смешался. — Вообще-то я — Володя…

— Присаживайтесь прямо на кровать, Володечка, — проворковала Люба, — вы же очень сильно ушиблись!..

— Я не… Спасибо, вы здесь, похоже, самая добрая. — Смущенно улыбнувшись Любочке, капитан, недолго думая, и впрямь присел на кровать и торжествующе посмотрел на остолбеневшего от подобной наглости профессора.

— Эта доброта ее когда-нибудь погубит! — взвизгнул Иван Константинович, преодолев наконец очередную паузу. — Учтите, больная Вышинская, с этого момента лично я умываю руки!..

Задумчиво посмотрев на закрывшуюся за Иваном Константиновичем дверь палаты, Любочка с сожалением покачала головой и вздохнула.

— Не сердитесь на него, пожалуйста, — тихо попросила она Широкова. — Он сегодня с утра какой-то расстроенный… Может, у человека дома что-нибудь случилось… Допустим, жена заболела. Знаете ведь, как это бывает?

— Понятия не имею, — нахмурился капитан, — поскольку жены у меня, слава богу, нет…

— Правда? — обрадовалась она и, снова вспыхнув от смущения, сочла за благо перейти на официальный тон. — Вы, товарищ капитан, кажется, хотели меня о чем-то спросить?

— А?.. — Широков, не заметивший ни Любочкиной радости, ни смущения, поскольку отвлекся на личное, слегка вздрогнул. — Ах, ну да… Вообще-то это пустая формальность, ведь вы, скорее всего, не видели нападавшего. Но, может быть, у вас есть какие-нибудь предположения?

— Какие? — удивилась Любочка.

— Ну… У каждого человека ведь есть недоброжелатели, возможно враги…

— У меня никаких врагов нет, — тихо, но твердо сказала Любочка. — А если даже есть, то я этого не знаю. И если честно, совсем не хочу знать…

— Как это? — теперь настал черед удивляться капитану. — Вы что же, не хотите знать, кто вас едва не угрохал?! А если этот кто-то пожелает повторить свою попытку?..

— Насчет попытки — это уж как Бог даст, — отчего-то весело заявила Любочка. — А насчет того, что знать не хочу, кто это… Видите ли, Володя, я глубоко убеждена в том, что людей, что бы они ни сделали, нужно обязательно прощать…

— То есть?

— Прощать — и все, и чем быстрее — тем лучше.

— Впервые в жизни слышу такое от пострадавшей!

Капитан Широков вдруг почувствовал какое-то необъяснимое, абсолютно не соответствующее его званию и положению волнение.

— Послушайте, — сказал он, вглядываясь в Любочку с тревогой, — мне начинает казаться, что этот ваш сумасшедший доктор в чем-то прав! С такими взглядами на жизнь и вашей добротой вы же абсолютно беззащитны перед любым негодяем!..

Любочка улыбнулась и посмотрела на Широкова с нежностью.

— Вы когда-нибудь слышали, — спросила она, — что зло порождает зло?..

— Э-э-э… К-кажется, — пробормотал он и мгновенно вновь покраснел.

— А раз так, то и добро порождает добро! — завершила свою мысль Любочка. — А поскольку плодить зло я не собираюсь, следовательно, и опасаться за меня тоже не надо! Логично?

— Очень! — вынужден был признать капитан Широков. — Но согласиться с этим на практике и таким образом оставить вас без защиты я не могу… Тем более что вы в этом смысле уникальная женщина! Вам об этом кто-нибудь говорил?..

— Никто и никогда, — честно призналась Любочка и посмотрела капитану прямо в глаза.

— Вот что. — Пришедший в себя после таких потрясений следователь по особо тяжким преступлениям снова покраснел. — Я оставлю вам свой телефон. Дайте слово, что перед выпиской мне позвоните… Кто знает, удастся ли к тому времени поймать убийцу? Не исключено, что вам понадобится охрана! Я готов взяться за это лично! Так даете слово?

— Даю! — быстро сказала Любочка. — Даю вам честное слово, Володечка, что позвоню обязательно, если вам так будет спокойнее…

Глава 23

Последняя встреча с любимым мужем

Мир, как это ни странно, все еще продолжал существовать в своем прежнем виде к тому моменту, когда я наконец сумела обратить на него внимание.

Обнаружила это я одновременно с тем, что мы с Фрэдом сидим в машине возле моего подъезда, что Фрэд только что завершил какой-то разговор по мобильному, смысл которого ускользнул от меня целиком и полностью.

— Лизочка, — нежно проворковал мой телохранитель, — скажи, пожалуйста, ты в состоянии идти? Можешь сама подняться наверх, войти в свою квартиру и никуда оттуда не выходить, пока я не вернусь?

— Нет! — произнесла я твердо, имея в виду, что без меня он никуда не пойдет и уж тем более не поедет. Но на сей раз проницательность Федору Степановичу, видимо, изменила. Потому что он, тут же выскочив из машины, обошел ее кругом, открыл мою дверцу, и в следующую секунду я оказалась у него на руках. Если дело и дальше так пойдет, у меня выработается идиотская привычка подниматься на свой этаж исключительно в его объятиях! Поскольку продолжалось это, если вы заметили, буквально с момента нашего знакомства.

— Ты что?! — попробовала я воспрепятствовать телохранителю, но было поздно, поскольку вознес он меня молниеносно и мы уже входили в квартиру… И первое, что я увидела и услышала, заставило меня тут же отвлечься от возмутительного поведения Фрэда. Потому что услышала я донельзя фальшивое пение Таньки. Наряженная в новую юбку, она уже была готова выйти из дома. Танькина физиономия сияла, светилась и переливалась всеми доступными ей оттенками радости и счастья…

По-моему, в последний раз подобные переливы я видела на Татьянином лице около двух лет назад, когда все-таки прорвалась на секундочку в ресторан «Русская песня» и, прежде чем ушлый охранник вытолкал меня на улицу, успела разглядеть тающую от любви Вилькину невесту…

Поинтересоваться, в чем дело, я не успела, потому что Танька и сама на меня набросилась, делая вид, что не замечает Фрэда.

— Отец согласился со мной встретиться и обсудить ситуацию! — радостно заорала моя подруга, едва телохранитель поставил меня на ноги. — Так что я надеюсь его упросить оставить мне машину, а то и новую купить… Вот увидишь!.. А квартира эта после покойника мне и самой не нужна, пусть он ее продает, а мне другую покупает… А?..

Никаких сомнений в том, что лично Татьяне удастся сделать со своим папашкой то, что не удалось по телефону, и даже больше, у меня не было. Уж если прокурор, прославившийся своей принципиальностью и тем, что никогда не отменяет собственных, в том числе ошибочных, решений, согласился повидаться с опальной Танькой, следовательно, она и впрямь его единственная ахиллесова пята… Что ж, хоть в чем-то наш дядя Витя остался похожим на человека!

В этот момент за моей спиной хлопнула входная дверь, и, обернувшись, я убедилась, что подлый телохранитель покинул место своей службы, предварительно не согласовав это со мной…

— Танька! — заорала я таким голосом, что отплясывающая вокруг меня танец радостной встречи любимой хозяйки Варька немедленно поджала хвост и шариком укатилась под тахту.

— Ты че?! — Подружка тоже испугалась и перестала переливаться. — Ты че орешь, Лиз?!

— Молчи! — прошипела я. — Говоришь, машина пока у тебя?

— Ну!.. Я ж тебе рассказываю…

— Молчи!.. Сейчас же едем в Куницыно!

— К-куда?.. — обалдела Танька, но быстро пришла в себя и завизжала: — К этой ведьме?! Никогда!!!

— Слушай меня внимательно, — закричала я так, что Танька поняла: снова стряслось что-то ужасное. — Дача по-прежнему Шуркина с… С Ларисой…

Труднее всего мне далось Ларкино имя. Танька открыла рот от удивления, потом закрыла его, лязгнув зубами. И, почти зажмурившись от страха и волнения, я произнесла остальное:

— Вилька сидит там, у них на даче. Он у Ларки. И думаю, это было никакое не отравление, а то, что мы поняли с самого начала… От него…

Я наконец посмотрела на Татьянину вытянувшуюся физиономию и, вновь неожиданно для себя, возрыдала… Но тут же взяла себя в руки. А потом и Таньку взяла за руку и потащила в прихожую.

Она шла за мной, как сомнамбула. Или как человек, внезапно увидевший привидение и не верящий своим собственным глазам. Но до нее вообще всегда все доходило дольше, чем до нас с Ларкой… Ларкой… Имя любимой подруги звучало в моем мозгу перекатами, наподобие эха. Наверное, потому, что я наконец произнесла все вслух, а до этого только мысленно сходила с ума, не в силах понять и осознать… И пытаясь из последних сил доказать себе, что Вилька и Лариска не преступники.

Еще мне показалось, что к Танькиной машине мы шли минимум час, а вовсе не считанные минуты. К реальности меня вернула она же.

— А как же отец? — вдруг вспомнила она, уже садясь в машину. — Он же меня ждет!.. Ой, Лизочка, а ты вообще серьезно?.. Ерунда какая-то выходит… Не поеду я никуда! Папа не простит, если…

— Замолчи! Еще как поедешь! — заверила я Татьяну. — А иначе выгоню тебя к чертовой матери, будешь жить в своей трупарне!

Танька вся съежилась и сделала попытку еще раз открыть рот, но я ее пресекла.

— Твой отец, — пояснила я, — если мы отыщем наконец Вильяма, только спасибо тебе скажет… Может быть, даже и мне тоже… Пойми, если Вилька жив, он там… Женщина, о которой рассказывала Эльвира, оказалась нашей… Словом, Ларисой…

— Ты хочешь сказать… — отчего-то шепотом начала Татьяна.

— Я ничего не хочу сказать! — рявкнула я. — Я проверить хочу, правда это или нет, ясно?! А ты, что ли, не хочешь? В конце концов, он не только мой муж, но и твой тоже, тупица ты эдакая!..

— Бывший… — прошептала Татьяна и завела машину.

Спустя несколько минут мы уже мчались по каким-то длинным и извилистым переулкам, направляясь кратчайшей дорогой к Волжскому шоссе.

Татьяна, видимо научившись этому от нас с Фрэдом, неожиданно приступила к самому настоящему допросу. И вела его с профессиональным занудством вплоть до поворота на Куницыно.

— Ну, что я тебе, дурище, говорила? — ядовито спросила Танька. — Всю жизнь тебе пытаюсь втолковать, что твоя обожаемая Ларочка еще та сволочь… Всегда такой была, еще в школе. А ты не верила, вот и получай теперь по полной программе! Вот только не понятно, почему я-то вместе с тобой страдаю!

— Да?! — немедленно взорвалась я. — Неужели и впрямь не понятно? Может, тогда напряжешь для разнообразия мозги и перечислишь мне десять признаков, отличающих тебя от Ларки?.. Разумеется, если про нее и Вильку все правда, а не просто идиотское стечение случайностей и нелепостей!

Припарковались мы, не доезжая до Шурочкиного гнезда. А дальше пошли пешком, причем Татьяна, к моему раздражению, почему-то двигалась перебежками от дерева к дереву, как партизан.

— Ты можешь идти нормально?! — окликнула я подружку. — На нас вон уже бабка какая-то вылупилась, как на ненормальных… Хочешь, чтобы какой-нибудь мнительный пенсионер милицию вызвал, что ли?

— Н-нет… — прошептала Танька и густо покраснела. — Я не знаю, почему так иду, просто не могу по-другому — и все тут!

К счастью, мы уже дошли до дома Ларки и ее сестры и стояли почти рядом с утопающей в зелени дачей. На вид гнездышко выглядело воплощением тишины и мира во всем мире. Увы, жизнь уже сумела меня научить простой истине, гласящей, что форма, вопреки утверждениям марксистско-ленинской философии, далеко не всегда соответствует содержанию. А точнее — и вовсе крайне редко… Поэтому, оставив снова задрожавшую от страха Татьяну на страже напротив калитки, я мужественно двинулась на территорию, принадлежащую коварным сестрицам.

Усаживая Таньку поудобнее в кустах, буйно цветущих у ограды соседского дворца, я поклялась себе в случае обнаружения Вильки собственноручно привести его сюда. Как выяснилось, Танька оказалась уже третьим после меня и Фрэда человеком, жаждущим лично взглянуть в его прекрасные глаза… Что ж, тоже имеет право!

Звонить в дверь я, конечно, не стала. Вместо этого, вспомнив, каким образом в прошлый раз просочилась на территорию дачи моя Варька, я воспользовалась ее способом. Благо прутья кованой ограды отстояли друг от друга не так уж близко.

В саду по-прежнему было тихо. Даже собаки — наверняка родные сестры и братья моей псинки — и те никак не среагировали на злостное нарушение закона о частных владениях. Скорее всего, Варькиных родственников сморила жара, и они спали… Тем не менее царившая тут тишина мне чем-то не понравилась… Решив, что напряженной она мне кажется от страха, а чьи-то недоброжелательные взгляды из-за каждого куста мерещатся от чувства вины за нарушение Гражданского кодекса РФ, я в очередной раз взяла себя в руки и осторожно двинулась вперед — к дому, стараясь не попадать на участки, которые хорошо просматриваются из окон. Входная дверь была крепко-накрепко заперта.

…И вот тут-то даже мои закаленные нервы не выдержали, и я, нарушая зловещую тишину, начала что есть силы барабанить в крепкие дубовые доски, вначале только руками, а потом и ногами. Дом словно вымер и производил впечатление морга во время обеденного перерыва. Но я — я всей шкурой чувствовала, что там, за запертой дверью, кто-то есть!..

— Шура, Ларка! — заорала я что было мочи. — Немедленно откройте, я знаю, что вы там… Это я, Лиза!..

Тут я наконец увидела под самым своим носом красивый бронзовый молоток на цепочке, со всей очевидностью предназначенный для стучания в дверь, и немедленно им воспользовалась… Лишь после этого мои предчувствия оправдались.

— Кто там?! — рявкнуло явно через микрофон, прямо у меня над ухом.

Взвизгнув от неожиданности, я уже не знаю в который раз взяла себя в руки и тоже рявкнула:

— Это Лиза, откройте мне немедленно!!!

В двери что-то щелкнуло, скрипнуло, и дверь приоткрылась. Щель была узкая, но остановить меня уже не могло ничто! В следующую секунду, сама не знаю как, но я уже стояла в знакомом по Танькиному истеричному описанию холле с ширмой — в двух шагах от не ожидавшей, видимо, от меня подобной прыти и потому испуганной Шурочки… Вид у знаменитости был самый что ни на есть бледный и жалкий, с расширившимися глазами и трясущимися бледными губами.

— Лиза?.. — пробормотала она и попыталась приветливо улыбнуться. Но ей явно не хватило каких-то деталей, потому что улыбочка получилась просто омерзительная и насквозь фальшивая. Так же как и голос великой психологини, которым она попробовала продолжить свою бездарную игру: — Какая приятная неожиданность… Ты к Ларочке?.. А она спит…

После грохота, который я только что тут устроила, спать мог лишь глухонемой от рождения. Стоило ли поддерживать этот самодеятельный спектакль? Я, глядя Шурочке прямо в глаза, отчеканила:

— Мне нужен Вильям. Немедленно. Я знаю, что он здесь, я вообще все знаю! И если ты думаешь со мной разделаться так же, как вы разделались с Любочкой Вышинской, — знай, меня на улице ждет еще одна его жена… Ясно?!

Дело в том, что, едва увидев Ларкину сестрицу, я действительно поняла, что наши ужасные предположения об истинной сути происходящего — никакие не предположения, а самая настоящая правда… Так что, говоря все это рыжей ведьме, я не лгала: я действительно знала, что это так! И с совершенной уверенностью чувствовала, что наш с Танькой муж, как это ни ужасно, — где-то совсем рядом…

Моя собеседница между тем оказалась упрямой и глупой.

— Господи, Лизочка, о чем это ты? — Ее мохнатые брови взлетели вверх в тщательно разыгранном изумлении. — Какой Вильям? Да еще тут, у нас, в тишине и спокойствии?..

— Ты прекрасно знаешь какой! — возмущенно заорала я, глядя на лестницу, ведущую из этого безвкусно обставленного холла наверх. И только хотела добавить что-нибудь особо ядовитое относительно здешней тишины, как в одну секунду покой этого гнездышка был нарушен.

Во все еще приоткрытую дверь, прямехонько из-за моей спины, грянул ужасный по силе громкости голос.

— Внимание! — трещало позади меня. — Всем руки за голову и выходить по одному, дом окружен!

И снова:

— Внимание! Дом окружен, всем находящимся внутри предлагается покинуть помещение…

Вот когда я на собственной шкуре ощутила, что такое настоящий ужас. Но достичь внезапного остолбенения у меня, к несчастью, не получилось: в тот момент, когда я потрясенно повернулась к открытой двери, откуда-то сверху и слева, как я успела заметить боковым зрением, то есть со стороны лестницы, с тигриной скоростью метнулась тень и я оказалась в чьих-то железных объятиях… Отнюдь не дружеских!..

О какой дружбе может идти речь, если вас довольно-таки крепко обнимают непосредственно за шею, существенно затрудняя возможность дышать, а в ваш висок упирается что-то железное?!

Дернувшись изо всех сил, я, прежде чем набросившийся на меня душегуб вернул мое тело в исходную позицию, успела углядеть копну белокурых кудрей и мелькнувший под ними древнегреческий профиль. И поняла, что впервые за полтора года и, вероятно, в последний раз в своей несчастной жизни нахожусь в объятиях моего… нашего с Танькой бывшего мужа… При этом никакой возможности посмотреть ему в глаза у меня не было, хотя, как и мечтала, добралась я до Вильки самая первая из всех, включая ментов и фээсбэшников… Стоит ли говорить, как горячо я об этом пожалела?!

— Виль… — прохрипела я, пытаясь окликнуть беглого мужа по имени, но тут же оставила эту идею, поняв, что могу делать исключительно что-нибудь одно: либо дышать, либо разговаривать.

— Заткнись, сука!.. — прохрипел над моим ухом искаженный злобой до боли родной голос. — Убью!..

— Вильям! — пискнуло за нашими спинами с характерным для Шурочки провизгом.

— И ты заткнись! — рявкнул озверевший муженек, уже не пойми чей. И пинком ноги, поскольку руки у него были заняты мной и пистолетом, приставленным к моему же виску, он открыл дверь… Еще недавно тихое и пустынное дачное подворье целиком и полностью преобразилось! У меня, попавшей на крыльцо из полумрака ведьмячьего холла, буквально запестрило в глазах от множества людей в камуфляжной форме… И хотя у каждого, насколько я сумела понять, в руках был свой собственный автомат, а у одного из них, стоявшего впереди с мегафоном на шее, еще и пистолет, никто и не думал стрелять. Должно быть, всем сразу стало ясно, что попытайся они это сделать, и за мою шкуру никто бы не дал даже дохлой мухи. Но снявши голову, по волосам, как говорится, не плачут. И поэтому я, отогнав всякую мысль об освобождении, покорно повисла в Вилькиных руках.

— Вы, все! — рявкнул он, поправив для удобства мое обвисшее тело. — Слушайте и запоминайте!.. Всем расступиться и дать дорогу к машине, желтому «мерседесу», припаркованному напротив!.. Малейшая попытка воспрепятствовать, и от этой сучки останется одно воспоминание… Всем ясно?!

Ответом Вильке была гробовая тишина, в которой стали слышны чьи-то тоненькие, горькие рыдания, доносившиеся из дома.

Потом тот, который с мегафоном, что-то коротко сказал остальным, и Вилькино приказание начало исполняться на глазах: в мгновение ока перед нами образовался коридор, с живыми стенами из пятнистого камуфляжа, я ощутила увесистый пинок пониже спины и, издав какой-то совершенно неожиданный для меня самой писк, в последний раз в жизни взяла себя в руки, чтобы достало сил переставлять ставшие кисельными ноги…

— Прочь с дороги! Все!.. — заорал умный Вилька, не пожелавший, чтобы его достали со спины в процессе нашего движения, которое длилось (я и сейчас так думаю) целую бесконечную вечность.

И спустя какие-то секунды позади нас образовалась пустота, чего нельзя было сказать о пространстве впереди. Потому что на пути Вильяма к желтому «мерседесу», и впрямь припаркованному рядом с кустами, где должна была и по сей момент отсиживаться счастливая по сравнению со мной Танька, возникла одна-единственная фигура… В тот миг, когда я увидела Фрэда, стоявшего с опущенным вниз пистолетом в руках, мне впервые и самой захотелось умереть: этот отчаянный дурак все-таки решил осуществить свою мечту — поглядеть в глаза другу детства…

— Уходи, убьет! — прохрипела я, почти теряя сознание от удушья, поскольку Вильям, видимо, тоже опознал Фрэда и его железобетонные мускулы молниеносно превратились в стальные. Настоящий медвежий капкан! А ведь я, если вы помните, тоненькая и хрупкая, мне бы вполне хватило и каких-нибудь заячьих силков!..

Наверное, я бы все-таки выстояла, если бы не последовавшие затем события, уложившиеся, во что я и до сих пор не верю, в какие-то полторы минуты.

Зажав меня стальной хваткой, возлюбленный муженек тут же перенаправил дуло пистолета с моего виска на своего друга детства… Кажется, одновременно с этим что-то выкрикнув. Лично я помню только адский грохот выстрела у себя над ухом и Фрэда, на лице которого не было ничего, кроме глубокого недоумения… Как-то неуверенно шагнув вперед, мой бывший телохранитель медленно, словно в рапидной съемке, опустился на оба колена прямо в пыль, глубоко вдохнул ртом раскаленный воздух нынешнего проклятого лета и уж потом упал лицом вниз, выронив свой пистолет… Кажется, я все-таки сумела заорать, потому что помню жуткий удар в спину, которым наградил меня супруг, и то, как он волоком потащил меня к своему «мерседесу».

В тот миг, когда мы достигли оказавшейся открытой дверцы и бывший родной и близкий человек начал запихивать меня вовнутрь, все и случилось.

Кошмарный звук, напоминающий слово «Хряп!», и отчаянный женский визг прозвучали и слились воедино, когда Вильям запихал меня в «мерседес» примерно наполовину и с помощью пинков проталкивал все остальное во вполне понятной безумной спешке. В ту же секунду пинки прекратились, Вилькины пальцы отпустили мое истерзанное горло. Потрясенная всем этим, я открыла глаза, зажмуренные с того момента, как упал Фрэд, и увидела… Никогда в жизни вам не догадаться, что именно я увидела. Точнее — кого!

Прямо передо мной, наполовину впихнутой в салон машины, во всю глотку визжала, приплясывая на месте, моя Танька!.. В Танькиных руках была крепко зажата монтировка, которой она размахивала, как дикий индеец каким-нибудь томагавком, только в отличие от бумеранга на монтировке отчетливо виднелась кровь… Стало ясно, почему моя подружка визжит и скачет: это была ее обычная, еще с детства, реакция на вид крови даже при пустяковом порезе… Ничего не соображая, я с трудом оторвала взгляд от заливисто визжащей, отплясывающей подруги и увидела одновременно две вещи: у Татьяниных ног какой-то совершенно безвольной кучкой валялся наш общий возлюбленный, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто именно приварил ему с такой силой по башке, окрасив его белокурые кудри в алый цвет… От ворот дачи к нам уже бежала, наверное, целая тысяча людей в камуфляже, размахивая своими бесполезными автоматами и пистолетами.

— Ты его все-таки убила… — прошептала я и благополучно лишилась сознания в третий раз подряд за последние дни.

Глава 24

После боя

Между прочим, профессор Иван Константинович, который грозил написать жалобу на Фрэда его же московскому начальству, на поверку оказался настоящим лапушкой. И почти сразу согласился положить меня в одну палату с Любочкой Вышинской. Хотя Любочкина палата считалась послеоперационной и ставить там больше одной койки было не принято. Но профессор, узнав про всю эту ужасную историю, пошел нам навстречу и разрешил, тем более что Любочка ужасно страдала от одиночества и, как выяснилось, от невозможности поговорить с кем-нибудь, кроме своей мамы Ирины Львовны, о высоком… Я имею в виду высокие материи.

Возможно, кому-нибудь ее разговоры и показались бы чистой воды занудством. Но мне такой вариант обновленной Любочки нравился куда больше предыдущего. И, не особенно вдаваясь в причины столь разительного перерождения, я слушала ее с удовольствием. И во всем соглашалась — особенно с тем, что людей, причинивших тебе даже столь жуткие неприятности, какие были причинены нам, следует прощать…

Посетителей сразу же стало ходить в два раза больше, но нетерпеливее всех я поджидала, разумеется, мою лучшую подругу Таньку, спасшую мне жизнь. Впервые она объявилась только на третий день моего пребывания в больнице, после того как стало окончательно ясно, что Вильям вполне жив и даже здоров и, соответственно, пригоден к тому, чтобы держать ответ за содеянное по полной программе… После этого Татьяна наконец прекратила рыдать от мысли, что стала убийцей, и, едва дождавшись возможности глядеть на мир не сквозь опухшие щелочки, а более-менее нормально, дунула ко мне в больницу. Разумеется, в неприемные часы, и, разумеется, ее, как дочь генерального прокурора города, ко мне впустили.

— Ли-изочка, — попробовала она вновь начать лить слезы прямо с порога, но, перехватив предупреждающей взгляд сопровождавшей медсестры, тут же сменила пластинку. — Жаль, что я его не убила! — заявила Татьяна совсем другим, кровожадным голосом и решительно прошагала к моей кровати, не обращая внимания на тихо ахнувшую от ее заявления Любочку. В руках у Татьяны был огромный пакет и цветы. Спустя минуту обе имеющиеся в палате тумбочки были сплошь уставлены всевозможной вкуснятиной домашнего приготовления в разнокалиберных кастрюлях, кастрюльках и даже кружках.

— Я твои домашние запасы привела в порядок, — деловито сообщила Татьяна. — Не понимаю, как можно так жить: ни специй, ни мяса в морозилке, ни даже соли в запасе! И кто тебе сказал, что собак можно кормить одним «Педдигри»?!

— Не вздумай мне избаловать Варвару своими котлетами, — прошептала я, поскольку говорить громко пока еще не могла: мое бедное горло пострадало в этой истории больше всего. Особенно после железных объятий супруга…

— Ты тут лежишь и, наверное, ничего не знаешь, — хвастливо заявила Танька, — а я владею всей информацией!..

Я не стала ее разочаровывать и признаваться, что уже два раза за подаренные шоколадки, которые я теперь на дух не выношу, медсестричка тайком водила меня в мужское отделение к Фрэду… Сам он пока что ходить после того ранения не решался, тем более так далеко. Что не мешало ему быть полностью осведомленным о происходящем за стенами больницы… Коллеги навещали моего телохранителя исправно, установив строгую очередность. А один раз к ним даже подключился капитан Широков.

— Ну так вот, по поводу информации, — заливалась между тем Татьяна. — Кто бы мог подумать, что Вильям такой жадный на деньги?! Вот ты мне скажи: чего это ему не хватало? У нас же было все! Две машины, квартира, фирма… И отец, способный всегда прикрыть этого паразита от налоговой… А?

Я опять не стала разочаровывать горевавшую Таньку и объяснять ей, что фирма на самом деле, так же как и доходы от нее, была подотчетна государству в лице весьма грозной организации…

— Знаешь, — вдруг загрустила Татьяна, — еще похоже, что эту предательницу он действительно любил… В отличие от нас с тобой!

Я нахмурилась и уже хотела сказать, чтобы Татьяна не чесала нас с ней под одну гребенку, потому что кого-кого, а меня-то он любил точно, пока возможность вершить темные делишки под прикрытием ее папашки не пересилила это чувство. Но тут некстати вспомнила наши с Вильямом последние железные объятия и снова промолчала.

— Отец рассказывал, у них, в этом ведьмячьем гадюшнике, нашли паспорта зарубежные на фальшивые имена и билеты… Представляешь, если бы облаву устроили на день позже, они бы успели сдуть на своем «мерседесе» в столицу, прямо к самолету… А там — ищи-свищи эту парочку по всему свету…

Я сделала круглые глаза, старательно изображая крайнее удивление, потому что окончательно решила не разочаровывать мою лучшую подружку никогда и ни в чем. На самом деле и про паспорта, и про авиабилеты, а заодно и про номер зарубежного счета, на который они сумели перевести не умещавшуюся в моем воображении сумму денег, я знала уже два дня из трех, проведенных в больнице. Естественно, от Фрэда. Единственное, о чем я пока что не спрашивала своего поправляющегося от ранения телохранителя, — так это о судьбе Лариски… Бог весть почему, но я никак не решалась до сих пор произнести ее имя вслух… Поразительно, но Танька, не отличавшаяся прежде проницательностью, каким-то чудом это поняла.

— Знаешь, — сказала она тихо, — мне ее тоже жалко… Конечно, много ей не дадут… Она ведь только соучастница, к тому же беременная… Но я все равно закатила отцу скандал, и ей изменили до суда меру пресечения на подписку о невыезде… А?

— Ага, — сказала я и почувствовала, как у меня, вслед за Танькой, повлажнели глаза.

— Хватит об этом! — тут же сказала она и мгновенно принялась рассказывать о собственном героизме в момент захвата нашего бывшего возлюбленного, очень неожиданно поясняя, каким образом ей удалось победно завершить тактически проваленную целой кучей вооруженных до зубов мужиков операцию.

— От трусости! — уверенно пояснила Танька. — Когда я поняла, что спятивший от злобы и жадности муж движется в мою сторону, к моим кустам, по дороге додушивая тебя, я просто озверела от страха… Даже не помню, как прямо на четвереньках метнулась к своей машине и назад, уже с монтировкой… Она у меня всегда под сиденьем лежит на всякий случай!.. И вот, в этом состоянии озверения увидев вблизи, что этот гад с тобой сделал и как он тебя пинает, мне показалось, что уже умершую, я ка-ак кинусь на него, ка-ак жахну по башке… ка-ак заору во всю глотку!.. Ну а остальное ты и так знаешь! — традиционно завершила в свойственной ей манере красноречия храбрая Татьяна.

И могу сказать сразу: с того дня рассказ о собственном незаурядном мужестве, прославивший Таньку в глазах спецназовцев, фээсбэшников, а главное, в глазах ее собственного отца, стал любимой темой ее разговоров… Иногда это напрягает, но в общем и целом я ее охотно прощаю. Все равно она — наша с Любочкой лучшая посетительница и к тому же ради моей Варьки продолжает пока жить в моем доме, хотя уже сто раз могла переехать в новую квартиру, купленную прокурором дочери за мужество, проявленное в бою…

Кроме Таньки за неделю, которую мы с Любочкой долеживали вместе, в больнице у нас побывала вся оставшаяся целой и невредимой часть сотрудников «Параллельных миров». В том числе Эфроим Кац собственной персоной, пришедший убедиться, что мы живы, почти здоровы и намерены в ближайшем будущем возвратиться к своим рабочим обязанностям.

И хотя вид у Эфроимчика был самый что ни на есть жалобный, Любочка Вышинская сказала ему правду о своем намерении прекратить писать магические советы и пойти преподавать в школу великий и могучий язык и литературу…

— Что может быть прекраснее возможности благотворно влиять на еще не испорченную детскую душу? — спросила Любочка у Каца. И поскольку он не нашелся, что сказать, ответила сама: — Ничего!..

Вид у Эфроимчика после этого сделался настолько растерянный и несчастный, что лично мне не хватило мужества последовать Любочкиному примеру и выдать ему еще одну порцию этой самой правды. Его ведь можно было понять: лишиться в считанные дни почти всей женской половины редакции — такое не каждому главному редактору по силам!

— Главное, что вы живы, — пробормотал несчастный Эфроимчик и засобирался домой, оставив нам на двоих жиденький букетик из трех потрепанных гвоздик.

— Почему ты не сказала ему, что выходишь замуж и уезжаешь? — с легким укором спросила Любочка после того, как за нашим бывшим шефом закрылась дверь палаты.

— Пусть он решает свои проблемы в порядке поступления, а не все сразу, — ответила я. — Кроме того, я еще не дала Фрэду окончательного ответа…

И не совсем последовательно добавила:

— Пускай помучается! Если уж у меня такая судьба — непременно быть женой фээсбэшника, так хотя бы с гарантией, что меня действительно любят… А чем меньше мы их, тем больше они нас… Взять хотя бы Лариску! Всю жизнь мужиков презирала и ненавидела, а в итоге именно ее и полюбили, именно от нее и ребенком захотели обзавестись! А она? Да я на сто процентов уверена, что никакой такой любви она к нему не испытывала, сплошной расчет! Правильно ты ее выхухолью называла…

— Не думаю, — мягко возразила мне Любочка. И, вздохнув, добавила: — Какая она выхухоль? Просто несчастная, обделенная душевно женщина… А ты, Лизочка, не волнуйся так, тебе нельзя. Если нужно, я могу за Иваном Константиновичем сходить, он успокоительного даст.

— Сама успокоюсь, — улыбнулась я. — Вот скоро нас с тобой выпишут — тогда и будем решать оставшиеся проблемы! В том числе с моим Фрэдом…

И я действительно успокоилась.

— Все же эти фээсбэшники — жуткие нахалы! — Танька возмущенно посмотрела в сторону спальни и злобно фыркнула. Именно таким образом моя лучшая подруга прокомментировала выписку из больницы Федора Степановича, нашего общего телохранителя, пострадавшего, между прочим, при исполнении обязанностей.

— Ну, Тань, — пробормотала я почему-то оправдательным голосом. — Ему ж велено не меньше трех недель соблюдать постельный режим! Что же ему, все это время в гостинице валяться?..

Моя подруженька ахнула, всплеснула руками и уставилась на меня крайне подозрительно:

— Так это что — нам теперь целых три недели дрыхнуть неизвестно где, в то время как этот шпион будет блаженствовать на трехспальной тахте?! Может, он еще и рассчитывает на то, что я тут с утра до вечера буду деликатесы готовить для укрепления его драгоценного здоровья?!

— Ну, Тань, — снова заныла я, мысленно отметив, что и эта привычка, подцепленная от Таньки, кажется, привилась ко мне прочно, — спал же Фрэд столько дней на креслах, которые ему к тому же коротки? А тебе с учетом роста как раз будут…

В моей гостиной повисла пауза, свидетельствующая, что Татьяну постиг настоящий шок.

— Так, — произнесла она наконец. — Так… Значит, лучшая подруга — на креслах…

И тут ее наконец осенило:

— А… А ты? — И Танька почти завизжала. — Где собираешься спать лично ты, дурища ненормальная?!

— Разумеется, рядом со мной, — подал свою реплику из спальни невыдержавший Фрэд, а я, едва сдержавшись, чтобы не зажмуриться, опустила голову, прекрасно представляя, что сейчас последует.

Последовала новая пауза, показавшаяся мне целой вечностью. Танька всегда была тугодумкой и любые новые сведения, особенно неожиданные, переваривала непозволительно долго.

— Здорово! — сказала она на сей раз. И со скоростью своей «бээмвэшки» дунула в сторону кухни. А я — в прямо противоположную, поскольку надо же было мне на ком-то выместить обуревавшие меня чувства?

Этот болтун, расположившийся со всеми удобствами, какие позволяла его все еще перебинтованная грудь, посреди моей тахты, нахально сиял, как новенькая монетка.

— До чего же жаль, — произнесла я с чувством, — что я не уволила тебя вовремя!

— Все, что ни делается, — к лучшему, — провозгласил Фрэд народную мудрость, поскольку своей собственной, судя по всему, обзавестись не удосужился.

— Кто тебе сказал, что я собираюсь спать рядом с тобой?! — возмущенно прошипела я. — Кто?!

— Так ведь больше все равно негде, — миролюбиво пояснил он. — Тем более что я сейчас, к сожалению, абсолютно безопасен даже для тебя…

— Если ты поссоришь меня с Танькой, — предупредила я этого наглеца, чувствуя, что против воли краснею со скоростью, которой вполне мог бы позавидовать капитан Широков, — я тебя сама пристрелю! И будь уверен, в отличие от твоего дружка и соратника, не промахнусь!..

Ответить мне Фрэд не успел, поскольку тут-то и произошло нечто абсолютно невероятное: предательница Варька, оказывается все это время находившаяся, вопреки нашим с ней правилам жизни, под одеялом у Фрэда, высунула оттуда свою нахальную морду и… облаяла меня — свою собственную хозяйку! Меня, вынянчившую это неблагодарное существо, сделавшую ее членом своей семьи! Как вам это нравится?

Этого я уже не выдержала и, круто развернувшись, вслед за Танькой кинулась на кухню, начав всхлипывать от обиды еще по дороге и мысленно давая себе клятву ни за что и никогда не выходить замуж за этого раненого наглеца. В конце концов, любовь, как известно, рано или поздно проходит, а дружба остается! Особенно если речь идет о женской, а значит, настоящей дружбе… От этого своего твердого решения я расстроилась окончательно и появилась на кухне уже не просто в слезах, а почти зареванная.

Все-таки правильно утверждают ведьмы и колдуны, что сходное притягивается к сходному: Танька, как выяснилось, тоже сидела на кухне не просто так, а тихо и горько рыдая. Бросившись к своей любимой подруге, я обняла ее, и некоторое время мы с ней увлажняли атмосферу моей квартиры совместными усилиями, всхлипывая хорошо слаженным дуэтом.

Первой с новейшим поворотом судьбы смирилась, как обычно, Татьяна. Слегка отстранив меня от себя, она извлекла из кармана моего лучшего халата, который ей, видимо, так приглянулся, что она носила его не снимая, мой же носовой платок и тщательно высморкалась. После этого встала с табуретки, на которой предавалась своему горю, пересела в наше терапевтическое кресло и посмотрела на меня оттуда вопросительно.

— Ну скажи мне, Лизочка, — пробормотала Танька, — ну почему на тебе постоянно все женятся?! Ну почему?.. Жаль, конечно, что все они при этом служат в таком странном месте, но ведь женятся же?! А я… А на мне… Никому я по-настоящему не нужна, никто меня, кроме папашки, не любит!..

И она снова всхлипнула. Конечно, если бы меня любил такой тип, как ее папашка, я бы, возможно, тоже рыдала. Но, несмотря на сочувствие по этому поводу, я все-таки поняла, что Танька имеет в виду совсем другое.

— Да кто тебе сказал, что я собралась за него замуж?! — воскликнула я абсолютно искренне и тоже всхлипнула. — С какой стати?..

— С очень простой! — раздался голос с порога кухни. — Сама посуди: если я на тебе женюсь, логично предположить, что ты при этом выходишь за меня замуж… Разве нет?

Мы с Танькой одновременно подпрыгнули от неожиданности, а потом одновременно ахнули: лежачий больной, которого, между прочим, доставили сюда на носилках, взяв предварительно клятву о неукоснительном соблюдении постельного режима, высился в дверном проеме с несколько перекошенной физиономией, но на собственных ногах!

Я даже не помню, как мы с Татьяной оказались рядом с Фрэдом и одновременно подхватили его с двух сторон! Как раз вовремя, поскольку наш бывший телохранитель явно зарвался, вообразив, что у него вполне достаточно сил для самостоятельного перемещения в пространстве, и вслед за своим вполне, на мой взгляд, логичным заявлением начал медленно, но неуклонно сползать по косяку…

Конечно, вы помните, как именно действует на меня логика — в том смысле, что действует она на меня обезоруживающе. Так что даже после того, как Фрэд был водворен совместными усилиями обратно к Варваре и мы убедились, что жизнь его находится вне опасности, возразить ему я не сумела. Зато нашлось что сказать у моей подружки.

— Идиот! — заорала Танька, едва мы водрузили Федора Степановича на место. — Сумасшедший, проклятый идиот! Ты что, хочешь сделать Лизу вдовой еще до женитьбы?..

И, воспользовавшись тем, что я от изумления лишилась дара речи, распорядилась моей дальнейшей судьбой собственноручно и единолично.

— Вот что, Елизавета, — деловито сказала Татьяна, словно и не она несколько минут назад рыдала, пытаясь отвратить меня от очередного замужества. — Оставлять его одного — непозволительное легкомыслие! Словом, так, — продолжала она, — Завтра же берешь у своего Эфроимчика расчет и садишься дома — выхаживать этого психа! Будешь ему книжки какие-нибудь веселенькие читать, говорят, от смеха даже такие тупицы, как твой будущий супруг, выздоравливают быстрее… Ну а я, так и быть, займусь кухней. Прямо с этого момента!..

И, обустроив таким образом мою судьбу, Татьяна перешла от слов к делу.

— Ты какой супчик предпочитаешь? — строго поинтересовалась она у Фрэда, которому так и не довелось вставить хотя бы словечко в Танькин текст. — Рисовый или овощной?

— Э-э-э… — начал он неуверенно.

— Значит, рисовый! — сделала вывод Татьяна и с деловым видом направилась прочь из спальни. Она уже достигла порога, когда до Федора Степановича наконец дошло, что именно ему грозит, и он неожиданно громко и даже, я бы сказала, с отчаянием подал реплику:

— Я вообще-то борщ люблю! С черным хлебом, намазанным горчицей!

— Да? — Танька обернулась и посмотрела на него снисходительно. — Тебе здоровье поправлять надо, а не борщ с горчицей трескать. Вот выздоровеешь, будет тебе Лизка борщи готовить!

Некоторое время Фрэд задумчиво смотрел на захлопнутую Татьяной дверь, потом погладил развалившуюся рядом с ним, окончательно обнаглевшую Варвару и вздохнул.

— Даже если я проживу на свете еще сто лет, — сказал наш бывший телохранитель, — и тогда я до конца женщин наверняка не пойму!

Глава 25

Хеппи-энд

Как выяснилось в процессе дальнейшей жизни, самой принципиальной и твердой из нас оказалась на поверку Танька. В течение последовавших за выпиской Фрэда трех месяцев она ни на миллиметр не отступила от заявленной ею в тот день программы! И даже, можно сказать, превзошла самое себя как в приготовлении обедов и ужинов, так и по части неожиданно обнаружившейся деловитости. Потому что нужно быть и впрямь ушлым типом, чтобы в нашем основательно обнищавшем за годы всеобщей демократии городе исхитриться продать мою квартиру за почти что московскую цену! А именно Танька, причем по собственной инициативе, занималась ее продажей. Потому что, зная меня с детства, лучше всех понимала: мне куда легче написать статью на целый газетный разворот, чем одно-единственное заявление в свое собственное РЭУ.

Кстати, и по сей день не знаю, как расшифровывается эта ужасная аббревиатура! А вот Танька, как выяснилось, знает прекрасно — и это, и многое другое, без чего невозможно обойтись, если ты выходишь замуж в другой город.

Словом, когда вся эпопея с продажей, регистрацией брака и прочими хлопотными делами завершилась, лучше всех похвалил Таньку Фрэд, не просто к тому моменту выздоровевший, но даже слегка потолстевший на ее харчах:

— Тебе, Татьяна, нужно баллотироваться в президенты… Ну как минимум в губернаторы! Как сказала — так и сделала! Тебя ж народ на руках будет носить!..

Хотите — верьте, хотите — нет, но я его в этот момент и не подумала приревновать к своей уже один раз согрешившей подруге. Во-первых, с кем, в конце концов, не бывает?.. А во-вторых… Во-вторых, всего лишь за два с половиной часа до этого наши с Фрэдом паспорта были проштемпелеваны в районном загсе и мы стали официально мужем и женой… Согласитесь: для того, чтобы закатывать супружеские сцены, нужны не только основания, которые, по-моему, умная женщина при желании всегда отыщет. Но еще и хоть какое-то время, дабы осознать свое новое социальное положение и права!

Что касается Таньки, то она на слова Фрэда отреагировала абсолютно безрадостно: обведя глазами мою лишенную мебели гостиную (мебель тоже загоняла каким-то барыгам Татьяна), горько вздохнула и, наверное, в сотый раз спросила:

— Значит, точно Варьку не оставите?..

— Да ты что?! — тоже в сотый раз выдали мы с Фрэдом хором. А Варька, словно ее специально для этого отдрессировали, одновременно метнулась к Фрэду на колени и зарычала на Таньку неблагодарным голосом.

— Ну и ладно, — обиженно буркнула та. — Вы с ней еще намучаетесь в дороге, вот увидите!.. Ладно, подъем.

Мы с Фрэдом дружно вздохнули и поднялись с не продавшихся даже Татьяниными усилиями итальянских табуреток, потому что до московского поезда оставалось каких-нибудь полтора часа, а моему мужу еще предстояло пристроить свою машину на служебную стоянку: конечно, здоровье после ранения он восстановил, но не настолько, чтобы почти двое суток находиться за рулем…

Ничего особо интересного от вокзала я не ждала, поскольку единственным провожавшим нас человеком была преданная Татьяна. Со своим бывшим коллективом, на сегодняшний день почти исключительно мужским, если не считать Ниночки, я попрощалась еще накануне.

К сожалению, не могу сказать, чтобы мой бывший главный редактор продемонстрировал горечь и сожаление от нашей разлуки! Во всяком случае если он их и испытывал, то ему удалось это скрыть.

— Ну-ну, — произнес Эфроим таким голосом, словно я пришла к нему не прощаться, а просить прибавку к зарплате. — И в какой же из столичных газет нас ждут-поджидают?..

От неожиданности я выпалила первое, что пришло мне в голову:

— В «Комсомолке». — И для вящей убедительности добавила: — У Фрэда там друг детства заместителем главного работает!

И поскольку выпученных глаз владельца «Параллельных миров» мне показалось маловато, добавила еще:

— Так что, если вам что-нибудь понадобится, ради бога, звоните!..

И, гордо развернувшись, навсегда покинула сколиозный особнячок… Такая вот грусть. В общем, никаких провожатых к нашему поезду я не ждала. И уж тем более тех, которых увидела уже около своего вагона. Я, и Фрэд, и даже Танька просто замерли на месте от изумления: рядом с толстой проводницей, хмуро проверяющей билеты немногочисленных пассажиров с таким видом, словно это были фальшивые доллары, стояла Любочка Вышинская. А рядом с ней… Ни за что не догадаетесь: капитан Широков собственной персоной и уже весь пунцовый!..

Честно говоря, первой мыслью, мелькнувшей у меня в голове при виде капитана, была мысль абсолютно дичайшая — что он все же явился меня арестовывать по подозрению… Черт его знает в чем, но — арестовывать!.. Правда, в следующую секунду, понадобившуюся, чтобы оправиться от сюрприза, я сумела сообразить, насколько нелепым было мое предположение.

— Гляди, — прошипела Танька и сильно пихнула меня в бок, — это же тот самый мент, который на трупы твои ездил… И которого Варька…

— Ш-ш-ш… — тоже зашипела я на бестактную Татьяну. — Эти трупы скорее твои, чем мои… Здравствуете, капитан! Любочка, привет, вот здорово!..

Каюсь, последние две фразы я произнесла исключительно фальшивым голосом. Правда, и Широков оказался не на высоте, буркнув в ответ что-то неразборчивое и тут же заговорив с Фрэдом — должно быть, о чем-то своем, служебном.

«Похоже, — подумала я, — не все менты ненавидят фээсбэшников, если один из них пришел специально проводить моего мужа…»

Мои иллюзии разрушила Любочка Вышинская.

— Так ты с Володей что, знакома? — поинтересовалась она.

— С каким Володей? — не поняла я. Мне как-то в голову не пришло, что у капитана, как и у всех людей на свете, должно быть еще и обыкновенное человеческое имя.

— Да с Володей же, с моим Володей! — Любочка рассыпчато рассмеялась и ткнула пальцем в спину капитана. До меня наконец дошло, в чем тут дело.

Жизнь оказалась гораздо богаче на выдумки, чем можно было бы предположить.

Следующей на сцену вышла, видимо дождавшись паузы, толстая проводница.

— Молодой человек, — произнесла она довольно мрачно и бесцеремонно ткнула в локоть моего мужа, что-то тихо, но увлеченно обсуждающего с Широковым… То есть с Любочкиным Володей. От неожиданности Фрэд вздрогнул и едва не уронил Варьку, мирно дремавшую у него на руках.

— Молодой человек, — повторила проводница, — а справка на животное у вас есть?

— Какая справка? — Физиономия Фрэда сделалась одновременно растерянной и почему-то обиженной. — На какое животное?

— На это вот самое, с которым вы в вагон собираетесь зайти, а там, между прочим, люди! А собак, между прочим, в специальном вагоне возят и исключительно по справкам!..

Мое сердце екнуло и ухнуло куда-то в желудок… Потому что никакой справки на Варьку у нас, разумеется, не было. В следующую секунду я поняла, что столицы мне в этот раз не видать как своих ушей, потому что без моего рыжего сокровища, пусть и предпочитающего теперь своей любящей хозяйке хозяйкиного же мужа, никуда я не поеду!.. И я, убедившись, что вредная проводница обводит нашу компанию торжествующим взором, совсем было собралась объявить о своем решении вслух, как вдруг…

Пусть не всегда, но хотя бы изредка подобные волшебные «вдруг» бывают не только в сказках, но и в жизни, на сей раз это случилось вопреки обыкновению и в моей тоже!

Я и рта не успела открыть, как капитан Широков сурово откашлялся.

— Минуточку! — сказал он. — Разрешите представиться — капитан милиции, следователь по особо тяжким преступлениям Широков!

И молниеносно сунул под нос тетке свои корочки, появившиеся у него в руках неведомо как и откуда. И пока тетка открывала, а потом молча закрывала рот и выпучивала глаза, продолжил.

— Эта собака, — вальяжно произнес капитан, — к вашему сведению, особая служебная, специально обученная на поиски наркотиков!..

Мы с Танькой аж задохнулись, а Фрэд почему-то низко опустил голову, уткнувшись носом в Варькин бок.

— По нашим сведениям, — продолжил свой сольный номер лживый Широков, — не исключено, что в вашем вагончике могут быть… Э-э-э… Словом, люди, перевозящие смертельный груз… Так что никакой справочки нам не требуется — сами понимаете!..

— Батюшки-светы! — ахнула как-то очень просто проводница и тут же зажала рот рукой. — Так я ж… Так вы ж… Так откуда ж мне было знать-то, а? Простите, товарищ капитан, коли такое дело — конечно-конечно… Ой, да что вы мне ваши билетики суете, и так ясно, что люди служивые, следовательно, порядочные, без обману…

Так, не переставая бормотать еще что-то, уж вовсе неразборчивое, проводница резво вскочила на ступеньку и побежала в глубь вагона. Скажу сразу: за всю некороткую дорогу в столицу мы ее так ни разу и не видели! Судя по тому, что чай разносила совсем другая тетка, толстуха, должно быть, поменялась с ней дежурством — подальше от греха…

Я, наверное, еще долго буду сожалеть о том, что мне так и не удалось выразить капитану Володе свое искреннее восхищение и благодарность, потому что именно в этот момент поезд дрогнул, дернулся и словно нехотя начал отползать от перрона, а мы с Фрэдом и Варькой едва успели запрыгнуть в пахнущий дальними странствиями и новыми приключениями тамбур.

— Ой, Ли-и-изочка, Ли-и-иза!.. — взвыла догадавшаяся наконец, что я действительно уезжаю, Танька. И, как она всегда, с самого детства, это делала в минуты особо тяжелых волнений, начала отплясывать на месте, одновременно заливаясь слезами…

— Не плачь, дорогая. — Мой муж, о котором я в эту минуту начисто позабыла, обнял меня сзади самым нежнейшим образом. — Ну, не навеки же расстаетесь! Ну, не в Париж же мы уезжаем, а всего лишь в Москву… Не плачь!..

— Я не плачу, — всхлипнула я, — Танька плачет…

— Ты тоже, — возразил он убежденно. И я окончательно дала волю слезам…

…С тех пор прошло уже больше года. Все-таки время действительно летит ужасно быстро! Последние семь месяцев мы с мужем живем в Москве в Марьиной Роще. Уже здесь я постепенно вытянула из Фрэда все неизвестные мне детали той ужасной истории. И я очень счастлива, что мой родной город больше не является перевалочным пунктом для поставщиков героина!

Оказывается, перед тем как отправиться в Куницыно, мой муж успел поучаствовать в перехвате партии шоколадок, начиненных порошком… Тех самых, которые перед нашим носом сумели спереть из «Пипсы» братки, заодно придушив Вилькиного зама и соучастника Фадеева. Одновременно были захвачены и остатки банды, а вот самого Желудка арестовать не удалось. По очень уважительной причине: его успел угрохать кто-то из своих же, а трупы, как известно, не арестовывают.

— Жаль, что тебя не было с нами, — не упустил Фрэд возможности меня подкусить. — Уж ты бы точно споткнулась об очередного мертвеца!..

И, разумеется, тут же получил от меня по лбу.

Что касается Вильяма, Фрэд считает, что на самом деле ему здорово повезло, что первыми до него добрались мы, а не обманутые псевдошефом «Пипсы» наркодельцы, тем более что «вышку» теперь не дают никому.

Наш красавец Вилька хотел стать умнее всех, обведя вокруг пальца и бандюков, и товарищей-сослуживцев. И, надо признать, ему, точнее, им с Ларисой это почти удалось. Хотя Закон и Справедливость в итоге все равно, как водится, восторжествовали.

— Понимаешь, — со вздохом поясняет мне Фрэд, — не каждый способен выдержать искушение деньгами и красивой жизнью… Особенно если вырос, мягко говоря, в бедности и, тоже мягко говоря, скромности… И если такой человек срывается с катушек, никто в мире уже ничего не сумеет ему объяснить.

На этом месте я обычно вспоминаю Лариску с ее сестрицей и всякий раз испытываю облегчение от мысли, что на Любочку Вышинскую (ныне Широкову) покушалась все-таки не Ларка, а эта рыжая ведьма Шурочка.

Но вообще-то мы с Фрэдом обо всем этом говорим редко, гораздо чаще вспоминая, как познакомились в нашем универсаме. И, разумеется, неизменно по этому поводу веселимся.

Нельзя сказать, чтобы я совсем не скучала по своему родному городу: ведь там осталась такая существенная и даже, можно сказать, бурная часть моей жизни! Не говоря о Таньке и об остальных участниках этой истории, включая Любочку, тоже покинувшую «Параллельные миры» и ставшую учительницей. Она иногда пишет нам длинные и очень одухотворенные письма с приветом от Широкова в конце, по которым видно, что своей жизнью она вполне довольна и даже счастлива.

Танька писем не пишет, это не в ее характере. Зато часто звонит и один раз даже приезжала в гости на целую неделю. Фрэд утверждает, что, если бы она прожила у нас дольше на день, он бы не вынес наших бесконечных ночных посиделок на троих с Варькой и освободил причитающуюся ему часть совместной жилплощади.

То же самое он повторил, услышав, что Танька собирается к нам в гости еще раз — буквально на днях. Но я даже не обратила на это внимания, поскольку уверена в любви и привязанности ко мне моего мужа на все сто!

Судите сами: когда два дня назад мы с ним ехали из гостей и я наконец решилась сообщить ему одну радостную новость, мой муж, вместо того чтобы испугаться, как пугается в подобных обстоятельствах большинство мужчин, издал боевой клич, выскочил из машины и, обойдя ее, вытащил меня наружу и взял на руки… И без всякого лифта, прямо по лестнице отнес до самых дверей нашей квартиры… Мало того, дал страшную клятву, что в ближайшие девять месяцев будет доставлять меня домой исключительно этим и никаким иным способом, чтобы точно знать, что с нашим будущим ребенком ничего не случится!

И если я вам сообщу, что наша квартира в Марьиной Роще находится на девятом этаже девятиэтажной же башни, то вы тоже поймете, что ничем иным, как свидетельством подлинной любви, подобный подвиг быть просто не может!..

Content

Мария Ветрова
Уведу родного мужа

Глава 1 Чужой труп

Глава 2 Черный понедельник

Глава 3 Две жены одного мужа

Глава 4 Любочка Вышинская

Глава 5 Подруги

Глава 6 Воспоминания детства

Глава 7 В логове

Глава 8 В отделении милиции

Глава 9 Новый знакомый

Глава 10 Вневедомственная охрана

Глава 11 Новые превратности судьбы

Глава 12 Фрэд — спаситель

Глава 13 Снова труп

Глава 14 Предположения

Глава 15 В объятиях мертвеца

Глава 16 Шоколад для наркоманов

Глава 17 Слабое алиби нашего мужа

Глава 18 Горькие разочарования

Глава 19 Опасный свидетель

Глава 20 Маски сброшены

Глава 21 Страсти накаляются

Глава 22 Показания Любочки Вышинской

Глава 23 Последняя встреча с любимым мужем

Глава 24 После боя

Глава 25 Хеппи-энд