Глория Нейджи

Дом в Хамптоне

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Единственную дорогу, ведущую в Хамптон, называли по-разному — «Рут-27», «Монток-трасса» или просто «дорога». Сужаясь, она заканчивалась в Монтоке и выходила к океану, к которому устремлялись группы туристов.

На этой дороге, между Южным Хамптоном и Бриджгемптоном, долгие годы стоит заброшенное заведение Карвела. На нем читается «Моро», а «женое» стерлось. А было время, когда много босых ног переступало этот райский порог. Сейчас это мираж, призрак.

Каждое лето в июле вдруг начинали происходить странные вещи. Перед заведением Карвела появлялись мужчины в рабочих ботинках и по пояс голые. Грузовики подвозили фанеру, краску. Ставились щиты «Требуется помощь». У местных жителей и дачников пробуждалась надежда. На бортах машин надписи большими зелеными фосфоресцирующими буквами: «Скоро август», «Звоните 555-7856 для получения дополнительной информации», «Требуется помощь». Загорелые парни снуют с занятым видом. Ведь уже июль проходит. Времени в обрез.

Вскоре уедут грузовики, уедут рабочие, увянут надежды, и только щиты «Требуется помощь» и «Скоро август» останутся напоминанием об уходящих грезах, преходящем времени, о лете, как о кратком, горько-сладком отрезке времени между весной и осенью.

И пока яхты плывут по морю и средство от загара покрывает лежащие на солнце, молодые крепкие тела, пока прохладное вино доставляет удовольствие, и в ночи мягко мерцают звезды, на темной «дороге», а потом и под полуденным солнцем стоит в ожидании заведение Карвела. Забытое всеми. Но помнящее обо всем.

ПРОЛОГ

«Пропавшие в Аргентине», — вслух подумала она. Это была последняя привычная мысль, как бы подводящая итог прежней ее жизни, теперь, когда новая вот-вот обрушится на нее.

Она сидела на песке, устремив взгляд в безбрежный атлантический горизонт. Как часто, сидя вот так летом на берегу, вспоминала она увиденный заграничный фильм, думала о военных переворотах в далеких странах, там, далеко за океаном, где простые люди — чьи-то мужья, отцы — исчезали бесследно на улицах. Чистое безумие, лишающее возможности мыслить здраво, останавливающее дыхание, замораживающее кровь в человеческом сердце. Подобные кошмары обычно не происходят с такими людьми, как она и ее близкие.

Она улыбнулась. Что за чепуха лезет в голову! Всякое может случиться с каждым. Она обхватила руками колени и прижала их к груди.

Исчез… Из ее груди вырвался отчаянный стон, в котором звучали безнадежность и страх. С этим невозможно было смириться! «Пожалуйста…» — прошептала она, пытаясь совладать с собой. По ее щекам текли слезы.

Ужасные мысли лезли в голову. Обезглавленные трупы, плывущие по реке Гудзон. Сердечный приступ, а в нагрудном кармане не оказалось лекарства… Но самое страшное — он сбежал с ней. Все произошло, как в том фильме с Ширли Буд и Энтони Куином. Она смотрела его по телевизору в одну из недавних бессонных ночей. Мужчина средних лет сбегает в семейном «седане» с молоденькой девушкой своей мечты. Бежит от толстой жены и однообразия своей обремененной трудами жизни. Ну, какой бы Она ни была, едва ли она потянет на эту чертову Ширли Буд. Нет. Не может этого быть. Не мог он так с ней поступить!

Во всяком случае, ей так кажется. Ему не позволят сделать это его благородство и порядочность или, во всяком случае, долг. А может быть, она ошибается? Сейчас она уже ни в чем не уверена.

Единственно, что она знала наверняка, это то, что он исчез. Исчезающая точка на летнем горизонте. Потенциальный заголовок для «Дейли ньюс»: «По дороге домой в Хамптон исчез известный в Манхэттене человек».

Она встала, потягиваясь и протягивая руки навстречу синему безоблачному небу, полной грудью вдыхая океанский воздух. Одинокая фигура на пустынном летнем пляже. Наедине со своей бедой, к которой она абсолютно не была готова.

«Пожалуйста, — прошептала она, — сделай так, чтобы он вернулся домой».

ГЛАВА 1

Январь. Манхэттен. Гарри Харт сквозь стекло бара наблюдает, как снег покрывает Центральный парк.

Он ждет женщину. Много лет назад она должна была иметь от него ребенка. Но случилось так, что он бросил ее тогда, и вот сейчас, спустя столько лет, сидит в баре и ждет, когда она появится. Гарри взглянул на часы. Она опаздывала. Может, передумала и вообще не собирается приходить? Или уже где-то здесь и они просто не узнают друг друга? Все-таки прошло двадцать пять лет. Для женщин немалый срок. Впрочем, для мужчин тоже. Быть может, она увидела его и в ужасе сбежала. Хотя вряд ли такое возможно.

Гарри нервничал. Этот неожиданный звонок вывел его из равновесия. Потягивая пиво, он старался собраться с мыслями.

Может, бросить все и убраться отсюда, пока она не пришла? Вернуться на работу и не создавать себе лишних проблем. Нет, этого он не сделает. Позвонить ей? Но он даже не знает названия отеля, в котором она остановилась. И вообще, что он знает о ней? Последнее время она жила в Калифорнии, в Сан-Диего. Муж ее умер. И это все. Ну нет, ты еще знаешь, что воспоминания о ней неотступно преследовали все эти годы…

Может, заказать еще пива? Пожалуй, не стоит. Надо расслабиться и успокоиться. Она просто не может найти свободное такси, стоит и мерзнет на снегу. Но она обязательно приедет. Ведь сама назначила встречу.

Интересно, что ей понадобилось от тебя? Деньги? Вряд ли. У нее должны быть деньги, ведь Мартин греб их лопатой. О'кей. Что же еще? Секс? Но об этом не может быть и речи. Так что же? Черт! Ненавижу сюрпризы. Надо было спросить у нее по телефону, но все произошло так быстро. Удивительная женщина! Прошло двадцать пять лет, а она звонит как ни в чем не бывало, будто прошло двадцать пять минут, с тех пор как мы расстались. Двадцать пять минут! Черт! Если следующие двадцать пять пройдут, как эти, то ты и рта раскрыть не успеешь, как промелькнет жизнь, и все ее события уместятся в час воспоминаний и четырнадцать секунд разговора по телефону.

Гарри сделал знак бармену: «Светлого, Чарли!» От выпитого пива он слегка разомлел.

А как бы ты размышлял, если тебе уже за сорок? Он окинул взглядом помещение — все светлое, легкое и воздушное: пиво, ломтики поджаренного хлеба, масло, сыр. Легок сам воздух. Даже одежда легка. Чем ты легче, тем дольше живешь. Тяжелы лишь мысли о прошлом. Еще тяжела земля. Под землей по-настоящему тяжело. Будь легок и будешь на земле. Иметь бы все эти знания и опыт тогда, в далеком шестьдесят третьем году. Тогда мы все были молоды, а молодости свойственны тяжесть и крепость. Крепкий портер и сырные палочки. Тяжелые армейские ботинки и шотландские свитера. Толстые кожаные мотоциклетные куртки и металлические шлемы. Тогда даже волосы были густыми и тяжелыми.

Неожиданно Гарри почувствовал, что его глаза наполнились слезами, сердце учащенно забилось, а ладони взмокли. Вдруг он перестал ощущать себя уверенным взрослым мужчиной, которого ценят и уважают дома и в обществе. Он превратился в маленького напуганного ребенка. Будто его страшно испугала, обидела и обокрала злая противная ведьма. Ему жутко захотелось домой. Нет, не в тот дом, где он жил сейчас, а в дом его родителей, в дом предков, где он прятался, когда его обижали в детстве.

Господи! Столько лет раздумий и переживаний. И все ради того, чтобы сидеть сейчас здесь в полной прострации, со страхом ожидая прихода той, которую когда-то любил и о которой все эти годы думал. Страшиться ее и себя. Бояться, что воспоминания захлестнут тебя и ты утонешь в них, растворишься в этой дьявольской женщине. Бояться и не видеть выхода.

Стоп, Гарри! Успокойся. Выход всегда есть, и ты это знаешь прекрасно. Что происходит? Она звонит тебе и просит о встрече. О встрече с экс-супругом. Она несчастна. Она хочет вернуться в прошлое, в дни нашей юности, в дни шумных школьных вечеринок. О Боже! Эта женщина способна вернуть тебя назад, в твое прошлое, и обвинить тебя во всех ужасных вещах, которые вольно или невольно ты сотворил. Может быть, причина твоих страхов и переживаний в том, что ты боишься правды о самом себе? Ты хочешь быть с ней!

О Господи! Если бы я вернулся туда, зная все, что знаю теперь, и… чем все это закончится? Нет, я ненавижу это прошлое! Она не сделала ничего, чтобы что-нибудь изменить. Невероятно!

Да, Мадлен Олсен околдовала тебя своими дьявольскими чарами и вихрем закружила всю твою жизнь.

Гарри показалось, что тихий робкий голос шепнул ему на ухо: «Она опасна. Она неподвластна тебе. Она подобна ветру, а ты — парус, ныряющий в волнах. Тебе не устоять против ее чар».

А может, причина страха в бессилии? Ведь стоит признаться, Гарри, что в глубине души ты очень боишься быть отвергнутым ею. Так это или нет? Во всяком случае, раньше было не так. Раньше ты был хозяином положения. Тогда ты был полон сил, и она очень любила тебя. Маленькая прелестная кокетливая блондиночка. Такая сладкая, что ее можно было облизывать на десерт. Большая грудь, изумительные бедра. Безумно влюбленная в тебя.

Ты сделал ее женщиной. Она кричала и неистовствовала. Еще и еще. Без передышки. Эта примерная католичка требовала много любви, и ты мог ей дать столько, сколько она хотела. Ты был тогда в силе. Сила!

Потом она забеременела. Ты должен был жениться на ней. Эта девка крутила тобой, как хотела. Она оказалась колдуньей — спустя столько лет ты боишься встречи с ней. Ты боишься потерять над собой контроль.

Может, предложить Джине устроить небольшую вечеринку и пригласить ее к нам домой? Рядом с женой все это будет выглядеть не столь опасно. Правда, потом придется три дня объяснять Джине, почему я не предупредил ее за неделю. Она ведь любит подготовиться как следует. Может быть, позвонить своему лучшему другу Донни? Нет, ему тоже придется объяснять очень многое. Ведь и он десять лет своей жизни угрохал на нее, пока она его не бросила. Донни любил ее.

О'кей. Она опаздывает уже на двадцать шесть минут. Жду еще четыре минуты и сматываюсь отсюда.

Вдруг что-то произошло. Он понял это не сразу. Духи, вот что это! Их аромат окружил его со всех сторон. Он входил в него, проникая в каждую пору, заполняя легкие и вытесняя оттуда остатки кислорода и ставшего вдруг неприятным дыма сигареты. Аромат сдавил ему горло. Он не мог дышать, не мог пошевелиться. Сердце вырывалось из груди, голова кружилась. Такой знакомый аромат! Возбуждающий и удушающий одновременно. Захотелось поскорее выбраться из этого прекрасного и ядовитого облака.

Ему вдруг вспомнилась жена. Во что она одевается? Во что-то чистое и хрустящее. И пахнет от нее нормальными духами нормальной женщины. Но этот запах — дразнящий, одновременно манящий и отталкивающий запах кокотки…

— Гарри? Гарри Харт?

Очень медленно Гарри повернулся на голос, изо всех сил стараясь не выдавать волнения.

— Мадлен?

Перед ним, лукаво улыбаясь, стояла очаровательная блондинка, закутанная в роскошные белые меха, лишь задорно торчал покрасневший от мороза носик. Конечно это Мадлен Олсен. В следующий момент она обвила руками его шею. Мягкая шуба обволокла его так же нежно и дразняще, как и аромат ее духов. Гарри чуть не потерял сознание от нахлынувших на него чувств.

Ее голос и смех колокольчиками звенели в ушах, когда она наконец выпустила его из своих объятий.

— Мадлен. Это так забавно звучит. Меня никто так не называет со школьных лет.

Гарри сделал знак официанту.

— Ты опоздала. Я очень беспокоился. Давай присядем.

— О, Гарри! Прости, ради Бога! Мне так стыдно признаться, но я проспала. Даже не слышала будильника. Мне так не хватает Мартина. Я привыкла, что он всегда рядом. Ведь это мое первое в жизни путешествие в одиночестве.

Гарри провел свою белоснежную спутницу к столу у окна. Он чувствовал себя смущенным. Он не мог объяснить себе, чего он ожидал, но только не этих роскошных мехов и искрящегося веселья.

Мадлен освободилась от манто, и Гарри увидел ее стройное тело — такое знакомое и желанное. Под мехами она тоже была одета во все белое. Плотная белая кашемировая юбка и такая же кофта эффектно облегали ее фигуру. «Высший класс, настоящий Голливуд», — сказала бы его жена. На пальцах и в ушах сверкали бриллианты. Настоящая снежная королева! Слегка похудела, но выглядит все так же неотразимо. Действительно, время не властно над такими женщинами. Гарри был восхищен ею. Каждый мужчина, который видел эту женщину, не мог не восхититься ею! Внезапно Гарри ощутил себя подавленным.

— Меня зовут Фритци. — Она широко улыбнулась ему.

Гарри попытался сосредоточиться.

— Объясни, пожалуйста, я не совсем тебя понимаю.

— Фритци. Это мое прозвище. Так прозвал меня Мартин, потому что я ни на что не гожусь. — Мадлен рассмеялась. — Когда ты называешь меня Мадлен, я чувствую себя немного странно.

— Но мне тоже неловко звать тебя Фритци.

— Ничего. Женщинам надо уступать. Зови меня, пожалуйста, Фритци.

— В детстве у меня был хомяк с такой кличкой.

— Замечательно.

— Ты знаешь, он погиб ужасной смертью. Мне так больно вспоминать это, повторяя каждый раз его имя.

Фритци медленно улыбнулась. Очень сладкой и очень злой улыбкой.

— Когда-то я носила в животе ребенка по имени Гарри-младший.

Поперхнувшись, Гарри чуть не выронил бокал, который он только что пригубил. Брызги попали на белую кашемировую грудь.

— С тобой все в порядке, Гарри? — сдерживая улыбку, заботливо поинтересовалась Фритци.

Откашлявшись, Гарри постарался придать своим голубым глазам испытанное холодное выражение. Строгость и снисходительность. По крайней мере, ему казалось, что он выглядит так, хотя понимал — победа за этой женщиной. Он сокрушен и подавлен. И так будет всегда.

— О'кей. Хорошо, я согласен. Я буду звать тебя Фритци, Фритци, Фрииитци, Фриииииитциииии! — пропел он.

— Ну вот и отлично. А я буду звать тебя Гарри. Гарри, Гаааарриии! — Она засмеялась.

Гарри вдруг почувствовал, что ему тоже смешно. Они сидели, несли всякую чушь и все время смеялись. Гарри не мог остановить себя. Это был какой-то нервный смех. Он абсолютно ничего не мог с собой поделать. Это он-то, всегда гордившийся тем, что умеет владеть собой и обстановкой. Но сейчас! Он и не помнит, случалось ли с ним такое раньше, он словно оказался под гипнозом, и смех Фритци колокольчиками звучал у него в ушах.

Они заказали ленч, но он даже не почувствовал вкуса съеденного. Его собственный голос звучал, словно из некоего резервуара, и существовал самостоятельно, независимо от его воли. Гарри даже обернулся — казалось, что говорит не он, а кто-то за его спиной.

После ленча они расстались. Гарри не вернулся в офис — он был ошеломлен, и ему надо было прийти в себя, хорошенько поразмыслить. Появление Фритци в его размеренной, хорошо отлаженной жизни застало его врасплох. Это походило на стихийное бедствие, удар грома среди ясного неба. Оказывается, жизнь его текла настолько размеренно, что ему это осточертело.

Когда присутствие духа покидало Гарри, он предпочитал пешие прогулки. Вот и сейчас он не спеша брел в сторону дома, пытаясь вновь обрести почву под ногами.

У него было две страсти в жизни — бейсбол и Ингмар Бергман. Они совсем не подходили к его имиджу издателя и владельца журнала «Утиная охота» и множества смежных изданий. В охоте он ничего не смыслил, и Джина, его жена, смеялась над этим. А он находил даже какое-то удовольствие от своего невежества.

— Не нужно быть птицей, чтобы торговать пухом. К черту этих уток! Единственная утка, которую я знаю, это издательское дело. Я умею продать свои издания, и это главное! А если бы у меня был журнал «Философия», что ж, мне становиться Карлом Юнгом? Пока на свете существуют тысячи дураков, готовых бродить по холодной воде и морозить свой зад, чтобы от какого-нибудь несчастного голубя полетели пух и перья после выстрела, он не останется без клиентов!

Чего ему сейчас хотелось больше всего, так это уехать в Швецию и работать на Бергмана, публикуя маленькие, полные скрытых намеков эссе.

Дома он уставился в телевизор. Шел фильм «Лицом к лицу» с Лив Ульман и Эрландом Йозефсоном. Это несколько отвлекло его от пережитого. Гарри любил этот фильм, любил Лив — божественную Лив, — самую чувственную женщину, величайшую актрису в мире.

Когда его мысли вновь возвращались к сегодняшнему дню, к Фритци, он усилием воли заставлял себя отвлечься и сосредоточиться на сюжете. Вот глаза Йозефсона с крошечными черными зрачками. Мертвые бусинки, мраморное мерцание черных птичьих глаз. Никогда не можешь заглянуть в них, проникнуть в глубину. Такие глаза пугали Гарри. Они, как солнцезащитные очки, отражали удар света, не давая никакой путеводной нити. Лишающие силы, отталкивающие глаза. Смотришь в них и теряешь над собой контроль.

До него, словно издалека, донесся запах Фритци. Он будто впитал его. Может, стоило еще погулять, чтобы мороз выветрил, высосал из него этот запах, эти воспоминания?

Он так и не узнал, что ей было нужно от него. «Единственный человек моего далекого прошлого», — весело сказала она. Что ей надо в Нью-Йорке? Смены декораций? Она сказала, что серьезно подумывает о доме в Хамптоне. Ее тянет туда, у нее вдруг возникло непреодолимое желание вновь увидеть его. У нее есть деньги. Она хочет купить дом в Хамптоне и просит помочь ей в этом. Может, ей хочется вернуться в прошлое? В душе у него шевельнулось что-то такое… Господи, что с ним творится?

Лив на экране травилась снотворным. Скоро она будет лежать в шведской психушке с трубками в носу.

Мадлен-Фритци-Олсен Феррио вернулась из прошлого, вышла из тени школьных воспоминаний, которые всегда жили в нем вместе с чувством страха и вины. Воспоминания, словно застывшие кони, готовые при волшебном прикосновении прянуть и бешеной скачкой ворваться в твою устойчивую систему координат, все там перепутав. Она — часть паутины прошлого, где смешались реальность и фантазия, печаль и потери, надежда, отчаяние и тоска.

«Что она в действительности хотела сказать?» — подумал он снова, когда на экране возникла дочка Лив и заявила: «Я знаю, ты меня никогда не любила».

ГЛАВА 2

Совладелец фирмы по торговле подержанными автомобилями Френки Кэрш никогда прежде не давал интервью. Тем более такому солидному журналу, как «Нью-Йорк». Подобное дело представлялось ему весьма серьезным и ответственным. Джина Харт сидела напротив него и делала записи на магнитофон.

— Жизнь — это перекресток дорог. И ты в середине, — Френки сделал паузу. Он часто делал паузы, чтобы убедиться, что за ним поспевают записывать.

— Перекресток, — кивнула Джина. — Все нормально. Запись идет. Продолжайте, пожалуйста.

«Он так молод», — улыбнулась она про себя.

— Да. Так вот, самая скоростная дорога перекрестка принадлежит тем, кто всегда имеет деньги. Две другие — тем, кто на пути к их достижению. И наконец, еще одна — тем, кто уже никогда их не будет иметь. Они плетутся медленнее всех, а кое-кто и вовсе застрял.

— Прекрасно. Что же дальше? — Джина сделала глоток остывшего кофе. Который раз за эту неделю она обещала себе сократить дозу кофеина — сердце начинало пошаливать.

Френки самовольно улыбнулся, загорелой рукой поправив темные вьющиеся волосы.

— О'кей. Я продал много машин. Почти каждый, кто приезжает сюда на лето, заходит ко мне. Мои клиенты — банкиры, торговцы, приезжающие сюда отдохнуть и спустить немного денег. Эти ребята всегда при деньгах. Некоторые из них покупают сразу две машины. Скажем, «бентли-84» и маленькую куколку «касрреру-86». Они выписывают чек с таким видом, будто делают незначительную покупку в каком-нибудь магазинчике. Эти ребята могут позволить себе все, что душе угодно. У них всегда есть деньги. Поэтому очень трудно, почти невозможно догнать их и тем более обойти на дороге жизни. Вот они-то и находятся на первой, самой скоростной трассе перекрестка.

А еще мы обслуживаем местных. Тех, кто находится на остальных дорогах перекрестка, — чистят бассейны, пекут булочки и обустраивают свои жилища. Приходя сюда, они смотрят на дорогие «мазерати», но прекрасно знают, что лучшее, что они могут себе позволить, так это «прелюд-82» с плохими покрышками.

— Боже, Френки, о чем вы говорите? — засмеялась Джина. — Какой пессимизм! Ведь что бы ни говорили, мы все отлично знаем, единственная вещь, которая что-либо значит, — это деньги.

— Я просто хотел сказать, что люди, у которых деньги всегда были и есть, — это особый вид материи. Они не живут по принципу «люби ближнего». Они обитают в призрачном мире блестящих игрушек в тех шикарных домах на побережье. Если они не приезжают на лето сюда, в Хамптон, они едут в Мэн или…

— Эй, Френки, привет, — прервал его мелодичный женский голос.

В дверях стояла высокая яркая блондинка лет сорока, в желтом костюме и в соломенной шляпке с цветами. Загорелой рукой она прижимала к стройному бедру теннисную ракетку.

Френки повернулся к вошедшей женщине, и Джина заметила, что он смутился. Он вскочил с видом нашкодившего школьника, застигнутого врасплох воспитательницей.

— Привет, миссис Томас. Вы уже вернулись?

— Да, я уже здесь, — загорелая блондинка подарила Джине спокойную улыбку.

«Она ревнива», — подумала Джина, удивляясь, почему эта мысль внезапно пришла ей в голову.

Оправившись от волнения, Френки, заикаясь, представил женщин друг другу.

— Джина То… простите, Джина Харт. А это моя, хм, клиентка — Бонита Томас. Джина собирает материал для статьи в «Нью-Йорке». Я, хм, даю интервью. Ваша машина в порядке, миссис Томас. Я провожу вас к Кенни, он как раз оставил ключи. Сейчас вернусь, Джина.

Женщины кивнули друг другу, продолжая улыбаться. Джина смотрела, как уходит Бонита Томас. Женщины, подобные ей, вызывали в ней противоречивое чувство: смесь благоговения и презрения. Что-то всегда мешало ей прийти к определенному мнению. Ей казалось, что они прячутся до поры до времени за волшебной изгородью, находясь в романтической тени, с тем чтобы внезапно блеснуть на каком-нибудь грандиозном ночном празднике или на званом обеде, например, у Шарлотты Форд.

Она видела, как смутился Френки при появлении Бониты, как смотрел на нее. Женская интуиция подсказывала ей — очаровательная Бонита спит с Френки. Она почти в этом уверена.

Джина вспомнила о сегодняшнем вечере. Хорошо бы Гарри не забыл купить эту чертову кукурузу. К ним должны прийти гости. Сколько, Гарри сказал, будет людей? Десять? Десять. Пригласил ли он Дженни и Донни Джеймсонов? Черт! Каждый год одно и то же. На каждый День памяти это повторяется. «Все, что мне сейчас надо, — подумала Джина, — так это номер с обслуживанием в мотеле в Монтоке и чистые листы бумаги». Гарри что-то еще говорил про гостей. Ну да ладно, надоело, пускай сам возится с этим».

Появилась Бонита Томас, игриво прижимаясь к Френки. Джина про себя улыбнулась: «Значит, мое предположение верно». Она наблюдала, как миссис Томас скользнула за руль огромного сверкающего «роллс-ройса», и тот мягко тронулся с места. «Держу пари, она не ругается со своим садовником», — почему-то подумала Джина.

Вошел Френки.

— Прошу прощения. — Он уселся за стол, еще не совсем придя в себя. — Так на чем мы остановились?

— Вы говорили об обитателях шикарных домов на побережье.

— Ах, да! Кстати, вот замечательная история, подтверждающая мою точку зрения на то, что деньги — это еще не все. Например, эта леди, что сейчас была здесь. Замечательный партнер. Ее муж умер, оставив ей кучу денег. Кроме того, ей досталось огромное наследство, которое ее предки вывезли из Индии. Она никогда не думала о деньгах — они просто всегда у нее были. Эта леди — одна из самых заметных фигур в Байфронтском клубе. Вы слышали о нем?

— Да, приходилось, — улыбнулась Джина. — Однажды моего мужа Гарри попросили покинуть помещение этого клуба.

— Черт возьми, не может быть! — изумился Френки.

— Да, да. Так оно и было. Знакомый издатель, член клуба, пригласил его на ленч. Когда они вошли, рассказывал Гарри, то присутствующие застыли с перекошенными физиономиями. Дело в том, что, по мнению этих напыщенных болванов, клуб могут посещать только истинные американцы, привилегированный класс. А у моего супруга, как бы это сказать, не самая англо-саксонская внешность. В общем, что-то очень похожее на погромы евреев… Они сели и заказали выпивку, но вдруг, словно из-под земли, перед ними вырос царственного вида джентльмен и чрезвычайно вежливо, насколько это было возможно, сказал, что они очень-очень извиняются, но Гарри должен покинуть помещение. Просто так, без всяких причин.

— И он ушел?

— Да. Здравомыслие не позволило ему ввязаться с ними в драку. Гарри ограничился лишь испепеляющим взглядом.

Френки задумался, переваривая информацию. Наконец он сказал:

— Та леди… Давайте о ней не писать. О'кей?

— Хорошо, — кивнула Джина.

— Да, так о чем я говорил? Вспомнил. Эта леди состоит в правлении Байфронтского клуба. Так вот, один мой знакомый — Рикки Боско, ему тридцать пять лет, и он уже успел сделать пару сотен миллионов. Кстати, не слышали о нем?

— Гарри знаком с ним. Они по воскресеньям играют в бейсбол.

— Этот парень первые два года очень помог мне в бизнесе. Когда он заколотил кучу денег, ему захотелось вступить в Байфронтский клуб.

У меня много знакомых среди богатых вдовушек. Не знаю почему, но я им нравлюсь. Они оставляют мне свои телефоны, делают подарки, приглашают на вечеринки. Среди них, кстати, и Бонита Томас.

В общем, я попросил ее в порядке одолжения встретиться с Рикки Боско за ленчем. Видели бы вы этого парня! Каждый день он звонил мне — что надеть, какую выбрать машину? Я заранее знал, что у этого сына мясника ничего не получится. Но я его должник, поэтому устроил все, как он хотел.

Их ленч продолжался недолго. А двери клуба так и остались для него закрытыми. Несмотря на его миллионы.

— Поучительная история. — Джина отхлебнула остывший кофе. — Мне кажется, Френки, на сегодня достаточно. Но мне может кое-что еще понадобиться для статьи. О'кей?

Френки улыбнулся.

— Конечно. Я знаю множество занимательных историй.

Июнь, 5-е, 1988

Меня зовут Чайна О'Малли, и мне в октябре исполнится двадцать лет. Это первая запись в моем дневнике. Я собираюсь вести дневник все лето, а потом, когда вернусь в школу, я использую его на литературном курсе. Думаю, что после школы я, может быть, стану писательницей. А пока, как говорят, поживем-увидим.

Итак, я снова здесь, в легендарном Хамптоне. Правда, он мне таким не кажется. Может быть, потому, что слишком хорошо его знаю. Я выросла здесь. Моя мама (ее зовут Кловис) родом из Левиттауна, но мы переехали сюда после смерти отца, и с тех пор она все время живет здесь. Она работает официанткой у Джимма Вейла в Бриджгемптоне. Много известных писателей бывало в Бриджгемптоне. Даже Хемингуэй. И хотя это и не самое шикарное место для отдыха, его любят как местные, так и приезжие толстосумы. Я терпеть их не могу. Особенно сейчас, когда на них никакой управы нет. Когда-то Бриджгемптон был действительно красивейшим местом. А сейчас это просто фермерский богатый край — своеобразный мост между Южным и Восточным Хамптоном. И все эти высокомерные сопляки с Уолл-стрит, ищущие себе места для летних развлечений, в конце концов загадили его.

Более того они застроили эти прекрасные поля совершенно нелепыми домами, где каждый заглядывает друг другу в окна, где соседи вездесущи. Все это похоже на огромный безвкусный многоквартирный дом. Никакого уединения. Я думаю, они так долго прожили в большом городе, что забыли, что такое уединение. Во всяком случае, местные жители считают все эти дачные дома смешными и нелепыми.

Одним словом — суета. Я поклялась больше не проводить здесь лето с этими отвратительными богатыми подонками. Но, увы, все равно меня засосало сюда.

Моя мама ждет в гости эту пару — Коуэнов. Они восхитительны, и чертовски мне нравятся. Они очень богаты. Мистер Коуэн обладает поразительной притягательностью. Он настоящий филантроп, занимается активной благотворительной деятельностью. Например, он летал в Эфиопию, чтобы помочь голодающим детям. Теперь это его основное занятие, так же как и коллекционирование картин. Они сейчас довольно старые люди и в благотворительности видят смысл жизни. У них — дочь Джейн, но все называют ее Дженни. Все зовут ее Дженни Джап, но это уже другая история. Ей уже за тридцать. Однако шесть лет назад мистер Коуэн (все зовут его просто Биг Бен) привез домой маленького сироту из Эфиопии, которого назвали Луи. Одному Богу известно почему. Сейчас ему семь, и его няня, миссис Мюррей, вернулась к себе на родину, кажется, в Ирландию. Поэтому им. нужен был кто-то присматривать за малышом. Вот они и обратились к моей маме с просьбой, чтобы я присмотрела за ним. И я согласилась. Тем более что условия были весьма соблазнительными: комната, питание бесплатно да еще три сотни в неделю! Вы бы видели эту комнату! Вы бы видели этот дом! Стоит он на самом берегу, и в нем не меньше тридцати комнат, два первоклассных теннисных корта, бассейн и даже кинозал. Внушительное зрелище. В общем, я согласилась.

И вот я здесь. Моя цель — обзавестись великолепным загаром, заработать кучу денег (и постараться много не тратить), познакомиться с парнем и написать обо всем, что произойдет этим летом. Мне особенно интересно наблюдать за людьми. Я по-настоящему хочу изучать людей. Думаю, что эти наблюдения потом помогут в моем литературном творчестве. Сейчас жизнь мне предоставила прекрасную возможность. Все, пора заканчивать. Луи стучится в дверь.

Донни Джеймсон покачал головой и собрал разбросанные вокруг себя газеты. Господи, какой хаос творится в мире, и некуда от него спрятаться! Местные новости столь же плохи, как и городские. Из лаборатории Саутгемптона похищены пробирки с зараженной СПИДом кровью. Какой-то миллионер добился разрешения построить второй бассейн, что угрожает дюнам. Жители протестуют…

Донни сидел в кафе «Сода Шек». Единственное место в Хамптоне, где готовят по-домашнему. Он очень любил бывать здесь — каждое утро заканчивая тут свою пробежку, покупая газеты, местные и центральные, и заказывая, как говорила Джина Харт, свой большой «завтрак с белым хлебом». Каждое утро, ровно в десять, он ждал здесь свою жену Дженни, чтобы выпить с ней кофе и вместе поехать домой. И каждое утро он не был уверен, что она за ним заедет. Накануне ночью у них всегда происходил один и тот же разговор:

— Если меня не будет там в десять пятнадцать, значит, я плохо спала — не жди меня, — говорила Дженни.

— Я подожду. Там масса газет, чтобы убить время. Я буду ждать до десяти сорока пяти.

— До десяти тридцати.

— О'кей.

Донни посмотрел на часы: десять двенадцать. Приедет или нет? Этой ночью она плохо спала. Начало сезона. Перспектива пребывания в течение целого месяца в доме родителей всегда заставляет ее нервничать. Хотя за последнее время их отношения значительно улучшились. Это хорошо.

Донни попытался сосредоточиться на газетной статье. Ничего хорошего. Защитники природы истендского побережья борются с местными властями за сохранение побережья. Что удается с большим трудом.

Десять тринадцать. Донни вдруг стало одиноко. Он почувствовал, что очень соскучился по своей жене даже после часовой разлуки. Даже после шестнадцати лет совместной жизни. Даже несмотря на то, что зачастую она доводила его до сумасшествия. В такие минуты он не мог понять, как случилось, что он на ней женился. Наверное, они просто срослись друг с другом.

Он вспомнил события прошлой ночи, когда ее мать, Делорес, так сильно нагрузилась спиртным, что грохнулась на этих проклятых ступеньках на глазах у всех гостей. Это чудо, что она не убилась. Бедный маленький Луи! Бедная Дженни! Но что взять с пьяного человека? Никогда не знаешь, как поведет себя эта женщина. Во всяком случае, в подобной отключке он ее никогда не видел.

Донни попытался выкинуть из головы угнетавшую его сцену и переключиться на статью. В ней продолжался спор о необходимости строительства бассейна. Он пытался сосредоточиться, но мысли его постоянно перескакивали на другое.

При встрече с Гарри Хартом он узнал ошеломляющую новость — приехала Мадлен Олсен. Гарри должен был рассказать об этом своей жене, тем более что Мадлен наверняка будет сегодня у них на обеде. А Дженни? Как она отнесется к ее приезду? Будет ли она ревновать меня к той, с которой я когда-то учился в колледже.

Он ощутил боль в желудке. Проклятье! Язва давала о себе знать. Боль очень действовала Донни на нервы. Всю жизнь он старался вести здоровый образ жизни. «Стрессы. Постоянные стрессы. Очевидно, в них причина. И хуже всего — пассивные стрессы. Еще какие стрессы постоянно сваливаются на психиатра! Выслушивать вечные жалобы женщин на проблемы воспитания детей… О Господи, куда от всего этого смыться? Негде, абсолютно негде спрятаться». Жгучая боль в желудке не утихала.

Десять шестнадцать. Дженни, одетая в облегающий черный костюм, выглядела как модель, сошедшая с манхэттенского рекламного плаката. Кудрявые каштановые волосы стянуты яркой желтой лентой. «Осторожно, высокое напряжение!» — кричала ее внешность.

Дженни бросила на стул сумку и поцеловала Донни, прильнув к нему маленьким изящным телом.

— Я сделала это. И очень горжусь собой.

— Сделала что?

— Мне удалось проснуться вовремя и не опоздать. Сейчас я выпью кофе, подброшу тебя и отправлюсь на свои женские курсы.

— Дженни, мне так не хочется расставаться с тобой! Дженни улыбнулась и сделала знак Милли — официантке, которая их обычно обслуживала.

— Твой сын, — Дженни подчеркнула слово «твой», — сделал мне подарок. — Она вытащила из сумки и развернула черную тенниску, белые буквы на ней гласили: «Японцы тоже люди».

— Он такой же мой, как и твой. Будь выше Анны Квиндлен, — Донни подмигнул Милли, принесшей Дженни кофе и половинку грейпфрута.

— Послушай, не напоминай мне об этой чванливой, изъеденной молью ирландской католичке. Если она ведет колонку в «Нью-Йорк таймс», всячески расхваливая собственные достоинства, то это еще не значит, что она является мэтром в женском вопросе.

Дженни примерила тенниску прямо на свой костюм. Донни поцеловал ей руку, поочередно прикасаясь губами к каждому изящному пальчику. Кольцо с бриллиантом и итальянский браслет с изумрудами и эмалью. Подарок Биг Бена к свадьбе. Как давно это было. Каждый раз, прикасаясь к своей жене, Донни испытывал страстное желание. Какой бы она порой ни бывала, она никогда ему не надоедала. Она и Джина — две истерички.

Обед у Хартов. Джина, Дженни и Мадлен — все вместе. С ума сойти! Донни смотрел, как Дженни закуривает сигарету.

— Милый, мне необходим твой профессиональный совет. Речь идет о моей матери. Необходимо что-то предпринять. Давай встретимся за ленчем и обсудим эту проблему.

Донни кивнул, вздохнув при мысли, что спрятаться все равно не удастся. Покой ждет только в раю. Это ясно.

— Пожалуйста, не допусти, чтобы это была ошибка…

Рикки Боско всегда молился так тому, кто был там, наверху, и слушал его. Он никогда не произносил имени, вроде имени «Бог», но обращался к нему то и дело.

Рикки стоял на дороге, ведущей к дому, как часто это делал, стараясь увидеть свои владения глазами человека, который приехал к нему впервые.

Тридцать три акра лучшей бриджгемптонской земли! Бывший маленький польский фермер стал миллионером. Он всегда так мечтал об этом. Ему все еще не верилось в это чудо, хотя уже прошло немало времени. Его собственность за два года удвоилась.

Рикки Боско широко развел руки:

— Мое! — завопил он, обращаясь к своему Богу. — Все мое!

Он еще раз окинул взглядом сосновую рощу, фруктовый сад и поле, покрытое высоким цветущим льном. Рикки с гордостью демонстрировал всем свои владения. Он ужасно любил хвастаться своим богатством. Бывший простой фермер еще не успел вжиться в образ миллионера.

Он завернул за угол большого массивного дома и, выйдя из машины, быстро зашагал по направлению к подземному гаражу. Настоящий бункер. Неплохое укрытие на случай ядерного нападения. Такой громадный, что в нем может разместиться целый парк первоклассных машин. В гараже было уютно, как у жука под землей. Он вспомнил Катарину и Джоя Риверс, приезжавших к нему на уик-энд. Ему нравилось думать о Катарине. В конце концов он надеялся добиться своего.

Рикки отключил сигнализацию. Массивная стальная дверь гаража плавно открылась. Он сел в машину. В ней он ощущал себя, как в египетской пирамиде — так же спокойно. Машина полна сил и тайн. И ключ от них принадлежит ему. Он мог часами сидеть и вдыхать напоенный маслом и бензином воздух. Рикки выдохнул, ощущая истинное наслаждение. «Все мое! Почти сексуально», — подумал он.

Мэтч! Мысль о ней испортила ему настроение. Какого черта он вообще с ней связался? Она с трудом тянула на голливудский стандарт. Взбалмошная и непредсказуемая — никогда не знаешь, что она выкинет в следующий момент. Да и что можно ожидать от двадцатишестилетней женщины по прозвищу Спичка. Он даже не знал, было ли у нее другое имя.

Черт возьми! Что может быть общего между Мэтч и Катариной Риверс?! Катарина — дочь известнейших в шоу-бизнесе людей. Она училась в заведениях, названия которых Рикки даже не мог произнести. Она замужем за Джоем Риверсом, известнейшим кинорежиссером. Да, Мэтч может ему сильно помешать пробраться в высшие круги общества.

Рикки повернул ключ и очень осторожно завел мотор, освобождая машину от сна. Металлическое молчание наполнилось жизнью. В античном совершенстве форм автомобиля он чувствовал мощь, энергию и необузданную страсть. «Давай, малышка!» — Рикки всегда разговаривал со своими машинами так, будто это были созревшие чувственные женщины. Он соблазнял их прикосновениями, обольщая и упрашивая, чтобы потом твердыми и дерзкими руками подчинить своей воле, сделать готовыми для действия. Рикки наконец освободил мерцающую краской и никелем королеву из плена бункера и вывел ее под солнце.

Черт! Он увидел маленький изящный «порш», который он подарил Мэтч. Это была она — его подружка и массажистка. Как некстати! Но в то же время он подумал, что она все еще удивительно сексуальна. Из-за своих огненно-рыжих волос она действительно похожа на горящую спичку. Около шести футов ростом. Удивительно белая кожа, нетронутая солнцем, длинные ноги и соблазнительная большая грудь. «Суперкласс!» — с восхищением подумал Рикки. Полные красные губы и точеный носик. Она вызывала в нем раздражение и желание одновременно. Рикки зло рассмеялся.

Они познакомились два года назад. Вскоре после Дня памяти. С кем же он был тогда? Вспомнил, с Эдмундо. Они зашли перекусить в какой-то вонючий кабак на Одиннадцатой авеню, где вечно околачиваются всякие босяки. Он сразу заметил ее рыжие волосы. С ней был какой-то недоношенный щеголь. Интересно, что позже он стал работать у Рикки в гараже. Парня выкинули из колледжа, а звали его Джекки-кайф. Сейчас он присматривал за его автомобилями. И с тех пор прошло уже два года. Кошмар!

А началось все с того, что Эдмундо стал приставать к рыжей, намекая, что не прочь переспать с ней. Даже назвал ее проституткой. У них произошла настоящая потасовка, в результате чего Мэтч оказалась на тротуаре вместе с разбитой витриной. Рикки оттащил Эдмундо, швырнул на стол деньги и бросился к окну, чтобы помочь ей. Она сидела среди осколков стекла, похожая на маленькую девочку, и плакала.

— Он оскорбил меня! — сквозь рыдания проговорила она.

Рикки стало жаль ее. Она ему понравилась.

— Послушайте, мисс, если вы сейчас быстренько успокоитесь, вас ждет вознаграждение.

Она сквозь слезы посмотрела на него и вдруг улыбнулась.

— Хочу банан, — неожиданно заявила она.

В общем, закончилось тем, что он отвез ее к себе домой, и они всю ночь занимались любовью. Они перепробовали все, ничего не упустив. Как два одержимых маньяка.

Два года. Сейчас она выглядела несколько иначе. В полном соку! Настоящая пантера. Словно из крутого порнофильма.

Мэтч заметила его и наклонилась над капотом «порша», изящно выставив аппетитную попку.

— Какого черта ты там делаешь?

— Слизываю что-то, вроде птичьего дерьма.

Рикки подошел и оттолкнул ее от капота.

— Ты чокнутая. Ты же можешь заболеть. Пошли, оставь это. Джекки помоет машину.

— Я лизала вещи и похуже, мой сладкий мальчик. Так где же твои кинозвезды?

Рикки уже жалел, что рассказал ей про Катарину Риверс.

— Они не кинозвезды. Он режиссер, а она… нечто вроде голливудского общественного деятеля. Ее отец — владелец киностудии. Одним словом, не называй их кинозвездами. Это их оскорбит.

— Оскорбит? — Она видела, что Рикки занервничал, и улыбнулась. — Ладно, дорогой, не бери в голову. Это шутка. Всего лишь маленькая шутка. Нельзя оскорбить того, кто сам себя считает разочарованным королем кино. Но все же королем! Я знаю, что такое милость королей. Ты же тоже ждешь их благосклонности?

— Ладно, Мэтч, успокойся. Просто они мне нужны. Я богат, а он достаточно известен. В общем, я тебя прошу, веди себя прилично: ни одного лишнего слова, ни одного ругательства!

Мэтч похотливо ухмыльнулась, и ее длинная белая рука скользнула по брюкам Рикки.

— Ладно, ваше величество, давайте лучше быстренько пропустим по рюмке виски, пока не приехала эта королевская пара.

Гарри Харт тащился, тяжело дыша, согнувшись под тяжестью чемоданов. Он чувствовал себя неважно, ужасно раздражала сырость. Проклятая влажность! Стояло именно то время года, когда здесь ничего не бывает сухим. Вот и дверь разбухла, еле открыл.

Гарри просто ненавидел сырость. Он ненавидел все, что не было белым, сухим и хрустящим. Его жена называла это «шведской» манией.

Толкая дверь, он чуть не выронил один из чемоданов и, услышав на кухне голос жены, позвал ее на помощь:

— Джина! Помоги мне!

— Господи, Свен!

Дверь открыла Дженни и бросилась ему на помощь. Никто другой, кроме Джины и Дженни, не смел так называть его. Она подхватила чемодан, и он вслед за ней ввалился на кухню. Джина кричала на собаку. Она была явно чем-то раздражена. «Хорошенькое начало», — подумал Гарри.

— Артуро, проклятый обжора, даю тебе десять секунд, чтобы ты убрался отсюда!

Дженни схватилась за чемоданы, намереваясь унести их в комнаты. Приготовление еды не было ее любимым занятием, поэтому она была рада любой возможности увильнуть от этого.

— Артуро не собака, — продолжала воевать Джина. — Это исчадие ада. Бездонная бочка. Троглодит!

— Артуро — хороший пес. Просто у него прекрасный аппетит.

— Скажи на милость, много ли ты знаешь собак, съедавших двадцать семь котлет сразу?

— Это мой пес, — рассмеялся Гарри, стараясь не терять самообладания. «Вынесу ли я все это? Сырость, дом, собака, — подумал он. — Ты же скучал по жене, по всему этому. А она отлично выглядит».

Оставив Артуро в покое, Джина Харт набросилась на мужа.

— Скоро здесь разыграется настоящая человеческая драма, — язвительно начала она. — Настоящий фейерверк. Все будет в огне. Наступит конец и этому дому, и этой дворняжке.

Гарри попытался поцеловать жену.

— Мои поздравления. Мне как раз нужно выбросить отсюда столько хлама…

Он подошел к холодильнику и дернул за ручку. Он сделал это слишком энергично — и ручка осталась у него в руке.

Джина ехидно улыбнулась.

— Прибереги свою энергию, дорогой. Она тебе еще пригодится. Я узнала от Дженни, что сегодня у нас на вечеринке будет твоя первая жена. А она это услышала от Донни, которому, наверное, сказал ты сам. Я же узнаю об этом в последнюю очередь! Вот так, мой милый, обожаемый Гарри!

В комнату опять вбежал Артуро и набросился на баклажан, оброненный Джиной.

— Пошел вон, проклятый обжора! Марш отсюда!

Собака затравленно побежала прочь.

Гарри стоял у холодильника, пытаясь приладить оторванную ручку. Вошла Дженни и устало плюхнулась на стул.

— Я пришлю Изабель, чтобы она помогла Джине на кухне. Это смешно, но я могу сделать для тебя все, кроме уборки и стряпни.

— Да, тут ты большой мастер, — смеясь, ответила Джина.

— Какая уж есть. Не моя ведь вина, что мне ничего не доверяют делать по дому. Кто-то же должен научить человека всей этой ерунде. Это похоже на карту, которую не знаешь, как прочесть. Не так ли, Свен? — Дженни подмигнула Гарри, который сосредоточенно занимался починкой холодильника.

— Может, мы скажем пару слов о ней? — перешла на злободневную тему Дженни.

— О Мадлен? — спросил Гарри.

— Ты ужасно догадлив.

— Хм… Сейчас ее зовут Фритци. Это ее прозвище.

— Ты так ласково произносишь это имя.

— Ради Бога, Дженни, прошло двадцать пять лет. Долго вы еще будете доставать меня?

— Мой муж был так влюблен в эту потаскушку, что целые десять лет не мог прийти в себя после того, как она его бросила. И что самое интересное, она никогда не отвечала ему взаимностью. Игра в одни ворота. Удивительно трогательная история, как из романа прошлого века.

А ты, Гарри, в отличие от него, все-таки женился на ней. И хоть ваш брак и был коротким, ты должен понять состояние своей жены. Вот так внезапно она вдруг появляется в этих местах и собирается заявиться к вам. Как ни в чем не бывало. А Джина, твоя жена, узнает об этом в последнюю минуту.

— Конечно, ты права. Я очень виноват. Совсем забыл рассказать ей, что несколько месяцев назад она позвонила мне, и мы встретились. У нее умер муж. Она собирается переехать сюда и просила меня помочь подыскать ей свободный дом. Хочет купить его. А на прошлой неделе снова позвонила, и я пригласил ее, сразу же после звонка забыв об этом. Конечно же, я должен был предупредить Джину.

Дженни помрачнела, выразительно подняв брови.

— Я понимаю. Интересно, знает ли Донни, как ее сейчас зовут?

— Нет, не думаю.

— И как она выглядит?

— Неплохо. Хорошо одета. Я бы сказал, несколько экстравагантно… Не в стиле истсайдских леди. Скорее в духе Западного побережья. Прекрасно сохранилась. И потом, мы виделись всего один раз, да и то в январе. Да, но сколько шпионов вокруг, — улыбнулся он, имея в виду Дженни.

— Да, вокруг действительно много глаз, — серьезно ответила Дженни. Она встала, подхватив свою дорогую итальянскую сумку. — Не волнуйся, Джина, я пришлю Изабель. Выпей что-нибудь успокоительное. А ты, Гарри, будь с ней ласков. Ладно, ухожу. — Она чмокнула Гарри в щеку. — Могу ли я сегодня вечером привести Луи?

— Конечно.

Гарри проводил ее до двери и, глядя ей вслед, подумал: «Да, веселенький сегодня будет прием».

Июнь, 9-е

Итак, я собиралась вести записи в своем дневнике каждый день, но события развиваются настолько медленно, что я решила подождать, пока произойдет что-нибудь интересное. Летний сезон еще не в разгаре. У меня много свободного времени, поэтому занимаюсь тем, что наблюдаю и изучаю людей.

Биг Бен. Изабель, кухарка, говорила мне, что этим летом он собирается отмечать свое шестидесятилетие. Это, по всей вероятности, будет грандиозный праздник. Можно не сомневаться. Биг Бен совсем не тянет на шестьдесят, он выглядит значительно моложе. Мужчина а ля Клинт Иствуд или Майкл Дуглас. Он очень мил со мной.

Все время шутит и хорошо относится к Луи. «Настоящий мужчина», — сказала бы моя мама.

Мне кажется, что ему больше нравится мужская компания, чем женская. По крайней мере, не общество миссис Коуэн. Он любит охоту, рыбалку и парусный спорт. У него есть большая яхта в Монтокском заливе, и он часто проводит там время со своими приятелями. Он даже брал туда меня и Луи. Миссис Коуэн не нравятся его увлечения. Она считает их пустой тратой времени.

Биг Бен всегда вежлив и тактичен с ней. Но, несмотря на это, чувствуется, что в их отношениях нет настоящего тепла. Они очень разные в отличие от их дочки Дженни и ее мужа Донни (они велели мне называть их просто по именам); к тому же я заметила, что, невзирая на свои шестьдесят, мистер Коуэн все еще очень нравится женщинам.

Я знаю, что он был архитектором и этот великолепный дом спроектировал сам. Еще он прекрасно готовит. Когда приехали Дженни и Донни, он так приготовил баранью ногу, что просто пальчики оближешь.

Мне понравился сын Дженни и Донни (для краткости я буду называть их Джеймсоны). Такой забавный! У него для всех найдется шутка.

Луи тоже прелесть. Чернокожий крошка с большущими коричневыми глазами, белозубой улыбкой и копной кудряшек на голове. Его темная кожа слегка отливает красным — очень красивый цвет. Он очень мил.

Миссис Коуэн. Ее зовут Делорес, я никогда не называю ее по имени. Она такая хрупкая и слабая. Настолько мила и изящна, насколько огромен Биг Бен. Я представить себе не могу их вместе в постели. Мне кажется, они совсем не занимаются любовью. Я чувствую, что с ней не все в порядке. Она выглядит всегда такой отстраненно-мечтательной. Большую часть времени она проводит у себя в комнате или гуляет по берегу в одиночестве. Одним словом — воплощение печали и одиночества. Временами кажется, будто она проснулась, и тогда ее не узнать. Она вся просто искрится весельем. Тогда она становится похожа на Дженни, которая всегда весела и любит пошутить. Впрочем, у миссис Коуэн такие вспышки хорошего настроения бывают весьма редко и быстро проходят.

Мне кажется, я догадываюсь, почему она такая. Она пьет. Насчет наркотиков не знаю, но пьет она наверняка. Я наблюдала за ней во время той вечеринки, когда приехали Джеймсоны. Весь вечер она не выпускала из рук бокала с вином. А потом, когда мы все находились в комнате для игр, она грохнулась на лестнице и съехала вниз, пересчитав задним местом все ступени. Это было ужасно! Слава Богу, что Луи не видел этого. Он был уже в постели.

Мы все остолбенели. Мне показалось, что она разбилась насмерть. Но прежде чем к ней подбежали, она уже встала сама. Встала с таким видом, будто ничего не произошло. Она рассмеялась, пробормотала что-то о своей неповоротливости, потом прошла прямо к бару и занялась приготовлением очередной порции выпивки. Поразительно! Биг Бен проигнорировал происшедшее, но Дженни и Оуэн явно были расстроены.

Итак, я рассказала вам о Биг Бене, миссис Коуэн, Оуэне, Луи и о Джеймсонах. Пока мне нечего больше добавить. Дженни чрезвычайно напряжена. Она явно нервничает.

Она, как и ее мать, выглядит изящно, но говорит, что если перестанет соблюдать диету и заниматься спортом, то сразу поправится. Оказывается, в детстве она страдала булимией (это когда испытываешь постоянное чувство голода). Тогда же она переболела анорексией и жуткой аллергией на шоколад, который, впрочем, обожает до сих пор.

Как бы там ни было, она мне нравится. И муж ее симпатичный и очень приятный мужчина. Примерный муж и хороший отец. Когда я представляю себе моего отца, мне кажется, что он должен был быть похож на доктора Джеймсона.

Я думаю, Дженни иногда расстраивает его, но он спокойно реагирует на это. Он очень добр к Луи. Луи зовет его доктор Джи.

Что еще добавить? Загар у меня еще не такой, как хотелось бы, зато три сотни долларов я уже заработала. И они в банке.

Зябко. Тихо. Чистые мягкие простыни. Целых полчаса в одиночестве.

Джина Харт повернулась на спину и потянулась. Господи, благослови Дженни. Лежа в постели, она слышала, как кухарка Дженни, Изабель, и ее сын Ондин, молчаливый и угрюмый, возятся на кухне. Как хорошо, что они освободили ее от этих забот.

По ее оливковой щеке покатилась слеза. Так много свалилось на нее. Ей уже сорок. Свадьба, Библия, дети и… конец. Ей стало очень грустно. Прошлое. Мать перед смертью. Друзья. Годы калейдоскопом проносились в ее памяти. Как ни странно, все самые важные события, оказывается, происходили летом. Летом она вышла замуж за Гарри. Летом родился Джереми. Летом у нее случился выкидыш, и тогда же ей сказали, что у нее больше не будет детей. Летом умерла ее мать. Она прекрасно помнила каждое лето своей жизни, каждый свой день рождения в июле.

Прошлым летом она ездила по средам в город на консультации к психиатру. «Плачем по матери» называла она это время. Джереми был в лагере. Гарри большую частью июня — на Мэне. Она возвращалась в безмолвный дом. Никогда еще он не казался таким чужим. Абсолютно пустой, безжизненный. Это было похоже на слежку за самой собой. Одиночество. Пустота. Гробовая тишина. Медленное воскрешение. Она включала душ, вывернув кран до отказа. Это всегда выводило Гарри из себя. После душа она собирала на кровати любимые вещи: игрушки, журналы… Это был ее мир. Она растворялась в этом большом доме. Она была похожа на ребенка, брошенного родителями.

Иногда она просто ложилась на кровать и часами лежала, уставившись в потолок. Воспоминания волнами прокатывались в ее голове. Жаркие волны летних воспоминаний: влажные, тяжелые, размытые образы.

«Почему ты думаешь, что мать тебя никогда не утешала?»

«Почему ты чувствуешь себя такой одинокой?»

«Почему ты думаешь, что мать тебя не любила?»

Множество «почему» возникало в голове, когда она, лежа в кровати, предавалась размышлениям.

«Почему простыни белые?»

Одиночество в полуденный зной. Одиночество и свобода. Иногда она позволяла себе такую роскошь. Как в те июльские среды. Почему? Почему? Почему?

Джина вздохнула. Как тяжело копаться в собственной душе. Мысли начинали путаться в голове. Ее мало интересовало, что про нее говорят. Это было как самоиндульгенция.

Психоаналитики. Что только они ни говорили ей, копаясь в ее чувствах и мыслях! Но прошло уже полжизни, а ключ к разгадке смысла бытия так и не найден. И чем дальше, тем больше путаницы.

Этим летом она решила не прибегать к помощи психиатра. Она сама себе будет врачом. Она имеет работу и знает, как жить. Хотя сейчас она уже не так уверена в себе. А что, если она совсем не такая, какой себе представляет? Как ей жить дальше? Эта мысль напугала ее. Из всех вопросов, роившихся сейчас у нее в голове, самым непонятным был вопрос: какого черта она устраивает сегодня прием? Мисс Совершенство. Конец света! «Может выясниться, что я вовсе не милое создание», — подумала она. Как ни странно, но эта мысль совсем не расстроила ее.

Джина услышала, как Гарри поднимается по ступенькам. Все, время истекло. Возможно, она и правда не покажется бывшей жене Гарри таким уж милым созданием.

Когда Джина и Гарри спустились вниз, за длинным сосновым кухонным столом сидели их приятели — Донни и Дженни, а также Оуэн, Луи и Джереми. Все они весело смеялись, потому что Дженни рассказывала что-то смешное. «Отлично, — подумала Джина. — Дженни сегодня в настроении, мне не придется напрягаться, чтобы развеселить гостей».

Гарри достал из холодильника бутылку хамптонского розового. Гости застонали.

— Ради Бога, папа. Уж не собираешься ли ты угощать наших гостей этим пойлом?

— Посмотрите на него, пятнадцать лет от роду, а уже такой сноб, — сказал Гарри.

Джереми встал, как будто собрался держать речь. Очень торжественно он начал:

— О'кей, ребята. Я хочу кое-что обсудить с вами перед тем, как придут гости. Я уже говорил с Оуэном, и он меня поддерживает. — Взрослые за столом еле сдержали улыбку. Джереми продолжал: — Дело в том, что я хочу сменить имя. И хочу сделать это сегодня вечером, чтобы гости, которые приедут к нам и с которыми я еще незнаком, знали бы мое новое имя.

— И как же ты будешь теперь называться? — Джина сделала глоток вина.

— Я серьезно. И прошу надо мной не смеяться. Это для меня очень важно.

Даже Изабель и Ондин, возившиеся у плиты, навострили уши.

— Приступай, малыш. Мне всегда не нравилось имя Джереми. Это твоя мать настояла. Я-то всегда был против, — подначил его Гарри.

— Дай ребенку наконец высказаться, — подала голос Джина и бросила пристальный взгляд на Гарри.

— Я хочу, чтобы меня звали Твен. Твен Харт. Как Марк Твен. Мне нравится это имя — оно уникально.

— Такого имени нет. Оно выдумано, — сказал Гарри.

— Почему ты так решил, Джер? — спросил Донни.

— В общем, я разработал собственную теорию об именах. Видите ли, имена — вещь достаточно тенденциозная. Родители нарекают нас еще практически до нашего рождения. В принципе они могут нам и подойти. Но иногда они называют нас именами, еще не зная, будут ли они соответствовать нашему образу. Они же не знают, что из нас получится.

Мое имя похоже на многие другие. Когда я учился в начальной школе, у нас было шесть имен, которые можно было объединить по одному признаку — все они были еврейские: Дженифер, Мэтью, Джесон, Джереми и Рэчел. Поэтому мне сразу приклеили ярлык. Все решили, что я еврей. Смешно, не правда ли? Кроме того, по моему имени можно установить год моего рождения. В это время была мода на такие имена. По именам моей мамы и Дженни можно догадаться об их возрасте. Не обижайтесь, но это так. Никого сейчас не назовут Джина, Дженни, Джуди и даже Сьюзен. Итак, Твен Харт. Это звучит. И ни у кого больше нет такого имени. Оно мое.

Оуэн и Луи одобрительно захлопали. Джина боялась расплакаться. Оказывается, ее создание, ее гордость, которое принадлежит только ей, уже выросло и на самом деле уже хочет принадлежать только самому себе.

Гарри решил проблему по-своему. Он схватил хрупкого Джереми за плечи и расцеловал его. В то же время он заметил, что на щеках сына нет пока и намека на поросль. Он с воодушевлением воскликнул:

— Я обожаю этого мальчика! Это — будущее. Мужественный, имеющий свою точку зрения парень. Мой сын!

Джереми покраснел, злясь на себя.

Дженни закурила сигарету.

— Ты отчасти прав, Джер. Я согласна с тобой — есть имена, к которым относишься с предубеждением.

Джина встала, ее охватила тревога:

— Имена — с предубеждением? И это тенденция?

Дженни рассмеялась:

— Да, я это допускаю. Я всегда считала глупыми такие имена, как Вирджил или Двейн.

Джина зачем-то открыла буфет и стала доставать какие-то вазы.

— Ты лично, сколько людей знаешь с такими именами?

— Ни одного. Но если я встречу их, то эти люди будут ассоциироваться у меня с глупыми именами.

Гарри усмехнулся. Он любил такие разговоры.

— А как вам нравятся имена Смолли или Муни? Я, например, не знал людей с такими именами. А что вы скажете насчет чисто американских имен?

Донни налил себе еще вина.

— Я играю в теннис с одним парнем в Ист-Хамптоне. Его жену зовут Эппл, а дочь — Пэббл.

— Прекрасно, — захлопал в ладоши Гарри. — Вспомним еще имена семи гномов. Вы можете себе представить живых людей с такими именами?

— Да, имя — это символ. К нему всегда будут относиться с предубеждением, — повторила Дженни, копаясь в косметичке. На миг она задумалась. — Например, Консуэла. И сразу представляешь себе экстравагантную чувственную даму.

Дженни принялась сосредоточенно красить губы. Все невольно обратили на нее внимание. Только Оуэн знал, как она нервничает, когда кто-нибудь наблюдает за ее косметическими ухищрениями. Поэтому он, на манер телеведущего, заговорил в кулак, как в микрофон:

— Уважаемые зрители! То, что вы сейчас наблюдаете, есть превращение добропорядочной лонг-айлендской матери семейства в очаровательное мифическое создание. Еще несколько штрихов, и она окончательно превратит себя в шедевр косметического магазина Бередорфа Гудмена. Фильм в одиннадцать.

Улыбнувшись, Донни погладил сына по волнистым черным волосам:

— Смотри, схлопочешь от нее за это. Даже я не помогу.

Джина закончила красить губы.

— О, нет. Я выше этого. Сейчас я занята созданием прекрасного будущего, где не будет места фантазиям. Женщины объявят мораторий на заботу о своем лице, на краску для волос, физические упражнения, веяния современной моды и на все виды косметики вообще. Все женщины разом. Всемирный запрет. Все сделаем естественным. И наступит всеобщее одряхление женщины. Я буду первой.

— Роскошная идея, мэм. Похожа на всеобщее ядерное разоружение.

Они были вместе — две семьи, которые хорошо знали друг друга. Настолько хорошо, что временами это начинало даже надоедать. Знали мысли, привычки, слабости и достоинства. Знали наперед, кто и что может сказать в данной ситуации. Когда-то свежие штучки и каламбуры сейчас уже не веселили так, как раньше, хотя все по-прежнему и делали вид, что они смешны. Их знакомство со временем переросло в тесную дружбу, а та в свою очередь — в общесемейный альянс. Между сегодняшней зрелостью и школьными годами Гарри и Донни пролегал длинный, насыщенный событиями жизненный путь.

Джина и Дженни. Семнадцать лет дружбы соединили их жизни. Префеминизм, феминизм, постфеминизм и связанные с этим жизненная позиция, мировоззрение, отношение к мужчинам сделали их близкими по духу настолько, что они стали похожи друг на друга: одни и те же мысли, слова, поступки. Все эти годы они пеклись о сохранении этих отношений родства и единства между семьями.

Четверо взрослых и трое детей сидели за столом и болтали о всяких пустяках. Им было очень уютно вместе.

Пока Джина, Изабель и Дженни накрывали на стол, а дети играли в ожидании гостей, Гарри решил поговорить с Донни.

— Мы поехали за льдом, — объявил он и буквально вытолкнул Донни из дому.

Они сели в машину. Гарри не мог дождаться момента, чтобы поговорить с Донни о Фритци, но когда этот момент наступил, он почувствовал себя неловко.

Донни вопросительно посмотрел на него:

— Итак?

— Итак, черт возьми! — вздохнул Гарри. — Это не дает мне покоя. Ты помнишь, что было после ленча? Я позвонил ей в отель, но она уже исчезла. Просто провалилась сквозь землю. Даже не знаю, что и подумать. Тебе она не звонила?

— Зачем ей звонить мне, когда у нее есть ты? — улыбнулся Донни.

Гарри выехал на дорогу и повернул к винной лавке.

— Интересно. Она никогда тебе не звонила?

— Нет. Она написала мне письмо.

Гарри резко притормозил.

— Она тебе написала? Негодяй! Я абсолютно всем делюсь с тобой, а ты скрыл от меня это?

— Я просто не успел тебе сказать. Не хотелось говорить, когда вокруг столько ушей.

— Прекрасно. Мне нравится твой ловкий ход. Это что-то новое. И что же она написала тебе?

— Странное письмо. Пассивная агрессия, если определять клиническим термином. Она пишет, что с тех пор, как умер ее муж, она много размышляла о прошлом. К сожалению, она очень обидела меня в свое время. Она считает, что я был единственным мужчиной, который любил ее по-настоящему. Хотя сейчас, по ее мнению, это, увы, не так. В общем, она хочет вернуться в прошлое и попытаться начать все сначала. Пишет какую-то чепуху по поводу того, что опять хочет стать сиделкой или медсестрой…

— Она работала сиделкой?

— Да. Очень давно какое-то время она занималась этим. Разве она не рассказывала тебе об этом?

— Нет. Она написала тебе любовное письмо, черт возьми! Где оно?

Донни усмехнулся.

— В надежном месте.

— Подонок! И это называется лучший друг.

— Мне кажется, что мы уже когда-то обсуждали этот вопрос.

— Ладно, ладно. Давай скажем так: она вернулась в нашу жизнь…

— И уже взбудоражила всех, в том числе и наших жен. Они со страхом и любопытством ждут встречи с ней. Она переполошила всех в доме, даже еще не появившись. Скоро ли это прекратится?

— Нет, Гарри. Она купила дом в Восточном Хамптоне… Так что опять стукнемся лбами?

— Не знаю… Она… Смешно. Мне страшно. Я не знаю…

— Чьи речи я слышу? Мужчины или жалкого труса?

— А у вас поджилки не трясутся, доктор Джеймсон? — попытался пошутить Гарри, но Донни не улыбнулся. — Я, правда, не знаю, Донни, — серьезно продолжил Гарри. — Ты понимаешь, старик, она чертовски хорошо выглядит. Она очаровательна. Это-то как раз и внушает мне опасения. Это сбивает с толку. Она как приманка. Смешно, но рядом с ней я чувствую себя молодым. И потом, меня все время преследует чувство вины перед ней. Я ведь женился и через месяц бросил ее. Сразу после того, как у нее произошел выкидыш.

— Гарри, поверь, если у тебя есть опасения подобного рода, то мой тебе совет — не играй с огнем. Разберись окончательно в самом себе и выкинь все лишнее из головы.

— Да, ты прав. Это я и сам понимаю. — Гарри вздохнул. — А ты, что будешь делать?

Донни открыл дверцу и вышел из машины, распрямляя свое длинное стройное тело.

— Я люблю свою жену. Просто письмо лишний раз показало, что мы никогда не сможем равнодушно относиться к этой женщине, как, впрочем, и к своему прошлому. Но за себя я спокоен. В общем, положись на меня сегодня вечером. Мне кажется, все будет о'кей.

Когда они вернулись, все приглашенные уже были в сборе. Все, кроме Фритци. Норман Галло, преуспевающий адвокат, с очень молодой беременной женой Карлой. Франко и Эсмеральда Куччи — самые известные в стране оформители книг. Макс Стайлс — известный фотограф и гомосексуалист.

Вечеринка началась. Уже открыли третью бутылку вина. Джина и Гарри являли собой образец предупредительных и внимательных хозяев. Макс развлекал гостей какой-то нескончаемой историей. Гости с энтузиазмом поддерживали разговор, вставляя шутливые реплики. Всем было весело.

Неожиданно Норман Галло, очевидно, желая привлечь к себе внимание, серьезно сказал:

— Вот мы веселимся, рассказывая друг другу всякую чепуху, а на улицах Манхэттена люди умирают с голода. Я уверен, что отсутствие сострадания убивает в человеке душу, лишает его ощущения истинных ценностей. И такое состояние общества способно разрушить и уничтожить всю страну.

В комнате воцарилась тишина. Переход был слишком резким. Юная жена Нормана Карла одернула его:

— Норман, оставь, пожалуйста, свои рассуждения о конце света.

— Что ты понимаешь! — с раздражением воскликнул Норман, — Ты росла во всей этой атмосфере, Карла. Ты слишком молода, чтобы осознать последствия.

Все с интересом посмотрели на Карлу, ожидая ее реакции.

Карла спокойно зевнула, по привычке слегка поглаживая округлившийся живот.

«Амазонки нового поколения, — с уважением подумала Джина. — Они еще преподнесут всем нам урок».

— Норман, если ты произнесешь свою душещипательную речь среди бездомных бродяг на Третьей авеню и при этом останешься таким, какой есть, — весь в кашемире и шелках, с набитым всякими деликатесами желудком и сверкающей белозубой улыбкой, которая обошлась тебе в пять тысяч долларов, — то это будет значить гораздо больше, дорогой, — спокойно произнесла Карла. — Мы все в большей или меньшей степени являемся частью этой проблемы, которую нельзя решить, оставаясь в стороне. — Она снова зевнула.

Дженни закурила очередную сигарету, не обращая внимания на укоризненный взгляд Донни, и сказала:

— В самом деле. Вот, например, почти все из нас имеют по два дома. Я возвращаюсь в город из своего загородного дома и натыкаюсь на парня, который живет в картонной коробке. И мы знаем, что кроме нее, у него ничего нет. Так что, я уступлю ему комнату в собственном доме? Или поделюсь с ним своими доходами? Конечно, нет! Мы отводим душу тем, что выписываем чек на небольшую сумму в Фонд бездомных и, успокоившись, распаковываем корзину на очередном пикнике.

Внимательно слушавший Франко Куччи вступил в разговор:

— Я прочел недавно в газете статью об одном маленьком племени в Ботсване. Очень примитивное племя. Но на территории, где они жили, водились очень редкие, исчезающие виды животных. Племя жило, занимаясь охотой на этих животных. Снарядили экспедицию, чтобы попытаться спасти животных. Экспедиция забралась глубоко в джунгли и обнаружила это племя. Когда выяснили, что одной из причин истребления является именно племя, то выбор был однозначен. Решили защитить животных. Люди могли себя воспроизвести, а животные нет. Племя загнали в резервацию и бросили на произвол судьбы. Вот такие-то дела…

Донни наполнил стакан, хотя хорошо знал, что этого не следует делать. Язва давала о себе знать, и это его ужасно раздражало. Он сказал немного возбужденно:

— Приводя этот пример, Франко, очевидно, имел в виду то, что богатые и сильные люди, например, Нью-Йорка, живут хорошо за счет слабых и угнетенных? Воспроизводящихся?

— Да, именно это я и хотел сказать. Я итальянец, и у нас несколько иные представления о морали. Мне кажется, они более реалистичны.

В дверь позвонили. Вбежал запыхавшийся Луи и взволнованно произнес:

— Я встретил ее… Это, наверное, она… другая жена Гарри.

В комнате будто щелкнул электрический разряд. Все нервно переглянулись. Воцарилось неловкое молчание.

Смех застыл на губах Гарри и Джины. Они осторожно пошли в сторону двери.

Сидя в глубине комнаты, Дженни слышала, как гости полушепотом обсуждают это сообщение.

Месяц спустя, когда Джина вспоминала этот ранний летний вечер, она определяла свое состояние тогда «полной потерянностью». Все потеряло смысл. Она задыхалась, как выброшенная на берег рыба, тараща глаза на мир, который тебя отвергал.

Рядом с Френки Кэршем стояла Фритци Олсен Феррис и улыбалась самой яркой и ослепительной улыбкой, которую когда-либо видела Джина. Она была восхитительна. «Мэрилин Монро… Бэтти Грэбл… Мэмми Ван Дорен… Мэмми Ван Дорен?.. О Боже!» — пронеслось в голове Джины.

Перед ней стояла сказочно красивая, яркая женщина. Джина таких еще не встречала. Настоящая богиня! Она была во всем белом. На шее мерцали бриллианты. Белоснежные руки. Красивые тонкие пальцы. Ухоженные, покрытые белым лаком ногти на руках и ногах. Перламутрово-розовые губы. Она вся искрилась.

Нет, она непохожа на Мэмми. Скорее, Мэрилин… Черт возьми! Эта Мэрилин Монро не только сейчас находилась в ее доме, но и когда-то была женой Гарри. Ее Гарри. Гарри спал с ней, с этой чертовой Монро… до нее…

Эта мысль пронзила ее насквозь. Да, зря она испытывала чувство превосходства перед ней, не зная ее. Сейчас ее «Я» словно распалось на части. Произошло то, чего она меньше всего ожидала.

Фритци представлялась ей этакой пышкой средних лет. Овдовевшей, трогательно-отчаявшейся и утомленной. Но женщина, которую она сейчас увидела, совсем не соответствовала этому образу. Эффект разорвавшейся бомбы! Настоящая богиня чувственности! Нет, это не Мэрилин…

«Это женщина, у которой даже колени пахнут Духами», — подумала Джина. Ею всю передернуло от этой мысли. Подумать только! Ее Гарри целовал эти гладкие, пахнущие духами и кремом колени. Она вдруг физически ощутила себя высохшей, циничной, неинтересной, скованной в движениях и облаченной в траурную одежду женщиной. Она почувствовала себя лужайкой, где вся растительность высохла и остался лишь голый песок. Она ужаснулась: «Кто она? Кто эта женщина? И кто такой Гарри? Как она сможет когда-нибудь преодолеть этот всепоглощающий страх? Но чего она боится?»

«Мэрилин» подошла к Гарри и поцеловала его.

— О, Гарри! Какой чудесный маленький домик! Мне очень нравятся такие старомодные дома. На ранчо в Санта-Фе я не встречала ничего подобного. Он такой милый! Позвольте представить вам моего друга Френки Кэрша. Он владелец компании по продаже автомобилей. Он даже продал мне одну из своих машин. Тогда-то мы и познакомились.

Гарри нежно прикоснулся к локтю Джины, пытаясь помочь ей обрести душевное равновесие. Его очень взволновало выражение ее лица. «Ты дерьмо, Гарри!» — подумал он про себя. Ясно, что нельзя было приглашать ее сюда. Как он мог забыть, насколько неотразима Фритци. Господи! Она невероятно красива: вылитая Линда Эвенс. Как же он мог не подумать об этом? «Ты идиот, Гарри! И только ты виноват в том, что твоя жена сейчас выглядит так, как будто проглотила кусок льда».

«Черт! Донни, Дженни, где вы?! Ты заплатишь за это, Гарри! Готовь гвозди, молоток и терновый венец. Тебе крышка! Захлопни же наконец рот, Джина, посмотри мне в глаза, ничего не пытайся сказать». Гарри нервничал.

— Джина, дорогая, это Мадлен. Ее еще называют Фритци. Это ее прозвище. А это Френки… Керс…

— Кэрш. Он продает машины.

Джина попыталась взять себя в руки.

— Я знакома с Френки. Недавно я брала у него интервью. Какой сюрприз!

Френки пребывал в некотором замешательстве. Он чувствовал, что здесь что-то происходит, но Фритци ничего не рассказывала ему, и он не мог разобраться в этой сложной игре чувств. «Ладно, поживем — увидим, — решил он про себя. — Разберемся».

— Да, мир тесен. Как идут дела со статьей? — поинтересовался он.

Джина постепенно приходила в себя. Время и пространство вновь стали соединяться. Части вновь становились единым целым. «Я — Джина Харт. Мне тридцать девять лет. Это мой дом, и это мой муж. Вокруг наши дети и наши друзья. Это моя жизнь. Я — писатель. Я — личность. Я — привлекательная женщина с кожей оливкового цвета и волнистыми черными волосами».

— Все прекрасно, Френки. Возможно, мне придется еще раз встретиться с вами. А сейчас проходите сюда, пожалуйста. Фритци, Френки, знакомьтесь…

Гарри с Джиной последовали за гостями, не решаясь взглянуть друг другу в глаза.

Обстановку разрядил голос Фритци Олсен:

— Донни Джеймсон! О Господи! Не могу поверить своим глазам!

Она распахнула объятия своих белоснежных рук и направилась к нему. Донни, сидевший между Дженни и беременной амазонкой, вскочил ей навстречу так поспешно, что чуть было не свалил их со стульев. В объятиях Фритци он был похож на сосиску в хот-доге. Это был один из тех моментов, который следовало бы заснять на камеру, но ни у кого, к сожалению, ее не было под рукой.

Словно некий смерч ворвался в дом и засосал всех присутствующих в свой круговорот. Даже Изабель и Ондин, накрывавшие на стол, застыли, словно загипнотизированные. Замерли, раскрыв широко глаза и рты, Джереми, Оуэн и Луи. На нижней губе Дженни зависла незажженная сигарета. Все невольно смолкли при виде такой женщины. Аромат, который она источала, приятно возбуждал их обоняние. Даже Артуро застыл на месте с вывалившимся из пасти языком.

Мэрилин Монро воскресла и вернулась ранним летним вечером в Саг-Харбор.

Пока все находились в безмолвном шоке, Фритци продолжала обнимать долговязую, онемевшую фигуру Донни.

Ничего подобного никогда не было на их вечеринках. Ничто не могло заставить всех одновременно замолчать!

Три часа утра. Спальня Хартов. Супруги лежат рядом, тщетно пытаясь уснуть. На душе у них неспокойно.

— Гарри?

В ответ невнятное мычание.

— Брось мычать! Я знаю, ты не спишь. Мне надо поговорить с тобой.

— Ты уверена, что в этом есть необходимость? Я не хочу говорить о неприятных вещах поздней ночью. Потом я не смогу заснуть.

— Ты бесподобен! Ты не можешь говорить о неприятных вещах после обеда, так как, видите ли, боишься несварения желудка. Ты избегаешь разговоров перед сном, потому что боишься кошмаров. А утро, конечно, ты не хочешь начинать с неприятностей. Но мне необходимо поговорить. И именно сейчас!

Чтобы подтвердить свою решимость, Джина зажгла антикварный ночник, висящий над головой.

— Хорошо, хорошо! Только выключи, пожалуйста, этот чертов ночник.

— Нет. Я хочу видеть твое лицо. Иначе я не смогу тебе поверить. — Неожиданно для себя Джина заплакала.

— Боже мой! Что ты хочешь от меня? Всего лишь один ленч — шесть месяцев назад. Я давно оставил эту женщину. Я убежал от нее. Я выбрал тебя, а не ее. Я никогда не женюсь на ней вторично. И не женился бы, если бы не ее беременность. Это очень, очень старая история.

Джина всхлипнула.

— Старая история. Все мужчины просто утонули в этом желе. Даже Луи! Луи и тот не смог устоять. Она как белый шоколад. И он с удовольствием откусил бы кусочек. В следующем месяце мне исполняется сорок. Мне больно от этой мысли. Я не хочу ревновать тебя к ней, но ничего не могу с собой поделать. Ты занимался с ней любовью! Она была твоей первой любовницей, и она… она великолепна!

— Бога ради, Джина! Она старше тебя!

Вероятно, это подействовало. Джина проглотила слезы.

— Благодарю тебя, Гарри. Я очень нуждаюсь в твоей поддержке. Но хоть она и старше меня, однако выглядит на десять лет моложе. Франко думал, что ей тридцать. Тридцать! Боже, это так унижает! Как ты мог не предвидеть последствий, Гарри?

Слезы Джины всегда очень огорчали Гарри. Сейчас он сам чуть не расплакался. Его глаза наполнились слезами.

— Джин, милая, ради Бога, прости меня. Я так расстроен и подавлен. Ты гораздо лучше меня, собраннее. Я думал, ты воспримешь ее как карикатуру. Ты ведь всегда потешалась над подобными женщинами. Помнишь шоу с Донни Андерсон? Ты так смеялась… Ты моя жена, и я люблю тебя. Она — в прошлом.

— Да, ты прав, Гарри. Хоть ты и порядочный негодяй. Ты бы занял второе место на всемирном конкурсе негодяев.

— Почему второе?

— Потому что ты не совсем пропащий негодяй.

Они оба рассмеялись. Это была их любимая шутка. Гарри нежно обнял Джину и стал гладить ее горячие бедра.

— А не перейти ли нам с этой досадной темы на более приятную — сексуальную? Разве ревность не возбуждает тебя?

— Нет. — Джина попыталась оттолкнуть его. Но Гарри хорошо ее знал. Он скользнул рукой под майку и коснулся ее груди.

— Ты ненормальный, Гарри.

Она испытывала боль от всего пережитого, понимая, что вторжение этой женщины в ее жизнь не закончилось. Но она была благодарна ему за передышку и чувственное желание. Благодарна за столько лет интимных отношений, всегда сопровождавшихся бурной страстью и различными сюрпризами.

Пять часов утра. Спальня Джеймсонов. Дженни сидит на террасе. Она в задумчивости смотрит на океан и жует шоколадку. Донни в ванной комнате. Он уже достаточно долго там, и Дженни ждет его.

Он подошел сзади и обнял ее. Дженни вздохнула, похлопав его по руке. Донни поцеловал ее и сел рядом. Она предложила ему шоколад, но он отказался.

— Ты бледен, — сказала она.

Донни устало улыбнулся.

— У меня расстройство желудка.

Дженни доела шоколад и с отвращением бросила обертку на пол.

— Ничего удивительного. После ее объятий и не такое могло произойти.

— О'кей. Давай не будем об этом, иначе мы не заснем. И хватит обкуриваться до смерти.

Дженни погасила сигарету:

— Ладно. Я думаю, нелегко слышать, как твой сын говорит: «Бедный папа. Мог иметь такую женщину, а выбрал маму».

— Ты его неправильно поняла. Он не это имел в виду.

— Хватит! Смени пластинку. Бедная Джина! Я не хотела бы оказаться на месте Гарри. Она выглядела абсолютно опустошенной. Я и представить себе не могла, что Джина может так ревновать. Так что же все-таки эта Фритци хотела, Донни?

— Почему ты считаешь, что она должна была что-то хотеть?

— Я полагаю, ты достаточно хорошо меня знаешь? Я не вчера родилась. Ей что-то надо. И если это что-то — ты, то так и знай: я утоплю эту белокурую сучку с пышной грудью в первой же попавшейся канаве. Не успеет она и глазом моргнуть.

Донни засмеялся и нежно взял ее руку в свои ладони.

— Ну, довольно, моя девочка. Маленький свирепый воин, готовый драться за своего мужчину. Я тронут.

Губы Дженни задрожали от досады за свои слова. «Слишком много эмоций!»

— Донни, я знаю, ты порядочный человек. И ты будешь со мной искренен. Пожалуйста, не относись ко мне снисходительно, свысока. Поверь, она окрутит тебя, ты не успеешь и опомниться. Она уже много сделала для этого сегодня ночью, и ты прекрасно это понимаешь. Не лги ни мне, ни самому себе.

Донни взглянул на жену, пытаясь выглядеть твердым. Ее слова тронули его до глубины души, тем более что это было правдой и тем более что он сам не хотел, чтобы это оказалось правдой. Он молчал. Дженни знала его слишком хорошо. Он молчал, и молчание подтверждало справедливость ее слов.

— Скажи, ты же не сделаешь этого? — Дженни до боли прикусила губу.

Она не хотела плакать, но слезы текли по ее щекам. Донни опустился на колени перед ней и взял ее руки в свои. Первые лучи солнца коснулись темного летнего неба.

— Нет, малыш. Я обещаю тебе. Я не хочу и не буду огорчать тебя.

Дженни часто закивала головой.

— Я не вынесу этого, Донни, нет!..

Донни поцеловал ей руки. Язва напомнила о себе вновь. Да, это судьба. Рок. Это не милая шутка. Сладкая мечта, которая, оказывается, никогда не умирала. Она вернулась, чтобы снова мучить его. И, черт возьми, он готов пойти на эти муки. Дженни права, ей и в самом деле что-то необходимо. Он тоже хотел этого. Он страстно, безумно желал ее. Боже! Какое блаженство глубоко войти, погрузиться в этот сочный, благоухающий кратер любви!

Будто юношеские мечты вернулись к нему. И вновь мучили и терзали его, причиняя нестерпимую, сладкую боль. Да, он готов пойти на это.

Шесть часов утра. Спальня Рикки Боско. Мэтч занимается с ним французской любовью. Окна раскрыты настежь, и слышно, как ветер поднимает волны в пруду. В пруду, который принадлежит Рикки. Кричат гуси.

Мэтч примостилась в конце кровати между ног Рикки. От удовольствия он постанывает. Голова ее начинает двигаться быстрее. Она знает, когда следует ускорить темп. Она изучила каждый сантиметр его тела, все его секреты…

— О, малыш! Замечательно! Давай еще! Еще!..

Откусить его к черту — вот что она хочет. Она знает, что не ее горячий язык больше всего заводит его, а та голливудская киска. Это точно. Когда она подошла к ним, то поняла, что поступила опрометчиво. Почти глупо. Рикки смутился и покраснел, как помидор. Он не мог связать и двух слов.

— Привет. Меня зовут Катарина. Я так рада наконец-то познакомиться с вами. Джой так много рассказывал о вас, что мне кажется, будто мы давно знакомы. Какие красивые места здесь! Просто созданы для отдыха.

Потом она помогала Флоренсии готовить чай. Флоренсия, похожая на маленького чертенка, плохо говорила по-английски, коверкая слова. Рикки терпеть не мог, когда Мэтч на равных разговаривала с ней. Но Мэтч нравилась эта женщина. Она была естественной и реальной. В отличие от этих богатых уродов.

Мэтч лучше Рикки знала мир богатых. Занимаясь массажем, она годы провела бок о бок с ними. Каталась на их собственных лифтах и летала на их самолетах. Она прекрасно знала, что чувствуешь к концу нескончаемого рабочего дня. Два часа в сабвее, а потом девять часов непрерывного растирания дряблых узловатых мышц этих богатых сучек. Да еще их постоянное нытье: «Господи! Так утомительно лететь из Ла-Гуардин. Я так устала, так устала, хоть самолет и собственный. Мы покинули Аспен в девять часов. Я просто умираю от усталости!»

О чем бы они ни говорили — об импотентах-мужьях, детях, прическах, путешествиях, слова их всегда звучали одинаково: фальшиво, скучно, претенциозно, с оттенком хвастовства и сарказма. Казалось, что все происходящее они воспринимают как маленькую жизненную неприятность.

Катарина Риверс не была похожа на них. Она действительно была красива и изящна. Мэтч достаточно хорошо разбиралась в этом.

Нежные, классические черты лица. Большие серые глаза, словно две жемчужины, и густая грива блестящих черных волос. Они потоком струились сквозь ее красивые длинные пальцы, когда она привычным жестом откидывала их назад, грациозно вскидывая голову. Ей хватало вкуса ненавязчиво демонстрировать свои достоинства. Красивая модная одежда подчеркивала совершенство ее фигуры. Она знала французский и итальянский. Неподдельная живость голоса выгодно отличала ее от фальшивого нытья женщин ее круга.

Лицо Рикки читалось, словно открытая книга. Оно выражало такое восхищение, будто перед ним стояла девушка его мечты. Катарина так не была похожа на тех амазонок с лошадиными физиономиями и телок с теннисных кортов, которым он часто строил глазки. Нет, это была настоящая мадонна.

Флоренсия и Мэтч вынесли чай в патио и стали ждать остальных.

— Флоренсия, присядь на минутку. Попробуй немного настоящего английского чая со сливками. — Мэтч сказала это, желая досадить Рикки, зная, как он будет взбешен, увидев за столом Флоренсию.

Флоренсия хихикнула.

— Нет, Мэтч. Мистера Рикки пусть лучше угощать тебе. Я лучше уйти отсюда, — сказала она, коверкая слова.

Мэтч села. Начинало темнеть. Она увидела их. Внизу, у пруда. «Что мне делать? Что мне делать?» — повторяла она, терзая себя вопросом, на который не было ответа.

Они возвращались. Рикки походил на помешанного. Сейчас им владело лишь одно желание: Катарина Риверс, стонущая под ним, с рассыпавшимися великолепными черными волосами.

Он был вечно голодным. Ему всегда хотелось все и вся. Если бы он не был таким настырным, то вместо Хамптона и Пятой авеню давно гнил бы в какой-нибудь тюрьме. Другие из его среды давно отправились за решетку или на тот свет, или прозябали в какой-нибудь захолустной гостинице. Только не он… Он выкарабкался…

Рикки с малых лет мечтал о богатстве. И он стал богатым. Теперь он даже не помнил, что когда-то был беден. Ему ничего не стоило финансировать очередную картину Джоя Риверса. Но с появлением денег необходимо занять соответствующее положение в обществе. Больше всего он мечтал стать членом Байфронтского клуба. Но это нельзя было купить за деньги.

Все это было до нее. Теперь же он желал ее так сильно, так пылко, что это чувство затмило все. Даже его страсть к автомобилям.

Насколько ему удалось осуществить свою мечту, он оценил только сегодня, когда показывал Катарине Риверс свои владения. Он понял это, глядя на ее восхищенное лицо.

Когда он показывал ей свой дом — ванную, отделанную мрамором, библиотеку с панелями из дерева ценных пород, комнаты с роскошной мебелью, огромную тиковую террасу, где каждое дерево, каждый куст, каждый цветок принадлежали ему, — он испытывал такой триумф, какого не ощущал никогда в жизни.

— А это патио, — сказал он очень скромно.

— О Боже! Это фантастика! — Катарина была потрясена увиденным. — Я никогда раньше не видела ничего подобного! — взволнованно сказала она. Глаза ее сияли.

— Голливуду понравилось? — съязвила Мэтч.

«Чертова Мэтч!»

Катарина повернулась, и Рикки понял: очарование прошло, и он теряет ее. Хорошее настроение улетучилось.

— Да, мне очень понравилось. Как чудесно провести здесь лето! Рикки так добр, что пригласил нас.

— Хотите чаю? — предложила Мэтч.

— О, с большим удовольствием, — отозвалась Катарина. — Джой, дорогой, ты выпьешь немного чаю?

Джой Риверс до сих пор не произнес ни слова. Он был настолько мал ростом и жилист, насколько высока и изящна была Катарина. Джой одевался во все черное и выглядел мрачным. Но, как писали о нем, это был всего лишь его стиль.

— С удовольствием. Только без сливок.

— Но это же не по-английски, — сказала Мэтч, наливая ему чай.

Джой Риверс пожал плечами.

— Значит, Рикки пригласил вас, миссис Риверс? — продолжала Мэтч.

— Простите, я забыла ваше имя, — улыбнулась Катарина.

— Все зовут меня Мэтч. Это долгая история.

— О'кей, Мэтч. Дело в том, что мы продали свой дом в Калифорнии, так как начали строить новый в Малибу. Предполагалось, что он будет закончен как раз к этому времени. Но его, конечно, еще не достроили. Поэтому на ближайшие два месяца, по крайней мере, мы оказались бездомными. Как бродячие кочевники. Да еще Джой как раз собирался начать работу над новой картиной. Вот Рикки и предложил нам погостить у него. Все это так кстати и так чудесно! Я никогда еще не видела такого роскошного дома. Столько вокруг арт-деко!

— Кто такой этот парень — Арт-Деко? — спросила Мэтч, пытаясь прожевать кусок пирога.

Рикки посмотрел на Джоя Риверса, тот взглянул на Катарину, а Катарина посмотрела на Рикки. Потом все вместе уставились на Мэтч. Мертвая тишина. Мэтч удивленно жевала. Она не понимала, почему на нее все смотрят.

Джой Риверс издал хрюкающий звук. Его плечи стали мелко трястись.

— Ха-ха-ха! — наконец, не выдержав, громко рассмеялся он.

За ним стали смеяться Катарина и Рикки.

— Это самый чудесный вопрос, какой я когда-либо слышал, — сквозь смех промычал Джой Риверс. — Кто эта чертовка? Колоссально!

— Я предупреждал… — подал голос Рикки.

«Он предупреждал… Он говорил с ними о ней. Он назвал ее чертовкой? — пронеслось в голове Мэтч. — Может, наоборот, все не так уж и плохо. Целое лето с великим режиссером. Но ее не звали на все лето. Риверсы затевают новый фильм. Спокойно. Они смеются над какой-то ерундой, которую она сказала. Неужели они восприняли ее как равную? Неужели она сможет войти в их круг? Даже если она и не знает, кто такой Арт-Деко».

Рикки. не делал ошибок. Обед удался на славу. Пили вино из собственного погреба, заказанное у лучших торговцев вином в Нью-Йорке. Настолько хорошо, что даже на Риверсов оно произвело впечатление. Великолепно приготовленная еда, десерт и блестящая сервировка.

Им понравился дом Рикки, и, что самое главное, им понравилась Мэтч. Все, что бы она ни произнесла, приводило Джоя Риверса в неописуемый восторг. Они сказали, что она оригинальна, непохожа на этих модных кукол из Голливуда.

Она сделала так, что Рикки стал выглядеть более интересным парнем. Отнюдь не поверхностным, а глубоким и умеющим дать оценку. Он заметил, что Катарина стала несколько иначе смотреть на него. У него появилась тайна. А это всегда интригует. Человек с тайной! Мэтч рассказала им, как они познакомились.

Рикки чувствовал себя прекрасно. Целое лето с Катариной Риверс! И с ее друзьями! Выход в свет. Он присоединит шоу-бизнес к своему делу. Он сделает все. Он будет иметь все. И даже… О Господи!.. И даже ее…

Мэтч выпрямилась. От французской любви у нее покраснел подбородок.

— Фантастика, малыш! Теперь я, может быть, смогу заснуть.

Сейчас Мэтч была похожа на маленькую девочку. Ее нижняя губа дрожала. Она заползла под одеяло, и только ярко-рыжий хохолок, как у петушка, торчал из-под него.

— Рикки, я хочу тебя о чем-то попросить.

— Все что угодно, малыш.

— Я хочу, чтобы ты называл меня по имени. Меня зовут Элен Мари. Я очень хочу этого.

— Элен Мари… Черт?! Нет, конечно, я попробую. Просто к этому надо привыкнуть. Элен Мари… Почему ты вдруг захотела этого?

— Не знаю. Просто так хочется.

Она повернулась набок и свернулась клубочком. Когда она решила поговорить с ним о Риверсах, он уже храпел. «Так даже лучше, — подумала она. — Надо еще разобраться во всем этом». Мэтч закрыла глаза и неожиданно для себя заснула.

ГЛАВА 3

Луи Маньяра Коуэн стоял у самой кромки воды, и его ноги, омываемые пеной прибоя, все глубже погружались в мокрый песок.

Больше всего на свете он хотел не бояться океана, но вода продолжала пугать его. Никто не знал о его страхе, кроме Оуэна. Даже папа. И больше всего мальчику не хотелось, чтобы он узнал об этом, потому что папа не боялся ничего.

Оуэн считал, что страх Луи перед океаном заложен в его генетическом коде, который сформировался в засушливых районах Африки, где он родился. Там почти нет воды, и тем более океана. Правда, Луи не знал, что такое генетический код, хотя Оуэн и пытался объяснить ему, но тем не менее он считал, что в этом есть доля здравого смысла.

Как бы там ни было, но этим летом пришло время войти в воду — ведь он уже не маленький. Он повернулся, чтобы убедиться, что Чайна все еще наблюдает за ним. Она улыбнулась ему и помахала рукой. Он помахал ей в ответ. Ему очень не хотелось, чтобы она догадалась, как он боится.

Он подумал, что Чайна очень красивая. Конечно, миссис Мюррей тоже красивая, но у нее такие кривые желтые зубы, и от нее все время пахнет кислым молоком. Совсем не так, как от Чайны. От Чайны шел запах лимонада, который готовит Изабель, и у нее были самые чистые и белые зубы, какие он когда-либо видел. Такие же были только у девушки с коммерческой рекламы, но это был всего лишь плакат, а не живой человек.

Стиснув зубы, Луи сделал два маленьких шажка вперед. Волны возрастающего прилива холодом обдали его ноги. Он глубже погрузил их в мягкий песок, пытаясь унять подступающий страх.

На следующей неделе его отправят в летний лагерь. В прошлом году ему там понравилось, но сейчас почему-то совсем не хочется ехать. Он не мог понять, почему. Может быть, с ним что-то происходит? Может быть, потому, что ему уже семь лет и в этом возрасте происходят странные вещи, и ты перестаешь любить, например летний лагерь? Больше всего он желал остаться здесь, с Чайной и со своей семьей. «Я им нужен, — подумал он. От этой мысли ему стало неловко. — Я всего лишь маленький мальчик, что им, может быть, нужно от меня?» Но в глубине души он чувствовал, что необходим им.

Что-то случилось в его семье. Обычно ему удавалось развеселить всех какой-нибудь репликой или забавной выходкой, но сейчас, казалось, они вовсе не слышат его, не обращают на него внимания. Особенно мама. Ему было обидно и досадно. Она улыбается так отстраненно, будто находится далеко-далеко отсюда и при этом гладит его по голове, словно какую-нибудь собаку, вроде Артуро. Это очень огорчало его. Ему становилось не по себе от всей этой обстановки в доме. Хотелось помочь, но он не знал как. С кем из них поделиться своими мыслями? Может, с Оуэном?

Хорошо, что доктор Джи не изменился. У него по-прежнему находилось время пообщаться с ним. И слушал он по-настоящему, а не делал вид, как другие. Может, с ним поговорить? Он уж точно во всем разберется.

— Луи! Время завтракать. — Чайна шла к нему по песку, неся в руках полотенце.

«Теперь можно до конца недели отложить эту пытку океаном».

Луи освободил из песка ноги и, оставив свой страх за спиной, бросился бежать к пахнущей лимонадом спасительнице.

* * *

К югу от большой дороги, между Ватермиллом и Южный Хамптоном, в центре безупречно ухоженного района, словно средний палец в итальянском приветствии, одиноко торчит старый бесхозный дом. Прогнившая веранда вся покосилась. Вокруг в беспорядке разбросаны пустые канистры из-под машинного масла, проржавевший садовый инвентарь и другой ненужный хлам.

Некогда зеленая лужайка высохла, и на ней символом ее смерти стоит древний развалившийся «шевроле». Окна плотно закрыты и обклеены газетой, а рамы потрескались и облупились. Вокруг тлен и запустение. Единственная тень жизни исходит от стен веранды, сплошь увешанных американскими орлами, медными, деревянными и пластиковыми. Они парят, будто поддерживая готовые рухнуть старые стены.

Вся эта картина похожа на мираж. Рядом с уютными симпатичными домиками, расположившимися вокруг, этот дом вселяет страх и уныние. Он как предупреждение о чем-то зловещем на фоне цветущей жизни.

Делорес Коуэн любила приезжать сюда. Дом казался ей символом, олицетворяющим ее сущность. Она любила его за честность и неизменность.

Обычно она приезжала сюда одна. Ей не хотелось, чтобы Бен или Дженни знали об этом. Но сегодня Делорес попросила Ондина отвезти ее сюда. Ему она могла доверять. Как наркоман — наркоману. Да и кому он может рассказать? Своей матери? Бедная Изабелла, ей приходится так нелегко. Она из кожи вон лезет, чтобы обеспечить этому оболтусу приличное будущее. Все впустую. Судьба — лотерея. Лишь немногие люди рождаются с характером. Слава Богу, ей повезло с дочерью. Она мало уделяла ей внимания, но Дженни выросла целеустремленной, цельной личностью.

Делорес глубже устроилась на сиденье «роллс-ройса» и прикрыла глаза. Она и Ондин сейчас сделают укол и… Это их маленькая тайна.

Она улыбнулась. Семья так благодарна ей, что она не пьет. Они не знают, что у нее появилась другая привычка. В действительности Делорес по-прежнему очень любила выпить. Но ей не нравилось, когда кто-нибудь знал об этом. Делорес любила состояние невесомости, прозрачной легкости, спокойствия, которое приносило вино. Оно не делало ее слабой и сентиментальной. Делорес просто стекленела и уплывала вдаль.

Но в последнее время она стала падать. Как тогда, на ступеньках. И в пятницу вечером, когда Донни и Дженни ушли с детьми к Хартам, она до потери сознания надралась в дюнах и уснула прямо на песке. Чайна, бедная девочка, испугалась до смерти, чуть не наступив на нее, когда возвращалась со свидания поздним вечером. Пришлось ей сказать, что любовалась луной и случайно задремала. Конечно же, Чайна не поверила в эту чушь.

Пока они здесь, героин все-таки лучше. Осенью дети уедут, Бен улетит в Судан, а миссис Мюррей вернется присматривать за Луи. Вот тогда, наконец, никто не будет мешать — можно будет напиваться до боли, до отчаяния, до смерти.

— Приехали, миссис Коуэн.

«Даже сейчас не может назвать меня по имени», — подумала Делорес. Он был очень странным: милым и холодным, вкрадчивым и жестоким, умеющим обходить углы и извлекать для себя выгоду. Ну да ладно. Она ему хорошо платит за услуги. Достаточно, для того чтобы купить дом и хорошую машину за все это время — за три года, которые он снабжал ее таблетками, кокаином, выпивкой и разной другой дрянью.

Ондин поставил машину в конце улицы так, чтобы она не бросалась в глаза.

От принятой дозы валиума она ощущала слабость и нетвердо стояла на ногах, поэтому он, поддерживая ее за локоть, помог выйти из машины. Они подошли к дому, и Делорес дважды постучала — это был условный знак.

Дверь со скрипом отворилась.

— Привет, Делорес! Как поживаешь? — мистер С. подал ей руку и почтительно пропустил вперед. Его лицо расползлось в противной, слащавой улыбке. Она была его постоянным клиентом. Хотя у него не было недостатка в клиентах, но она была на редкость постоянна. А это мистера С. чрезвычайно устраивало. Ничтожество богатых людей, попавших в зависимость от этого порока, давало ему ощущение власти над ними. Наркотики он считал величайшим уравнителем всех — богатых и бедных, умных и глупых.

Он подвел ее к огромному глубокому креслу с изрядно потертой вельветовой обивкой, сплошь прожженному сигаретами.

— Присаживайся, Делорес. Сейчас я все приготовлю, и ты улетишь в страну надежд.

Делорес Коуэн села и поистине королевским жестом поправила свою белую прямую юбку. Леди в сиротском приюте. Как у Диккенса.

Ондин уселся рядом с ней на грязный пол, подобно королевскому пуделю.

— Почему ты не приведешь в порядок этот вонючий притон? Чистота — вот что нужно для твоего дела, — заметил Ондин с неприязнью. Он терпеть не мог этих самоуверенных напористых людей, приехавших сюда из Италии или еще, черт знает, откуда и сколотивших целое состояние на несчастье людей.

Мистер С., не обращая внимания на замечание, отправился на кухню, чтобы приготовить наркотики. Кухня была единственным чистым местом в этом доме. Она была просто стерильна. Чистыми были и его руки — мягкие и ухоженные. Никакой инфекции, никакого СПИДа. Стерильные иглы, блестящие шприцы. Клиенты должны быть уверены в своей безопасности.

Мистер С. не замечал Ондина. Он был занят своим колдовством исключительно для Делорес.

Она наблюдала за татуировками на его руках и груди, которые двигались вместе с его мышцами и, казалось жили своей самостоятельной жизнью. Они ей нравились.

Делорес даже рассказала как-то Бену об этом:

— Сегодня я видела у одного парня три огромные татуировки. На одной руке — большая, свернувшаяся кольцами змея. Над головой у нее написано: «Гленда». На груди изображен Христос с терновым венком на голове. Под ним написано: «Бабушка, спи спокойно». На другой руке — кристалл горного хрусталя!

Бен чуть не подавился куском отбивной:

— Господи, это еще что такое? Где ты могла видеть такие вещи?

Но она только улыбнулась, ничего не ответив.

Между ними существовал неписаный договор: не задавать друг другу лишних вопросов.

Мистер С. повернулся к ней, неприятно улыбаясь, и сказал:

— Делорес, эта дрянь сейчас проглотит тебя, как акула рыбку.

Она откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. Сейчас она полностью принадлежала ему. Делорес была такой маленькой, такой хрупкой, что трудно было найти место для инъекций, которое не бросалось бы в глаза. Он колол ее в бедро, научив этому и Ондина. Но Ондина она просила сделать укол только… во время сильной ломки.

Делорес расстегнула юбку, мелькнуло голое тело. Она давно уже перестала носить трусики. Но Бен не знал этого, как, впрочем, и многое другое.

У себя в доме она была незаметной. Домашние только тогда обращали на нее внимание, когда она напивалась, опасаясь, что мат в очередной раз выставит себя в глупом виде. Делорес ощущала себя очень маленькой, словно мышка за столом у медведей. Никто не видит и не слышит ее, не замечает, пока она не пробежит у них под самым носом. Словно ее забыли, точно разбитую и потерянную безделушку.

Укол. Невыразимое чувство, ощущение полной эйфории, которое она так любила, охватило ее. Она слышала суету мистера С., принесшего Ондину его порцию, и его непрерывную болтовню. Его голос успокаивал ее, баюкал, словно океан. Она не понимала смысла, просто слушала голос.

— Я думаю, я все еще могу это делать. И никакой выпивки. В этом деле надо быть чистым, как стеклышко. Хотя, к черту все! Приходишь домой, берешь большую кружку, наполняешь ее текилой, или джином, или еще чем-нибудь. Два глотка. Бамц… Пусто… И никакого похмелья. Просто становишься чокнутым. Да, ребята, я был сумасшедшим. Я пытался задушить свою жену. — Он продолжал болтать без умолку. — В баре я прицепился к какому-то парню. «Ты, ублюдок, — сказал я ему. — Ты зачем трогал мою жену?» «Эй, я даже никогда не видел ее», — отвечает он. А сам бледный, как полотно. Но в ту минуту я всех ненавидел. Мне очень хотелось убить их, как Ларри Девис. Достать автомат и расстрелять…

Боже, спаси мою грешную душу! Я второй раз пытался убить свою старушку. Эта маленькая гречанка легче перышка… Я гонялся за ней с ножом для мяса: «Я убью тебя, сука!» Мои братья меня остановили. Боже, помоги им! Но после того, как я побывал в психушке, я успокоился. Теперь я занимаюсь делом. Три года я не притрагивался к этой дряни, не дрался. Мои дети не боятся меня. Но я до сих пор хочу многих отправить на тот свет. Ты видишь, что получается?

Делорес кивала головой. «Да, все верно. Все очень, очень правильно. Вообще все прекрасно!» Ей даже не хотелось умереть, во всяком случае сегодня. Было так хорошо! Ее совсем не волновало, что муж не любит ее… Единственное, что удерживает его, — это деньги. Остальное все — ложь, у него просто не хватает мужества жить без них.

Сейчас Делорес не беспокоили грустные мысли об одиночестве, о старости без его внимания и заботы. Ее не волновала впустую растраченная жизнь и развращенная отцовскими деньгами душа. Она с удовольствием принимала эту сладкую отраву. «Возьми, доченька. Вот еще сладенький кусочек. Никто, кроме папочки, не даст тебе ничего слаще. Он единственный». А вот и Бен с высунутым языком, тоже приготовился лизнуть кусочек сладкого. «Ничего, подходи, папочка и тебе даст. Еще, еще кусочек райского яблочка. Ах, как вкусно!»

Нет, сейчас ее ничего не трогало. Акула проглотила рыбку. Она нашла нового мужчину. Она купила его.

Луи и Чайна сидят на кухне. Луи смотрит по телевизору свое любимое шоу, а Чайна делает запись в дневнике и ест большую сочную грушу.

Ведущий разговаривает с группой женщин, которые раньше были мужчинами.

Луи смеется:

— А этот парень — большой жулик.

Чайна откусывает большой кусок груши:

— Луи, прекрати говорить про взрослых такие слова. Ты слишком много времени проводишь с Джереми и Оуэном. Не забывай, что тебе всего семь лет.

— Человек взрослый настолько, насколько себя таковым чувствует. Так говорит папа.

Прежде чем Чайна смогла ответить, в кухню быстро вошла Дженни с большой сумкой в руках.

— Всем привет, — сказала она и поцеловала отворачивающуюся физиономию Луи. — Чайна, дома моя мать?

Чайна положила ручку.

— Нет. Зато твой отец здесь. Он где-то на пляже, я думаю. — Ей показалось, что Дженни облегченно вздохнула.

— О'кей. Да, кстати, через две недели, в субботу, мы отмечаем день рождения отца. Так вот, я думаю, неплохо было бы позвать твою маму.

Чайна сверкнула глазами.

— О, Дженни! Это так мило с твоей стороны. Я думаю, мама очень обрадуется. Я ей столько рассказывала о доме и вообще обо всем. Ты уверена, что это будет удобно?

— Нет, не уверена, — поддразнила ее Дженни. — И скажи маме — никаких подарков.

— Как у тебя дела, Оуэн? Ты нашел наконец-то работу? — Дженни повернулась к Оуэну, который копался в холодильнике.

— Да нет, мы с Джереми сделали около четырехсот телефонных звонков. Все отвечают, что еще слишком рано, надо дождаться июля. И вообще, ма, надо же мне отдохнуть. Ты знаешь, тут чуть не произошла трагедия. Артуро съел термометр. Ветеринар сказал, что у него ртутное отравление, и Джина, как сумасшедшая, носилась с ним.

— Господи, то-то я волновалась, что ее не было на занятиях группы. И что же, пес остался жив?

— Да, вроде все в порядке. Эта собака проглотит все, что угодно. Его прочистили, и все обошлось. Джина расскажет тебе все в мельчайших подробностях.

Луи с ужасом слушал его. Он ничего не понял, кроме того, что с Артуро случилось что-то плохое и Дженни взволнована. Ему всегда становилось страшно, когда кто-то был взволнован.

— Дженни! Дженни! Что с Артуро?

— Ничего страшного, малыш, успокойся. С ним все в порядке. Он съел что-то плохое. Но сейчас все хорошо. — Она прижала его к себе и погладила по курчавой головке.

Оуэн достал из холодильника кувшин с лимонадом, тарелку с шоколадными пирожными и позвал Луи:

— Эй, Луи, возьми мяч и пошли во двор.

Дженни всегда умиляла непосредственность и искренность их отношений. Они прекрасно понимали друг друга, несмотря на разницу в возрасте. Луи вприпрыжку помчался за своим кумиром.

Дженни посмотрела на Чайну. Ей нравилось смотреть на нее. Такая свежая, тоненькая и хрупкая. «Как ее имя», — подумала Дженни. Имя у нее ассоциировалось не со страной, а с китайским фарфором. Такой же была ее мать. Да, у нее нелегко сложилась жизнь, но красота ее не ушла. Лицо и фигура все еще были хороши.

Луи обожает Чайну, и девочка, конечно, очень им помогает. Тем более сейчас, когда в доме происходит что-то неладное. Ее мать. Надо что-то предпринять. Необходимо обязательно поговорить с отцом. Так больше не может продолжаться. Нельзя еще одно лето притворяться, что все в порядке.

Дженни взяла сумку с покупками и пошла к себе, Размышляя о предстоящем разговоре с отцом.

В это же самое время Бен Коуэн думал о том же. Как начать разговор с дочерью? Дело принимало настолько значимые и серьезные масштабы, что его нельзя было игнорировать. Это, как слон в квартире, его нельзя не заметить. Он чувствовал, что все ждут его решения, ведь он самый старший в семье. Если он летает в Эфиопию, чтобы помочь голодающим, то неужели он не в состоянии помочь своей собственной жене? Но на этот вопрос большой Бен не знал ответа.

Дети не должны понять, что он напуган и растроган и совсем не такой сильный, каким кажется. Сытая жизнь слишком ослабила его. Иногда ему казалось, что его зять Донни обо всем догадывается.

Что ему сказать Дженни? Что он разменял свое мужское достоинство на легкую, хорошо обеспеченную жизнь? Что он слишком стар и очень боится начать сначала, лишиться этой мягкой подушки под задницей? Архитектор, построивший лишь замки на песке. Как может мужчина сказать это своей единственной дочери, которая боготворит его? По крайней мере, ему так казалось. Господи! Он слишком стар, чтобы измениться, и слишком молод, чтобы умереть. Но если он не решится на что-то определенное, то что ждет его впереди? Старость и немощь. Роскошная тюрьма с женой, с которой он не живет. Он потеряет единственную женщину, которую когда-либо любил. Она и так достаточно долго ждала. А вместе с ней уйдет и все хорошее, что еще осталось в нем.

Где же выход? Если он возьмет деньги Делорес, он никогда не будет свободен. Да он и не сможет бросить ее сейчас, когда она в таком состоянии. Он подумал, что тех денег, которые у него есть, плюс коллекция живописи и еще кое-какие средства, нажитые спекуляцией, хватит лет на пять. Но это не капитал, с которым он жил бы так, как привык, — безбедно и на широкую ногу. Тем более, это не те средства, с которыми можно сделать предложение женщине, на двадцать лет моложе его. О Господи! Сердце его сжалось и беспомощно затрепетало.

Мысль о Рикки Боско несколько взбодрила его. Он ждал встречи с ним, чтобы обсудить очень выгодное дело. В течение полугода он имеет право на привилегированную покупку шикарных участков в Северном Хэвене. Прекрасные дома в лесу с видом на залив. Если Боско поддержит его своими финансами, они провернут это. Он очень рассчитывал на него.

Но все равно это не решает проблему с Делорес. Он прожил с ней почти сорок лет. Они практически повзрослели вместе. Кто мог предположить, что дедушка оставит ей все свое состояние? Им всего по двадцать, и они вдруг богаты. А позже, когда умер ее отец, деньги просто потекли рекой.

Первые два года были сказочными. Господи! Какие они устраивали приемы! Будущий молодой архитектор и его очаровательная образованная жена. Изысканная одежда. Сколько денег они спустили тогда! Делорес была большим франкофилом, и они целый год провели в Париже, изучая французскую архитектуру и литературу и устраивая приемы. Они снимали шикарный пентхауз на Парк-авеню!

В 1950-м у них появилась Дженни. В Корее шла война. У него были жена и ребенок, и он не пошел на фронт. Он вступил в национальную гвардию.

Может быть, если бы он прошел войну, то стал бы настоящим мужчиной. Но он ненавидел ее, ненавидел людей, которые играют в эти игры. Наверное, тогда его характер стал ломаться. Репутация сильного мужчины — охотился, рыбачил, ездил верхом. «Я настоящий мужчина! Я большой Бен Коуэн!» И все верили ему. Даже Делорес. Бедная его жена! Ей так хотелось, чтобы он был большим и сильным. И она полностью проглотила эту наживу. Как он может теперь бросить эту бедную, страдающую алкоголизмом женщину, которая и дня не может прожить без него.

Может быть, это и есть его судьба — какой бы она ни была? Их любовь, их жизнь. Как много они пережили! Ее ночные истерики, безумные выходки. А что делал он? Был всегда предупредителен и внимателен, выглядел таким сильным и незаменимым. Он так не хотел терять семью и дом, которых не имел в детстве!

В отношении к Делорес, может быть, именно ее семья привлекала его больше всего. Приглашения ее дедушки и отца, дружеские похлопывания по плечу, игра в гольф, семейные обеды в загородном особняке. И Делорес — прекрасная, воспитанная молодая леди из превосходной семьи — была для него лишь дополнением.

А кто был он? Выросший без отца и матери молодой человек, симпатичный, энергичный, способный. Ему нужна была солидная профессия, и он нашел такую — архитектор. Камень, стекло, огромные здания — это так солидно. Ее семья, которая прекрасно разбиралась в искусстве, архитектуре, поэзии, полностью одобрила и поддержала его выбор. Семья, которая очень многому его научила. Сейчас он понимал, что тогда женился скорее не на Делорес, а на ее семье.

Через десять лет ее отец умер, а вместе с ним распалась и семья. В тридцать лет он стал наследником огромного состояния.

Они оба любили выпить. Он не был святым. Но он был здоровым мужчиной с еврейской и ирландской кровью в жилах и мог держать себя в руках. Он не позволил алкоголю одолеть себя. А она сломалась. Она всегда была слабая и хрупкая. Особенно сильно она стала пить после Лизы, его первой настоящей любовницы. Он не считал девочек «на одну ночь», к услугам которых стал прибегать после того, как родилась Дженни.

После рождения Дженни Делорес очень изменилась. Она стала избегать интимной близости с ним, боязливо съеживалась, когда он касался ее. Но он всегда старался быть вежливым, даже когда в нем клокотали желание и злость на нее. Она просто умерла как женщина. А он был большой, сильный мужчина.

Лиза была иной. Студентка первого курса, с грудью, как у Софи Лорен. Он с ума сходил из-за нее. Особенно в постели.

Делорес узнала об их связи. Он так и не выяснил, кто ей донес. И тогда она по-настоящему начала пить. Выпивка все больше заменяла ей семью. Делорес стала превращаться в алкоголичку.

Так много потерянных лет. Он оставил преподавание в Колумбийском архитектурном институте, бросил практическую работу. У него пропало желание делать карьеру, тем более что деньги были и отсутствовала необходимость их зарабатывать. Делорес полностью ушла от всяких дел, и заботы о семье, доме, ее состоянии целиком легли на его плечи. Она получила полную свободу. Ей было дозволено все.

Но все эти деньги, все ее богатство он никогда не считал своими. Даже тогда, когда спроектировал и построил этот дом.

Дженни уехала в колледж, и они остались одни. Тогда он и построил этот величественный и необъятный дом, где они без труда могли спрятаться друг от друга. Они, подобно привидениям, бродили по нескончаемым коридорам дома, вежливо и сердечно бряцая цепями своего отчаяния. Он готовил, и они обедали, чаще с гостями, но иногда одни. Тогда они очень много пили, и обед проходил легко и непринужденно.

Луи появился, когда Бен переживал тяжелый момент своей жизни. Он дошел до точки. Он иссяк. Он не мог больше врать самому себе. Ни молоденькие красотки, ни милосердные миссии в страну тьмы не давали ему больше душевного равновесия.

Сложное и без того отношение Дженни к матери становилось хуже и хуже. Все реже она с Донни и Оуэном стали заходить к родителям.

Бен построил дочери собственный дом. Нечто вроде взятки: «Пожалуйста, только будь рядом, ведь нам так нужна твоя поддержка. Не оставляй нас одних в пустых комнатах».

Однажды во время своего пребывания в Африке, Бен увидел ребенка. Таких там было много: покрытых струпьями от чесотки, со вздутыми от голода маленькими животиками. Что-то произошло с Беном. Ребенок смотрел ему в глаза, и Бен протянул к нему свои большие сильные руки, да так до сих пор и не выпускал его. Он назвал его Луи в честь своих кумиров — Луи Канна, Луи Салливана, Луи Армстронга. Он выходил его, и когда ребенку стало лучше, привез домой. Их мертвый дом преобразился, будто ребенок принес с собой в дом улыбку, радость и свет. И Дженни, и Донни, и Оуэн вернулись к ним, а Делорес принялась лечиться. Бен открыл настоящее чудо в прекрасной и печальной душе африканского ребенка, пришедшего из страны, которую им никогда не понять, пришедшего, чтобы спасти всех их.

Он понимал, какую огромную ответственность он взваливает на себя, беря на воспитание девятимесячного малыша. И тем не менее пошел на это. Это событие предшествовало его встрече с женщиной, ставшей его первой и последней любовью. Он усыновил мальчика и вскоре вслед за этим встретил свою любимую. Всей душой он хотел быть с ней, но не мог. Ситуация казалась ему неразрешимой. Любовь и долг. Долг перед малышом. Все это еще осложнялось его отношениями с женой. Он давно уже не хотел жить с ней, но и мысль о разлуке приводила его в ужас.

Бен решил перекусить. Он остро чувствовал свое тело, то как наливаются его бицепсы. Он ощущал себя еще таким сильным. И он не собирался сдаваться!

— Привет, папа!

Бен обернулся. Дочь быстро вошла в комнату и направилась к нему. Он знал, зачем она пришла и чего хотела. Он всячески оттягивал эту минуту, однако понимал, что она неизбежна и объяснение должно состояться. Настало, наконец, время принимать решение. И сейчас ему чрезвычайно важно было, чтобы дочь его поняла и поддержала. Что он мог ей сказать? Ничего.

Бен молча слушал ее. С ней было так легко! «Как могли таких два молчуна, как я и Делорес, произвести на свет такое болтливое существо?» — часто удивлялся Бен.

Он согласен с ней — нужно было что-то немедленно делать. Бен решил посоветоваться с Донни. Нужна его медицинская помощь. И если Делорес решится лечиться, она справится со своим недугом. Это была единственная надежда.

Дженни нагнулась к нему. Волосы обрамляли милое, покрытое веснушками лицо. Ей было тридцать девять лет, но для него она оставалась все еще шестнадцатилетней девочкой.

— Мы с тобой договорились, папа. Больше никаких глупостей, хорошо?

Он улыбнулся. Он так хорошо знал ее: «Дженни, моя девочка».

— О'кей, дитя мое. Покончим с этим.

Июнь, 15-е

И вот снова я с вами. Как говорят, лучше поздно, чем никогда. Последнее время я постоянно ощущаю дискомфорт. Я должна регулярно вести свой дневник и записывать все, что происходит вокруг. Это делает мою жизнь более осмысленной. Уверена, что однажды все изменится, и мне наконец повезет. Боже, как я устала!

Бедная моя мама! Как много она работает, чтобы свести концы с концами. Мне кажется, Луи — самый умный и любознательный мальчик на земле! Сегодня он спросил меня, почему его родители умерли от голода, в то время как у нас еды более чем достаточно. Он хотел знать, почему мы ее не отправили в Африку, тогда никто бы не умер.

У Оуэна сегодня начинаются каникулы, и Джеймсоны, по крайней мере Дженни и Оуэн, приедут сюда на все лето. Великолепно! С ними здесь будет не так уныло.

Их друзья, семья Харт, часто приезжают в гости. Мне они очень симпатичны. Мне нравится, как Джина Харт разговаривает со своим мужем. Никогда не видела, чтобы жена была настолько откровенной. Веселая, шумная, она выкладывает ему все без обиняков и постоянно подтрунивает над ним. Но он не обращает на это внимания, что всех ужасно веселит. Даже миссис Коуэн. В прошлый раз Гарри отличился тем, что на завтрак явился с шестью экземплярами воскресного выпуска «Нью-Йорк таймс». Целая куча бумаги! Никто не обратил внимания, кроме меня. Увидев мое крайнее удивление, Джина объяснила, что если Гарри чего-нибудь захочет, то все равно добьется своего. Он терпеть не может, просто выходит из себя, когда кто-нибудь, просмотрев газету, не складывает ее аккуратно. Наконец, ему надоело каждый раз сокрушаться по этому поводу, и он решил, что отныне будет каждому покупать по газете. Вот почему он сегодня притащил целых шесть экземпляров.

Со времени моей последней записи в дневнике, одно пренеприятнейшее событие не дает мне покоя.

Как-то вечером я возвращалась с улицы Бай и наткнулась на миссис Коуэн: она лежала на пляже, напившаяся до потери сознания. Я подумала, что она умерла. На следующий день я рассказала об этом маме. Мне надо было с кем-то поделиться, и я не знала, как себя вести.

Мама успокоила меня. Она сказала, что, видимо, мистер Коуэн прекрасно знает, что происходит с его женой. Кроме того, Джеймсоны могли позаботиться о ней. В общем, я оказалась в центре каких-то событий, чересчур сложных для моего понимания. После этого что-то изменилось. Во всяком случае, миссис Коуэн выглядела значительно лучше. Она совершенно перестала пить и стала более общительной. Хотя в течение нескольких дней чувствовалась какая-то неловкость. Кажется, она догадывается, что мне все известно.

В следующую субботу шестидесятилетний юбилей мистера Коуэна. Дженни пригласила мою мать. Но главное не в этом. Я должна срочно перейти к самому главному событию — я встретила парня.

Его зовут Кенни, и он удивительно красив. Он работает механиком. Я встретила его в саг-харборском клубе, где молодежь, приезжающая сюда на лето, проводит время. Клуб этот представляет собой довольно неприятное зрелище. Все эти ребята из Нью-Джерси, приезжающие сюда на тусовку, и девчонки, сплошь похожие на проституток, очень хотят казаться крутыми. В общем, выглядит все это достаточно грубо и безвкусно. Они собираются здесь в конце недели, и я не люблю приходить сюда в это время.

Но Кенни совершенно непохож на них. Он умный и веселый, очень хороший механик, хотя, я думаю, маме не понравится, что он не учится в колледже. Кенни говорит, что когда соберет достаточно денег, то обязательно будет учиться. Он рассказывает невероятные истории о богачах, покупающих у них машины. Эти рассказы — прекрасный материал для моих литературных занятий.

Вчера Кенни пригласил меня в Ист-Хамптон, где Фритци Феррис справляла новоселье. Леди дружит с боссом Кенни — Френки Кэршем.

Большой современный дом расположен в замечательном месте. Он, правда, не такой, как у Коуэнов, но достаточно внушителен для одного человека, хотя кто-то говорил, что у нее есть ребенок, но я его никогда не видела. Что меня потрясло, так это интерьер — абсолютно все белое, даже цветы! Замечательно!

Но самая изумительная во всем этом великолепии, конечно, Фритци Феррис. Я никогда не встречала таких женщин. Она похожа на кинозвезду. Дейси Мэй? Возможно. Она великолепна и несколько старомодна. Я имею в виду ее стиль одежды — чулки, высокие каблуки, много косметики и драгоценностей. Думаю, если бы моя мама одевалась так, ей очень пошло бы. Но она никогда не станет этого делать.

Обслуживание было прекрасное — прислуга в черной униформе и французское шампанское.

Были Харты, Джеймсоны и этот миллионер Рикки Боско. Он пришел с Риверсами из Голливуда. Я была потрясена — это ведь Риверс снял «Свободную перемену». Классный фильм! А какая очаровательная у него жена! Настоящая красавица. Оставляет впечатление темпераментной, искушенной женщины, способной покорить любого мужчину. Мне обычно не нравится такой тип женщин, но она очень мила. Мы много болтали в тот вечер.

Рикки Боско был со своей подружкой Мэтч. Она весьма своеобразна. Я сидела рядом с Дженни и Джиной, когда она подошла и попросила у них сигарету. Потом она уселась рядом и принялась рассказывать всякие истории. От смеха все буквально катались по полу. Например, она рассказала, что давным-давно, когда была молоденькой, у нее не было денег, чтобы сделать прическу. В Вест-Виллидже она договорилась с одним парикмахером: он ей укладывает волосы, а она ему — ну, сами понимаете, что… Я была просто шокирована, но окружающие восприняли это как шутку. Очаровательная непосредственность. Мэтч сообщила, что занимается массажем, и раздала свои визитные карточки. Все решили, что она большой специалист своего дела, а Дженни даже пригласила ее на очередное заседание женского комитета.

Я думаю, Мэтч немного нервничала. Она все время следила за Катариной Риверс и старалась держаться рядом с Рикки Боско, при этом почти не выпускала изо рта сигарету.

Кенни сказал мне, что Френки Кэрш питает к миссис Феррис самые нежные чувства, даже несмотря на то, что она гораздо старше его. И это неудивительно. Она так сексуальна, выглядит так по-голливудски, что устоять трудно. Правда, она казалась несколько смущенной и почти не отходила от Френки. У меня сложилось впечатление, что она плохо знакома со своими гостями. Кенни сказал, что Френки взял что-то вроде шефства над ней, чтобы ей было легче ориентироваться в новом для нее обществе.

А в общем вечер все же прошел довольно скучно. Все говорили о бизнесе или о недвижимости. У мужчин будто шло соревнование — у кого самый новейший факс, еще какая-либо техника, или автомобиль. Каждый хотел чем-то похвастать. К концу меня даже стало мутить. Но все равно интересно было побывать там. Раньше я никогда не присутствовала на таких приемах. Кенни был очень мил. Я выпила много шампанского, и он отвез меня домой. Он не пытался воспользоваться ситуацией и не допустил ничего предосудительного.

Я пока не собираюсь спать с ним, хотя, Господи, я так хочу этого, но нельзя, чтобы он подумал, что добился своего так быстро! Он должен первым выразить свою любовь. Ему ничего не стоит добиться любой девушки, какую он захочет. А я не хочу быть в этом списке очередной победой. Эти любовные переживания так выводят из себя!

Ладно, теперь о других делах. Отдыхающих становится больше, мой загар — темнее. В банке у меня уже семьсот долларов. (Я не сдержала обещания и потратила немного на одежду.) Луи на следующей неделе отправляется в лагерь, и у меня будет больше времени для чтения и дневника. Мне надо энергичнее шевелить мозгами. О'кей. До следующих встреч. Я устала.

Если бы кто-нибудь с глазу на глаз спросил у каждого участника рыбалки, хочет ли он в это раннее дождливое утро встать с постели и отправиться ловить рыбу, ответ был бы единодушным — нет!

Чайна после свидания с Кенни и позднего возвращения больше всего на свете хотела спать. Биг Бен, проведший бессонную ночь в поисках решения своих проблем и желающий только одного — быть с любимой женщиной. Донни, недовольный молчанием тестя и уставший от своих домочадцев и их проблем. И Луи, со своим ужасом перед океаном и отвращением к мертвой рыбе. Никому не хотелось идти на рыбалку, но, условившись накануне, ни один не посмел нарушить договора.

И вот, подкрепившись черным кофе и пончиками Изабель, они удят рыбу. Донни, как обычно, рыбачит спокойно, сидя на одном месте. Он разговаривает с рыбой и вообще думает о рыбалке как о некоем мистическом действе.

Подошел Луи и сел рядом с ним. Биг Бен ловил рыбу так же, как делал все остальное, — шумно и агрессивно. Сейчас он давал Чайне советы, как удить с борта его большой лодки.

Луи наблюдал за Донни, державшим перед собой маленькое удилище и пытавшимся заменить остатки червяка на крючке.

Донни улыбнулся ему:

— Как Дела, чемпион?

Луи кивнул.

— Нормально. Чем дальше, тем лучше. По крайней мере, хоть дождь перестал. Волны стали поменьше. — Луи нахмурил брови. — Почему, когда ты рыбачишь, то спокойно сидишь на одном месте, а папа все время бегает вокруг?

— Потому, что мы по-разному смотрим на это. Папа воспринимает рыбалку как спорт. Он хочет победить в этой игре. Поэтому к рыбе он относится, как к своему противнику. Он подкрадывается к рыбе.

— Как на охоте? Как будто это львы?

— Ты сообразительный парень и правильно уловил мою мысль. Ты философ.

Луи снова сдвинул брови:

— Философ? Что это такое?

— Как тебе объяснить? Ладно. Вот, например, как я рыбачу? Я рыбачу философски. Я думаю о том, что означает рыбалка. Философы думают о том, что означают те или иные вещи, в чем их суть.

— Это их работа?

— Иногда.

— Ну и как это подходит к рыбалке?

— Просто я не думаю, что рыбалка — это спорт. Когда я сижу здесь, я размышляю о рыбе как о символе.

— Как о чем?

— Символ? Это нелегко будет объяснить.

Луи важно кивнул. Когда он находился с доктором Джеймсоном, ему всегда казалось, что если он внимательно его слушает и задает много вопросов, то он в состоянии все понять и ничего не бояться.

— О'кей, — продолжил Донни. — Символ — это когда ты чем-нибудь заменяешь какое-то понятие. Например, когда вы с Оуэном, играя, заменяете деньги спичками, ведь они у вас становятся деньгами, то есть их символом.

Прежде чем продолжить, Донни посмотрел на Луи, чтобы убедиться, понял ли тот его. Он почувствовал, что его глаза увлажнились. Дети, но особенно Луи, вызывали в нем сильный трепет. Даже к Оуэну он не относился так трогательно, как к этому мальчугану. Наверное, потому, что детская любознательность Оуэна, его взгляд на мир, на вещи, его поиск не были омрачены горем и тревогой, выпавшими на долю Луи. Искренность и миропонимание Луи уходили корнями в первобытное невежество, страдания и страх.

Донни чувствовал ответственность за то, чтобы помочь Луи обрести глубокую и прозрачную ясность в самом себе, преодолев страхи и сомнения. Если Бен прививал ему вкус и давал ощущение силы, поддержки и защиты, то себя Донни видел скорее его проводником сквозь темный забавный дом, полный домовых и привидений, путеводной нитью в «ночь всех святых». Он должен был помочь Луи найти свой собственный путь к свету, словно в кухню, полную сладостей и веселья.

— Мне вроде понятно, — просиял Луи.

— О'кей. Итак, я представляю рыбу символом человека. Рыбы слепо плавают в глубине — целые косяки, миллионы. И всего лишь одна из них попадается на крючок. Если бы другая рыба была быстрее, голоднее, ближе, то наживку проглотила бы она, а не первая. Но попалась именно та, которая попалась. Почему? Почему именно она, а не другие из бесконечного множества? Что это, случайность? Или выбор Господа? Постоянно кто-то рождается или умирает. Так что, это Бог сидит наверху с огромной книгой и решает: «Этому уйти. Этот пусть останется». И касается ли это решение всех: каждого муравья и растения, рыбы и голубя, человека и зверя? Или это наш выбор? А может, это просто слепое везение? Беспорядочное и без всякого плана? Вот об этом я думаю, когда ловлю рыбу. Почему именно эта, а не другая. И вот почему я всех их кидаю обратно в воду. Из-за чего, как ты знаешь, папа злится. И вмешиваюсь ли я в Божьи планы, когда отпускаю рыб? Или я сам Бог? И счастлива ли рыба, оттого что я ее отпустил? Вот это и есть философия. Поэтому я и рыбачу так.

Луи положил удилище и обнял Донни за шею.

— Если я когда-нибудь перестану бояться рыб, я буду рыбачить, как ты. Не говори только об этом папе. Но ты же знаешь, мне становится так плохо, когда он убивает их, даже когда я еще не знал про символ.

Луи умолк, потому что к ним приближался папа с огромной рыбиной в руке.

— Эй, кумушки, посмотрите, что я вытащил из воды к нашему столу, пока вы здесь чирикаете.

Свободной рукой он поднял Луи, показывая ему рыбу.

— Посмотрите, посмотрите сюда, — с раскрасневшимися от удовольствия щеками к ним подбежала Чайна.

— Наконец и я поймала рыбу. Я не могу поверить в это. Луи, это чудесно! Правда?! Пойдем ловить со мной.

Луи дернулся в руках папы, давая ему понять, что его надо опустить. Он не хотел выглядеть ребенком в глазах Чайны. Если она поймала рыбу, то он тоже должен сделать это.

Донни улыбнулся и кивнул ему в знак поддержки и одобрения.

Луи взял свою удочку и последовал за Чайной. Биг Бен положил свою мощную руку Донни на плечо и сжал его. Донни вздохнул. Так Бен выражал свое сожаление.

— Хочешь пива? Ты напряжен, расслабься.

— Нет, спасибо. Ничего так не успокаивает, как рука мастера.

Бен рассмеялся:

— Эй, мой мальчик, сила в них убывает с каждым днем. — Он сделал паузу. — Спасибо, что приехал, Донни. Я хотел поговорить с тобой. Мне уже шестьдесят, и это немалый возраст. Не думаю, что смогу воспитать Луи без тебя и Дженни. Я не был никогда так растерян, как сейчас.

Он задумался. Его зять принадлежал к другой категории мужчин, чем он сам. Он был сильным и благородным, но с первого же дня их знакомства какая-то непонятная отчужденность, дистанция существовала между ними. Хотя, без сомнений, Донни любил его.

Бен сильнее сжал плечо своего зятя. Донни, не поворачивая головы, похлопал его по руке.

— Я всегда с тобой, Бен. Но ты не нуждаешься ни в ком, в том числе и во мне, чтобы решить свои проблемы. Ты всегда это делал прекрасно. С обоими детьми у тебя все получалось, как надо. И еще совсем не поздно.

— Да, ты прав, док. Слишком много трещин появилось в заборе. Их надо заделывать. И ты поможешь мне в этом.

— Папа, папа! Я что-то вытащил! Иди быстрее! — закричал Луи.

Донни и Бен посмотрели друг другу в глаза.

— Папа!

Биг Бен Коуэн поспешил с ощущением, что он знает, что делать.

Леди Мариэлла Сент Джон вздохнула и закрыла глаза.

— Ох, дорогая девочка, эти непослушные шейные мышцы, словно заморожены. Будь добра, обрати на них внимание.

Мэтч нажала сильнее. «Это все телефон. Надо меньше болтать по телефону, от него всегда болит голова». Мэтч сильно смазала пальцы ментоловым маслом и принялась растирать, месить ее шею, плечи, лопатки, словно кусок белого жирного теста. Она прилагала огромные усилия, чтобы разработать застывшие мышцы.

Леди Мариэлла была постоянной клиенткой Мэтч. Она жила в районе Южного Хамптона в доме, принадлежащем ее третьему мужу, и имела семизначный счет в банке. Сюда она приезжала на два летних месяца, июнь и июль, однако прислуга круглый год поддерживала в доме порядок и уют. Богатство и безделье леди Мариэллы вызывали у Мэтч злость и зависть.

Этим летом поток клиентов был особенно велик. «Золотые птички», — так называла Мэтч своих клиенток. Нарядные и беззаботные, они залетали к ней и без умолку щебетали о своих делах и проблемах. А Мэтч погружала свои пальцы в их все еще упругие тела, мяла, терла, массировала их, пока они заливались своей птичьей трескотней.

— Из-за СПИДа, дорогая, — продолжала болтать леди, — я вынуждена была отказаться от многих своих любовников. Некоторые из них были просто незаменимы. Элегантные, симпатичные! Очень грустно.

В дверь постучали. Это был Глен.

— Леди Сент Джон, прошу прощения. Я попытался накормить Освальда, но он отказывается есть.

— Скажи-ка, телятину ты купил у деревенского мясника? — спросила леди Мариэлла.

Глен напрягся:

— Нет, его лавка была еще закрыта. Но я купил мясо не хуже. Оно более чем подходит фокстерьеру.

— Пора повернуться, — заметила Мэтч. Она устала и хотела побыстрее закончить массаж, тем более что эта толстая кукла ей надоела. Никакие деньги не усмирят ее раздражение.

Леди Мариэлла повернулась на спину, приоткрыв свою обвислую грудь. Лицо Глена осталось непроницаемым.

— Дорогой мой, — с издевкой произнесла леди Мариэлла, — когда я говорю о деревенской телятине, надо покупать именно деревенскую телятину. Я не удивляюсь, что он отказывается есть. А сейчас, пожалуйста, скажи Арнольду, чтобы он отвез тебя обратно, и сделай все, как я сказала.

Леди вздохнула. Она сделала неловкое движение и поцарапала себе нос бриллиантовым кольцом, в котором было не менее тридцати каратов.

— О Господи, когда же у нас будет нормальный качественный сервис? И что самое интересное — неважно, сколько у тебя денег. Его просто нет. Если необходимо будет лететь куда-нибудь, то я предпочту «Конкорд» или найму самолет. В противном случае — не сдвинусь с места. Даже первый класс, которым всегда летала благородная публика, сегодня забит какими-то инженерами. Отвратительно!

Леди Мариэлла продолжала болтать, в то время как Мэтч все больше погружалась в свои мысли. Рикки и Катарина — вот что не давало ей покоя. Рикки пригласил семью Риверс погостить у него пару недель. Мэтч же постоянно занята работой и может приезжать только на уик-энд. Больше у нее не оставалось ни минуты времени. Ведь ей нужно обежать стольких клиентов!

Рикки ничего не сказал о том, что в августе приезжает Катарина. И все-таки ей удалось выудить у него эту новость. Вроде бы очевидных оснований для беспокойства не было: Рикки подарил ей «порш», прекрасно одевал с ног до головы, покупал бриллианты. Но все-таки он не был настоящей опорой в ее жизни. Они даже не жили вместе.

И вот «королевская семья» приезжает на две недели, а ей, очевидно, придется развлекать их. Интересно, о чем они говорили, когда она уезжала в город? Похоже, они с нетерпением ждали ее возвращения — им было скучно. Она как бы разряжала обстановку. «Так ли это?» — не раз задавалась этим вопросом Мэтч.

Как бы там ни было, она чувствовала, что устает от этой игры, хотя временно и приняла ее правила. Она была достаточно умна. А может, бросить все к черту? Ведь невозможно заставить Рикки полюбить ее. Никого нельзя заставить полюбить, точно так же как и разлюбить.

Что только ни придумали о любви глупые люди: «Люблю, как сестра», «Люблю, как брат», «Я люблю тебя, но не влюблен в тебя». Что за чушь! Это смахивает на косметику, где все имеет свое предназначение. Этот крем для лица, этот для рук, и он не подходит для ног. Но крем — это крем, а любовь — это любовь. Или любишь, или…

С тех пор как появилась Катарина, Рикки совсем перестал соображать и, кроме нее, ничего вокруг не видит. Он и раньше на людях не слишком много внимания уделял Мэтч, а теперь и вовсе перестал ее замечать. И что ему ее слезы! Последнее время она слишком часто плачет, но тем не менее никогда не позволяет себе распускать сопли перед ним. С ним она ведет себя развязно и даже нахально. Но ему все до лампочки. Он ничего не замечает.

Каждый раз она говорит себе, что с этим надо кончать, но каждую пятницу все равно появляется у Рикки, и спектакль продолжается. Может, ей нравится, что Риверсы находят ее забавной и интересной? Как бы там ни было, но даже в постели, во время их любовных игр, незримо присутствует Катарина Риверс. Они оба думают о ней: Рикки мечтает переспать с ней, а она — убить ее.

От обиды всегда больно. До каких пор она будет пресмыкаться! Разве может Мэтч конкурировать с красивой, популярной голливудской сучкой? Однако она знает себе цену. Хватит паясничать, довольно унижаться! Она найдет себе другого жеребца.

Леди Мариэлла продолжала что-то монотонно бубнить, пока Мэтч массировала длинными тонкими пальцами ее короткие толстые ноги.

— Вчера я была на ленче у Шарлотты Форд. За моим столом обсуждали проблему участившихся грабежей. Все говорили, что в настоящее время ни один состоятельный человек не будет содержать дом на побережье, потому что его трудно охранять. Я была единственной владелицей такого дома среди сидящих за столом. Я чуть со стула не упала. Надо же такое придумать! Недвижимость на взморье все еще высоко котируется на Уолл-стрит. Шарлотте всегда везет с гостями.

Мэтч закончила работу. Боже, как она устала! Она чувствовала себя выжатой, как лимон, и ужасно раздраженной. Приступ ревности вновь охватил ее. Ей не терпелось поехать к Рикки. И она знала почему.

Джой Риверс с прошлого вечера находился в городе, а она весь день работала. Значит, Рикки и Катарина остались одни. А ей надо было еще принять Бониту Томас.

— Я слышала, что этот венгерский автомобильный делец Френки Кэрш навестил своих лучших заказчиков в Ист-Хамптоне. Наверное, с целью дальнейших побед, и не только финансовых. Всех, кроме Бониты, с которой он спал. Я не хочу преувеличивать, но готова держать пари, что он имел амурные дела с немалой частью тех, кто покупает у него машины. Такая забота о клиентах! Это очень трогательно. Да, еще одна сенсация! Ты знаешь, что принцесса Ди собирается обедать со звездами рока? Потрясающе!

— О, леди Мариэлла! Из этого ничего не получится. Эти звезды рока слишком надуты и высокомерны.

Толстая, лоснящаяся англичанка открыла глаза и лениво улыбнулась:

— О, извини, пожалуйста. Я иногда забываю, с кем разговариваю.

— Нет проблем, — пожала плечами Мэтч, завинчивая колпачки на флаконах с маслами. Если учесть, как леди Мариэлла обошлась с Гленом, то она еще хорошо отделалась. Чтоб в этом зоопарке тебя уважали, надо быть, по крайней мере, фокстерьером.

— Надо принять ванну, — сказала леди Мариэлла.

Немолодая, завернутая в полотенце женщина походила на Нерона.

Мэтч помогла ей подняться и проводила в ванную комнату.

— Не хотите покататься? Я как раз пригнал свою «ламборгину», — Рикки старался говорить безразлично, не выдавая своего волнения, хотя его сердце учащенно билось.

Катарина взглянула на него поверх книги, которую читала.

— С удовольствием, — улыбнувшись, ответила она.

Наконец он дождался этого момента. Тысячу раз выстраивал он планы, как остаться с ней наедине. И вот ему повезло: Мэтч занята массажем в Южном Хамптоне, а Джой уехал на какую-то встречу в город. Они одни.

— Через пять минут все будет готово. Я только скажу Джекки, чтобы он подогнал ее сюда.

Катарина встала.

— Прекрасно. А я схожу пока за косынкой.

Он смотрел, как она подходила к машине. На ней было тоненькое, очень короткое шелковое платье, сквозь которое просвечивали очаровательные сосочки. Господи! Как он хотел ее! Спокойно, Рикки. Веди себя так, будто ты присутствуешь при хорошей сделке на Уолл-стрит. Ничем не выдавай себя раньше времени. Пожалуй, это самая большая удача в твоей жизни.

Катарина скользнула на сиденье рядом с ним. Он, словно к женщине, притронулся к ключам, и машина нежно заурчала. Это была его гордость, его игрушка, его страсть. Внезапно ему в голову пришла мысль.

Он выключил мотор. Катарина недоуменно взглянула на него. Легкая полуулыбка на прекрасном лице.

Он улыбнулся в ответ.

— Хочешь сесть за руль?

Она перестала улыбаться.

— Шутишь?

— Нет. Попробуй. Будешь моей гостьей.

Ее глаза засияли.

— О, как чудесно! Я обожаю это!

«Отлично, парень! Молодец, Рикки! Хорошо придумано. Только не торопись. Успокойся».

Он открыл дверцу и выбрался наружу. Она перелезла на водительское место. Когда она это делала, юбка задралась, и он увидел трусики, хотя полагал, что она их не носит.

Рикки сел на ее место и ощутил возбуждающий аромат женщины. Катарина ухватилась за руль.

— Трогай с места очень осторожно. Очень, очень нежно. Эта лошадка с норовом.

— О'кей! — На ее лице был написан полный восторг.

«Спокойно!» Она выполняла все его инструкции. Он говорил с ней ласково, нежно, как обычно мысленно разговаривал со своими автомобилями. И он почувствовал, что она начинает подчиняться ему так же, как и его машины. Он показал ей, как и куда ехать.

Вначале они ехали медленно, и он чувствовал, как автомобиль рвется вперед, всем своим мощным мотором протестуя против насилия. Но он держал его в узде, то отпуская, то натягивая поводья. Он посмотрел на Катарину: приоткрытые влажные губы, тоненькое, словно папиросная бумага, платье, облегающее ее маленькую прекрасную грудь, длинные ноги с золотым загаром, волосы, покрытые шелковым платком.

«Нет, еще не время…»

Они сделали большой круг и снова выехали на монтокскую трассу. Вот сейчас можно быстрее. Еще быстрее. Машина слегка виляла, но все равно у нее неплохо получалось. Непросто удержать этакого монстра.

Он опять посмотрел на нее. Катарина была очень возбуждена. Он впервые видел ее такой раскованной, естественной, без всякой маски на лице. Езда целиком захватила ее. «Быстрее, еще быстрее!» Он чувствовал, что его возбуждение тоже нарастает. Катарина была просто в экстазе.

Остаток пути Катарина проделала без его подсказок. Теперь она слегка остыла, казалась утомленной и довольной. Платье прилипло к потному от возбуждения телу.

— Проезжай вон туда останови машину, — сказал ей Рикки, показывая на бокс за гаражом, где мыли машины.

Она сделала все, как он сказал.

Здесь было сумрачно прохладно и тихо. Как раз то, что надо.

Катарина вышла и устало прислонилась к автомобилю, оставив дверцу открытой. Рикки пересел на место водителя. Лицо Рикки оказалось как раз напротив низа ее живота.

— Боже мой! Это фантастика! Я мечтала о такой езде. Не могу выразить, что я чувствовала. Это было прекрасно! — говорила она, лениво выгибая затекшую спину.

Рикки смотрел на ее лицо. «Пора или нет?» Инстинкт никогда не подводил его, всегда подсказывал ему, когда наступало время действовать.

Она все еще стояла, прислонившись всем телом к машине. Рикки придвинул голову к ее ногам и очень осторожно, очень нежно коснулся языком ее платья. На мгновение он замер. Катарина глубоко вздохнула, но не сдвинулась с места. «О'кей, Рикки, надо продолжать! Вперед!» Он нагнул голову и, действуя языком, словно пальцем, стал приподнимать подол платья все настойчивее и выше. Катарина застонала. Она помогла ему, сдвинув в сторону лоскуток шелка, прикрывавший ее прелести, придвинулась ближе, помогая ему языком достичь цели.

— О Боже! — прошептала она, когда Рикки нашел ее.

Мэтч научила его, как правильно это делать, и теперь реакция Катарины превзошла все его ожидания. Она кричала, вцепившись руками в машину.

— Не могу поверить… Такого со мной еще не было, — выдохнула она, когда он отпустил ее.

«Что? Неужели он разбудил фригидную принцессу?»

Он вышел из машины и улыбнулся ей. Ее глаза были полузакрыты.

— Я провожу тебя, — очень нежно, но уверенно сказал он.

Рикки обнял ее и прижал к себе. Она почувствовала его. Ее трясло. Он крепко поцеловал ее, и она всем телом прильнула к нему. Она стонала и извивалась в его объятиях, но он знал, как надо сейчас поступить. Он знал, как выиграть в этой игре.

Он отступил на шаг, продолжая обнимать ее, и прошептал на ушко:

— Не сейчас, крошка, — и, поддерживая ее, словно жертву аварии, повел прочь из бокса.

Катарина была слишком ошеломлена, чтобы понять, что происходит.

ГЛАВА 4

Каждое летнее воскресенье в Хамптоне происходило событие, уже ставшее ритуалом как для местных, так и для отдыхающих. Это — соревнование по бейсболу. К нему относились достаточно серьезно.

Самые престижные соревнования проводились в Саг-Харборе и Ист-Хамптоне. Игры всегда сопровождались здесь помпезными церемониями. В них участвовали самые опытные игроки. Следует отметить, что быть принятым в команду — дело достаточно сложное. Каждый желающий должен пройти стаж кандидата. Претенденту должно было быть не менее тридцати пяти лет. Принятые в команду чувствовали себя крутыми ребятами. Все они ходили в шортах и майках, на которых обязательно должна была быть эмблема команды и надпись, например: «Пока я играю — я молод».

Хорошим стилем считалась небрежность внешнего вида. Потертые и изношенные шорты и майки, порой не первой свежести. Потные и грязные игроки чувствовали себя превосходно. За сутки до игры они не брились и не причесывались: взъерошенные волосы и небритое лицо а ля Джек Клагман из фильма «Странная парочка».

Все игроки должны «знать» игру. Знать ее досконально. Игры в Саг-Харборе известны своими участниками, допускающими в свой круг только одержимых. Главное условие для кандидата — безумное и непреодолимое желание стать бейсболистом. Порой испытания на прочность доходили до абсурда. Пузатые, прихрамывающие, не привыкшие быстро бегать, но одержимые желанием играть, бедолаги проходили весь этот мучительный испытательный срок. Бейсбол — игра для настоящих мужчин. Претенденты, достигшие цели, чувствовали себя на недосягаемой высоте.

У игроков был свой особый язык. Специальный набор фраз, выражений, слов делал его понятным только для посвященных. Говорили они коротко, отрывисто. Своеобразный языковой инстинкт игрока. Простота его была обманчивой. Это был стенографический язык, передающий целое море информации. Бейсболисты часто любили говорить: «Мы еще молоды, мы играем, как пацаны, и плевать нам на седеющие волосы. Мы просто дети лета, дети, полные надежд и знающие цену настоящей мужской дружбе, живущие и играющие по четким правилам, которым непросто научиться и которые непросто понять. Каждый из нас — часть команды, часть единого целого. Один за всех — и все за одного! Единственное, чего мы хотим, чтобы это никогда не кончалось, — всегда быть вместе, наносить сильные четкие удары и слышать за своей спиной ревущие, подбадривающие голоса команды, захваченной азартом игры».

Каждое воскресное утро они просыпались рано. Надев традиционные шорты и майку и захватив обшарпанные биты, они выходили на улицу, ожидая друг друга. Наконец они собирались вместе и отправлялись на игру.

Команда! Все это было частью ритуала: ленивые движения, ворчливые замечания, небрежно перекинутые через плечо биты.

К началу игры зрителей бывало мало. Подразумевалось, что жены игроков еще нежатся в постелях. По неписаным правилам, они появлялись позже. Жены приезжали на «мерседесах», джипах и «лендроверах», с тем чтобы после окончания игры отвезти домой своих отважных ребят, покрытых грязью, потом и славой, на их собственных автомобилях. А дома, за банкой холодного пива, их ждали длинные рассказы о пережитой баталии, о всех просчетах и удачах.

Бейсболистам нравилось, когда во второй половине матча появлялись их жены и дети. Их присутствие придавало игрокам сил и бодрости. Но эта поддержка никоим образом не должна была быть шумной.

Сидя на трибунах, жены могли, сколько угодно, сплетничать между собой, обсуждать достоинства и недостатки игроков, пить кофе из термосов или просто перелистывать газеты. Все это было в порядке вещей. Но нельзя было шумно выражать свои эмоции, подбадривать или освистывать игроков, вообще как-либо вмешиваться в ход игры. Поддержка только присутствием. Игра — дело их ребят.

Таковы были правила. Став однажды членом команды, ты остаешься им от лета к лету до тех пор, пока не сломаешься или не постареешь настолько, что уже не в силах будешь поднять биту. Это было для них самое страшное. Мысль об этом была настолько же ужасна, как и мысль об импотенции, банкротстве или смерти. Особенно это походило на мысль о смерти.

Никто не хотел этого. Даже их жены. Потому что хорошо знали — эта маленькая глупая игра и нелепые костюмы, в которые облачались их седеющие ребята, на самом деле являются важной частью их жизни.

Они шутили, сплетничали и пили свой кофе, сидя на трибунах; они ждали своих ребят, чтобы отвезти их домой после матча; они выслушивали их бесконечные рассказы о сражениях и делали примочки на синяки и ссадины. И они были довольны. Никто из них не променял бы это ни на что. Потому что ни одной женщине по-настоящему не нужен мужчина, если внутри него не сидит мальчишка. Что тогда ей остается с ним делать? Ведь женщине так необходимо заботиться, переживать и поддерживать своего мальчика. Тем более что каждый из них — солидный, преуспевающий и надежно стоящий на ногах мужчина. Здесь возникла поистине гармония между мужчиной-ребенком и матерью-девочкой.

Мужчины, которые слишком перезрели для того, чтобы по-настоящему чего-либо хотеть, утеряли одно ценное качество — искру, которой может обладать только настоящий мужчина: целиком и полностью, со всей необузданной энергией отдаваться игре! Пока ты способен играть с наслаждением и полной отдачей — ты молод.

У женщин отсутствует такое качество. Это то, что они способны воспринять только через своих мужчин-мальчишек, и без чего нет ощущения полноты счастья и свободы. Отсутствие этого качества компенсирует другое — уют и комфорт дома и раскрытые навстречу объятия.

Таковы неписаные правила игры.

Джина и Дженни никогда не ходили на бейсбол. Им это было неинтересно. Даже Оуэн и Джереми ни разу не были на этой игре.

Но это воскресенье выдалось особым. Сегодня должны были присутствовать на игре Джой и Катарина Риверс, по крайней мере, так сказал Гарри. А эта пара ужасно занимала Джину и Дженни. Да к тому же в команде играл сам Рикки Боско. Уж он-то постарается показать высокий класс, чтобы произвести впечатление на Катарину.

Это лето, вообще, оказалось каким-то особым. Все выглядело, как обычно. Все мило улыбались, болтали, шутили, тем не менее чувствовалось какое-то напряжение. Что-то вторглось в их жизнь, нарушив привычное ее течение. Все незримо ощущали надвигающуюся опасность, но никто не знал когда, откуда и на кого конкретно она обрушится.

Джина возилась у машины, ожидая, когда Дженни вынесет дорожный чемодан. В нем было все необходимое, и даже утюг. Такое впечатление, что они собирались уехать из дома, по крайней мере, на неделю.

Дженни впихнула чемодан, который был размером с нее, на сиденье машины и плюхнулась рядом.

— Боже мой, только десять часов утра, а ты уже такая взвинченная! — Джина развернула «вольво», и они поехали по направлению к океану.

Дженни зажгла сигарету.

— Я всю ночь провертелась, так и не сомкнув глаз. Эта история с моей матерью совсем доконала меня. Я чувствую себя такой разбитой. Рано утром сегодня после бессонной ночи я вышла на пляж и, чтобы как-то собраться, стала медитировать. У меня жутко закружилась голова. Я легла на песок и отключилась на несколько минут. В принципе пятнадцати минут достаточно, чтобы восстановиться, но сегодня мне так и не удалось полностью снять головокружение и тошноту.

— О Господи, Дженни, что за чушь ты несешь?

— Разве я никогда тебе не рассказывала о медитации?

— Кажется, нет… хотя что-то припоминаю.

— Эрика Гесс научила меня этому. В Нью-Джерси есть специальное место, куда стекается масса народу. На вершине холма стоит медиум, под руководством которого все медитируют. Самопогружение до полной отрешенности, чтобы вновь обрести себя.

— Дженни, прервись на секунду.

— Разве ты ничего об этом не слышала?

— Дженни, ты меня поражаешь! Я думала, ты давно покончила с этими глупостями. И прежде всего с Эрикой Гесс. Ты же знаешь, что это за женщина! Глупа и чопорна, как гусыня. Все свое время она проводит, беря уроки по вождению «порша» и игре в поло. Примитивная баба, вышедшая замуж из-за денег. И ты мне говоришь, что это твой новый гуру. Извини, я перестаю понимать тебя. У тебя смятение, головокружение, ты падаешь, ты лежишь, ты встаешь. Черт возьми, что с тобой?

Дженни швырнула сигарету и залилась слезами.

— Я выбита из колеи. Чувствую себя такой потерянной. Еще совсем недавно все было так хорошо. И вдруг этот страх. Я боюсь чего-то. А ты же меня знаешь, когда я испытываю необъяснимое беспокойство, мне кажется я схожу с ума. Мне здесь очень плохо.

Джина остановила машину.

— Извини, дорогая. Я была не права. Я сама себя чувствую расклеенной. Может быть, это влияние полнолуния или еще чего-нибудь. Весь этот месяц я чувствовала себя на грани нервного срыва.

Дженни поморщила нос.

— Да, я тоже. Я ненавижу, когда у меня нервное напряжение длится дольше предменструального периода. Донни говорил, что я придумала новые месячные циклы, в которых предменструальный период занимает двадцать пять дней и всего лишь три дня длится нормальное эмоциональное состояние. Знаешь, как ни странно, но он прав.

— Нет, я не согласна. Очень многое зависит от них, от наших мужчин. Я думаю, что они специально ищут предлог, чтобы скрыть свои похождения.

Дженни достала косметичку, вытерла заплаканные глаза и принялась тщательно красить их заново.

— Ладно, Дженни, мне кажется, ты хотела поговорить со мной о чем-то очень личном. Ближе к делу.

— Нет, то есть да. Боюсь, что это займет много времени. Короче, я наконец встретилась с отцом. Попыталась рассказать ему, что со мной происходит. Ты знаешь, он нисколько не удивился. Во всяком случае, мне так показалось. Он был очень нежным и, казалось, все понимает. Мы вместе поехали в Южный Хамптон, к одному его знакомому в клинику. Я прошла курс лечения и сейчас чувствую себя немного лучше. Во всяком случае, не такой беспомощной. Сегодня вечером возвращается Донни. Ты будешь здесь или вернешься в город?

Джина пересекла улицу и подъехала к бриджгемптонскому стадиону. Игра была в самом разгаре.

— Да, меня не будет всю неделю. Я буду занята на работе. Скорее всего, вернусь к пятнице.

Джина взглянула в зеркало и поправила волосы. В это время рядом резко притормозил «феррари».

— Не поворачивайся и не делай резких движений, — сказала Джина. — Они рядом с нами, те, кого ты меньше всего хотела бы сейчас видеть.

Это был Рикки Боско со своей подружкой Мэтч и Катариной Риверс.

Дженни закрыла глаза.

— Скажи мне, когда можно будет открыть глаза. Ты же знаешь, какая я мазохистка. Можно мне сейчас посмотреть?

Джина открыла дверцу машины.

— Сейчас можно. Но особенно не таращи глаза, а то они заметят. Помни — мы здесь почти инкогнито. Лучше, чтобы нас никто не видел.

Дженни раскрыла свой огромный чемодан и достала из него большие темные очки.

— Вот так, отлично. Шикарные очки. Теперь я могу пожирать ее глазами, а она даже и не заподозрит ничего. Итак, начинаем наблюдение.

Джина и Дженни обосновались на самых верхних трибунах. Сверху им было значительно лучше видно Катарину. Там же крутилась и Мэтч. Наконец она тоже заняла свое место. Джина и Дженни едва успели познакомиться с Катариной на вечеринке у Фритци. Она им понравилась.

Джина рассеянно следила за игрой. Она увидела Гарри, который как раз в этот момент бил по мячу битой. Как же она ненавидела все это! Норман Галло стоял на подаче. Боже, как нелепо он выглядит! Его шорты и майка были в сплошных дырах и висели лохмотьями на нем, живот нависал над шортами. Он как бы перекатывался по полю. Ужасно занимательное зрелище!

— Бей, бей! — кричала во все горло Эрика Гесс своему маленькому, толстому мужу, который неуклюже бегал по полю.

По правде говоря, среди игроков его никто не любил, но вынуждены были считаться, так как он финансировал команду. К тому же он был владельцем магазина, и многие были связаны с ним бизнесом.

Крик Эрики Гесс развеселил Джину. Она подумала, что ей нужно срочно переключиться на что-то другое. Игра действовала ей на нервы. Предстояло еще пережить две подачи мяча. Нет, это слишком!

Она сосредоточила свой взгляд на Джое Риверсе, похожем на маленького надменного павлина. Он находился в правом углу поля и нервно барабанил рукой по перчатке-ловушке. Прекрасное место для кинорежиссера. Видели бы его коллеги! Он играл с таким же петушиным азартом, как и Гарри, однако был менее уязвим. Хладнокровный, хорошо владеющий собой — поистине голливудская школа.

Происходящее вдруг напомнило Джине музей восковых фигур или клетку со змеями. Пришедшее на ум сравнение позабавило ее. Змеиная холодность, скользкие, плавные движения, изменение цвета тела, выдержка, умение хладнокровно дождаться момента для нападения. Эти ребята были именно такими. Каждый в отдельности замкнут, предельно собран, и вместе с тем все объединены одной и той же целью. Все прекрасно себя чувствуют, и все подчиняются правилам игры.

Джой Риверс оставался для нее загадкой. Что это за человек? Ей казалось, что он весь состоит из холодного застывшего желатина.

Она переключилась на Катарину. Господи, как она прелестна! Спокойная, сдержанная. Кажется совсем нечувственной, несексуальной. По крайней мере, так думал Гарри. Хотя чему удивляться, ему нравились женщины, вроде Фритци. Нет, нет, только не это! Она сейчас не должна думать о Гарри и Фритци. Джина постаралась переключиться.

Она попыталась представить себе Джоя и Катарину, занимающихся любовью. Ей представилась картина холодного ядовитого траханья. Джина еще могла объяснить, что его привлекало в ней. Но уж никак не могла понять, что она нашла в нем. Может быть, какая-то голливудская сцена, разыгранная в жизни? Или их отношения — это всего лишь нечто вроде сценария для его очередной картины? Кто знает? Кто вообще может знать, что привлекает одного человека в другом?

Джина смотрела на поле, но игра проходила мимо ее сознания. Она не видела ее.

Тем временем зрителей становилось все больше. Подъезжали жены и подружки игроков. Их болтовня окружала ее со всех сторон.

— Он так стонал после игры на прошлой неделе. Я готова была задушить его. «Какие травмы! Колено! Спина!» — то и дело восклицал он. В конце концов я ему сказала: «Натан, это не Вьетнам, это бейсбол. Если не хочешь играть, брось это занятие».

— Привет, девочки!

Яркая вспышка рыжего. Рядом с ними возникла Мэтч. Джина и Дженни встрепенулись.

— Привет! — Дженни подвинулась, освобождая для Мэтч место. «Мэтч выглядит уставшей и взвинченной», — отметила Джина. Они были знакомы с ней не очень хорошо, но обеим она была симпатична.

— Жены переживают за своих мужей, участвующих в глупейшем событии века?

— Смеешься? — Дженни предложила ей сигарету. — Если честно, то мы приехали только за тем, чтобы получить представление о голливудских гостях. О них так много говорят.

Мэтч прикурила сигарету.

— Это забавно! Лично я сыта ими по горло. Давайте спустимся, и я познакомлю вас.

Джина засмеялась.

— Нет, спасибо. Нам нравится наблюдать на расстоянии, а то мы будем так же раздражены, как ты. Хочешь, мы отвезем тебя домой?

— Нет. Я еще побуду. Не хочу, чтобы Рикки думал, что я не переживаю за него. Другого такого случая не представится, я ведь по воскресеньям обычно работаю. Сегодня я устроила себе отдых, потому что вчера меня вызвали поздно ночью. Вы не поверите, что за история.

Вчера, во время обеда у Рикки, одна английская леди, моя клиентка, сказала мне, что у ее друга, какого-то там графа, происходят мускульные спазмы, и было бы очень хорошо, если бы я оказала ему помощь. Он готов выложить три сотни долларов за сеанс. В общем, я согласилась. Он живет недалеко от главной трассы, перед самым Ист-Хамптоном. Большой старый дом, мрачный и, кажется, полный привидений. Меня встретил привратник, похожий на Бориса Карлова в роли Франкенштейна. По темным ступеням, которые скрипели, как черт знает что, я поднялась наверх и попала в тускло освещенную спальню.

В спальне стояла огромная старинная кровать с четырьмя деревянными выступами по бокам. В ней абсолютно голый, как младенец, лежал этот чертов граф Монте-Кристо.

Ну, я достала все необходимое и принялась за работу. Он кряхтел и стонал, но я не обращала на него никакого внимания. Я отработала свои три сотни долларов. Когда я уже почти закончила работу, это крючконосое привидение вдруг хватает меня за руку и говорит: «Я буду так счастлив, если вы проделаете это на всем моем теле. Я буду чувствовать себя просто прекрасно». И при этом он продолжает крепко держать меня за руку.

Я говорю ему: «Да, я понимаю, что вам нужно, но будет ли это приятно мне и буду ли я чувствовать себя после этого прекрасно? Я в этом не уверена. Поэтому быстренько отпустите мою руку и давайте мне мои деньги, а не то я разобью вашу башку к чертовой матери».

Джина и Дженни смотрели на нее со страхом и благоговением.

— Ты в самом деле так сказала?

Мэтч улыбнулась и глубоко затянулась сигаретой.

— Этот сукин сын знал, откуда я. Но, видимо, он подумал, что я приехала не одна и внизу меня ждут ребята. Как бы там ни было, это сработало. Он так быстро отпустил мою руку, что я чуть не упала. Он заплатил мне четыреста баксов, и я ушла.

Дженни просияла.

— Мне кажется, ты стала моей новой героиней. Я бы отказалась от Нобелевской премии ради того, чтобы, попав в такую ситуацию, не растеряться и так же ответить. Боже, Мэтч, это станет моей новой любимой историей.

Мэтч смутилась.

— Ты что, серьезно?

Джина хлопнула себя по бедру.

— Конечно. Мы с Дженни — продукт конца пятидесятых. Поколение пай-девочек. Такого рода истории для нас просто экзотика. В своих самых заветных мечтах я выступаю в роли творца справедливости и из автомата убиваю всех негодяев. Но я знаю, что реально никогда не смогу сделать ничего подобного. Разве что в какой-нибудь кинокартине, где людей убивают понарошку. Мне нравятся такие фильмы.

Дженни энергично закивала.

— Я хочу встать у своего ранчо в джинсах и сапогах на высоком каблуке, с испытанным «вессоном», болтающимся на бедре, и с большой винтовкой в руках, и сказать всем ублюдкам и негодяям: «Вон отсюда!»

Мэтч почесала нос.

— По-моему, у вас поехала крыша. Вот провели бы вы со мной несколько ночей. Я бы вам устроила приключения, о которых вы даже и не мечтаете. Там настоящие джунгли. Вы бывали когда-нибудь в джунглях?

Джина и Дженни переглянулись.

Донни и Гарри все так же гонялись за тем же мячом.

— Что это за тихий бейсбол? — крикнул им Рикки Боско.

— Просто мужья играют. Поэтому нам нельзя кричать, — ответила Дженни, загасив сигарету.

Хови Гесс сердито посмотрел на них. Джина приложила палец к губам.

— Мы создаем слишком много шуму. Сейчас Хови Гесс задаст нам… своей битой.

— Я знаю этого парня. Пару раз делала массаж его жене. Во время сеансов она без умолку болтает. Причем рассказывает все подробности их интимной жизни. Докладывает, какой он отвратительный в постели, какой она была ветреной, перед тем как выйти за него замуж. Меня поражает непосредственность этой женщины. Оказывается, она десять лет употребляла наркотики, да еще к тому же болела сифилисом. Короче, она не подарок, да и он, впрочем, настоящее дерьмо!

Джина многозначительно посмотрела на Дженни. Дженни открыла сумочку и вытащила из нее пакетик жевательной резинки. Все взяли по пластинке. Несмотря на то, что они с Джиной были старше Мэтч, им втроем было легко.

Дженни забавлялась. Она чувствовала себя очень комфортно с этим странным юным созданием. На свете было всего несколько человек, с которыми она чувствовала себя хорошо: Джина, Донни, Оуэн. Даже с собственными родителями она не могла долго находиться вместе.

Дженни отметила про себя, что Катарина в центре всеобщего внимания мужчин. Это бросалось в глаза. Увы, она никогда не была такой вызывающе красивой, даже в молодости, никогда не была женщиной-тайной. До встречи с Донни у нее было много друзей. Отношения их всегда были ровными, спокойно-дружественными. Никто из ребят, будучи отвергнутым, даже и не пытался покончить жизнь самоубийством. Одним словом, она не была роковой женщиной.

Донни, дорогой Донни! Единственный мужчина, который когда-либо сильно любил ее. За исключением отца. Отец очень любил ее, но никогда по-настоящему не знал. Другое дело Донни. Он чувствовал, знал ее досконально. Иногда он смотрел на нее с таким состраданием, с такой любовью, что ей становилось не по себе. Она словно видела себя в его глазах, и ей казалось, что именно так должен смотреть Бог на любимое свое дитя — человека.

Дженни выплюнула жвачку и взяла новую пластинку. Она вдруг содрогнулась при мысли о том, что ведь могла бы никогда и не встретить Донни, они могли расстаться, наконец. Бред, настоящий бред. Дженни отогнала от себя эти мрачные мысли.

Она проглотила сладкую слюну и отметила про себя, что Катарина уже в который раз кокетливо поправляет свои роскошные волосы. Ей вспомнилось, скольких ее подруг бросили мужья ради молодых женщин. Игра действовала ей на нервы. Она чувствовала, что ее начинает тошнить от этих пятидесятилетних мужчин и их тридцатилетних жен. Все это походило на хорошо поставленный спектакль.

В большинстве своем эти молодые жены даже и не привлекательны. Просто молоды. Дженни с трудом себе представляла, как при такой разнице в возрасте можно находить общие интересы, общий язык. Она была убеждена, что многие из этих мужчин уже давно пережили свой сексуальный бум. Всеми силами они стремились продлить его с помощью этих молодых женщин, привносивших некоторое оживление в их стареющие члены.

Сорокалетняя женщина — опасная женщина. Она еще может многое предложить мужчине и многому научить этих молодых девушек. Однако, как правило, и те и другие высокомерно отвергают ее дары.

Как-то после вечеринки с Фритци она сказала Донни, что если когда-нибудь придется выбирать между разлукой с ним из-за женщины и смертью, то она без всяких колебаний выберет последнее.

Она нечаянно прикусила язык, и от резкой боли из глаз брызнули слезы. «Черт! От этих мыслей ужасно нервничаешь!» Ей казалось, что она потихоньку сходит с ума. Чувство безнадежности не покидало ее. Вся ее жизнь сейчас казалась мыльным пузырем, который вот-вот лопнет. Она знала, она чувствовала это. «Маленькая мужественная сучка», — подумала Дженни о себе. Хотя хорошо знала, что это не так. Во что она действительно верила, так это в прекрасное положение в обществе, благодаря которому многие вещи были ей доступны. И вместе с тем она постоянно ощущала невидимую иглу, следящую за ней, в любой момент способную проколоть ее мыльный пузырь. И неудивительно, что она на пределе своих сил. Это ожидание изматывало ее.

Появилась экстравагантно одетая Эрика Гесс со своей четырехлетней дочкой.

— Мама, я поросенок, — сказала девочка и захрюкала.

Эрика стала поспешно озираться вокруг, не слышал ли кто-нибудь.

Глаза Дженни скрывали солнцезащитные очки. Ей казалось, что она вся спряталась за ними.

— Нет, это не так. Ты маленькая прелестная девочка, — промурлыкала Эрика.

— Нет. Я поросенок, — ребенок захрюкал громче.

— Девочка. — Казалось, улыбка маской застыла на лице Эрики.

Джина и Дженни переглянулись.

— Поросенок, — не унималась девочка.

У Мэтч зачесался язык. Она не могла больше оставаться в стороне.

— Дорогая, а почему не лошадь, ведь они гораздо симпатичнее? — спросила она.

— Папа сказал, что мне нельзя кататься на лошадях. Он сказал, что евреи не ездят на лошадях.

Дженни толкнула подругу локтем.

— А как насчет маленького котенка? — продолжала Мэтч.

— Нет. Я поросенок, — настаивала малышка.

Эрика нервно вертела на пальце кольцо с огромным бриллиантом.

— Но почему именно поросенок?

— Потому что я веду себя, как поросенок.

Мэтч присела на корточки рядом с девочкой.

— Хорошо. Если ты хочешь быть поросенком, будь им. Будь большой, толстой, отвратительной, гадкой свиньей. Будь суперсвиньей.

Девочка радостно засмеялась и с восхищением посмотрела на Мэтч. Эрика бросила на Мэтч испепеляющий взгляд.

Эрика так и не решилась ничего сказать Мэтч.

Дженни улыбнулась. «Ее счастье, — подумала она. — Представляю, что Мэтч сделала бы с ней, уж если она смогла справиться даже с графом».

Все вместе они спустились вниз.

Гарри и Донни выглядели так, будто им осталось жить час, а возможно, и меньше. Это означало, что они действительно довольны собой.

— Я большая, толстая, отвратительная, гадкая свинья, — в восторге повторяла девочка, пока ее мама приходила в себя.

Гарри Харт чувствовал приятную усталость от игры. Черт! Надо же было Джине именно сегодня прийти на игру. Она никогда не делала этого. Ну да ладно. Он все равно не назначил Фритци точного времени. Он сказал ей, что заедет, как только освободится. Сейчас они с Джиной поедут домой, первым делом он примет душ, приведет себя в порядок, а потом найдет какой-нибудь предлог, чтобы отправиться по своим делам. А как быть с Донни и Дженни? Ведь каждое воскресенье они обедали у них. Черт!

Все уже были в сборе и ждали его у машины. Что делать? Так, ладно, он знал, что делать.

Гарри направился к ним. Шел он сгорбившись, еле волоча ноги. Весь его вид выражал крайнюю усталость и изнеможение.

— Эй, Свен, мы едем к ним домой. Встряхнись! Стакан чего-нибудь бодрящего, и ты будешь в полном порядке. — Джина ободряюще похлопала его по плечу.

Гарри поморщился.

— Ребята! Я, по-моему, серьезно повредил ногу. Поезжайте без меня. Мне сейчас надо принять душ, таблетку аспирина и немного вздремнуть.

Джина внимательно посмотрела на него. Что за ерунда! Она знала его, как облупленного, и прекрасно чувствовала, что он говорит неправду.

— Гарри, что с тобой? Пропустить обед у Биг Бена — для тебя подобно клинической смерти. Что случилось?

— Ничего. Этот проклятый ушиб… Мне надо просто прилечь.

Донни понял — что-то произошло, и поспешил на выручку.

— Милые дамы, дайте же мужчине немного отдыха. Вы видите, как он устал. Он сегодня — герой дня. Поезжайте домой, а я отвезу Гарри и захвачу по дороге немного апельсинов. Сегодня мы повеселимся без звезды бейсбола.

Дженни перекинула сумку через плечо.

— Прекрасно! Поехали. Я просто умираю от голода. После бейсбола разыгрывается зверский аппетит.

Джина продолжала внимательно разглядывать Гарри. Она знала, что он лжет. Он тоже понимал, что Джина это знает.

Донни помог Гарри сесть в машину, словно тот был серьезно травмирован. Они спустились по Мэйн-стрит и проехали часть пути в полном молчании. Иногда Гарри издавал стонущие звуки и потирал колено, Донни улыбнулся.

— Эй, Гарри, очнись! Это я. Что произошло?

— Господи! Это что, допрос? Неужели человек не может час в неделю побыть один? У меня болит нога. Я устал. Чертовски устал. Я хочу тишины и спокойствия.

— Гарри! Ты каждую неделю травмируешь ногу или другую часть тела. Но до сих пор ты никогда не жаждал тишины и покоя вследствие этого. Все, что тебе надо было, это пара порций «Кровавой Мери» и бесконечная болтовня о том, как прошла игра.

Гарри снял майку.

— Ладно, ладно, успокойся. Тебе я все скажу. У меня свидание с Фритци. Она позвонила мне вчера и попросила заехать, не сказав, зачем. Все очень загадочно. Когда я ей сказал, что не могу точно сказать, когда смогу заехать, она ответила, что будет ждать меня весь день. А тут, как назло, наша служба «СС» явилась на игру. Я думал, что забегу к ней после игры, а потом, чуть позже, присоединюсь к вам. У меня было бы достаточно времени для этого. Но наши жены спутали все мои планы. Вот и пришлось ломать комедию.

Донни засмеялся.

— Хорошо, хорошо. Маленькая интрижка. Ты встречался с ней после той вечеринки?

— Нет. А ты?

— Нет, Гарри. Будь твердым, ладно?

Донни остановил машину перед домом Гарри. Они увидели Джереми, который тащил упирающегося Артуро вниз по лестнице. Зубами собака сжимала внушительного размера деревяшку.

— Папа, папа! Он разодрал наш диван! Мама убьет его!

Донни рассмеялся.

— Прелестное чудовище. Придется отложить свидание с красивой блондинкой, раз он съел диван.

Гарри собрал свои бейсбольные принадлежности и хлопнул дверцей машины.

— О нет! Это исключено. Мне кажется, что я живу в какой-то хомячьей клетке. Каждое движение на виду.

— С моей стороны будет непорядочно не поддержать тебя. Иди с Богом. Я возьму Джереми с собой, и он ничего не узнает о твоем отсутствии, — улыбнулся Донни.

— Отлично! Скажи Джине, я куплю новый диван. Ей все равно этот не нравился.

Донни помахал Джереми рукой, приглашая его в машину, и сказал Гарри:

— Лучше возьми Артуро с собой. Ты ведь знаешь, что он может натворить в таком настроении.

— Да, прекрасная мысль, — ответил Гарри и слишком проворно для травмированного человека взбежал вверх по ступеням.

Он быстренько принял душ и стал одеваться. Потом снова вернулся в ванную и почистил зубы. Через некоторое время опять забежал в ванную, прыснул на себя дезодорантом и протер лицо одеколоном. Причесался. В спальне он долго разглядывал себя в зеркале. Затем натянул тенниску, спортивные штаны и бейсбольную кепку. Он должен выглядеть так, будто забежал к ней сразу же после игры. «Одет, как бродяга», — подумал он. Ну да ладно. Так, остались кроссовки. Надев старые, потрепанные кроссовки, он еще раз оглядел себя в зеркале. «О'кей! Сойдет».

Гарри взял ключи от машины, пристегнул к ошейнику Артуро поводок и бодрым шагом направился к выходу. Насвистывая что-то себе под нос, он сбежал вниз по лестнице и открыл дверцу машины. Артуро стрелой влетел внутрь и устроился на заднем сиденье. Это было его излюбленным местом. Он очень любил кататься.

«О'кей, Гарри. Ты ведь знаешь, что это очень опасно? Чертовски опасно! Так почему же ты затеял все это? Почему ты не усадил Джину рядом с собой и не рассказал ей обо всем? Но я получил вызов. Очень загадочный вызов. Я должен сам докопаться до разгадки. В конце концов, я должник этой женщины. История повторяется. Опять ты с Донни в одной упряжке. Два парня и одна девушка. Да еще этот венгерский продавец машин, который крутится около нее. Так что, ты не один. Складывается впечатление, что она приехала убедиться, не совершила ли она в свое время ошибки.

По правде говоря, ты был очень удивлен, когда она позвала тебя. Нет, польщен. Да. И еще — очень заинтересован. Вот именно, заинтригован. Во всяком случае, ты никак не ожидал этого. Так почему же ты лжешь собственной жене и сбегаешь, как нашкодивший пацан? Ты хочешь трахнуть ее? О Гарри! Ты видел ее. Ты знаешь, как опасно с ней встречаться… Знаешь это и боишься ее. Или себя? Ты никогда не лгал Джине, и если ты так сделал, то, значит, это чревато последствиями. Вот так, появляется некто из далекого прошлого и переворачивает все вверх дном.

Ладно. Жребий брошен. По всей вероятности, этому не будет конца. Она до сих пор такая… такая пушистая. Пушистая? Это утки пушистые. А ты ненавидишь уток. Пушистая… О Господи! Я слышу, как Джина в истерике причитает: «Он не смог справиться с собой. Она была такой пушистой».

О'кей. Это даже забавно, прямо по-бергмановски — множество смешанных метафор и духовных поисков, невероятное напряжение, сексуальное и психическое. Это необычно и ненормально. Почему она здесь и что ей на самом деле надо? Мое тело? Моя душа? Донни? Что?»

Он уже на месте. Скоро он все узнает. Он выбрался из машины, придерживая Артуро за поводок. Пес не любил, когда его таскали за поводок. Он выразил свое неудовольствие тем, что улегся на белые плиты дорожки. Он отказывался двигаться, отвернув морду в сторону. Гарри стал кричать на него, потом просить, но Артуро закрыл глаза и сделал вид, что его тут нет.

Гарри сильней дернул за поводок.

— Вставай, чертов пес!

— Гарри?

Нежный, насмешливый голосок рядом с ним.

Гарри поднял голову. Артуро тоже встрепенулся и встал, видимо, желая произвести хорошее впечатление.

Фритци стояла у ступенек террасы в белом бикини и туфельках на высоком каблуке. Туфельки были совершенно прозрачные, и казалось, будто она стоит на цыпочках. Ее волосы были похожи на застывшие леденцовые нити.

«Господи, во что я ввязался?» — подумал Гарри.

Артуро натянул поводок и устремился к Фритци так, будто это был его охотничий трофей. Джина была права. У этой собаки психика настоящего охотничьего пса.

— Привет! Извини. Наша собака съела… диван… вернее, разодрала его. Когда Артуро в таком состоянии, его лучше не оставлять одного дома. Надеюсь, ты не станешь сердиться?

Фритци пошла им навстречу. Когда она подошла ближе, Гарри ощутил запах духов. Слава Богу! На этот раз они были не такими дразнящими и возбуждающими. Это был аромат роз. Когда она наклонилась погладить Артуро, обнажилась даже та часть великолепной груди, которая была еле прикрыта.

— О, нет. Это хороший песик. Он не сделает ничего плохого в доме тетушки Фритци, не правда ли?

В какой-то момент Гарри показалось, что Артуро вот-вот ответит ей. Его язык до упора вывалился из пасти.

— Ты понравилась ему. Хотя Артуро мало обращает внимание на то, что он не может проглотить или, на худой конец, пожевать.

Фритци встретилась с ним взглядом.

«Джина права — Мэрилин. Та же улыбка. Мэрилин в фильме «Река никогда не возвращается».

— Ладно, я думаю, у меня есть, чем занять Артуро.

Она повернулась. Гарри показалось, что сзади Фритци абсолютно голая. Ни один лоскуток материи не прикрывал ее красивую попку.

Гарри почувствовал, что заливается краской. Он даже не мог взглянуть на Артуро. Разве такое возможно? Нет, все-таки там что-то было. Это называется ремешок, кажется. Гарри вспомнил, как Оуэн и Джереми рассказывали про какую-то девушку, которую они видели на пляже. У нее была такая же голая попка. Да, но ей было всего шестнадцать. А Фритци… Только тоненький ремешок прикрывал ее прекрасную, совершенно нестареющую попку. «О, черт возьми! Как я хочу ее! Господи! Я так быстро сдался. Я ужасно хочу ее! Отступать уже слишком поздно. Всего лишь один раз, и больше я никогда не сделаю этого. Но сейчас невозможно отказаться».

Он последовал за ней, держа в вытянутой руке поводок. Ему казалось, что его язык так же свисает изо рта, как у Артуро. Он почувствовал себя так же, как во время той памятной встречи в баре «Палас-отеля»: ошеломленно, растерянно, удушливо…

Они вошли в белоснежную гостиную. Единственное, что было не белым в этой ослепительной белизне, это ее загорелое тело. Ее тело и розовые губы.

— Что ты будешь пить, Гарри? Немного текилы?

— С удовольствием.

Гарри погрузился в мягкие диванные подушки. Артуро устроился на полу рядом с ним, зачарованно наблюдая за своей богиней в ожидании, когда она и на него обратит внимание.

— Артуро, малыш, пошли со мной. Я думаю, у меня есть на кухне кое-что и для тебя.

Гарри спустил Артуро с поводка, и тот, как выстрел, мгновенно исчез с глаз. Так быстро он еще никогда не бегал.

Гарри наблюдал, как она уходит. Он чувствовал себя, как мальчик с новой классной наставницей. Что подумает Донни? Что он ему скажет? Да черт с ним! Почему он должен вообще что-то ему рассказывать? Донни всегда был сфинксом, а он — фантазером. Ладно, забудь про это. Все это никого не касается. Это мое личное дело.

Она вернулась с бокалами в руках. Артуро с ней не было. Когда она, нагнувшись, ставила их на столик, Гарри увидел ее прелестные сосочки. Он так быстро схватил свой бокал, что даже немного расплескал его содержимое.

Фритци рассмеялась и уселась рядом с ним. Она взяла свой бокал и, держа его перед собой, сказала:

— Будь здоров!

— Будь здорова! — ответил Гарри и сделал большой глоток, чувствуя, как сладкое тепло волшебными волнами расходится внутри. Великолепно! Это то, что как раз было ему необходимо.

Фритци глубоко вздохнула, высоко подняв грудь.

— О, очень вкусно! Может, наконец, я наберусь смелости сказать тебе кое-что?

Гарри сделал еще один большой глоток. После бейсбола, пережитого волнения да еще на голодный желудок выпивка быстро подействовала на него.

— Скажи. За этим я и приехал.

— Гарри, это действительно тяжело, потому что очень долго сохранялось в тайне. Очень долго.

Фритци сделала небольшой глоток и задумалась. Еще раз отхлебнула, поставила бокал и повернулась к Гарри. Она положила руку на его колено и посмотрела ему прямо в глаза.

— Гарри, я хочу тебя кое с кем познакомить.

Гарри напрягся. Он был несколько смущен.

— Конечно. Но когда?

Он одновременно испытывал два разных чувства. Одно из них — эротическое — было соткано из запаха роз и аромата женщины, его первой жены, чья рука так доверительно покоилась на его колене, другое — непонятная смесь опасности и страха, исходившее от этой женщины.

— Сейчас. — Фритци встала. — Я скоро вернусь.

— Конечно, дорогая.

Гарри попытался сесть прямо, но спиртное разморило его. Теперь нога разболелась по-настоящему. Все тело ныло. Ему очень хотелось принять душ и таблетку аспирина. Он допил свой бокал и поставил его на столик. Интересно, что она замышляет? Он терялся в догадках, но никакого подходящего объяснения в голову не приходило. Может, это какой-то сюрприз? Кто-то из их прошлого? Он закрыл глаза, и волны алкоголя убаюкали его. Он полностью расслабился. «Как говорили в семидесятых годах: расслабься и плыви по течению», — подумал он.

Гарри задремал. Почувствовав сквозь сон аромат роз, он понял, что она в комнате.

— Гарри, я хочу познакомить тебя с… с Аароном.

Гарри медленно открыл глаза. Сегодня он был без очков.

Она стояла посредине комнаты. Гарри попытался стряхнуть с себя оцепенение. Со второй попытки ему удалось подняться на ноги и сделать несколько шагов вперед.

Фритци надела длинную белую майку, облегающую ее красивое тело. Она выглядела решительной и серьезной. Рядом с ней стоял молодой человек приблизительно одного роста с Гарри. Гарри показалось, что он до этого уже встречался с ним. Его лицо было ему знакомо. Черт! Ужасно знакомое лицо!

Вдруг до Гарри дошло: этот молодой человек был похож на него самого.

Прежде чем Фритци раскрыла рот, он уже знал, что она скажет: «Гарри, это твой сын».

Часом позже Гарри Харт остановил машину перед домом Бена Коуэна. Он чувствовал себя опустошенным. Взяв поводок, он помог Артуро выбраться из машины. Пес посмотрел на своего хозяина долгим пристальным взглядом. Он как будто понимал, что переживает Гарри, и вел себя на редкость спокойно — сейчас лучше было не раздражать хозяина.

Гарри поднялся по ступеням и позвонил. Появился Ондин. Стоя у дверей, Гарри слышал голоса, доносившиеся с террасы, они звучали беззаботно и весело. Он слышал, как Дженни говорила:

— Я видела странный сон. Как будто я сижу в ресторане и ем салат. Подходит официант, и я спрашиваю: «Из чего этот салат?», а он отвечает: «Это салат из пениса, заправленный ароматным уксусом и оливковым маслом». Я бросила вилку и сказала: «Я не могу есть это». Что бы это могло значить? Донни, растолкуй мне его как специалист.

Оуэн засмеялся.

— Мама, это значит, что ты слишком часто ешь всякую дрянь в этих паршивых ресторанах вместо того, чтобы сидеть дома и заботиться о своем муже.

Всеобщий смех докатился до ушей Гарри и иголками вонзился в его воспаленный мозг.

Ондин наконец подошел к стеклянной двери и стал отпирать ее.

Боже, как медленно он двигается. Пассивная враждебность — вот как это называется. Гарри ненавидел Ондина.

Наконец он вошел в дом, пересек гостиную и оказался на террасе.

Обед был в разгаре. При его появлении все повернулись к нему.

— Так, так! Явление чуда. Аспирин и правда — волшебное средство. Человек просто летает. — Джина нацепила очки и пристально посмотрела на Гарри.

Донни с первого взгляда догадался, что произошло нечто ужасное. Он встал со стула и направился к Гарри.

Из кухни появился Бен Коуэн, неся огромный поднос с рыбой.

— Эй, Гарри! Ты как раз вовремя.

— Да. Но я вообще-то не очень и голоден. Эта проклятая боль в ноге… Я думаю, у Донни найдется что-нибудь покрепче. Никак не мог заснуть.

Джина хотела что-то сказать, но в последний момент передумала. Джереми внимательно наблюдал за происходящим. Донни взял Гарри под руку и сказал:

— Пойдем, Гарри. У меня есть прекрасное средство от травм. Я тебе сделаю укол.

— Прекрасно. Это как раз то, что мне сейчас надо.

Они удалились, сопровождаемые удивленными взглядами. Джереми взял со стола нож и зажал его в руке, словно микрофон.

— И вот, дорогие зрители, вы видите, как уходит всеобщий любимец, звезда бейсбола…

Джина отобрала у него нож.

— Довольно! Не надо дразнить его. Ты же видишь, в каком он состоянии. Лучше займись Артуро и заставь его замолчать. Пусть даст нам спокойно поесть.

— Ты очень плохо выглядишь, Гарри. Приляг. Я дам тебе успокоительное. Твое сердце стучит, как африканский барабан. Что произошло?

Гарри доплелся до кровати и сел. Потом резко встал.

Донни протянул ему полиэтиленовый пакет и сказал:

— Наклонись вперед и немного подыши в этот пакет, а я пока приготовлю коктейль.

— О Господи! Я больше не могу! Я ничего не понимаю! — простонал Гарри. Он взял пакет и стал дышать в него. — О Боже! Я схожу с ума, наверное!

— Закрой рот и дыши, — спокойно, но твердо сказал Донни. Он плеснул из бутылки в бокал и задумался.

Через несколько секунд Гарри почувствовал себя лучше. Он откинулся на подушки и выдохнул:

— Господи! Наркотик — просто чудо! Теперь я могу понять, почему люди привыкают к нему. Какое облегчение! Я воскрес! Минуту тому назад я был мертв. Это Артуро привез меня сюда.

Донни сел рядом и положил ему на лоб холодный компресс.

— О'кей. Все уже позади. Сделай три глубоких вздоха и потом расскажи мне, что произошло.

Гарри подчинился. Впервые попробовав наркотик, он почувствовал удивительное умиротворение. Какое потрясающее превращение! Неужели нечто подобное кто-нибудь может испытывать без помощи наркотиков? Или потому их и сотворили, что другим путем просто невозможно ощутить истинный покой и блаженство. Поразительно! Это было совершенно новое ощущение! Нечто похожее на первый оргазм.

— Я чувствую себя просто великолепно. Боже мой! Неужели люди не могут так себя чувствовать без этой дряни?

Донни рассмеялся:

— Я еще не встречал таких. Но это то, к чему мы все стремимся.

Гарри закрыл глаза. Он вдруг почувствовал себя опустошенным.

— Донни, ты не поверишь… Я поехал к ней. Она была в бикини. Еле прикрыта. Чертовски эротична! Я завелся. «Вот она перед тобой, Гарри, — подумал я, — и она хочет вспомнить прошлое». Она угостила меня вином и неожиданно заявила: «Я хочу тебя кое с кем познакомить».

Донни! Вдруг я вижу молодого человека лет двадцати пяти! Его зовут Аарон. И это я!.. Он точь-в-точь похож на меня в этом возрасте. Оказывается, она не делала аборта. Она обманула меня. Она сказала, что не сделала этого, когда убедилась, что я ее не люблю и женился на ней лишь потому, что она забеременела. Она специально одурачила меня, так как знала, что примерный еврейский мальчик никогда не бросит ее, беременную. Она вышла замуж за Мартина, когда Аарону было шесть месяцев. Мартин — единственный, кто был в курсе. Когда Мартин умер, Аарон нашел в бумагах свое свидетельство о рождении и захотел познакомиться со мной. Вот почему она перебралась сюда! Донни! Что мне делать со всем этим?

Гарри выдохся. Лекарство подействовало — он закрыл глаза и мгновенно уснул.

Донни долго сидел рядом и размышлял обо всем услышанном. Жизнь их текла размеренно и спокойно. Все было четко распланировано и подчинялось своим незыблемым законам. Изменения происходили медленно и неуловимо. Так незаметно для глаз смещаются песчаные барханы… И вдруг ураган. Или только первые его отзвуки, первый сигнал опасности, первое волнение перед страшной бурей — большой и разрушительной.

Донни сидел перед своим давним приятелем и вспоминал.

Когда Гарри было десять лет, ему вырезали аппендицит. Во время футбольного матча он сломал руку. Болел ангиной. Донни всегда казалось, что его обязанность — присматривать за Гарри. Он воспринимал это не с чувством превосходства, а как должное. Это придавало ему сил — помогать Гарри. Все первое в своей жизни они пережили вместе. Он не знал, как это объяснить, но считал своим долгом переживать вместе с Гарри и Джиной все их беды и невзгоды. Это очень ему помогало. Это было его желание и его ответственность, и он относился к этому очень серьезно. Верность — вот что ценил он больше всего.

И сейчас, размышляя над случившимся, он старался отыскать единственно верный выход.

Гарри тихо похрапывал. Его лицо порозовело и было спокойным, как у ребенка. «Он проспит не менее двух часов», — подумал Донни. Да, сумасшедшая выдалась неделя! Его никак нельзя оставлять в таком состоянии. Когда Гарри проснется, он отвезет его домой. Они обмозгуют все это вместе и решат, что делать. Обычно они всегда так поступали.

Донни убрал чудодейственный полиэтиленовый пакет и накрыл Гарри афганским пледом. Затем очень тихо вышел из комнаты и спустился вниз.

Голос Дженни звучал весело. Кажется, она была слегка пьяна. Донни улыбнулся и прислушался.

— Нет! Это правда! Эрика Гесс вместе с Максом и его компанией отправилась на лисью охоту. По дороге она отстала. Вдруг все услышали ее вопли и быстро повернули назад. Она бежала им навстречу с криком: «Змея! О Господи, змея! Там змея!» Макс, который разбирается в змеях, потому что в детстве жил на Юге, спросил: «На что она похожа? Какого цвета?» Эрика, подумав, ответила: «Она была цвета синего «мерседеса»!»

Бен Коуэн быстро открыл глаза. Полные страха и смятения, они были сейчас похожи на глаза жертвы из фильма ужасов. Он чувствовал, что его спину, шею, грудь покрывал холодный, липкий пот. Который час? Он привстал и посмотрел на часы: ровно пять. А это означает, что ему уже стукнуло шестьдесят.

Бен быстро вскочил с кровати. От резкого движения он почувствовал, как кровь хлынула по телу. У него закружилась голова. Шестьдесят! Какой ужас! Он посмотрел на Делорес. Она лежала, свернувшись клубочком, как маленький котенок. И лишь углубление в кровати говорило о том, что она была там. Шестьдесят!

Бен схватил халат, пересек холл, спустился по лестнице, прошел основную часть дома и направился к своему офису и картинной галерее. Единственное место, где он чувствовал себя в безопасности. Здесь все принадлежало только ему: книги, коллекция картин, мысли. Он остановился перед любимыми картинами и рисунками.

Прекрасный Тулуз-Лотрек, он приобрел его в Париже в очень дорогом магазине тридцать лет назад. А вот его любимый Клее, его он привез из Швеции. И что самое интересное — купил на блошином рынке. Здесь и замечательные акварели Ван Гога, портрет Пикассо, полотна Джонса, братьев Роткоссов, серия черепов Дайна, картины Бэкона. Он гордился своей коллекцией.

Бен важно уселся за большой письменный стол. Он так и не позволил себе стать художником. Он любил искусство. Он сходил с ума от живописи. И в то же время терпеть не мог художников за то, что они постоянно кичатся своим талантом, считая всех остальных дерьмом. Он не встретил ни одного, кто отозвался бы благородно о своих коллегах. Ради своей коллекции он отверг целый мир. Она давала ему силу, власть, могущество. Бен был счастлив, что мог покупать, а не продавать картины.

Он улыбнулся, вспомнив обед у одного из известных коллекционеров. Хозяйка дома весь вечер говорила о том, как она счастлива, что у них сейчас есть своя собственная картинная галерея и что, наконец, им не нужно терпеть у себя в дома праздно шатающихся художников. Одним взмахом руки она прогнала их всех, от Джаспера Джонса до Лео Кастелли. Бен прекрасно ее понимал. Он любил работу, процесс творчества. Но ненавидел рабочих, ненавидел творцов.

Шестьдесят! О Господи! Это невозможно, невероятно! Он родился, пошел в школу, женился, стал богатым, собрал прекрасную коллекцию, построил летний загородный дом, посещал званые обеды, ходил на рыбалку, любил женщин, бурбон, играл в теннис. Вот, пожалуй, и все. И эта лучшая часть его жизни уже позади…

Его бросало в дрожь от всех этих мыслей. Кошмар! Бен отчетливо представил себе прожитые шестьдесят лет жизни; «Сплошная пляска в темноте, — подумал он. — Сплошные трусость и малодушие». Он с ужасом осознал, что у него осталось катастрофически мало времени. Сейчас или никогда! Он вспомнил о ней. Внутри у него все заныло. Он должен поговорить с ней, увидеть ее немедленно. Только она могла дать ему силы, вдохнуть в него жизнь.

Бен открыл сейф, тщательно скрытый от посторонних глаз за книгами, достал ее фотографию-портрет. Господи! Как она его возбуждала, как он неистово желал ее!..

Бен решил, что еще рано. Нужно немного подождать. Он включил радио.

«С вами Христианское радио Нью-Йорка. Здесь всегда вас благословят».

Бен улыбнулся.

«Сегодня мы прочтем вам проповедь «Богохульство — смертный грех». В Библии ясно сказано, если ты сквернословишь над ближним своим, то этот грех тебе простится. Но никогда не простится тебе ни на этом свете, ни в мире ином богохульство над Духом Святым…»

Бен выключил радио. Услышанное по радио лишало его всякого присутствия духа. За шестьдесят лет он сотворил столько неугодного Богу, что был, очевидно, проклят и осужден на вечный ад. Супружеская неверность, алчность, ложь, трусость, малодушие. Отпустят ли ему эти грехи? В конце концов, какая разница? Они подстерегают человека на протяжении всего жизненного пути, рано или поздно человек их совершает. «Просто нужно молиться. Бог великодушен, все простит. Я уверен в этом.»

Он коснулся фотографии щекой. Бен не мог удержать слез. Он закрыл глаза. Он слышал ее запах, чувствовал ее мягкую, теплую кожу. Видел уставшую печальную улыбку. Он отчетливо слышал сейчас, как она стонет, занимаясь с ним любовью, это был стон женщины, страдающей от любви, от желания любви, от страха потерять ее.

Стон женщины — самый человечный и сильный звук на земле. Вздохи и стоны женщины во время любви — настоящие шедевры: нежные, ароматные и прекрасные произведения искусства. Мужчина может рычать, или тяжко вздыхать, или кричать, или хранить молчание. Он может скрипеть зубами, сжимать челюсти, а потом сразу ослабеть, как раненый зверь. Но Женщины!.. Их звуки любви держат небеса, на них покоится вселенная. Они полны страдания и удовольствия, силы и бессилия, страсти и опустошенности. Завоевывающие и отдающие. Суть женщины — ее стоны.

Бен чувствовал, как напрягся его член. Он ничего не мог с собой поделать. Интересно, который час? Он посмотрел на радио-часы: пять тридцать. Он не мог обладать ею. Но ничего не мог поделать со своим желанием. Проклятье!

Сегодня у него день рождения. Каждая его эрекция может оказаться последней. Он раскрыл халат и коснулся члена рукой. Он думал о ней. Он видел ее грудь, живот, ее широкие сладкие бедра… О Боже! Я хочу, хочу тебя! Господи! Дай мне сделать это, пока еще не слишком поздно.

Открыв глаза, он увидел в дверях жену. Он был застигнут врасплох. Игра вышла из-под контроля. Его карты были перетасованы.

Бен запахнул халат и положил аккуратно фотографию Кловис О'Малли в карман.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 5

«Продолжаются схватки в палестинских районах Бейрута.

Условия жизни в них настолько ужасающи, что к религиозным лидерам обратились с просьбой разрешить употреблять в пищу человеческие тела во избежание голодной смерти…»

«Вчера трагически погиб программист страховой компании. Ему на голову свалился двухсотфунтовый кондиционер, выпавший из окна офиса, когда он проходил мимо…»

«Сегодня последний день, когда можно увидеть удивительную коллекцию женских сумочек Лин Ревсон. Среди них вы увидите замечательные изделия из крокодиловой кожи, которые особенно нравятся самой Лин. Она говорит, что в них запросто помещается ее переносный телефон…»

«Сорокадевятилетний исполнительный директор электрической компании был убит молнией во время экскурсии в Аспен…»

Джина бросила газеты на столик рядом с креслом и отпила большой глоток кофе.

Утро. Первый понедельник лета. Она прикрыла глаза и подставила лицо теплым солнечным лучам. Артуро лежал рядом и дремал после съеденных десяти оладий. Джереми сосредоточенно плавал.

Джина замерла в ожидании, когда приподнятое летнее настроение охватит ее. Каждое лето она ждала этого подъема, приходящего вместе с первыми истинно летними жаркими днями. Настроение врывалось в нее вместе с запахом свежесрезанной травы, лимонов, созревающих персиков и журчанием водяных разбрызгивателей. Каждый год ее охватывало ощущение близости чего-то чистого, целомудренного, приятного и веселого. Она всегда ждала его, как избавления от печали, как очищения. Лето всегда представлялось ей началом нового. Она становилась лучше, сильнее, а жизнь — более наполненной. Не было ничего невозможного. Впереди были встречи, романы, приключения.

Когда Джереми был совсем маленьким, задолго до домов на атлантическом побережье, она жила в доме родителей. За небольшую плату она ходила в бассейн или на пляж. Она могла часами сидеть на песке, наблюдая за играми своего сладкого пухленького малыша. Из года в год она встречала лето с невинным ликованием и наслаждением.

Летом ей все нравилось — запах моря, шоколадный загар, песок под ногами и еще много-много мороженого. Летом она даже любила город. Долгие жаркие ночи. Прогулки по Бродвею после кино. Открытые, потеплевшие после зимы лица людей. Лето всегда было временем отдыха, даже когда она работала в полную силу.

Когда она впервые после колледжа попала в город, каждое лето они компанией снимали домик, чтобы провести там выходные дни. Суббота и воскресенье были для них такими же желанными, как рождественские подарки для сирот. Неделя пролетала, как во сне, и наступление пятницы было лучшим вознаграждением за труды. В эти летние сезоны все загорали до черноты. Тогда еще не думали о морщинах, об опасности заболевания раком кожи. Тогда они еще ничего не знали о солнце, пожалуй, кроме того, что Земля вертится вокруг него, что оно согревает и от него ты становишься счастливее.

Это было беззаботное время: молодость, лень, разлитая вокруг, постоянное предвкушение наслаждений и ожидание счастья. Мечты и размышления о мужчинах, воображаемых или реальных, ласковый морской бриз. И все это пронизано ярким солнцем.

В те летние сезоны, ты была молодой и свободной. Ни аэробики, ни диеты — и врачам нечего было лечить. Это было до того, как стали предупреждать об опасности случайных половых связей, о вреде аэрозолей и медицинских препаратов, о токсичных отходах и их влиянии на здоровье.

Когда наступил четвертый летний сезон в городе, ее пляжные мечты стали подергиваться дымкой сомнения, а надежды на сказочного принца слегка потускнели. Однажды, на вечеринке у приятелей, претендующих на богему, она увидела Гарри Харта. Он что-то горячо доказывал единственной привлекательной женщине в этой компании. Через некоторое время он прошел рядом и взглянул на нее. Вид у него был чрезвычайно напыщенный и важный. Он взял со стола стакан с какой-то выпивкой и протянул ей.

— Привет! Что такая милая девушка, как вы, делает в таком месте? — спросил он, подтверждая ее первое впечатление о нем как о несносном зануде.

Она засмеялась, потому что тогда девушки не спорили с мужчинами. Даже с такими занудами.

— Могу задать вам тот же вопрос, — ответила она, чувствуя уверенность в своих силах.

Потом произошло нечто странное. Он посмотрел ей прямо в глаза и улыбнулся. О, что это была за улыбка! Тихая, сладкая, дьявольская. Детская улыбка. Улыбка ребенка, который неожиданно разгадал загадку.

Она тоже пристально посмотрела ему в глаза. Таких светлых, лучистых, ярко-голубых глаз она до сих пор не встречала. Прекрасные, необыкновенные глаза. Глубокие, всепроникающие и разоблачающие.

— Знаешь, я расстроен, и мне сейчас не очень весело. Правда. Спроси, кого хочешь. Я работаю с этими ребятами. Должен признаться, все это время я был так одинок. Ненавижу есть и пить в одиночестве. И я подумал — что за проклятье? Я назначил девушке свидание, но мы поссорились, и она вернулась в город. Думаю, все здесь уже набрались и сейчас начнутся танцы. Давай поедем куда-нибудь пообедаем?

С тех пор они были неразлучны. И все же каждое лето она продолжала мечтать о новом романе. Желание из области подсознания. Она ждала призрака любви, как ждут в ненастье солнца.

Она так и не ощутила прилива бодрости, которого ждала от этого прекрасного солнечного летнего утра. Слишком тревожно было вокруг. Джина вдруг осознала, что этим летом не сможет быть счастлива, как обычно. От сильного волнения она стала задыхаться. На глаза навернулись слезы. Пересилив себя, она стала наблюдать, как Джереми выходит из воды. Стройный, длинноногий, уже почти мужчина. Над верхней губой пробивается пушок. Остальное в нем закрылось для нее навсегда. Она не будет больше никогда одевать, купать его, смотреть, как что-то растет и меняется у него между ног.

Ей вдруг стало очень тоскливо. Со страстным желанием она обратилась к Богу: «Господи! Верни все назад!» Невыносимая тоска по детству ее мальчика. Когда его волосы локонами вились вокруг пухлых нежных щечек. Толстенькие розовые ножки. Два зуба, одиноко торчащие во рту, когда он смеялся, — один сверху, другой снизу. Когда он нетвердой походкой ковылял за ней и, чтобы не упасть, крепко держался ручонкой за ее подол. Когда он обнимал ее, казалось, что их сердца стучат в унисон. Тогда каждый день происходило новое чудо…

Тоска затопила ее.

«Я хочу вернуть то время». Эта мысль пронзала ее насквозь и сжигала сердце. Слезы брызнули из глаз. «Господи, Джина, в Бейруте люди едят мертвецов, парню вдребезги разбивают голову, когда он спокойно идет по улице… Вот проблемы!.. То, что ты сейчас ощущаешь, это всего лишь жалость к самой себе, которая никогда не помогает. Ты должна быть благодарна за то, что было. Когда-то ты могла иронично, с беспристрастным оптимизмом относиться к тому, что с тобой происходит».

Что за мир, в котором одна женщина устраивает выставки дамских сумочек, а другая надеется получить кусок мертвечины, чтобы ее семья смогла выжить. Все равно каждый день приближает их к смерти. Это то, о чем должен думать каждый взрослый. Теперь эти мысли ждут и ее. Средний возраст. Мужчины гораздо реже стали обращать на нее внимание. На расческе стало оставаться слишком много волос. Когда улыбаешься, на лице появляется слишком много ненужных морщин.

Лето все быстрее и быстрее набирает обороты. Не успеешь оглянуться, как уже Рождество, потом мгновение — и снова лето. Кажется, между этими двумя временами года нет ничего реального. Весна и осень — всего лишь связующие звенья. Они проносятся, словно сон, ничего не оставляя в памяти. Наступит зима, и мы все начинаем думать о лете. Может быть, наша настоящая жизнь и состоит из трех летних месяцев?

Она содрогнулась. Снова хлынули слезы.

«Я никогда не была особенной и никогда уже не буду. Я просто сделана из другого теста. Выросла на восточном побережье, в обычной добропорядочной семье. Ходила в колледж, получала хорошие отметки, закончила университет, начала работать, встретила парня, вышла замуж, родила ребенка, стала корреспондентом газеты. Но все без особого таланта. Ничего выдающегося. Благодаря замужеству достигла достатка, опять-таки среднего. У меня интересная работа, хорошая эрудиция, есть чувство юмора. Мне нравится мой образ жизни. Но в нем нет ничего особенного. Я не Джейн Фонда и не Джейн Поли. Сама посредственность. У меня никогда не было никаких особых интересов, хобби или особых физических достоинств. Я не оставлю никакого следа в универсуме».

Когда ей было тринадцать, она была очень красивой девочкой. И тогда она вдруг обнаружила, что ей не чуждо чувство зависти. Однажды ее тетя Ида, которая была мудрой женщиной, пристально посмотрела на нее и сказала: «Джина, дорогая, позволь мне дать тебе несколько советов, которые уберегут тебя от печалей и огорчений в этой жизни. Вокруг себя ты всегда увидишь кого-то, кто будет красивее, наряднее, богаче тебя. Так было, и будет всегда. Не трать бесполезно время на зависть. Это будет омрачать твою жизнь, и ты так ничего и не добьешься».

Она прекрасно понимала, что тетя права. Но в действительности так никогда и не смогла преодолеть желания постоянно состязаться с кем-то.

Так было до сегодняшнего дня — первого понедельника ее сорокового лета. Сегодня стало все иначе. Как будто электрический заряд поразил ее жизнь.

Джина закрыла глаза, слезы текли по ее горящим щекам. Нужно чем-то отвлечься. Она чувствовала себя опустошенной. Эта опустошенность не имела ничего общего с усталостью. Анабиоз. Вот на что это было похоже. Сон рептилий. Во время засухи они почти останавливают свое сердце и дыхание, наполняются живой водой и замирают. Они не подают никаких признаков жизни, сохраняя энергию в ожидании сезона дождей. О'кей. Значит, я впадаю в анабиоз. Я — одна из сумок Лин Ревсон. Ящерица на солнце.

Джина медленно погружалась в апатию, тонула в ней. Она знала, как выйти из этого знакомого, но опасного состояния — достаточно только впустить в голову мысли, от которых она отбивалась.

«Гарри!.. С ним случилась беда. Что же с ним произошло? Это нелепое воскресенье…»

Ее иголкой пронзила мысль, которую она гнала от себя прочь: «Он хочет уйти от меня, как это делают виноватые мужчины среднего возраста. Он даже не смог посмотреть мне в глаза. И он лгал. Я знаю. Как же быть?»

Джина опустила спинку шезлонга и повернулась. «Фритци! Не она ли виновница всего этого бедлама? Неужели Гарри завел с ней любовную связь?» У нее свело желудок.

Она неделями сражалась с призраком Фритци Феррис, используя всю технику психического воздействия, какую только знала. Ничего не сработало. Зеленоглазое чудовище, ревнивое и завистливое, заполнило ее душу, разжигая в ней ненависть, причиняя боль и страдания. Джина сознавала это, и ей было очень стыдно за себя. Она всегда хотела быть твердой и стоять выше эмоций.

Она чувствовала себя, как слепой, вновь обретший зрение. Светлые тона. Всепоглощающие светлые тона. Везде, повсюду.

Она как бы попала в совершенно чуждое ей пространство, где ощущала себя не в своей тарелке. Ее повседневная одежда всегда была черной, что считалось в Манхэттене признаком первоклассного вкуса. Но в этой Блондсильвании она чувствовала себя, как на похоронах. Здесь не было ничего черного. Черный цвет вообще выпал из цветовой гаммы Ньюпорт-Бич.

Все — полы, отделка в квартирах, волосы, одежда, кожа — переливалось светлыми оттенками. Даже негры и люди восточного происхождения выглядели светлыми. Удивительное зрелище!

Она закрыла глаза, чтобы сосредоточиться. Сняв солнечные очки, прищурилась от ослепительного блеска и написала на салфетке: «Если вы решили купить дом в Нью-Йорке, вы должны поклясться сохранить все в нейтральных тонах, включая своих любимых, детей и столовые приборы».

Больше всего ее удивлял своеобразный тип женщин, которых она здесь встречала повсюду. Веселые, искрящиеся, жизнерадостные и обязательно блондинки. Интересно, что стало бы с ними, если бы они попали на восточное побережье? Очевидно, их окраска подверглась бы органическому изменению, на манер хамелеонов, или косметическому фотосинтезу. Они непременно изменились бы, ведь на восточном побережье люди говорят, одеваются, ведут себя, даже улыбаются совсем иначе.

Улыбка у них была какая-то особенная. Улыбка людей, у которых уйма свободного времени и которые не чувствуют неприязни ни к чему и ни к кому. Улыбка, делавшая всех равными.

Она бродила в этих сверкающих светлых оттенках целых два дня. Все для нее было здесь новым: улицы, люди — абсолютно все. Новое, чистое, яркое, хрустящее, свежее. Она не встретила ничего разбитого или темного. Темной была смерть. Но здесь она была нереальна.

Светло-золотистые матроны выплывают из своих серебристо-бежевых «мерседесов», чтобы купить свежие желтые фрукты, белое вино…

Такой была Фритци. Фритци! Она приехала и ворвалась в их спокойный отлаженный мир. Она победила. Она затеяла непонятную для Джины игру с ее мужем и его друзьями. И она победила.

Итак, Гарри спасается бегством. Она сидит здесь, чувствуя себя ужасно одинокой и брошенной. Ужасное чувство! Оно лишает ее покоя, доводит до изнеможения. Ничего так не хочется, как забвения. Только солнце и сон. Никаких мыслей, никаких образов.

Счастливый Артуро. Ему повезло. Может, и она в будущей жизни будет гончим псом. И тогда ничего ее не будет волновать — только есть, спать и трахаться. И больше ничего. Абсолютно ничего. Эта мысль ее немного взбодрила. Улыбка скользнула по лицу. Веки отяжелели, и охватила мягкая дремота. Сквозь сон она подумала, что обязательно найдет Гарри, где бы он ни был и с кем бы ни был, и поговорит с ним.

— Мама, Этель спрашивает, можно ли выбросить еду, которая осталась со вчерашнего дня?

Джина открыла глаза.

— Что? Да, конечно. Если она спросит меня, скажи, что я ушла. Я не хочу с ней встречаться.

— Я скоро вернусь.

Джина поменяла положение и посмотрела на часы. Половина первого. Она так надеялась немного вздремнуть. Сейчас ей это просто необходимо. Она чувствует себя совершенно разбитой.

Появился Джереми с улыбкой на загорелом лице.

— Она такая смешная, — сказал он. — Она носит бейсбольную кепку козырьком назад. Опять притащила свой портативный телевизор и смотрит на кухне этот нескончаемый нудный телесериал, дымя своей сигаретой.

Этель Смит была приходящей домработницей. Джина не могла объяснить почему, но когда Этель приходила, она старалась уйти из дома, и во всяком случае, никогда не принимала гостей в ее присутствии. Малоприятное создание. Даже Артуро вел себя прилично на кухне, когда Этель была там. Но если не становиться ей поперек дороги, не мешать смотреть телевизор и платить вовремя, с ней вполне можно ладить.

Джереми уселся рядом с Джиной и вскрыл коробку с йогуртом.

— Сегодня смотрел препротивнейшую картину, — сказал он.

Джина внимательно посмотрела на Джереми. В последнее время он так редко разговаривал с ней. Неважно о чем он будет говорить. Надо быть внимательной и постараться поддержать беседу.

— Там были старые противные вампиры, которые выпили всю кровь из молодой девушки и стали тоже юными и красивыми.

Джина отправила в рот ложку йогурта.

— Мне кажется, это более эффективный рецепт омоложения, чем вся эта паршивая косметика.

— Господи, мама, что ты несешь! — Джереми повернулся, взял майку и натянул на себя. На майке был изображен вылинявший на солнце Джеймс Дэн, а с обеих сторон узоры из дырок, швов и кнопок.

Джина наблюдала за ним.

— Лучше расскажи, что у тебя нового, сынок?

Джереми доел йогурт и протянул Джине пустую коробку.

— Спасибо.

Он осмотрел на нее, словно взвешивая, стоит ли рассказывать.

— С сестрой Элисон произошла неприятность.

— Элисон? Твоя одноклассница?

— Да. Она звонила мне. Ее сестре около шестнадцати лет. Она попала в дурную компанию, ну… наркотики и прочее… Те, кто снабжал ее, этой ночью что-то с ней сделали, и она пыталась покончить с собой.

— Боже мой! Какой ужас! Бедная Элисон! Бедная семья!.. — Джина прикусила губу. Она не станет читать ему нотацию о вреде наркотиков. Благо, пример налицо.

— Да. Ей очень не повезло. Так опуститься… — Джереми сокрушенно покачал головой.

— Джереми, ты все прекрасно понимаешь, мне нечего тебе объяснять. Интересно, знает ли Дженни? Оуэн тоже дружит с Элисон? Дженни знакома с ее мамой?

— Да, она в курсе. Оуэн тоже звонил мне. От него я и услышал об этом впервые.

— Когда? Сегодня утром?

— Да, пока ты здесь загорала. Оуэн сказал, что позвонили его маме, и она сразу выскочила из дома, словно на пожар.

Джина улыбнулась.

— Оуэн — несносный мальчишка! Наверное, я сейчас все-таки соберусь и заеду к ним.

— Я тоже поеду с тобой. Я не хочу после фильма с вампирами оставаться с Этель.

Джина встала слишком быстро, и кровь ударила ей в голову. В глазах потемнело.

Вдруг Джереми завопил:

— Ой! Ой! Моя спина!

— Что? Что случилось? — Джина повернула его спиной к себе. Одна из кнопок, которыми была усыпана его майка, раскрылась и вонзилась в тело. Джина достала ее.

— Что это было? — Джереми потирал уколотое место.

— Ты — первый подросток, который поранился собственной майкой.

— Джина Харт!

Это была Этель.

Джина и Джереми от неожиданности подскочили, словно ужаленные. Этель всегда называла ее полным именем. Она всех их называла полным именем, и никто ни разу не отважился спросить у нее — почему?

— Да, Этель.

— Телефон. Ваши богатые друзья. Отбеливатель закончился, поэтому не упрекайте меня, если белье будет слегка серым.

— Ничего страшного, Этель. Спасибо.

Джереми вместе с ней вошел в кухню. Джина взяла трубку и повернулась спиной к сыну и домработнице. Они оба сгорали от любопытства.

— Дженни?

— Джина? Ты одна?

— Нет, я в осаде.

— О'кей. О Господи! Я сейчас звоню из Южного Хамптона, из полицейского участка. Ты можешь встретиться со мной здесь?

— Что?.. Да. Конечно.

— Сохраняй спокойное выражение лица. Чего бы тебе это ни стоило. О Господи! Мою маму арестовали. Приезжай!

— Хорошо. Пока. — Повесив трубку, Джина почувствовала, что ее лицо горит, как в огне. Четыре глаза сверлили ей спину. — Дженни хочет встретиться со мной. Она пригласила меня на ленч, так что я вас покидаю.

Джереми лукаво посмотрел на нее.

Джина, пытаясь взять себя в руки, строго сказала ему:

— Поднимись к себе и займись чем-нибудь. Не мешай Этель работать.

Джина поднялась вслед за Джереми. Это слишком для такого прекрасного солнечного утра. Ее предчувствие опасности стало сильнее. Да, по всей вероятности, это лето не будет похоже на предыдущие. Следом за мыслью о Делорес Коуэн пришла мысль о Гарри. Черт! Гарри подождет.

В то время, как Джина Харт ехала через Монток по направлению к Южному Хамптону, Гарри сидел, развалившись в кресле, у своего зубного врача, известного Владимира Вариновского. Трое его сыновей тоже были зубными врачами. Они одевались, как хиппи, — черные мотоциклетные куртки, грубые ботинки. У них была весьма характерная внешность: крючковатые носы а ля Рабле, грубые, будто вырубленные топором лица. На первый взгляд их внешность не соответствовала профессии. Скорее, они походили на трех мушкетеров. Но Гарри прекрасно знал, что отец Вариновский и его сыновья были дантистами высокой квалификации. Гарри никогда не говорил о младших Вариновских отдельно. Они для него всегда представляли единое целое.

Гарри чрезвычайно серьезно относился к гигиене рта. И особенно после истории с главным редактором, сердце которого поразила вирусная инфекция в результате того, что он запустил лечение своих зубов.

Гарри всегда начинал паниковать, когда вовремя не мог попасть к зубному врачу. Дело всегда осложняла ассистент-гигиенист Вариновского, немка, бежавшая из Германии после войны. Сварливая баба, вечно она задерживала его медицинскую карточку. Она работала недавно у Вариновских, и Гарри ее терпеть не мог.

Гарри закрыл глаза. Бедный Донни! Он проявил такую заботу о нем, столько сделал для него! Отвез его домой, терпеливо выслушал, уложил в постель, понимая состояние Гарри. Сам Донни лег рядом, на кровати Оуэна. Они спали, как дети. В восемь часов утра у Донни была назначена встреча с пациентом, и, перед тем как уйти, он сварил Гарри кофе, оставил таблетку валиума и стакан свежего апельсинового сока. «Я в офисе весь день. Если понадоблюсь, звони», — написал он на салфетке и положил так, чтобы Гарри сразу увидел.

«Что за друг!» Они так и не решили, как должен вести себя Гарри с Аароном.

Гарри застонал. Новый человек ворвался в его жизнь и взорвал ее, как граната. «Сын!.. У меня еще один сын! Господи!»

После того, как Фритци открыла тайну и дала ему время прийти в себя, она оставила их вдвоем.

— Господи! Смотреть на тебя — это все равно, что смотреть в зеркало.

— Да, только ты как бы видишь себя в прошлом, а я себя — в будущем. Не очень хорошая получается картина. Вообще-то я предпочел бы не лысеть.

— Разумеется. Но поверь мне, это еще не самое страшное. Два моста во рту, три больных зуба да еще астигматизм правого глаза. Почти слепой на левый глаз. Воспаление десен. Располневшие бока. Артрит в левом локте. И не слишком много сексуальной энергии.

Аарон улыбнулся. Гарри тоже растянул губы в улыбке. Они сели друг против друга. Никто не знал, что делать дальше.

— Твой голос похож на мой. Я имею в виду манеру разговаривать. Конечно, юмор еще не тот, что у меня. Ну, да ты еще молод. Зато сейчас у тебя есть модель для подражания…

Гарри заплакал. Он подался вперед и, крепко обняв, притянул Аарона к себе.

— Боже мой! Сын! Мой сын! Я так чертовски виноват перед тобой! Все эти годы мы могли быть вместе. Пожалуйста, не относись ко мне с ненавистью. Я не знал! Я ничего не знал!

Они крепко обнимали друг друга. Аарон сказал Гарри на ухо:

— Не огорчайся! У меня был отличный отец. Он очень любил меня. Все в порядке. Я считаю, что получил настоящий подарок. Мой отец умер, а я нашел другого. Так что все в порядке, Гарри.

Гарри выпустил его из объятий и откинулся на спинку дивана.

— Не можешь ли ты называть меня как-нибудь иначе? Я… сейчас я не знаю как, но как-нибудь иначе?

— Конечно. Я согласен с тобой. Но тоже пока не знаю как… Мне кажется, я не готов называть тебя папой. Как ты считаешь?

Гарри достал из кармана скомканный платок и высморкался.

— Не знаю. Ничего не приходит в голову. Давай оставим этот вопрос открытым. Сейчас Гарри вполне сойдет, но потом мы придумаем что-нибудь другое. Возможно, это придет само.

Аарон покачал головой.

— Это забавно, что ты решил, будто я буду ненавидеть тебя. Если я и злился на кого, когда узнал обо всем, так это на мать. Она обманывала меня. Она лгала и мне, и тебе. Сейчас я это знаю. Я могу понять ее, понять причины, побудившие ее пойти на обман, но это не значит, что ее можно во всем оправдать. Иногда мне кажется, что она поступила несправедливо. Я думаю, что мой отец… — Аарон запнулся на этом слове и посмотрел на Гарри. — Мой отец был очень хорошим человеком. Но после того как я узнал правду, у меня появилось чувство, будто я был усыновлен. Будто все эти годы я прожил в обмане. Я понимаю, что им тоже было тяжело, еще и потому, что я очень похож на тебя. Теперь я понимаю, почему мама иногда смотрела на меня таким взглядом.

Гарри улыбнулся. Он боролся с непреодолимым желанием сказать этому парню, что любит его. Это походило на миф о Нарциссе. Словно он пытался объясниться в любви самому себе.

— Аарон, нам нужно время, чтобы прийти в себя. У меня есть жена и ребенок, которые ничего не знают обо всем этом. Я тебя обязательно познакомлю с ними. И, пожалуйста, не думай, что я забыл о тебе, если мне не удастся в ближайшие дни повидаться с тобой. Мне нужно время, чтобы осмыслить все это. Надо подготовить семью к этому известию. Просто сейчас у меня голова, словно в тумане.

Гарри почувствовал, как Аарон немного напрягся.

— Конечно. Я все понимаю. Я знаю о тебе уже месяц. А ты узнал обо мне только сейчас.

Гарри снова высморкался. Происходящее начинало постепенно доходить до его сознания.

— Будет лучше, если я сейчас уйду. Я… я позвоню тебе скоро. Я очень хочу побыть с тобой. Хочу устроить так, чтобы побыть с вами вместе — с тобой и с твоей мамой. Но пока я не знаю, как это сделать.

— Ладно. Все в порядке, Гарри.

Гарри затряс головой.

— Не знаю. Мне просто режет ухо, когда ты меня так называешь.

Гарри подался вперед, и они снова обнялись. На мгновение Гарри представил себе, во что превратилась бы его жизнь, если бы много лет назад Фритци сообщила ему, что у нее растет его сын. Его передернуло. Это был бы сплошной ад. Спасибо Фритци, он еще хорошо отделался. Он обязательно искупит свою вину перед ней.

Наци, так он называл эту сварливую немку, вновь появилась в комнате с его медицинской карточкой в руках. Она несла ее с такой гримасой отвращения, что в какой-то момент Гарри насмерть перепугался, не нашла ли она там какой-то смертельный стоматологический вирус, чего он, конечно, заслужил.

Наци заговорила, произнося английские слова с ужасным немецким акцентом:

— Мистер Харт, два года прошло с тех пор, как вы в последний раз проходили процедуру очистки. Это ужасно! Очень, очень плохо! Пожалуйста, откройте рот.

Швырнув его карточку на стол, Наци натянула на руки пластиковые перчатки и надела на лицо прозрачную маску — средство защиты от СПИДа.

Она включила яркий свет, взяла зеркальце, инструмент, похожий на орудие пыток, и наклонилась над ним.

— Голову выше!

Тревога охватила каждую клеточку Гарри. «Лучше бы я убрался отсюда», — подумал он. Его рот наполнился слюной.

Наци отстранилась, сердито покачивая головой в маске:

— Это нехорошо. У вас обильно выделяется слюна. Это ужасно! Чистите ли вы зубы и полощете ли рот дважды в день?

Гарри проглотил слюну. Он боялся сказать правду, но в конце концов решил умереть достойно.

— Да, чищу. Но не полощу.

— Конечно, конечно. Я так и думала! Два года без очистки. Разумеется, для вас десна не имеет значения. Вам, наверное, нравится разрушать свое здоровье?

Гарри сразу нашелся что ей ответить:

— Нет. Предпочитаю разрушать себя как можно медленнее.

Гарри решил, что шутка была удачной. Однако Наци даже не улыбнулась.

— Хорошо. Я поговорю с доктором Вариновским. Может быть, он вас убедит. Вы должны серьезно заняться своими зубами. Постоянно использовать любую возможность, чтобы их укреплять. Впрочем, речь идет не только о зубах, а о бережном отношении ко всему организму.

Один из младших Вариновских появился в двери.

— Хай, Гарри, сколько лет сколько зим! Как жизнь?

— Пятнадцать минут тому назад была прекрасной.

Наци проигнорировала его реплику.

— Доктор, у этого пациента дела обстоят плохо. Совершенно забросил свои зубы. Два года не санировал!

— Хорошо, сестра. Займитесь им и сделайте все возможное. Гарри — очень занятый человек.

Наци вышла из комнаты.

— Сейчас принесу специальные инструменты.

Гарри сел.

— Господи, где вы ее откопали?

Вариновский засмеялся:

— Да уж, манерами она не блещет. Но как работник — гениальна. Расслабься, Гарри. Она не причинит тебе боли.

— Ты уверен? Впрочем, тебе легко рассуждать. Очевидно, ты объясняешь ее поведение с точки зрения теории Фрейда. Однако мне совершенно неинтересно искать взаимосвязь между состоянием моего рта и моей психикой.

— Она жутко обидчивая. Я постараюсь помочь тебе. Если бы ты знал, как тяжело найти хорошего гигиениста. Сегодня все они ударились в компьютерную медицину.

— Прекрасно, в следующий раз лучше обращусь к компьютеру.

Вошла Наци. Перед собой она катила столик с инструментами для промывки рта. Они показались Гарри такими большими, каких он никогда в жизни не видел. Гарри вцепился в подлокотники кресла, отчаянно сожалея, что не выпил валиум, который ему оставил Донни.

Очевидно, единственным освобождением от душевной муки, которую он испытывал, была физическая боль. Сейчас он всячески старался к ней подготовиться. Гарри решил на практике проверить свою теорию.

Он закрыл глаза и открыл рот, не дожидаясь команды. В конце концов он заслужил это испытание. Он отчетливо представил эти маленькие вирусы, кишащие в его слюне и ждущие момента, чтобы обрушиться на его сердечную мышцу.

— Я ничего не обещаю, — сказала Наци и приблизилась к нему.

Первое, что Гарри Харт осознал, это то, что он лежит на кушетке в офисе Владимира Вариновского и все семейство врача собралось вокруг него.

«Теперь я знаю, что чувствует новорожденный, когда к нему впервые приходит сознание», — подумал он. Следующим чувством была паника. Что с ним? Умер? Сердечный приступ? Паралич?

Один из младших Вариновских положил руку ему на плечо.

— Все в порядке, Гарри. Это был всего лишь обморок. Это пройдет. Только не вставай слишком быстро.

— Обморок? Со мной никогда в жизни не случался обморок!

Владимир рассмеялся:

— Ты должен радоваться, что испытал новое ощущение. Будет о чем рассказать внукам, как ты стал первым человеком, который упал в обморок от обработки зубов.

Семейство Вариновских нашло это очень забавным и дружно захохотало.

Гарри отметил про себя, что следует поменять дантистов.

«Это все садистка Наци. Наверное, она попала мне в нерв. Все уже прошло. Мне лучше. Надо идти».

Гарри попытался сесть, но пришлось снова лечь: волна тошноты подступила к горлу, голова кружилась, пульс то убегал вперед, то почти замирал. Его прошиб холодный пот и начало знобить. «У меня инфаркт, — пронеслось у него в голове. — Я так и умру в окружении этих зубных садистов».

Один из сыновей Владимира приложил к его запястью стетоскоп.

— Кровяное давление все еще низкое. Может ли ваша жена приехать и забрать вас домой?

«У меня сердечный приступ! Я умираю!»

Владимир положил ему на лоб холодный компресс.

— Расслабься, Гарри. Твое сердце в полном порядке. Я хочу сказать, что ты просто переутомился. Я сейчас дам тебе успокоительное, но давление у тебя все равно очень низкое. Кому можно позвонить?

— Донни Джеймсону, 555-7869. Если он на работе, скажите, что это очень срочно.

Гарри закрыл глаза, пытаясь дышать глубоко, как советовал ему Донни. «Слава Богу, что Джины здесь нет. Какое унижение испытал бы он, если бы жена видела, до чего его довел панический страх перед стоматологическими инструментами!»

Как бы там ни было, происходило что-то непонятное и, как все непонятное, вызывало беспокойство.

Он задремал, чувствуя, как кровь стучит у него в висках. «Давай, быстрее, растекайся по сосудам. Приводи меня в норму. Дай мне выбраться отсюда». Дремота то гасила его сознание, то снова он выныривал из сна. В приемной разговаривали два старика. Он прислушался.

— Ты знаешь способность моей жены отыскивать новые рестораны. Так вот, вчера она потащила меня куда-то, сказав, что открылся новый кабак. Абиссинский ресторан. Ну, приезжаем мы туда и садимся. Прямо на пол. У меня до сих пор болит поясница. Ждем. Очень долго ждем. Наконец появились двое. Даже не знаю, как их назвать. Абиссинцы, эфиопы? Вообще, что это — народ или страна такая? Не знаю.

Кто бы они ни были, появились они с огромным подносом, на котором было навалено что-то непонятное. Оно было коричневого цвета и вызвало дурные ассоциации. Ко всему этому подали черствый хлеб. Но самое главное, что есть все это полагалось руками — окунуть в эту дрянь пальцы и отправлять в рот.

Я посмотрел на жену и сказал: «Послушай, сорок лет ты таскаешь меня по новым ресторанам, тогда как все, что мне хочется, это тарелка с лапшой, желательно постной, и немного маринованных огурцов.

Я ездил с тобой, потому что люблю тебя. Но теперь хватит! Довольно! Я не стану пачкать пальцы, которыми пятьдесят лет зарабатываю на хлеб, об это отвратительное месиво. Скажи этим официантам, чтобы они подняли меня с пола и поставили на ноги».

— А что жена?

— Она сказала: «Ты знаешь, Сэм, мне пришла в голову ужасная мысль. Теперь я понимаю. Неудивительно, что в Эфиопии люди умирают с голоду, если им приходится есть такое. Поедем немедленно домой и выпишем чек для Общества спасения детей. Тогда я успокоюсь».

Гарри улыбнулся сквозь сон. Разговоры старых евреев всегда вызывали у него улыбку. Перед ним возникло лицо отца. Папа. Всегда веселый. Всегда в курсе событий и готовый поговорить на любую тему.

Папа и мама у себя в Майами, в окружении своих сверстников. Старые евреи в солнечных лучах. «Майами — это приемная Бога», — любил говорить отец. Он прав. Там спокойно и уютно. Каждый день отец играл со своими друзьями в карты. Но вот один за другим его партнеры умерли. В конце концов он остался один и продолжал играть с их вдовами.

Когда его мать заболела, отец ухаживал за ней до самой ее смерти. Он помнит взгляд матери незадолго до кончины. Безмолвный вопль и мольба застыли в ее глазах. Полная безысходность. За день до ее смерти Гарри приехал в Майами. Будто зов сердца привел его сюда. Когда он вошел в больничную палату, то увидел картину, которая на всю жизнь запечатлелась в его памяти. Его мать лежала на кровати в розовой ночной рубашке. «Она всегда следила за собой», — говорил отец сиделке, когда заставлял ее переодевать больную. Он хотел, чтобы даже в таком состоянии она выглядела красиво. Когда Гарри вошел, отец обрабатывал ногти на высохших ногах матери.

Гарри смотрел на него, и слезы текли по его щекам. Это были слезы, вызванные огромной любовью к отцу и тревогой за его состояние. Как ни странно, но о предстоящей смерти матери он подумал лишь мельком. Он молился, чтобы быть способным на такую же преданность по отношению к Джине. Избавь, Господи!

Его отец прожил еще два года. Но это уже был не тот человек. Он перестал играть в карты. Все время проводил за телевизором. А когда не смотрел телевизор, философствовал. Гарри звонил ему каждый день.

— Как дела, отец? Что нового?

— Что нового? Да только что спрыгнул с водных лыж и собираюсь приготовить завтрак для Элизабет Тейлор. Потом пару сетов в теннис и, может быть, слетаю в Лас-Вегас пообедать… Что еще? Да, ты смотрел сегодня вечерние новости? Весь день передают о каком-то маньяке. Дали его описание. Обхохочешься. Пять футов ростом, одет во все черное. Вот и все. Ничего удивительного, что его до сих пор не поймали. Так одеваются тысячи людей!

— Как ты себя чувствуешь, отец?

Гарри задавал обычные вопросы, лишь бы как-то скрасить его одиночество. Он был так одинок и так скучал, что любая возможность поговорить с сыном приносила ему огромное удовольствие.

— Да так, скриплю потихоньку. Все относительно. Я чувствую себя хорошо на еврейские праздники и паршиво, когда передают прыжки с шестом на Олимпийских играх. Послушай, что я тебе скажу. Помнишь, у твоей матери была подруга миссис Розенберг? Ты знаешь, она заболела. У нее пневмония. Я проводил ее в больницу, и они сразу уложили ее на каталку и отвезли в палату. Мы долго ждали доктора. Наконец он появился, в руках у него была медицинская карточка. Он обратился к миссис Розенберг с каким-то совершенно карикатурным акцентом: «Я доктор Тума. Где больной карциномой?» (раковая опухоль. — Прим. перев.) Миссис Розенберг жутко расстроилась: «Нет, нет! Не карцинома! Пневмония!» И так они еще долго пререкались. Я думаю, этот доктор — полный идиот. Мне пришлось вмешаться. «Это шутка, доктор? Опухоль? Или пневмония?» Мы с ним так и не разобрались, что к чему. В конце концов я прогнал его с глаз долой.

— И чем же все это кончилось, отец?

— Чем? Я нашел сиделку, у которой была знакомая врач, американка. Она быстро вылечила миссис Розенберг. И когда узнала всю историю, приключившуюся с миссис Розенберг, стала смотреть на меня, как на героя. А потом она безумно влюбилась в меня.

Гарри любил, когда отец шутил.

Однажды Гарри позвонил отцу, но его уже не было. Он умер. И ему показалось, что он умер вместе с ним. Он не мог поверить в это. Было невыносимо больно. Ушел последний человек, который знал его с момента рождения. Может быть, единственный, кто любил его таким, каким он был на самом деле. И которого он любил самозабвенно. Свою мать он тоже любил, но она слишком докучала ему. Он не одобрял ее поведения. И это у них было взаимно.

Гарри был очень похож на свою мать. И это обстоятельство его ужасно раздражало. Он ненавидел себя и ее за это. Другое дело — отец. Он пробуждал в нем благородные чувства, которыми Гарри гордился.

Гарри редко испытывал благородные чувства к другим людям. Может быть, только к Джине, Джереми и Донни, и то не всегда. Зато к отцу это чувство было неизменным. Может быть, он мифологизировал отца? Он был просто хорошим человеком с еврейскими комплексами. И все же Гарри поклонялся ему. Когда отец умер, часть Гарри умерла вместе с ним. Часть, которую он каждый день оплакивал, которую никто не мог восполнить.

— Гарри, Гарри!

Гарри открыл глаза и увидел перед собой улыбающееся лицо Донни Джеймсона.

— Слава Богу! Я думал, что уже никогда не выберусь из этого чертова зубного кабинета. Надо быстрей с этим всем покончить. Забери меня отсюда.

Донни приблизился к Гарри и положил руку ему на грудь.

— Подожди, я сосчитаю твой пульс и дыхание. Уже все прошло. Ты вполне справился. Можешь сесть, но только медленно, без резких движений. Я думаю, у тебя был приступ паники.

Донни помог ему подняться. К своему удивлению, Гарри действительно чувствовал себя хорошо, значительно лучше, чем в течение дня.

— Мне хорошо. Вызови такси.

— Я на машине, и сам отвезу тебя. Давай пошевеливайся. Уже пора обедать.

— Обед?! Который же сейчас час?

— Около половины седьмого. Ты проспал больше часа, если не считать твой обморок.

— На работе скажут: прогулял.

— Я звонил туда. Успокойся — все в полном порядке.

Донни помог ему подняться и, поддерживая за локоть, проводил до выхода. Вечер был жаркий и на редкость сухой.

— Донни, я действительно чувствую себя хорошо. Думаю, мы сможем поговорить об Аароне и о том, как быть с Джиной и Джереми после всего этого. Сейчас я соображаю гораздо лучше, чем вчера.

— Очень хорошо, хотя я считаю, что тебе следует подождать еще немного.

Донни помог Гарри сесть в машину и включил мотор.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Гарри.

Донни улыбнулся:

— Когда я говорю, что тебе следует немного подождать с этим, это значит, что есть дела более неотложные. Это не имеет никакого отношения к Фритци Феррис. Успокойся. Это моя семейная трагедия.

— Что случилось? — уже более спокойно спросил Гарри.

Донни тяжело вздохнул.

— Я хочу, чтобы ты сегодня составил мне компанию. Обстоятельства сложились самым невероятным образом. Ты первый, кому я говорю об этом… Дело в том, что мою тещу сегодня арестовали. Сейчас она находится в тюрьме.

Наступило молчание. Казалось, что они даже дышать перестали. Первым нарушил тишину Донни. Хриплый звук, похожий на смех, донесся до Гарри. Через секунду он сам содрогался от истерического хохота. Слезы градом катились по их щекам.

Донни остановил машину.

С трудом превозмогая смех, Гарри спросил:

— Как это произошло?

— Ее задержала полиция во время облавы в каком-то камптонском притоне, где собираются наркоманы. С ней был Ондин.

— Ондин?!

Немного успокоившись, они поехали в свой любимый итальянский ресторан.

Донни и Гарри чувствовали себя полностью выбитыми из колеи. Как будто что-то инородное, враждебное им вклинилось в их благоустроенную, размеренную жизнь.

Началось все с появления почти забытой сексуальной богини. Затем в результате неожиданного поворота событий у Гарри появился еще один сын, и, наконец, эта история с хрупкой и элегантной Делорес Коуэн, которая находилась сейчас в тюрьме в компании с другими наркоманами.

Все происшедшее не соответствовало их представлениям о жизни. Донни и Гарри растерялись.

У них существовал свой незыблемый критерий социальной ответственности и модели поведения. Они были вполне благополучными ребятами — члены профессиональных организаций, активные члены общества, примерные налогоплательщики и верные мужья. День за днем проходил у них в уверенности, что с ними никогда ничего неприятного не произойдет.

Им необходимо было сейчас расслабиться и отвлечься.

Они начали вторую бутылку, когда Гарри сказал:

— Надо позвонить. Наверное, Джина и Дженни нервничают. Интересно, Биг Бен уже вызволил Делорес?

— Когда я звонил последний раз, Бена еще не нашли. Я позвонил Норману Галло, чтобы он отправил в участок поручительство. Думаю, она уже будет дома, когда мы приедем.

Вино начинало действовать — приятели почувствовали себя спокойней. Давно они уже не сидели вот так, вдвоем, за бутылкой вина, и не разговаривали о жизни без посторонних ушей. Им было очень хорошо.

Мимо них прошли две эффектные молодые женщины, одетые весьма вызывающе, и сели за соседний столик. Их взгляд скользнул по Донни и Гарри.

Почти сразу же к ним подошел подвыпивший, но очень респектабельный мужчина средних лет с бутылкой и бокалами в руках.

— Бонжур, мадемуазель. Можно к вам присоединиться?

— Нет, — сказала одна из женщин, едва взглянув на него.

Их вид выражал полное презрение и безразличие.

Мужчина покраснел, как будто получил оплеуху. Какой-то момент он стоял, ошеломленно хлопая глазами, потом посмотрел по сторонам — не видел ли кто его позора, и, опустив голову, скрылся в толпе у бара.

Донни проводил его взглядом.

— Он напомнил мне одного моего пациента.

Гарри засмеялся.

— Только одного?

— Он делает такие вещи постоянно. Для него не имеет значения, где он находится и как его воспринимают. Ему просто необходимо общаться с молодыми женщинами, чтобы преодолеть в себе некий комплекс, своего рода самоутверждение.

— И он, наверное, носит огромное обручальное кольцо на руке. Как это трогательно!

Донни улыбнулся.

— Это трогательно, когда делает кто-либо другой. Но если мы это не делаем, это не значит, что мы не можем это сделать.

Гарри налил в бокалы еще вина.

— Показывал ли я тебе эту бергмановскую вещь — «Ложь»? С Джорджем Сегалом и Ширли Наш?

Донни отхлебнул вина.

— Нет.

— Боже мой! Невероятно! Это моя самая любимая пьеса. Они женаты. У них вполне благополучный брак. Они богаты. Он — талантливый архитектор. Она — будущий юрист. Они оба очень обаятельны и любят друг друга. У них воспитанные и опрятные дети. Но у нее начинается роман с его лучшим другом.

Однажды он заболевает, у него что-то вроде мигрени, и идет к врачу. Доктора нет на месте, и он собирается дождаться его. У врача работает одна очень симпатичная медицинская сестра. Наш герой понравился ей, и она ищет повод с ним познакомиться. Она привлекательна и сексуальна. В общем, неожиданно для себя он рассказывает ей обо всем, раскрывает ей душу. И тут он понимает, что хочет трахнуть ее. Это подтверждает его догадки о том, что, при всем кажущемся благополучии, у него с женой не все в порядке. В конце концов дело у них заканчивается постелью.

Дома его мучают угрызения совести. До сих пор он не изменял жене, он любит ее, он обожает ее. Она прекрасна, она всегда в форме, даже в семь часов утра ему не к чему придраться — никаких небритых подмышек, заспанного лица, у нее всегда все в полном порядке.

Дома у них отдельные спальни. Господи, как я люблю Бергмана! Он всегда находит такие точные детали, которые без слов говорят обо всем. В общем, он хочет поговорить с ней, признаться — во всем. Ему кажется, что он знает ее достаточно хорошо. И вот он начинает исповедоваться перед ней, но она перебивает его: «Не надо ничего говорить мне, ты все испортишь. Мне это неинтересно. Я не хочу слышать об этом». У нее начинается истерика. Неожиданно жена рассказывает ему о своем любовнике — его лучшем друге. Муж сходит с ума, осознав, что вся его жизнь прошла во лжи.

— И что дальше?

— Подожди минутку, я сформулирую суть. Да, суть в том… черт, я же знал, в чем смысл… Нет, сейчас я не соображу… Я потерял суть.

Гарри вновь наполнил бокалы. Одна из девушек, сидящих за соседним столом, что-то тихо сказала другой, посмотрев на них.

Донни взял бокал со стола.

— Гарри, Джина не Ширли Найт. И твоя жизнь еще далеко не закончилась. Не надо так терзать себя. Аарону двадцать пять лет. Ты ни в чем не виноват. Тебе нужно все Джине объяснить.

— Да. Я знаю. Но это трудно себе представить. Конечно, я не брошу свою жену. Но ты понимаешь, во мне как будто поселился чертенок, который все время нашептывает мне на ухо всякую дрянь. Мне видится эта женщина, полная страсти и похоти, и меня словно тянет туда. Что это, я не знаю. Может, тоска по свободе? Последняя вспышка страсти, желание перемен? Я не знаю. Но это ужасно действует мне на нервы и выводит из себя. Я все время думаю об этом. Иногда мне кажется, что выдайся подходящий момент, как тогда, когда она была в бикини, и я не смогу устоять.

— Вполне нормально, что ты думаешь о женщинах. Ты ведь еще не старик, ты живой человек. Все в порядке. Думай об этом сколько хочешь, только старайся не наделать глупостей.

— А ты думаешь об этом?

Донни засмеялся:

— Оставь меня в покое, Гарри. За кого ты меня принимаешь? Я что, архангел? Конечно, я думаю об этом. Я тоже думаю о Фритци. Не говори только, что я не откровенен с тобой. Я даже думаю о том, что не прочь согрешить с ней.

Гарри оживился. Он спросил, улыбаясь:

— Правда?

— Правда. — Донни откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул. — Гарри, я хочу тебе рассказать, что cast мной произошло однажды, много-много лет назад. Я никогда тебе не рассказывал об этом. Не знаю, почему я вспомнил это сейчас. Это было уже после окончания медицинского колледжа. Моя мать умерла — я жил и работал в одной клинике. Я только женился на Дженни и работал день и ночь. Из-за того, что я так себя изматывал, у меня начались головные боли. Я отправился к психиатру, которого хорошо знал и уважал, и он провел со мной беседу. Когда я вышел от него, я подумал: «К черту все! Может, не стоит пытаться помочь каждому, как я делал до сих пор, а надо стать эгоистом и заботиться только о себе и своем благополучии. Ведь вокруг полно людей, которые живут по такому принципу. И хорошо живут».

С такими мыслями я вошел в лифт. Надо сказать, что в лифте со мной всегда происходило одно и то же: если там находился кто-нибудь, кроме меня, он обязательно просил меня нажать кнопку этажа. Как будто у меня на физиономии было написано, что я не могу отказать, что я обязан что-то делать за других. Это меня страшно злило, но я всегда нажимал ту кнопку, которую просили. В общем, захожу в лифт, взвинченный и раздраженный, а там уже находится хорошо одетый мужчина старше меня. Он открывает рот, и я уже знаю, что он скажет. И конечно, он говорит: «Будьте любезны, нажмите на третий этаж, пожалуйста». Господи! Я до сих пор помню номер этажа.

Я был просто взбешен. Он уже находился в лифте. Какого черта он обращается ко мне с этой дурацкой просьбой! Неужели он специально ждал меня, чтобы я нажал для него кнопку? Пожалуй, впервые в жизни я вышел из себя: «Нажимайте сами свою кнопку». Мужчина был очень симпатичный, весь его облик выражал достоинство и терпение. Он помолчал некоторое время, а потом сказал: «Не могу. Я слепой».

— Господи! — Гарри поперхнулся вином.

— Да. Тогда я понял свое предназначение в этой жизни. Моя обязанность — пытаться быть хорошим человеком и не совершать дурных поступков. — Донни хлопнул ладонью по столу. — И твоя тоже, мой друг, твоя тоже…

— Ты прав. Знаешь, Донни, когда я был вчера у Фритци… Черт! Неужели это было вчера? Кажется, будто это было месяц назад… Так вот, я говорил тебе, что она была почти голая. И был момент, когда я подумал: «К черту все! Я хочу ее!» Забавно! Но моя готовность на супружескую измену была прервана появлением моего нежданного сына. Мне кажется, это чем-то похоже на твой случай в лифте. Иногда я думаю, что если бы мы были католиками, то наверняка стали бы священниками.

Донни засмеялся. К ним подошел прилизанный молодой официант, и они заказали десерт. Они знали, что сделали дорогой заказ, но сейчас это не имело никакого значения. Они были достаточно пьяны, и им было хорошо вместе.

— Скажи правду, Гарри. Считаешь ли ты единобрачие правильным?

Гарри улыбнулся лукаво.

— Если откровенно, то нет, не считаю. Вообще, это сложный вопрос. Я люблю секс. Мне нравится секс с Джиной. Он абсолютно безопасен. Я знаю про нее все: где она бывает, как она чувствует, пахнет, звуки, которые она издает. Я знаю, что она хочет, что ей надо. Я знаю, она меня любит — это не игра и не испытание. Она приятная, сладкая и очень страстная. В ней много доброты и изящества. Я знаю себя, знаю, какие я издаю звуки — это что-то среднее между голосом джининой тети Иды и фаготом.

Когда я был свободен, я привел однажды домой женщин. Они хотели, чтобы я связал их и отстегал ремнем. Они странно пахли, и уши у них были грязные. Одна девушка мне понравилась. Она была хорошо одета, прекрасно сложена и очень мила. С ней было весело. Когда я первый раз переспал с ней — я знаю, как это нелепо звучит, только тебе я могу рассказать об этом, — я почувствовал, что ее самое интимное место издает очень неприятный запах.

Я не знал, как быть? Не мог же я сказать ей! «Ты мне очень нравишься, но ты воняешь, как кошачье дерьмо». Подумав, я нашел выход — предложил ей отправиться в ванную и продолжить там наши занятия. «Новые ощущения обогатят наш опыт», — сказал я ей. Ну, зажгли мы в ванной свечи, взяли выпивку и приступили. Я, словно профессиональный банщик, скреб ее, драил, чистил и полоскал целый час. Вернулись в кровать. И что ты думаешь? Тот же запах!

С тех пор, когда я встречал ее, я всегда вспоминал, как она воняет.

Как-то одна женщина захотела заняться любовью с ней и ее сестрой. Когда женщина пришла к ним и разделась, с одной из сестер случился припадок истерики. На теле этой женщины было столько волос, что любой мужчина позавидует. Боже мой, как это ужасно!

И когда я встретил Джину, я понял, что она — чудо! Чистая, свежая и сексуальная! То, что надо!

Мы очень подошли друг другу. Мы были просто созданы друг для друга. Ты слышишь меня? Я обязательно должен сказать ей об этом. Я бы продлил свой брак с ней еще на следующие сто лет.

Гарри расплылся в довольной пьяной улыбке.

Подошел официант и поставил на стол их заказ.

Донни с удовольствием принялся за крем-брюле.

Словно морской прибой, шумел вокруг них манхэттенский ресторан. Эти звуки и успокаивали, и защищали их от посторонних ушей.

Двое нарядно одетых мужчин за соседним столом поднялись и собрались уходить. Один из них раздраженно и громко сказал другому:

— Не беспокойся, я никому не позволю совать нос в мои дела.

Гарри и Донни переглянулись.

— Я тоже, — сказал Гарри.

Донни засмеялся и чмокнул его в щеку.

Гарри знал, что делать. Задача была очень простой — сохранить свою семью. И точка.

Донни посмотрел на него. Ему очень хотелось задать Гарри вопрос, который, видимо, давно мучил его. В обычном состоянии он никогда не задал бы его, но сейчас он был достаточно пьян, чтобы решиться на это. Поколебавшись, он спросил:

— Можешь ли ты рассказать мне о Мадлен? Конечно, абсолютно не компрометируя ее. Просто я подумал, что прошло уже много времени. Какая она была?

Как и предполагал Донни, вопрос для Гарри был неожиданным. Он поставил на стол чашечку кофе и посмотрел на Донни. Все его тело обмякло. Гарри понял, что Донни не шутит. Видимо, этот вопрос всегда сидел в глубине души и не давал ему покоя.

— Тогда мы были слишком молоды… Как ты знаешь, она была прекрасно сложена. Я закрывал глаза и ласкал ее тело, и это было чудесно. Оно было нежным и упругим, темпераментным и горячим. Ей нравилось заниматься любовью, но, как мне сейчас кажется, у нас это получалось несколько неуклюже, ведь у нас не было почти никакого опыта. Чаще всего мы устраивались в парке, на заднем сиденье машины. Я даже не видел ее никогда полностью раздетой, до тех пор, пока мы не сбежали. Тогда уже мы занимались любовью дома, в моей старой спальне. Ты знаешь, мне кажется, я слишком боялся ее, чтобы по-настоящему наслаждаться любовью. Черт! Я всегда забываю, что ты никогда не спал с ней. Ты не можешь понять это чувство, а я не могу объяснить его. Я сам никогда не понимал, почему так происходило у меня с ней.

— Не знаю почему, но я никак не мог решиться спросить тебя об этом.

— Теперь тебе стало лучше или хуже?

Донни вздохнул и сделал большой глоток из своего бокала.

— Я думаю, лучше.

— Может быть, мне продолжить тему о запахах и волосатых телах? Еще не поздно…

Донни улыбнулся:

— Нет, нет! Спасибо. Это слишком угнетает. Лучше о другом.

— Да, я забыл тебе сказать вот о чем. Только не смейся! Это будет полезно тебе знать. Во время оргазма она издавала странный звук. Знаешь, что он мне напоминал? Мышиный писк.

— Писк!

— Писк.

— О, Гарри! Мне стало гораздо лучше. Сейчас я с удовольствием вернусь к своей жене. Чистым и успокоенным.

Они внимательно посмотрели друг на друга. Их жены… Они сейчас думали о них.

— Потребуй счет, Гарри. Я пойду к машине.

Дженни Джеймсон лежала на своей антикварной французской кровати, свернувшись калачиком под льняным покрывалом. Окна были открыты настежь, и она могла слышать, как шумит прибой. Она старалась, чтобы ее дыхание совпадало с его ритмом. Мысли не давали ей покоя.

Она долго не ложилась в ожидании звонка Донни. Когда он наконец позвонил, она была уже слишком раздражена, чтобы успокоиться. В том, что он был пьян, нет ничего ужасного. Ему ведь тоже иногда надо расслабиться. Наверное, Гарри тоже это было необходимо, если он напился вместе с ним после очистки зубов. Она рассмеялась, злясь на себя.

«Господи, ну и денек выдался! Соберись, Дженни, давай соберись!» Перед глазами стояла картина, как два полицейских с угрюмыми лицами вели ее мать в наручниках. Ее передернуло. Если бы Джина не была свидетельницей всего произошедшего, то вряд ли могла бы поверить в это. Ее мать наркоманка! Принимала героин! Недолго же она была благовоспитанной алкоголичкой.

Самым невыносимым было смотреть ей в лицо. В ее глазах стояло неописуемое отчаяние и еще что-то… Что? Надменность? Нет. Что-то вызывающее: «Смотрите все на меня. Вот я какая!» Такое впечатление, что она злорадствовала. Как будто она испытывала огромное удовольствие от боли, которую причинила своей дочери. Это был взгляд, ненавидящий ее, Дженни!

«Я совсем не знаю свою мать», — подумала Дженни, разразившись рыданиями. Она пыталась держать себя в руках. Ее трясло.

Легкий ветерок с океана обдувал ее, смягчая боль, убаюкивал. Боль поднималась откуда-то изнутри, и Дженни поняла, что она носила ее всю жизнь. Это не было новостью для нее. Просто раньше она себе не позволяла таких мыслей.

«У меня никогда не было матери», — подумала она, содрогаясь от рыданий, покачиваясь из стороны в сторону, как пластиковая игрушка.

Всю свою жизнь я избегала знать правду об отношениях матери с отцом, правду о себе. Мать никогда не могла защитить меня, направить. Сначала она потеряла дочь, затем… мужа. И вот тогда все и началось: постоянные пьяные скандалы и ссоры.

Дженни всегда была для своих родителей танцующей куклой — маленькая, хрупкая, острая на язык, сующая нос во все дыры, вечно жившая в иллюзиях и не желавшая спокойствия.

Дженни подумала: «Господи, не допусти, чтобы я забросила и забыла своего сына, как они забыли обо мне».

Родители покупали ей все, лишь бы она к ним не приставала и не вникала в истинные отношения в семье.

Ее мать была слабовольным, мягким человеком. Она никогда не била Дженни, не оскорбляла и не надоедала своими нравоучениями. Короче, присутствия своей матери Дженни почти не замечала.

Делорес была всегда полностью поглощена отцом. Это была единственная реальность, существовавшая для нее, но, к сожалению, ей никогда не принадлежавшая. И, очевидно, она для себя решила: «Если он не может быть моим, мне на себя наплевать». Меня было слишком недостаточно, чтобы уберечь ее, спасти. Это мог сделать только отец, который для нее был всем.

Дженни, погруженная в свои мысли, молча продолжала раскачиваться из стороны в сторону. Мелкая дрожь содрогала ее маленькое, хрупкое, как у девочки, тело. Из чувства собственного достоинства и самолюбия она всегда старалась уладить все ссоры в семье. Подобно воробышку, копошащемуся в снегу, собирающему соломинки то тут, то там, она построила маленькое гнездышко из материнской любви и заботы о сыне. Она нуждалась в нем, чтобы быть в состоянии бороться с раздражением и гневом, со злыми «волками», подстерегавшими ее в темноте. Она видела их и знала, что они поджидают ее здесь.

Отец еще не вернулся. Он написал в записке, что уехал на рыбалку, но Дженни этому не верила. Ярость наполняла ее, обжигая сердце.

Мать не желает меня видеть. Она не нуждается во мне. Норман, Джина и я убеждали ее поехать в больницу, но она даже не захотела с нами разговаривать. Ей нужен только отец. Единственное, о чем она попросила меня: «Позови своего отца».

Пусть он заботится обо всем. Мне становится плохо, я просто заболеваю, думая о них. Я ничего не могу исправить, ничего не могу для них сделать. Это их проблемы, это их дела! Полжизни у меня позади, а я еще не жила.

Она была в отчаянии. «Все хорошо, Дженни, — говорила она себе. — Все хорошо, дорогая. Держи себя в руках. Я люблю тебя. Это, может быть, не всегда видно, но это так. Все будет у нас хорошо. Будь благословенна с Донни, Оуэном, Луи, Джиной. Улыбнись. Вот так, отлично. А сейчас иди спать. Быстро спать!»

Заснуть она так и не смогла и продолжала думать.

Теперь она думала о Донни. Он был ее защитой и опорой в этой жизни. Он окружил ее материнской заботой и любовью. Она должна взять себя в руки ради себя и своей семьи. Завтра утром она найдет своего отца, пойдет в больницу и договорится с врачами. Норман уладит все в полиции.

Господи! Полиция! Бред какой-то. Ей до сих пор не верилось в то, что произошло. Ондин в тюрьме! Бедная Изабель! И все это произошло из-за Делорес. Она даже не знала, какое наказание их ждет. К счастью, Норман займется всеми необходимыми бумагами.

Оуэн еще не знает правды. Он понимал, что происходит что-то странное и даже жуткое, и настаивал, чтобы она ему все рассказала, как есть.

«Бабушка больна. И мы должны положить ее в больницу».

Для Оуэна этого оказалось недостаточно: «Какая больница? Чем она больна? Где Биг Бен? Где Ондин?»

Луи стоял рядом. Глаза его были большие и круглые, как тарелки. Он держал Оуэна за руку.

«Господи! Сколько боли причинила ее мать отцу!»

Она тяжело вздохнула. Все выглядело так безобразно.

«Я знаю, что она больна. Но… черт возьми! Я ненавижу ее! Я хочу, чтобы она умерла!» — яростно воскликнула она.

Дженни задыхалась, ее силы были на пределе.

Через минуту, испугавшись, что Господь выполнит ее желание, она горячо прошептала: «Господи! Забудь обо всем, что я сказала. Меня здесь не было, и я никогда этого не говорила. На самом деле мать хотела удрать, скрыться от проблем и смерть казалась ей единственным способом избавиться от них».

Она должна Оуэну рассказать правду. Как-то очень осторожно, может быть, исподволь, но рассказать. А потом они поговорят с Донни, как им отсюда уехать. Да, они должны отсюда уехать. Им надо найти другое место для летнего отдыха. А Луи? Она хотела взять его с собой. Но это будет очень трудно сделать.

Вдруг она резко опустила ноги с кровати и села. «О Господи! Я совсем забыла о торжественном вечере. Шестидесятилетие Биг Бена в субботу вечером. Приглашено триста человек!»

Это уж слишком. Итак, они назначили эту проклятую чертову вечеринку. «Какое дурацкое положение! Прекрасный конец прекрасному семейству!»

Дженни повернулась. Легкий озноб пробежал по спине. К тому же она пригласила на вечеринку и Мэтч с ее приятелем… «А, гори все ярким пламенем! Она столько месяцев готовилась к этому дню рождения, что имела право пригласить на него, кого хотела!»

Дженни свернулась калачиком и, наконец, крепко уснула.

ГЛАВА 6

«С необычным предупреждением выступили врачи. В качестве примера они привели случай с мужчиной, который делал инъекции кокаина в мочеиспускательный канал, тем самым усиливая сексуальное наслаждение. В результате он заболел гангреной и лишился обеих ног, девяти пальцев на руках и пениса».

«Полезный совет дает эксперт Мари Элен Пинкэм. Если вы хотите быстро привести волосы в порядок, и у вас нет под рукой специальных средств, используйте в качестве щипцов для волос горячую электрическую лампочку».

«Это не так-то легко сделать, Мари Элен, если у тебя нет на руках девяти пальцев», — подумала Джина, вырезая из газеты эти заметки и складывая их в папку. У нее была мечта когда-нибудь издать книгу забавных и нелепых сообщений, появляющихся в прессе. Она взглянула на часы. Пятнадцать минут восьмого. Джина достала ручку, блокнот и попробовала сосредоточиться на статье, которую задумала написать.

Джина сидела за столиком в кафе «Сода Шек», которое ей очень нравилось. В девять часов она должна была встретиться здесь с Дженни, но та любила опаздывать, поэтому Джина рассчитывала на девять тридцать. Времени достаточно, можно немного поработать. Она попыталась сосредоточиться. Шум в кафе не мешал ей. Люди заходили и выходили, мимо проносились обрывки фраз.

Больше всего она любила приезжать сюда ранним утром. В это время здесь была самая разнообразная публика. Многие заглядывали сюда по дороге на работу, чтобы выпить чашечку кофе. Некоторые возвращались после работы — рабочие ночной смены, полицейские, пожарники. У стойки всегда собирались подрядчики и строительные рабочие. Заходили сюда и рыбаки. Старожилов всегда можно было отличить от приезжих. Они молча приветствовали друг друга, понимали все с полуслова. Здесь существовали неписаные правила поведения, и их нарушителю приходилось дорого платить за свою неосведомленность. Его просто переставали замечать. Джина знала свое место — она причислялась к летней публике. Местные относились к ним, как к оккупантам.

Неожиданно появился Джек Рид — высокий, симпатичный, пожалуй, самый преуспевающий подрядчик на Южном побережье. Он подошел к стойке и сказал:

— Чашечку коричневой воды, Милли.

Джина заволновалась. Джек взял свой кофе и направился к столикам. По дороге он заметил ее.

— Как дела, миссис Харт?

Он никогда не называл ее Джиной, несмотря на то, что когда-то неделями жил у них в доме в Свемпе. Когда он так обращался к ней, она чувствовала себя старой и неинтересной.

— Прекрасно, Джек. А как ты?

— Хорошо. Некоторые говорят, что здесь стало суетно и неуютно из-за уолл-стритской публики. Но так говорят уже не первый год. Во всяком случае, мне так не кажется.

Он стоял, возвышаясь над ней, и прихлебывая свой кофе.

— Я слышал про миссис Коуэн. Передайте, пожалуйста, мистеру Коуэну, если я смогу чем-нибудь помочь ему, пускай позвонит.

Джина онемела. Джек Рид улыбнулся и стал прощаться.

— Передайте Гарри привет от меня.

«Хм. Его он называет просто Гарри, а меня миссис Харт». Ей показалось, что она что-то упустила из виду. Но что, не могла понять.

«Как Джек Рид узнал о миссис Коуэн? Ведь это произошло совсем недавно. Хотя чему тут удивляться? Конечно, он в курсе. Он живет у Джимми Вэлли и общается с половиной Южного Хамптона. Господи! Стоит произойти чему-то, как уже весь город знает. Здесь ничего невозможно сохранить в тайне. Бедная Дженни! Кто знает, что за этим последует?»

Появилось двое хорошо сохранившихся немолодых мужчин в мокрых от пота спортивных костюмах. Они устроились недалеко от Джины. Она машинально поправила волосы. «Да, привычки не умирают, — подумала она, и ей почему-то стало стыдно. — Неужели это и ее удел — стать одной из тех стареющих женщин, которые отчаянно цепляются за уходящую молодость, одной из кандидаток на «хирургическое восстановление», как беззастенчиво рекламируют себя эти мясники из института пластический хирургии».

Все это сплошь и рядом происходило вокруг нее. Подруги и знакомые куда-то пропадали на несколько недель, чтобы потом неожиданно появиться с заметно измененными контурами лица, глаз, подбородка или груди. Кого они обманывали? Джина ненавидела и боялась этого.

«Она никогда не решится на это, принимая во внимание ее панический страх перед тем, как кто-то, неважно, врач или грабитель, приближается к ее лицу с ножом. Или чем там они пользуются при операциях на лицо? Вспомнила. Кислотой. С помощью кислоты они слой за слоем сжигают на лице старую кожу, и оно становится блестящим и неестественным. Господи! Никогда в жизни не решусь на это. А что, если все ее знакомые сделают это? Тогда они все будут выглядеть моложе… Сможет ли она вынести это? Трудно сказать».

Это все являлось составной частью статьи, которую Джина собиралась написать. Что-то вроде постфеминистского трактата. Женщины и их иллюзии. Как случилось, что она и многие другие женщины поймались на удочку этого феминистского мифа, который якобы превратит всех женщин в друзей. Она хотела на примере собственной жизни не только сравняться в правах с мужчиной, но даже стать выше их, стать неким божеством. И это оказалось абсолютным безумием. В итоге допустила столько ошибок в своих суждениях, и пришлось испытать столько переживаний, связанных с предательством и изменой — особенно в последние десять лет. Для Джины было чрезвычайно важно понять личный мир каждой женщины, с которой она общалась. Она считала, что женщины должны строить свои отношения на абсолютном доверии и любви друг к другу, полностью исключив между собой конкуренцию, зависть, ревность, и исправить собственные пороки. И тогда ни одна женщина больше не польстится на чужого мужа, не будет завидовать положению другой женщины или форме ее груди. Какой ерундой все это оказалось!

Но тогда все выглядело по-другому. Она поменяла всех своих докторов, адвокатов и агентов. Женщины, везде только женщины. И что же? Как оказалось, кроме вреда, это ничего не принесло. Откровения «сестер», посвящения в личные дела и проблемы, бесконечные рассуждения о женском вопросе (сейчас она прекрасно понимала, что зачастую они вовсе не были откровенными) вылились в то, что она перестала отличать одну жизнь от другой. Все смешалось, и иногда ей казалось, что она живет среди похожих друг на друга чужаков. То, что происходило с ней, иногда представлялось как происходящее с другой женщиной.

Таким образом, она стала подругой всем женщинам и никому в частности, в том числе и себе. Только потом она поняла, что от этого в первую очередь страдает ее семья — муж и сын.

Потом наступил период возвращения утраченного, восстановления нормального порядка вещей. Она поняла, что среди всех ее «подруг» настоящим товарищем оставалась только Дженни. Она не любила раскрывать душу, обсуждать интимные подробности своей жизни. Джина тоже старалась в разговорах с ней не затрагивать этих тем. Она верила, что женщины сейчас значительно лучше, чем были когда-то. Некоторые из них были скверные бабы, некоторые ревнивые, другие просто ведьмы, но все-таки большинство женщин прекрасны. И чтобы остаться такими, они не должны жить в Нью-Йорке — городе всех мирских пороков.

Вся жизнь в какой-то сплошной мешанине утомительных дискуссий, запугиваний, страхов, убегания от действительности. В итоге — сплошные потери. Она ощущала себя подобно старику старьевщику, который бродил по берегу Джерси, роясь в мусоре и пытаясь найти деньги в песке. Так и она всю жизнь искала правду о себе и о своих ровесницах…

Джина записала несколько предложений: «Многие женщины до сих пор витают в девических фантазиях по поводу существования женской дружбы. Это часто мешает нам, женщинам, воспринимать мужчин как лучших друзей и союзников. Самые мучительные и болезненные измены, предательства в моей жизни были связаны с женщинами, а не с мужчинами. Начало им положила моя мать.

Что такое дружба? Сколько людей испытало настоящую глубокую взаимную дружбу! Сколько мы знаем жизненных ситуаций, когда женщина, оставшись без мужа, начинает собирать все свои жизненные силы, чтобы противостоять унижению надвигающейся старости и одиночеству! Умирает мужчина, и становится еще одной одинокой женщиной больше.

Отчаявшиеся и одинокие женщины льнут ко мне в ожидании помощи. Мы вместе превращаемся как бы в насос, высасывающий нескончаемое горючее жизни. Это становится нашим смыслом жизни. Я и подобные мне все-таки живем под Божьим благословением. У нас есть мужья, дети, хорошая работа, добропорядочная жизнь. И мы остаемся в вечном долгу перед менее удачливыми и менее счастливыми женщинами. Наши сестры. И что было всегда очевидно, так это то, что отношения женщины благополучной в жизни — и наоборот — никогда не отличались взаимной благодарностью и поддержкой. Это всегда были отношения, когда кто-то отдавал, а кто-то брал. В этих отношениях мы часто ведомы нашей виной перед несчастными более, чем нашим сердцем. Мы всегда в долгу друг у друга. И чаще всего взамен мы получаем презрение или полное непонимание.

Я постаралась очистить и ограничить свои дружеские отношения с женщинами. Прежде всего от постоянных ловушек. Сейчас я точно знаю, почему в моей жизни есть тот или иной человек, и его место в своей жизни. «Лучше один кашемировый свитер, чем куча дешевого барахла», всегда говорила моя мать. Что я поняла в этой жизни, так это то, что всегда был кто-то рядом, кто во мне нуждался, и всегда я была рядом тоже с кем-то, но никогда не было того, в ком я действительно нуждалась».

Джина вздохнула. «Господи, что она пишет? Устроила какой-то самосуд». Она отпила кофе и откусила сэндвич. Она вслушалась в слова мужчины, стоявшего позади: «И вот я говорю ему, что у меня никогда больше не будет кошек. У меня больше не будет этой квартиры и никогда больше не будет этой жены!»

Джина посмотрела на свои часы: девять тридцать. Невероятно! Как быстро пролетело время. В кафе ей всегда легче работалось. Здесь никто ее не видел и никто не мешал.

В этом кафе часто появлялись знаменитости. Однажды сюда заглянул Курт Воннегут, как-то зашли купить газеты Марти Стюарт со своим зятем. Он был товарищем Донни по теннису. Однажды, в прошлом году, покупали своей дочке мороженое Кристи Бринкли и Билли Джоэл. В принципе Хамптон был очень похож на сотни других приморских городков, но близость от Нью-Йорка сделала это место фешенебельным. Здесь многое изменилось с тех пор, как они с Гарри впервые приехали сюда. Сейчас город был полон снобизма и предрассудков.

В кафе вошли две привлекательные блондинки — высокие и загорелые. По всему было видно, что они возвращаются с тренировки. Джина узнала их, потому что видела их фотографии на страницах местной газеты. Обе были в разводе. Их бывшие мужья — один отчаянный журналист, другой актер — были личностями известными. Джина стала наблюдать за ними, стараясь делать это незаметно. Они прошли к стойке, кивками приветствуя знакомых. Джина видела много таких женщин, щеголявших остатками былого величия. Они всегда вели себя с такой назойливостью, как будто действительно делали что-то очень серьезное и интересное. Даже когда они просто входили в комнату. Такое поведение являлось своеобразной защитой, позой. Мысль о том, что они оказались выброшенными за борт жизни, приводила их в отчаяние, и они любой ценой пытались сохранить иллюзию принадлежности, неразрывной связи с тем, что называется обществом. Джина принялась быстро записывать в блокнот свою мысль.

Через некоторое время она отложила ручку и задумалась. «Уже наступили девяностые годы. Век подходит к концу. Женщины и девяностые годы. Боже мой! Что будет дальше? Это невозможно. Век кончается, и вместе с ним подходит к концу их молодость, оставляя позади ложные надежды и несбыточные мечты».

Джина вздохнула. Ее кофе давно уже остыл. Она посмотрела в сторону стойки бара, пытаясь поймать взгляд Милли, и увидела молодого человека в шортах, который показался ей очень знакомым. Он наклонился над столиком с газетами и внимательно их разглядывал. Кто он? Может, это один из приятелей Джереми? Джина разглядела еще двоих, подошедших к нему. Это были Френки Кэрш и Фритци. О, черт! Джина опустила глаза на исписанные листки блокнота в надежде, что они пройдут мимо и не заметят ее. Она совсем не хотела с ними встречаться. До сих пор она не успела поговорить с Гарри. Нет. Ей сейчас совсем не до них, и она не хочет сейчас обо всем этом думать.

— Джина? Это ты?

Черт! Джина подняла взгляд и выдавила из себя улыбку удивления. Фритци была одета как обычно, во все белое. На лице не было никакой косметики. Без нее она выглядела даже лучше.

— О, привет! Привет, Френки! Рада вас видеть.

Джине показалось, что Фритци как-то странно на нее смотрит.

Молодой человек, показавшийся Джине очень знакомым, направился в их сторону, неся в руках пачку газет. Она подумала, что он пройдет мимо, но он подошел к ним и остановился рядом с Фритци.

Сейчас он находился достаточно близко, чтобы Джина могла хорошенько его разглядеть. Внезапно волнение перехватило ей горло. В какой-то миг ей показалось, что она перенеслась в прошлое. Гарри. Это был Гарри. Такой, каким она его увидела много лет назад при их первой встрече. Что происходит?

Фритци продолжала смотреть на нее странным взглядом, в котором сейчас читалось недоумение и замешательство.

— Я не думаю, что вы знакомы с моим сыном, Аароном.

Джина словно онемела. Все молча стояли вокруг нее. Лицо молодого человека было непроницаемым. Джина не могла пошевелиться. Сын Гарри! Ей никто ничего не говорил об этом. Она не могла дышать. Ее словно парализовало: она не могла ничего ни сказать, ни сделать. Злясь на себя, она с мольбой посмотрела на Фритци.

Фритци подалась вперед и быстро наклонилась к ней.

— О, Господи! Он ничего не говорил вам? Мне очень жаль, что так получилось. Это ужасное недоразумение. Пожалуйста, простите нас.

Джина закрыла глаза. «Бога ради, кто-нибудь, помогите мне!» — стучало у нее в голове.

— Привет, ребята!

К ним подошла Дженни с пакетом в руке. Все с облегчением перевели на нее взгляд. Она появилась как раз вовремя. Дженни посмотрела на Джину, потом на хмурого молодого человека, потом еще раз взглянула на Джину и на него. Наконец, она все поняла.

— Извините за вторжение, но нам надо ехать. Мы и так уже опаздываем. Давай, Джин, собирайся быстрее.

Джина, словно во сне, стала собирать блокноты и газеты, лежащие на столе.

— До свидания! — Дженни, улыбаясь, помахала всем рукой и, поддерживая Джину за локоть, увлекла ее за собой к машине.

Июль, 2-е

Итак, я снова пишу. Несколько недель прошли без особых событий (если не считать Кенни). Но сейчас происходит что-то непонятное.

Вначале о хорошем. Я узнала много нового о людях. Дома я мало общалась с людьми, не пытаясь даже понять их.

Сегодня здесь будет большой праздник в честь юбилея Биг Бена. Около тридцати человек сейчас суетятся в доме, готовясь к вечернему приему, а мы с Луи и Оуэном пошли на пляж.

В жизни не видела таких приготовлений! Во дворе натягивают навесы, рядом с бассейном готовят настил для танцев и площадку для оркестра. Настоящего оркестра! Вокруг бесчисленное множество цветов и деревьев в кадках. Все это так красиво и грандиозно, что можно с ума сойти. Я еще никогда не бывала не таких приемах… Остальное, к сожалению, далеко не так празднично.

Во-первых, в прошлый понедельник миссис Коуэн и Ондин куда-то уехали и с тех пор не возвращались. Кто-то позвонил Дженни, и она, быстро собравшись, уехала. Вернулась она очень поздно и сказала нам, что у миссис Коуэн был приступ астмы и ее положили в больницу. Тем не менее Ондин, который уехал с ней, тоже не вернулся. Изабель плакала на кухне, а Дженни всю неделю не снимала темные очки. Оуэн и Луи очень расстроены, а Биг Бен, который был на рыбалке в тот день, выглядит чрезвычайно подавленным. Он даже перестал шутить и играть с Луи, что само по себе очень странно. Не думаю, что у миссис Коуэн был приступ астмы. Оуэн не желает говорить на эту тему (во всяком случае со мной), но я чувствую, что он тоже сомневается.

К тому же доктор Джеймсон не звонил целых два дня! Дженни ужасно взвинчена. Обычно они каждые десять минут звонят друг другу, но эти два дня они никак не могли связаться по телефону. Не знаю, что и думать.

Я чувствую, что-то случилось, но ничем не могу им помочь. Как-то я была на кухне, а Дженни разговаривала в патио по телефону. Дверь была открыта, и я слышала ее разговор с секретарем Донни. Я поняла, что Донни срочно вызвали в Вашингтон на консультацию. Домой он должен был вернуться еще вчера, а его еще нет. Миссис Коуэн приедет с минуты на минуту. Господи, сколько неприятностей сразу!

Потом приехали Джина, Джереми и Артуро. Как я ненавижу эту собаку! Несколько раз звонил Гарри, но Джина не хочет с ним разговаривать и тоже не снимает темные очки. Обе подруги все время уединяются и о чем-то беседуют. Хотела бы я знать, что происходит, но нам — мне и детям — никто ничего не говорит. Конечно, я не член их семьи, но они все стали мне как родные, и я очень за них беспокоюсь.

Вчера я была дома и рассказала обо всем маме. К моему удивлению, она разрыдалась и, ничего не сказав, заперлась у себя в комнате. Странно! У нее никогда не было от меня секретов! Может быть, кто-то обидел ее?

Луи тоже чувствует, что происходит что-то неладное, и очень нервничает. Прошлой ночью он пришел ко мне и попросил разрешения спать в моей комнате. Когда он чем-то встревожен, он всегда спит у Оуэна, но сейчас там Джереми, и он решил прийти ко мне. Иногда мне кажется, ему просто не хватает материнской заботы и ласки.

В общем настроение у всех далеко не праздничное. Интересно, как пройдет сегодняшний вечер? Здесь соберутся гости со всего мира. Моя мама будет просто в восторге. Еще бы! Толпа газетных репортеров у входа, личная охрана и многое другое. Настоящий светский раут!

Ни один из приглашенных на торжество никогда не заподозрил бы, что у Коуэнов неприятности. Все члены семьи, встречающие гостей у ярко освещенного портала, выглядели безупречно. Они излучали гостеприимство и безмятежное спокойствие.

Хозяин дома и виновник торжества Биг Бен в белом смокинге с достоинством и неподдельным радушием приветствовал своих гостей. Кто только не был сегодня здесь: его приятели, с кем он вместе рыбачил; дилеры, занимающиеся искусством; представители городских властей, дипломаты, бывшие послы, кинозвезды, звезды рока и даже сам Джеральд Форд.

Рядом с ним в роскошном голубом платье, украшенная бриллиантами стояла его жена Делорес. Она спокойно улыбалась и приветливо смотрела на гостей ясными голубыми глазами. Тут же находился зять Бит Бена, доктор Дональд Джеймсон, высокий и элегантный. Он недавно вернулся из Вашингтона. Рядом с ним в вечернем платье стояла его жена и обожаемая дочь Бена Коуэна Дженни. Ее глубокие карие глаза сияли. Волосы Дженни украшали летние яркие цветы. Дети — Оуэн и Луи — выглядели очень торжественно в своих вечерних костюмах с розой в петлицах. Одним словом, сияющее благополучное семейство.

Гости были повсюду. Они бродили с хрустальными бокалами, наполненными французским шампанским, с почтительным любопытством и нахальством осматривая каждый уголок, каждое укромное местечко владений Биг Бена. Они прохаживались по галерее, где была выставлена его частная коллекция живописи и фамильные фотографии, заглядывали в спальни, кабинеты и даже в туалеты; разглядывали интерьер с тем, чтобы выяснить, как живут люди, подобные Бену Коуэну.

Вечер выдался жарким и безветреным. Расставленные повсюду свечи горели ровно и ярко.

Женщины в вечерних экстравагантных туалетах, для которых подобные приемы являлись привычной частью существования, танцевали, делая вид, что не замечают восхищенных взглядов мужчин. Было много шуток, неподдельного веселья. Все развлекались от души. Замечательный праздник в честь замечательного человека!

Дженни великолепно справлялась со своими обязанностями. На огромном щите, расположенном рядом с подмостками оркестра, были скомпонованы большие фотографии, освещающие разные сцены из жизни Бена Коуэна. Вот Бен на рыбалке вместе с Линдоном Джонсоном. Бен с Ллойдом Райтом. Бен читает лекции по архитектуре студентам Колумбийского университета. А вот Бен участвует в погрузке контейнеров с продуктами в свой самолет во время первого благотворительного вояжа в Судан. На другой фотографии Бен держит на своих мускулистых руках двух маленьких сирот. Существовала целая серия фотографий, где Бен изображен с мэрами половины городов Соединенных Штатов. А вот Бен с Картером, Рейганом, Бушем. Бен со своей семьей в разные годы совместной жизни. Бен охотится, читает, работает в Обществе спасения детей, бьется за спасение Южного побережья. Бен — настоящий мужчина! Пускай все завидуют!

Этот вечер был выдержан в богатом и весьма традиционном стиле. Своего рода личная одиссея Биг Бена. Коуэны отличались в целом достаточно либеральным нравом и вместе с тем, в отношение личных связей они были всегда консервативны. Поэтому это торжество было похоже своей помпезностью на пир во время чумы. Этот бессмысленно роскошный вечер был частью и выражением сверхбогатства.

Надо сказать Коуэны редко устраивали подобные вечера. Вот только свадьба Дженни, еврейский ритуал посвящения мальчика Оуэна и это шестидесятилетие Биг Бена. Делорес всячески избегала даже упоминать о своих днях рождения и юбилеях. Центром внимания всегда был Биг Бен. Это был их молчаливый семейный договор, который существовал уже многие годы. И сегодняшний великолепный вечер был, как всегда, посвящен ему. И Бену нравилось это. Может быть, потому, что предчувствие говорило ему, что этот праздник будет последним.

К концу праздника Дженни вдруг поняла, что в ее жизни очень многое изменилось. Всю эту неделю она посвятила Джине и своей матери. И если Донни Джеймсон, ее муж, решил именно на этой неделе бросить ее, что было бы первым крутым поворотом в их супружеской жизни, то он правильно выбрал время. Момент был подходящий. У нее совершенно не было времени обдумать, куда он пропал. Вот уже два дня она не знала, где он. Донни не оставил даже номер телефона.

Сегодня в четыре часа дня отец поехал в больницу, чтобы забрать мать домой. После обеда, наконец, позвонил ее муж и сказал, что срочно должен вылететь в Вашингтон. Донни появился в доме как раз за несколько минут до прихода первых гостей. Выглядел он прекрасно. «Невероятно! Как он успел?!»

Ее родители вернулись из больницы в мрачном настроении, но оба держали себя в руках. Дженни помогла матери приготовиться к вечернему приему: выбрать платье, прическу, обувь. «Как ни странно, — отметила про себя Дженни, — но мать выглядела лучше, чем когда-либо». Казалось, у нее ясная голова. Очевидно лечение подействовало. В последнее время она пила только минеральную воду. Все это напоминало Дженни цирк, где в центре арены сидит лев, окруженный укротителями, готовыми в любой момент к действию. Она должна была выполнить сегодня все свои обязанности, отдать дань родителям. Затем она сможет спокойно сесть и приняться за огромный кусок шоколадного торта, который, пожалуй, съесть одному человеку не под силу.

Донни сидел с ней за одним столом, разговаривая с Оуэном и Луи. Сегодня он отвечал за фейерверк и следил за тем, чтобы все было в порядке. Гарри помогал ему, но все время дергался и нервничал. Джина устроила ему веселый вечерок. Выглядела она неотразимо, танцевала и флиртовала со всеми мужчинами. Гарри мучился ревностью и занимался только тем, что охотился за ней. Бедный Гарри!

Гарри понимал, что совершил большую ошибку, убежав тогда с Донни, вместо того, чтобы прийти домой и все рассказать. А теперь Джина заставила своего мужа бегать за ней весь вечер, вымаливая у нее прощения.

«Может быть, ей попробовать пофлиртовать с Донни? — Дженни посмотрела на него. — Нет, это уж слишком. Он выглядел таким уставшим… Не сейчас.»

— Эй, Дженни, о чем задумалась? Можно присоединиться к вам?

Дженни обернулась и увидела Мэтч, Рикки Боско, Катарину и Джоя Риверс. Глаза всех присутствующих на террасе с интересом следили за ними. На Мэтч было платье из ярко-красного сатина, длинное, облегающее тело. В ушах у нее висели большие красные серьги. Высоко уложенные волосы мягко обрамляли белоснежное лицо. Катарина Риверс, стоявшая рядом, выглядела по сравнению с ней достаточно тускло. Дженни была рада этому.

Кловис О'Малли сидела одна за маленьким столиком сбоку площадки, устроенной для танцев. Она пила виски с содовой и наблюдала за дочерью, которая танцевала со своим первым в жизни парнем.

Чайна отвлекла ее мысли от Бена. Она вспомнила свою дочь на ее пятилетнем дне рождении, одетую, как Золушка на балу у принца.

Она никогда бы сюда не пришла, если бы не Чайна. Она с таким нетерпением ждала этого вечера. Так нервничала и была так возбуждена… И ее можно было понять — ей предстояло первый раз в жизни войти в такой недоступный, элитный мир.

Если быть до конца честной, то и ей самой очень хотелось прийти сюда. Все вокруг было частью его, Бена, а о том, как он живет, она знала слишком мало. Поэтому ей было интересно увидеть его мир. Их совместная жизнь, если ее можно так назвать, всегда проходила в ее маленьком коттедже, в основном в постели. Они не могли нигде показаться вместе, хотя оба жили в Хамптоне уже очень давно и знали все и всех вокруг.

«Пять лет вместе. — Она вздохнула. — Господи, пять лет! Я, наверное, ненормальная». Она посмотрела на него. Красивый, жизнелюбивый, он сейчас ходил от стола к столу, приветствуя гостей, с таким видом, как если бы был главой государства.

Чайна кружилась в танце. Она так прелестна! Ее загорелое лицо покрывал румянец. Она была возбуждена всем происходящим. Кенни прижал ее и поцеловал в губы. Поцелуй был далеко не дружеский, а страстный и неприкрытый. Она ответила ему тем же. Кловис стало не по себе. Ее охватила тревога. Кенни ужасно напоминал отца Чайны. Дело было даже не в его внешности, а в неотразимом обаянии, которое он излучал.

«О, Господи, моя дочь совершает ту же ошибку, что и я когда-то. И самое ужасное, что я не могу остановить ее. — Она сделала большой глоток виски. — Я даже не могу рассказать ей правду о своих отношениях с Беном. После стольких лет обмана она не поверит мне. Я не могу ей рассказать и правду об отце, трагически погибшем десять лет назад. Он был слабовольным человеком. Нищета, пьянство и женщины погубили его».

Она вспомнила себя, стоящую рядом с пожарником и полицейским, когда те пытались вытащить из горящей машины ее мужа с любовницей. Можно ли рассказать об этом дочери?!

Единственное, чего она хотела, так это защитить своего ребенка. Но сейчас, видя как Чайна чувственно покачивалась и кружилась с Кенни в танце, она поняла, что проиграла. Чему быть, того не миновать. Интересно, что имел в виду Бен, когда сказал, что у Чайны хватит здравого смысла справиться с этим?

С тех пор как арестовали Делорес, они с Беном не встречались. Может, это и к лучшему. Если это конец, она позволит ему уйти и постарается устроить свою жизнь.

От этих мыслей ей стало совсем плохо. Его дела с недвижимостью не давали ей покоя. «Может быть, он рассказал Делорес о своих махинациях и поэтому ее арестовали?» Но она ни в чем не замешана.

Бен танцевал с Делорес. Кловис смотрела на них с завистью. Они танцевали, как танцуют мужчина и женщина, прожившие вместе очень долго. В их движениях было умиротворение и внимание к друг другу.

До встречи с Беном Кловис обожала семью Коуэнов. Но сейчас ее сердце разрывали противоречивые чувства. Она знала, что любовь Делорес к мужу не была взаимной, и ей хотелось утешить несчастную женщину, каким бы абсурдом это ни казалось. С другой стороны, Кловис хотела причинить ей боль. Эти мысли и желания унижали ее. Она с трудом заставила себя больше не думать об этой семье.

— Разрешите пригласить вас на танец?

Она обернулась. Перед ней стоял улыбающийся Бен. На глаза у нее навернулись слезы. Это было так неожиданно.

— Ты думаешь, это будет выглядеть нормально?

— Давай же, красавица, пусть они себя сожрут от злости. Я уже перетанцевал ради приличия со всеми этими самками. Вставай же!

Кловис отпила виски для храбрости и позволила ему провести себя на площадку для танцев, где кружилась ее дочь. Увидев ее, Чайна радостно улыбнулась — мать тоже стала частью волшебной страны, доступ в которую открылся ей сегодня.

— Джина! Джина! Ради всех святых! Ты доведешь меня до инфаркта! Хватит. Остановись! — Гарри, наконец, смог перехватить ее по дороге в женскую туалетную комнату и теперь увлекал ее вниз, по аллее, к берегу океана.

Они быстро прошли мимо дюн, миновали табличку, предупреждающую о том, что это частное владение, и вышли на пляж. Оба тяжело дышали от быстрой ходьбы, и некоторое время никто из них не мог произнести ни слова. Джина опустилась на песок, Гарри устроился рядом. Не дожидаясь, пока дыхание восстановится, он заговорил, судорожно глотая ртом воздух.

— Господи! Ты ведешь себя, как упрямая девчонка. Я… дай же мне, наконец, высказаться. Я хочу сказать… я ничего не знал и ничего не собирался от тебя скрывать. Никогда! Все произошло так неожиданно. Я имею в виду этого парня, который похож на меня. Это напоминает мне дурацкий фантастический фильм. Ты знаешь, что я имею в виду: тело сына, мозг отца и так далее… Я чувствую себя просто ублюдком, после того, как узнал, что она солгала мне и все-таки оставила ребенка. Она никогда ничего мне не говорила. Я… я… я не знаю…

Джина промокнула носовым платком капельки пота на лице.

— Гарри! Заткнись! Пожалуйста, замолчи! Если ты будешь и дальше продолжать стучать себя в грудь, тебе придется обратиться к хирургу. Пожалуйста, хватит, пощади меня.

Гарри замер. Он знал ее достаточно хорошо, чтобы понять — такими разговорами он ничего не добьется. Он проглотил комок в горле. Страх, что он не в состоянии вернуть ее, что он теряет ее, вновь охватил его.

Джина с болью и злостью в глазах посмотрела на него.

— Я наконец, поняла, кем ты являлся все это время, Гарри. До меня это все-таки дошло. Хочешь знать?! Хорошо, я скажу. В двух словах. Гарри Харт — ты кусок дерьма в самом центре мироздания.

«Это хорошо, — подумал Гарри, — она начинает верить мне». Он улыбнулся и посмотрел на нее.

— Не смей так улыбаться.

— Как так?

— Ты знаешь как. Как негодный мальчишка, который залез пальцами в арахисовое масло. И какого черта я влезла в эту идиотскую путаницу с тобой?

— Путаницу со мной? Ты имеешь в виду шестнадцать лет нашего брака?

Джина тяжело вздохнула.

— Ты знаешь, Гарри, единственное, что помогло мне справиться с мыслью о том, что я больше не смогу иметь детей, был ты. У меня был ты, и мне этого было достаточно. Но сейчас… я тебе не верю. Я очень устала… Мне нужны спокойствие и уверенность в партнере. Ты знаешь, я очень люблю Донни и никогда не мешала вашей дружбе. Но мне кажется, ты в первую очередь должен был прийти ко мне. Только мы сами можем найти выход, и никто за нас это не сделает. Вот что ранит меня больше всего.

Пожалуй, впервые в жизни Гарри Харту нечего было ответить. Он опустил голову и заплакал.

— Джина. Я так тебя люблю. Я не могу тебя потерять! Прошу тебя, не бросай меня. Я совершил ужасную ошибку. Я понял это. Но я хочу все исправить. Пожалуйста, помоги мне. Я в долгу перед этим мальчиком. Так же, как и перед Джереми. Господи! У него есть брат! Джина, пожалуйста, дай мне шанс. Прошу тебя, вернись ко мне. Ты так мне нужна!

Джина смотрела на него, чувствуя как от ее решимости не остается и следа. Она наклонилась и погладила его по лысеющей загорелой голове.

— Мне нужно было усыновить тебя, Гарри Харт.

Гарри поднял голову, посмотрел на нее и улыбнулся. Слезы текли по его щекам. Он знал, что прощен — она все еще любит его. Джина протянула ему свой платок, и он высморкался.

Она поднялась и стряхнула с одежды приставший песок.

— Пошли назад. Дженни нуждается в нашей моральной поддержке. Мы лучше поговорим завтра.

Гарри хотел сказать, что завтра бейсбол, но решил промолчать. Скорее всего, завтра он не пойдет на игру. Есть дела поважнее. Донни тоже, наверное, завтра будет не до игры.

Гарри поднялся вслед за Джиной и, улыбаясь, сказал:

— Кусок дерьма в самом центре мироздания… Не так уж и плохо. Во всяком случае, не из старого репертуара.

Джина, которая шла впереди, обернулась и, увидев его заискивающее выражение лица и поспешность, с которой он догонял ее, засмеялась.

— Мне кажется, ты был одним из тех детей, которые плачут после того, как наделают в штаны.

Вдруг она замолчала и прислушалась. До них донесся чей-то стон. Потом кто-то вскрикнул и снова застонал. Они замерли на месте, прислушиваясь.

— Шшшшш! — Джина прикрыла рукой рот Гарри. — Что это было?

Она посмотрела ему в глаза.

Гарри пожал плечами.

Снова легкий вскрик, потом нежный стон.

Джина опять посмотрела на Гарри круглыми глазами.

— Может, кого-то ранили?

Гарри засмеялся.

— Ты достаточно долго замужем. Прислушайся хорошенько.

Они пригнулись. Раздались громкие вздохи и учащенное дыхание кого-то, кого они не могли разглядеть.

— Это называется совокуплением, моя юная невеста. Вспомнила? Мы тоже иногда занимаемся этим.

— Ты не ошибаешься?

— Давай пойдем и спросим у них.

— Шшш!

Присмотревшись, они разглядели две трудноразличимые тени у лестницы, ведущей наверх, к дому Коуэнов. Мужчина стоял, прижимая женщину, обхватившую его талию ногами, к стенке лестницы. У Хартов не было никакой возможности подняться по ступеням и остаться незамеченными.

— Ты видишь, кто это? — прошептала Джина.

— Нет. Но им явно меньше сорока, во всяком случае — ему. Ни один мужчина, которому за сорок, не рискнул бы на такую позу без страха повредить поясницу.

— Они могут заметить нас, — сказала Джина и опустилась на песок.

Гарри последовал ее примеру.

— Отлично. Пляжная порнография. За разговорами мы пропустили самое интересное.

Они сидели на песке. Вокруг было спокойно и тихо, только звуки секса нарушали тишину. Они становились то громче, то тише. Как шум прибоя, который то наплывал, то затихал.

— О, Господи! Бери же меня, бери!

Джина чувствовала себя смущенной. В ней и самой неожиданно начинало просыпаться желание. Гарри прикоснулся к ее ноге.

— Я знаю тебя, распутную девчонку. Хочешь, присоединимся к ним?

— Прекрати, будь серьезным.

Звуки стали сильнее.

— Оооо. Сильнее! Сильнее! Оооо! Все! Кончаю!

Джина почувствовала, как откуда-то из живота начинает подниматься и душить ее смех. Она зажала рот обеими руками и уткнулась головой в колени Гарри.

— Что это с вами, мисс?! Я не мог предполагать, что это вызовет у вас интерес, — подколол ее Гарри, пытаясь скрыть собственное возбуждение.

— Ааааа! Ооооо!

Наконец, наступила тишина. Джина подняла голову. Тушь на ее глазах потекла и расползлась по щекам.

— Черт. Я испортила весь макияж.

— Ты прекрасно выглядишь!

Они поцеловались. Им было достаточно одного взгляда, чтобы безошибочно определить пару, которая сейчас поднималась по слегка освещенной лестнице. Это были Катарина Риверс и Рикки Боско.

Закрывшись в одной из кабин дамского туалета, Мэтч курила марихуану, предварительно включив кондиционер. Каждую затяжку сигареты она запивала глотком шампанского. Снаружи две женщины вертелись у зеркала, видимо поправляя косметику на лице, и разговаривали. Они и не подозревали, что их кто-то подслушивает. Мэтч была настроена очень воинственно. Каждое свое пребывание в свете она воспринимала как схватку с врагом.

К ней вернулась ее прежняя удаль. Она вновь стала той Элен Мари, какой была много лет назад, — дерзкой и упрямой. Она слишком долго болталась среди всех этих богатых людей. От этого она зачастую переставала быть сама собой, пытаясь, словно хамелеон, изменить окраску и подладиться под их стиль. Но сейчас, благодаря Катарине, она, кажется, вновь обрела себя.

Смятение и былой бунтарский дух охватили ее. Она вспомнила прошлое. Ее, четырехлетнюю польскую сироту, подобрали эти тетки — они были сестры и все старые девы. Хм! Какое счастье! Семь безобразных, коротконогих, отвратительно пахнущих девок — и все сестры. Глупые и злые тетки!

Когда она училась в пятом классе, то однажды увидела в учебнике истории изображение Нотр-Дам. Она закричала на весь класс: «Эти фигуры на крыше! Они похожи на моих теток!» Они и на самом деле очень их напоминали. Под картинкой она тогда и написала слово «горгульи». Фантастические фигуры, которыми в средние века украшали готические строения. Химеры. Однажды она даже обозвала их так во время нескончаемых скандалов по поводу своих шалостей. Они не знали, что такое горгульи. Единственное, что они поняли, что это незнакомое им ругательство.

Ее воспитание проходило на улице. Это научило ее быть выносливой и никому никогда не показывать свои слабости и слезы. Она жила в надежде, что это не будет продолжаться вечно, что когда-нибудь она увидит настоящую жизнь. После школы она начала работать. Она работала даже летом, экономя каждый цент, и изучала людей. Она должна была знать их и найти среди них свое место. Это был ее способ выживания.

«Черт! Она не собирается сдаваться! Она не даст повода придурку Рикки и голливудской сучке видеть себя униженной. — Мэтч еще раз затянулась. Никто не стучал. — Пусть только попробуют побеспокоить меня!»

Женщины продолжали болтать:

— Он был голубым уже в десять лет. Возиться с цветами было его любимым занятием. Он был наверху блаженства.

— Могло быть и хуже. Например, если бы он был калекой или слепым…

— Знаю. Но… Мой врач сказал, что я всегда смотрю вниз, вместо того, чтобы смотреть на верхушки деревьев. Прекрасно, но деревья ведь растут снизу, из земли.

Мэтч погасила окурок и неожиданно появилась перед ошеломленными дамами. Она холодно и надменно посмотрела на них и подошла к зеркалу. Женщины поспешно закрыли свои сумочки и выскользнули в дверь.

Мэтч взглянула на себя в зеркало: «Я выгляжу, как настоящая сука рядом с этими наивными курицами».

На ее сильно накрашенных зеленых глазах выступили слезы. «Нет, реветь нельзя», — сказала Мэтч себе. Она надела очки и вышла наружу, чувствуя вместе с комком, подступившим к горлу, заряд энергии от выкуренной сигареты.

Оркестр играл «Лунную речку». Мэтч всегда находила ее смешной и нелепой, но сейчас, от нахлынувших чувств и под действием марихуаны, слова звучали по-другому. Она сняла очки и прислонилась к одному из столбов, на которых держался навес, наблюдая за танцующими и слушая обрывки разговоров, доносившихся до нее.

Ты моя мечта. Ты разбила мне сердце.

Куда бы ты ни шла, я всегда с тобой…

Слова песни и отдельные фразы, носившиеся вокруг, смешались у нее в голове.

— Мамограмма — это кошмар. Грудь под прессом. Я не ожидала, что после этого она снова будет привлекательной.

— Все, что я помню, так это то, что я добрался до Сорок второй улицы и отправился куда-то между Вилиамсбургским мостом и Пуэрто-Рико…

— Я говорю ей: «Лиза, твои проблемы заключаются в молодых кобелях. Перестань обращать на них внимание».

Двух бродяг все носит по свету,

Там много что можно увидеть…

— Я ужасно выгляжу в этом платье…

— Ты всегда себя недооцениваешь.

— Зато больше ни у кого нет такого…

Мы там, где кончается радуга…

— На Треблинке у охраны собаки специально натасканы на то, чтобы отгрызать гениталии у заключенных мужчин. Последнее, что он успел выкрикнуть, это «мама!»

— Ты что, сошел с ума? Ты почти банкрот, у тебя больное сердце и неудачный брак. Ребенок! Как ты узнаешь, что он твой?! Ты все время пьян. Тебе просто вешают лапшу на уши. Не верь ей! Сделай анализ спермы.

— Анализ крови. Лучше сделай анализ крови!

— В любом случае проверь все. Обязательно проверь!

Мой друг, лунная речка, и я…

У Мэтч слегка кружилась голова. К горлу снова подступили слезы. Но это ощущение было приятным — нежным и мягким. Она улыбнулась. Такая красивая зелень вокруг. Она вдруг почувствовала нерасторжимую связь с окружающими ее людьми, свою причастность к происходящему. Все они находятся в одной тонущей лодке.

— Этот невероятный кристалл я купила на Западе. Теперь я всегда пью воду, которую он заряжает…

Мэтч взяла новый бокал шампанского и, минуя площадку для танцев, направилась в сторону пляжа. Она уже давно потеряла Рикки с компанией. «Сколько прошло? Час? Может, больше? Нет, не больше часа».

Мэтч чувствовала на себе пристальные взгляды мужчин. В этот вечер она была уверена в своей неотразимости. Высокая, в ярком красном платье она была огромным пляшущим пламенем. Холодной и горячей одновременно. До нее нельзя дотрагиваться!

Я укрою тебя собой, я возьму тебя

в свое сердце…

— У меня был период, когда я была одержима идеей самоубийства. Но я никак не могла найти безболезненного способа. Поэтому я купила…

— Они не платят мне достаточно, чтобы разжечь меня…

Так глубоко в моем сердце,

Ты будто часть меня…

— Определенно, СПИД бьет по морали. Мы смотрим старые фильмы и хихикаем, потому что они скучны и банальны. Теперь возьмем картины семидесятых и ранних восьмидесятых. Мы видим, что они совершенно другие. Нет, не наивные. Они противостоят растущему разврату.

— Каким образом Иисус Христос добился такого признания? Наверное, тем, что создал новый миф? Супермен! Вся христианская концепция основана на невероятной самонадеянности.

— Я говорю ей: «Послушай, у тебя есть крыша над головой, есть еда, и я хорошо тебя трахаю. Этого вполне достаточно…»

Я укрою тебя собой…

Мэтч дошла до дорожки, ведущей на пляж. Здесь было тихо и спокойно. В ночном небе переливались сверкающие звезды. Она замерла, вдыхая запахи океана. Хрустальный бокал искрился в отблесках света. Голова немного кружилась. Ей было очень хорошо.

Вдруг раздались чьи-то шаги. Мэтч прислушалась. 8 темноте она различила пару, идущую ей навстречу. Она скользнула в сторону и спряталась за спинкой шезлонга, услышав приглушенный смех и два голоса. Мэтч пригнулась, села на песок и поджала ноги под себя. Они шли, обнявшись, затем остановились недалеко от того места, где она спряталась. Он поцеловал ее.

— Не надо, Рикки. Кто-нибудь может увидеть нас.

— Черт с ними. Я снова тебя хочу. Я всегда тебя хочу.

— Я тоже. Это невероятно.

— Пойдем выпьем немного шампанского. Я хочу танцевать с тобой.

— Лучше я поищу Джоя.

— Пускай он сам ищет тебя.

Они поднялись по лестнице и исчезли.

Мэтч встала. Ее трясло. Не надо останавливать слезы. «Лучше голая правда, Элен Мари, чем иллюзии! О'кей! Значит, будем воевать.»

Мэтч вылила вино на песок и открыла сумку. Достала платок, вытерла слезы. Сейчас она знала, что делать.

Джой Риверс вместе с Джоном Ирвингом и Диком Кэветтом рассуждали об использовании символизма в немецком экспериментальном кино. Насколько могла судить Мэтч, никто из них особенно в этом не разбирался. Она подошла к ним и наклонилась над столиком, эффектно демонстрируя свою полуприкрытую, обтянутую красным красивую грудь.

— Эй, Джой. Не хочешь потанцевать?

Джой перевел взгляд с ее груди на ее лицо и улыбнулся.

— Конечно.

Она повернулась и, не обращая внимания на собеседников Джоя, увлекла его в сторону площадки для танцев. Миновав ее, она пошла к дому.

— Эй, Элен Мари, площадка в другой стороне.

Мэтч повернулась к нему и улыбнулась.

— Неужели ты думаешь, что я имела в виду танцы. Ты думаешь, я буду прыгать там вместе с тобой и всем этим дерьмом? Это был лишь предлог. У меня есть волшебная травка. Очень сближает.

Он шел за ней, руки в карманах, внешне спокойный и безразличный, но она чувствовала его внутреннее напряжение. Ей удалось его заинтриговать. «Все идет по плану», — подумала Мэтч.

Она очень хорошо знала этот дом. Ей часто приходилось делать здесь массаж Дженни, Джине и всем Коуэнам. Она вела его по бесконечному коридору, отделанному черным мрамором, пока они не дошли до комнаты для гостей, которую использовали для массажа и занятий физическими упражнениями.

Мэтч очень тихо и осторожно повернула замок, и они вошли в комнату. Прикрыв двери, она сняла туфли и уселась на массажный стол. Открыла сумку, достала сигарету с марихуаной, прикурила ее и, затянувшись, протянула Джою.

Джой в нерешительности взял сигарету и затянулся. Поперхнувшись дымом, он закашлялся, потом еще раз затянулся. «Видимо, он плохо знаком с травкой», — подумала Мэтч.

Глаза Джоя набрякли и слегка остекленели.

— Нам надо бы найти Рикки и Катарину, — произнес он.

— Пускай они сами ищут нас, — ответила Мэтч, вспомнив разговор на пляже. Голос ее звучал иронично и зло. Она взяла у Джоя сигарету, сделала глубокую затяжку и откинула голову назад.

В комнате было тихо и спокойно. Сюда не долетали звуки музыки… Корабль на мели. Люди, застрявшие в лифте. Странники в ночном поезде…

Мэтч встала со стола, прошла к холодильнику, который стоял в углу комнаты, и достала оттуда две банки пива.

— Джой, тебе, наверное, часто приходилось бывать на таких приемах?

Джой уселся на итальянский диван, стоявший рядом с массажным столиком. Его глаза слегка покраснели. Он посмотрел на Мэтч.

— Да… приходилось, в основном в Голливуде. Но там все немного по-другому. Там — это бизнес. Даже свадьба превращается в бизнес.

Мэтч протянула ему пиво.

— Ложись на стол. Я сделаю тебе свой специальный массаж. Ты почувствуешь себя так, будто заново родился.

— Да, это было бы неплохо. Новый фильм сведет меня с ума. Масса проблем. Финансы и прочее…

«Он стал откровеннее», — подумала Мэтч. До этого Джой никогда не говорил о своем фильме.

Он забрался на стол и лег на живот. Мэтч наклонилась над ним и принялась обрабатывать ему шею и плечи. Она чувствовала узлы мышц под руками и прекрасно знала, где и как надо массировать. Джой расслабился.

— О, Господи! Это так приятно! Просто нет слов.

— У тебя там собралось много гадости, Джой. Надо вывести это из организма. Сейчас мы все сделаем как надо. Сними рубашку.

Джой не сопротивлялся.

Такой сервис она редко себе разрешала. Даже по отношению к Рикки. Она принялась массировать. Ее руки опускались все ниже и ниже вдоль его спины. Будто случайно, она опустилась ниже поясницы, залезла под его трусы, и принялась массировать ягодицы. Она так наклонилась над ним, что ее грудь касалась его голой спины.

— Почему ты не расскажешь Рикки про свои финансовые затруднения? Он готов вложить деньги в шоу-бизнес, насколько я знаю.

Дыхание Джоя стало прерывистым. Теперь пальцы Мэтч двигались вокруг его таза, возбуждая и дразня его.

— Да. Я думал об этом. Но не хочу, чтобы у него создалось впечатление, что я использую его. Может быть, это будет легче сделать, когда мы сойдемся поближе.

Ее пальцы продолжали свою работу. Джой повернулся и вопросительно посмотрел на нее. Он пытался понять, что она хочет.

— Что ты делаешь, Элен Мари?

Мэтч выпрямилась и развязала тонкую тесемку, на которой держалось ее платье. Оно соскользнуло вниз вдоль ее красивого тела в полной тишине.

— Я совращаю тебя, мистер Голливуд.

Впервые, с тех пор как она с ним познакомилась, он казался растерянным и незащищенным. Словно мальчик — молодой, неопытный и напуганный.

Прежде чем он что-то успел сказать, она залезла на узкий столик, села на него, раздвинув ноги, наклонилась вперед и прильнула к его губам.

— Ты единственный, кто называет меня моим настоящим именем, — прошептала Мэтч. — Я хочу сделать это для тебя. Я очень хорошо умею это делать.

Какое-то время Джой лежал под ней, не двигаясь. Потом стремительно обнял ее, обхватив своими жаркими руками ее ягодицы, и взял ее.

— О, Боже! Я так хотел тебя!

Это был первый комплимент, который он сказал за все время их знакомства.

Когда все было кончено, он заснул. Мэтч привела себя в порядок, оделась, положила остатки марихуаны обратно в сумку и села на диван, попивая пиво и наблюдая за ним. Одно было ясно — Катарина не очень-то преуспела с ним в сексе. Это был ребенок. Он абсолютно ничего не смыслил в любви. Во всяком случае, до сего момента. Она улыбнулась. Теперь он знает, чего ему недоставало все это время. Во всяком случае, какие бы отношения у него не были с женой, сексом там и не пахло.

Да, только через постель можно узнать истинный характер человека. Этот способ никогда не подводит. Кто бы мог подумать, что Джой Риверс окажется в постели таким наивным! Судя по его фильмам, где обычно секс занимает не последнее место, можно было бы подумать, что он большой знаток этого дела. Вот так дела!

Она может точно сказать, что из себя представляет мужчина, как только начинает массировать его. Всегда может определить, достаточно ли темпераментный парень или его надо долго заводить. Она чувствует это своими руками. У Джоя хорошая потенция. Просто у него никогда не было умелого учителя.

Она допила свое пиво. «Так, так. Она научила всему Рикки, и теперь он делится опытом с этой фригидной Катариной, а она дает уроки Джою Риверсу. Это непорядочно! Все, кроме нее, извлекли пользу из ее опыта. И в первую очередь — чертов Рикки». Эта мысль ей не понравилась. Она начинала злиться.

Через некоторое время Джой открыл глаза и улыбнулся ей.

Он встал, натянул трусы, подошел к ней и взял ее лицо в свои ладони.

— Господи, малышка. Это было самой удивительной вещью, которая когда-либо происходила со мной. Ты очаровательна!

Она взяла его руки и стала нежно гладить ими свое лицо. Она сделала это не потому, что хотела нежности, а чтобы скрыть свое смущение.

— Спасибо тебе. Мне очень приятно это слышать.

Он засмеялся.

— Я до сих пор не могу понять, как это произошло. И почему?

Он внимательно посмотрел ей в глаза. Она тоже взглянула на него, пытаясь придать своему взгляду невинность, но это ей плохо удалось. Он не был дураком. Лицо его помрачнело.

— Я хочу, чтобы ты знала кое о чем… До сих пор я еще никогда не изменял. Я никогда не думал, что у меня может произойти с тобой что-то подобное. Ты всегда так вешалась на Рикки. Я не слепой. Я вижу, как Рикки обхаживает Катарину. Так вот, если это что-то вроде мести, мне будет очень больно и неприятно, потому что, по правде говоря, я давно питаю к тебе нежные чувства. Ты мне нравишься гораздо больше, чем моя жена. Так что мы будем делать со всем этим?

Мэтч сделала глубокий вдох. Она никак не ожидала, что все так повернется. Это совсем не входило в ее планы. На глазах у нее выступили слезы и покатились по щекам.

— Джой! Я не знаю, что сказать. Спасибо тебе большое. Я никогда не думала об этом. Все произошло слишком быстро. Слушай, пойдем на воздух. Здесь можно задохнуться. Сейчас трудно что-нибудь сказать. Очень тяжело. Мне было хорошо с тобой. Спасибо.

Джой пристально смотрел на нее. Она очень надеялась, что он не задаст следующий вопрос. Без сомнения, она сука, но она не хочет разрушить его брак. Она не станет говорить ему о том, что видела.

Мэтч и представить себе не могла, что когда-нибудь услышит подобные признания. Жизнь воспринималась ею только как борьба, хотя, по правде говоря, не очень многого она в ней достигла.

— Давай лучше вернемся в сад. — Она взяла свою сумочку и направилась к дверям.

Джой Риверс остановил ее, схватив за руку, и посмотрел на нее снизу вверх. Сейчас инициатива перешла к нему. Мэтч была в замешательстве. Джой приподнялся на цыпочки и поцеловал ее.

— Так легко читать твои мысли — они написаны у тебя на лице. Скажи, я пугаю тебя?

— Кого, меня? Хм. Я живу в Ист-Виллидже. Меня не так легко напугать.

Когда Джой и Мэтч подошли к столу, Рикки рассказывал Луи, Оуэну и Джереми про свою коллекцию автомобилей, а Катарина танцевала самбу с Джорджем Плимптоном.

Джой усадил Мэтч рядом с Рикки, а сам пошел за выпивкой. Мэтч сидела, откинувшись на спинку стула, и размышляла о том, что делать дальше. Безнадежная злость на Рикки вновь охватила ее. В эту минуту он отрешенно курил огромную гаванскую сигару, кончик которой обмакивал в стакан с двойной порцией бренди. Мэтч выхватила сигару из рук Рикки и стала курить ее, пыхтя как паровоз. Луи был в восторге!

— Эй, Луи. Хочешь попробовать?!

— Еще бы! — Его глаза радостно заблестели, и он протянул к ней свою маленькую темную ручку.

— Ладно, забудь об этом. Я пошутила. Пойдем лучше танцевать.

Оуэн и Джереми подтолкнули друг друга локтями, когда Луи поднялся со стула и с серьезным видом замер в ожидании. Мэтч схватила его за руку, и они направились к танцевальной площадке.

Все расступились, чтобы посмотреть на них. А танцевать Мэтч умела превосходно. Вскоре она с удовлетворением заметила, что центр внимания переместился с Катарины на нее. Луи прыгал и извивался, не желая отставать.

Музыка закончилась. Луи смутился и убежал. Мэтч осталась одна в центре площадки. Платье прилипло к взмокшему телу, подчеркивая его великолепные формы. Рикки смотрел на нее. Она жестом пригласила его присоединиться к ней.

Рикки неохотно поднялся и пошел к танцевальной площадке. Она сделала несколько шагов ему навстречу, чувствуя, что ее злость сменяется печалью. Он обнял ее, не прижимая к себе, и они начали танцевать. «Очень грустно, когда теряешь надежду», — подумала Мэтч.

В течение всей жизни Мэтч не покидало ощущение, что кто-то или что-то все время преследует ее, пытаясь отобрать у нее самое дорогое и любимое. Она никогда не видела своего врага, но она всегда ощущала преследование и пыталась убежать, спрятав глубоко в себе некое эфемерное сокровище, пытаясь уберечь его от тления, которое царило вокруг. Это поддерживало в ней способность любить, доверять и верить. Она высоко задирала подбородок и сжимала кулаки, готовая дать отпор каждому, кто посягнет на ее сокровище. Она жила, пытаясь сохранить эту часть своей души живой и неуязвимой. Но сейчас она чувствовала, что процесс разрушения проник и туда.

Она не знала, что теперь делать, чтобы сохранить и защитить эту частицу себя, которую никто никогда не видел. Мэтч очень тщательно скрывала ее за внешней оболочкой развязности и смелости. Она знала, что самое Ценное в ней сейчас подвергается опасности и что если эта часть ее души умрет, то вместе с ней умрет все то лучшее, что в ней есть.

Рикки взглянул на нее.

— Ну что, развлекаешься?

— Да уж. Просто удивительно. Так много интересных людей, и так быстро они надоедают. Я сегодня узнала много интересного…

— Эй, Мэтч. Держи себя в руках. Это прекрасные люди. Скажи спасибо, что ты находишься здесь.

— Да? Успокойся, Рикки. Они все уверены, что я мадонна из Кракова. Я им всем очень нравлюсь. Они восхищены мною.

Рикки засмеялся.

— Отлично! Только не заносись слишком высоко. Ты должна помнить, что мы здесь только потому, что я финансирую один проект Бена Коуэна, а не потому, что мы им нравимся.

Мэтч стало обидно.

— Ерунда. Нас пригласила Дженни. Она моя подруга, и я ей очень нравлюсь. Вот почему мы здесь.

Рикки смотрел на Катарину, которая теперь танцевала с Джеральдом Фордом.

— Эй, Рикки! Очнись! Я бы никогда и ни за что не стала танцевать с вонючим республиканцем, — заметила Мэтч презрительно.

— Он был президентом этой чертовой страны! Ты сможешь рассказывать об этом вечере своим внукам. Я думаю, ты доживешь до того времени.

Рикки перестал танцевать и увел Мэтч с площадки, боясь, что Катарина услышит ее высказывания.

— Ладно, ладно. Давай лучше присядем. У меня ужасно болит спина.

Мэтч ухмыльнулась.

— Еще бы не болела!

Рикки взял ее руку и резко притянул к себе через стол.

— Позже ты мне сделаешь длинный хороший массаж. С эвкалиптовым маслом.

Мэтч замерла. Больнее удара он не мог ей нанести. На глазах навернулись слезы. Рикки озадаченно посмотрел на нее. Обычно он смотрел так на свою машину, когда та начинала плохо работать. С трудом переводя дыхание Мэтч выдавила из себя:

— Значит, длинный приятный массаж? Ты хочешь, чтобы я прогулялась вдоль твоего позвоночника и сделала все, что я умею делать?

Рикки ничего не понимал.

— Да, это было бы чудесно, — ответил он.

Мэтч освободила руку.

— Послушай, великолепный Боско. Я не стану дуть тебе в рот, когда твои внутренности будут гореть в огне.

Мэтч встала из-за стола и пошла сквозь толпу танцующих, обходя столики и группки людей.

Выйдя за громадные бронзовые двери, она сняла туфли. Мэтч шла босиком по нескончаемой аллее, удаляясь все дальше и дальше от места, где ей открылась истина, первый раз в жизни чувствуя себя вывернутой наизнанку. Она знала, что после случившегося вряд ли увидит Рикки снова. Шум музыки становился все тише и тише, вокруг сгущался мрак теплой летней ночи. Ей было очень одиноко. Как жить дальше?!

— Черт с ними! — в сердцах сказала она, как будто кто-то мог ее слышать. — Черт с ними со всеми!

Дженни танцевала с отцом. Донни танцевал с Делорес. Чайна танцевала с Луи. Оуэн танцевал с Джиной. Ондин, которого Биг Бен взял на поруки, танцевал с Изабель. Скоро должен был появиться праздничный торт.

Биг Бен и Дженни чувствовали себя несколько сконфуженно после всех неприятностей и переживаний. Дженни подозревала, что когда произошли все эти события, Биг Бен находился не на рыбалке. Во всяком случае, он не сказал, где был и с кем. В принципе, сам этот факт ее не очень волновал. Просто так получилось, что она осталась тогда совсем одна, а это было нелегко.

— Вечер удался на славу, детка. Спасибо тебе.

— Не стоит благодарить, папа.

Дженни заметила, что руководитель оркестра помахал ей рукой. Это был условный знак перед выносом праздничного торта.

— Скоро вынесут торт. Наверное, нам следует сменить партнеров.

Биг Бен остановился и посмотрел на нее, продолжая крепко держать в своих объятиях.

— Дженни, ты знаешь, как я тебя люблю?

Она смутилась. Он очень редко, она даже не помнила когда в последний раз, говорил ей это.

— Догадываюсь. Именно сегодня стало ясно, что каждый из нас для тебя значит.

Биг Бен опустил руки.

Они повернулись к своим партнерам по жизни — к Донни и Делорес. Оркестр заиграл последнюю песню, и впервые за этот вечер Дженни и Донни танцевали вместе.

— Как ты? — спросил Донни.

— Прекрасно. Жду не дождусь шоколадного торта. У меня просто слюнки текут. Позже тебе придется хорошенько прочистить мне желудок.

Донни поцеловал ее.

— С большим удовольствием.

Он обнял ее крепче и прошептал:

— Я люблю тебя, Дженни. И очень горжусь тобой.

Дженни, подняв веснушчатый нос, посмотрела на него.

— Вначале отец, потом ты. Я что-то не очень понимаю эти признания.

Донни ничего не ответил. Ее сердце сжалось. Она замолчала. Вопрос, который мучил ее всю неделю, вертелся на языке, но она не хотела сейчас задавать его: «Интересно, какие у него отношения с Фритци, если она не с Гарри?»

Оркестр замолчал. Сейчас на площадке никого не было, кроме семьи Коуэнов. Раздалась дробь барабана. Все огни погасли. Вдруг зажегся большой прожектор и осветил огромный шоколадный торт, сделанный в виде яхты Биг Бена. Гости в восторге захлопали в ладоши. Оркестр заиграл «С днем рождения». Коуэн стоял среди членов своей семьи и улыбался, приветствуя появление торта.

Изабель подала ему сверкающий серебряный нож, и Бен Коуэн вонзил его в торт. Он резал шоколадный корабль, пока вокруг щелкали камеры и сверкали вспышки.

Безукоризненно организованный вечер нарушила неожиданная выходка Артуро. Пока гости были заняты созерцанием происходящего, он стрелой выскочил из темноты и, подпрыгнув, опустился в самый центр шоколадного торта, который обошелся Биг Бену в две тысячи долларов.

От неожиданности все оцепенели. Полная тишина. Лица перестали улыбаться. Аплодисменты замерли. Произошло что-то невероятное. Словно бомба разорвалась в самом центре площадки. Что это?! Смешная трагедия или ужасная шутка? Тишину нарушил голос Джереми Харта:

— Артуро, пошел вон оттуда!

Публика пришла в движение. Артуро, весь в шоколаде, креме и в хлопьях мороженого, бросился прочь. Так как глаза у него были залеплены кремом, он, словно слепой, метался по площадке, натыкаясь на людей и столики, пока Джереми и Оуэн гонялись за ним. Незапланированное событие вдруг обернулось бурным весельем. Гости шумели и смеялись. Экспромт Артуро удался на славу.

Биг Бен и Донни были заляпаны шоколадом. Даже очки Донни были в шоколаде. На волосах у Делорес и Дженни красовались куски крема. Все получилось неожиданно и весело.

Оркестр заиграл веселую музыку, и гости бросились танцевать. Выходка Артуро словно сняла напряжение, которое ощущалось всеми. Как будто до сих пор все только и следили за тем, чтобы не выходить за рамки приличия, чтобы, не дай Бог, не сказать что-то лишнее или не так себя повести. Теперь это напряжение исчезло. Гости почувствовали себя раскрепощенными.

Они толкались, прыгали, кричали, смеялись до слез, скользя на ошметках шоколадного торта. Они вели себя, словно дети! Каждый веселился как мог!

Свобода! Они вдруг стали свободными. Они вертелись и кружились, дергались и прыгали, свистели и кричали, словно их всех охватила безумная радость. И причиной всему явилась нелепая выходка глупой собаки.

Однако это веселье не переросло в шабаш. Гости стали раскрепощеннее, но не распущеннее. Веселье возбудило аппетит, но не до обжорства. Они были подвыпившие, но не пьяные вдрызг. Веселые и шумные, но не безумные. Они не потеряли человеческого облика, оставаясь вежливыми и галантными, элегантными и благодарными хозяевам за прекрасно устроенный прием.

Дженни слизывала с пальцев остатки шоколадной мачты и помогала Изабель собрать то, что осталось от торта. Она знала, что эта часть вечера навсегда останется в памяти гостей.

ГЛАВА 7

Джина Харт сидела на пляже. На коленях у нее лежала записная книжка. Она чувствовала себя опустошенной. Кажется, Раймонд Чандлер сказал: «Когда человека одолевают сомнения, он входит в дом с ружьем». Прекрасная мысль. Если бы она смогла обыграть эту фразу в своей статье, посвященной постфеминизму… Интересно, а что, если переделать и написать: «Лесбиянки входят с ружьем в руках».

Джина зевнула, достала термос с кофе и наполнила чашку. На пляже было пустынно и безмолвно. Она наслаждалась тишиной. Завтра, четвертого июля, начинался отпуск, и можно будет обо всем забыть.

Она отпила кофе и стала наблюдать за чайками, кружившими над морем и иногда залетавшими на берег в поисках добычи. Две чайки шли, переваливаясь, навстречу друг другу. Это зрелище вызвало у Джины улыбку: «Какие странные птицы». Они напомнили ей Шломо и Сами Сегалл, о которых она когда-то написала статью. Это была довольно забавная и странная парочка…

«Ладно, Джина, соберись с мыслями». Она завела часы. Через час она должна была встретиться с женской делегацией, последней перед отпуском. Каждый раз перед какой-нибудь официальной встречей она говорила себе, что нужно спокойнее относиться ко всему и уметь расслабляться.

Юбилей у Биг Бена был всего лишь неделю назад, а кажется, что прошло уже несколько месяцев.

В их жизни столько изменилось… И прежде всего, в нее вошел Аарон. Она улыбнулась. Это похоже на кровосмешение. При этой мысли Джина покраснела. И что было самым забавным, он вошел в их жизнь в общем-то достаточно спокойно, как само собой разумеющееся. На следующий день после юбилея Гарри позвонил Аарону и пригласил его на обед. Они волновались, как воспримет это известие Джереми. Но, как ни странно, он только воскликнул: «Ух ты! Классно! А у него машина есть?» Вот так всегда происходит с подростками. Когда ты переживаешь, что ему не понравится что-то, получается наоборот. Их реакцию невозможно предугадать.

Аарон приехал на новом «корветте». Джереми понравилась его машина. Джина сразу же полюбила Аарона. Он был так похож на Гарри! Такой же кроткий, с чувством юмора, смышленый. Он уже закончил школу правоведения. Был со всеми очень мил и спокоен. Он так отличался от своей матери! Трудно было поверить, что это ее ребенок. Очевидно, гены Гарри одержали верх над генами его матери.

Самым неприятным во всей этой истории для Джины была, конечно, Фритци. Она чувствовала, что они с ней как бы соревнуются. Она ненавидела это чувство в себе, но ничего не могла поделать. Всякий раз, когда Аарон говорил «моя мать», все ее тело сжималось.

Гарри был переполнен благодарностью к своей жене за то, что она позволила пригласить сына на обед. Он всячески старался помочь Джине приготовиться к этой встрече, выполняя любое ее поручение.

Джине очень помогало сознание того, что Гарри все-таки выбрал ее… Все выглядело мило с обеих сторон. Ужас, который поначалу мучил Джину, быть постоянно сравниваемой с Фритци, потихоньку исчезал.

Джина наблюдала за чайками, гревшимися на солнце. Она представила себе их в маленьких шезлонгах, держащими своими скрюченными лапками прохладительные напитки и непринужденно болтающими о простатите.

Дженни, конечно, будет не так легко пережить свалившиеся на нее неприятности. После юбилея Дженни с отцом отвезли Делорес обратно в больницу. Она ужасно сопротивлялась. Это была тяжелая сцена. Делорес обвиняла Бена в том, что он ее обманывает, закатила такую истерику, что пришлось ей дать успокоительное.

Дженни посещала ее в больнице каждый день, а Бен в это время улаживал дело с адвокатами. Шила в мешке не утаишь. Все догадывались, что за арестом Делорес что-то стоит, но делали вид, будто ничего не произошло. День рождения Бена прошел хорошо, не считая случившегося с Артуро. Вспомнив о нем, Джина улыбнулась. Чертова собака доставила ей столько хлопот…

Слава Богу, кажется, обвинение с Делорес и Ондина снято, и дело, похоже, закрыли. Но даже если они и избежали тюрьмы, впереди у Коуэнов было много хлопот. Дженни не особенно распространялась о Донни, но Джина поняла, что она очень расстроена: он так неожиданно уехал тогда… И до сих пор не объяснил, где же все-таки был два дня. Неужели у Фритци?

Дженни наняла частного детектива следить за отцом и мужем. Но что это даст?

Появилась Дженни. Она несла огромную сумку. Подойдя к Джине, она бросила свою ношу и устроилась под зонтиком рядом.

— Что ты таскаешься с этой тридцатипудовой сумкой? Ты же с ней еле справляешься.

— Это часть моего образа жизни. Я принесла остатки шоколадного торта. Думаю, каждый захочет кусочек. Я уже достаточно съела этого торта. Не заставляй меня чувствовать себя виноватой за такое обжорство. Когда я нервничаю, всегда много ем. Я уже прибавила семь фунтов в весе, но думаю, что это еще не предел. Оуэн говорит, что я скоро превращусь в маленького поросенка, если не буду следить за собой.

Джина засмеялась. Поросенком в детстве звали Оуэна родственники Делорес.

Джина наклонилась и поцеловала свою подругу.

— Я тебя очень люблю…

— Звучит, как название песни. Ты уже третий близкий человек, который говорит мне об этом. Все так беспокоятся обо мне. Может быть я больна?

— Да нет, конечно. Просто вся эта суматоха делает тебя необыкновенно привлекательной!

— Давай лучше съедим мой торт, пока он не расплавился от жары.

Дженни достала из сумки большой пакет, несколько салфеток и вилки. Джина подсела ближе.

— Господи, ты даже вилки взяла с собой!

— По привычке. Я положила их в сумку еще до того, как узнала, что Эрика Гесс не придет.

— Прекрасно. А кто придет?

— Будем мы, Мэтч и Эсмеральда.

Джина вздохнула.

— Я не так себе все представляла… Мне сейчас никого не хочется видеть, и тем более выслушивать…

— Не капризничай! — воскликнула Дженни. Рот ее был испачкан шоколадом. — Прошу тебя!

К ним приближалась Эсмеральда Куччи. В одной руке она несла большую корзинку, а в другой бутылку вина. Она шла легкой походкой, походкой уроженки севера Италии. Джина и Дженни долго пытались научиться так ходить, но все было бесполезно.

— Посмотри на нее. Как она это делает? Такое впечатление, что ей очень легко идти по этому вязкому песку, — сказала Дженни.

— Добрый день, дорогие. Прошу прощения за опоздание. По дороге я остановилась перекусить, но, к сожалению, салат оказался не очень свежим.

Джина и Дженни посмотрели друг на друга.

Дженни поспешно доела остатки торта. Она боялась, что Эсмеральда выскажет неудовольствие и откажется его есть.

— Вы представляете, помидоры подали консервированные. Вы можете в это поверить? В Милане это было бы невозможно. Что за дерьмо! Вы когда-нибудь ели их?

Дженни, подобно маленькому ребенку, пойманному врасплох на кухне, быстро облизнула губы.

— Нет, я никогда не ела консервированные помидоры, — поспешно ответила она.

Джина и Дженни знали, что Эсмеральда сильная женщина. Она всегда была сама собой. Всегда собранная, не нуждающаяся ни в ком и ни в чем, полагающаяся только на себя. Она много и успешно работала, нянчилась с мужем, баловала подрастающих детей и при этом всегда выглядела элегантной, подтянутой. Создавалось впечатление, что все ей в этой жизни удавалось легко.

Джина любила вспоминать историю, которая произошла однажды с ней и Эсмеральдой. Они отправились на уик-энд в Мэне. На таможне Эсмеральду задержали и попросили выложить содержимое чемодана, который был битком набит продуктами долгого хранения. «Но я всегда беру с собой необходимый запас еды, — невозмутимо объяснила она таможеннику. — Кто знает, что они там едят, в Мэне?»

Эсмеральда постелила салфетку на песок и принялась спокойно раскладывать еду. Они смотрели на нее с уважением, граничившим с благоговением.

— Я очень хочу быть похожей на тебя, — сказала Дженни.

Эсмеральда улыбнулась.

— О, нет, Дженни. Оставайся сама собой. Никогда никому не подражай. Это обкрадывает человека.

В это время перед ними возникла Мэтч. Выглядела она застенчивой и смущенной.

Все молча уставились на нее.

На ней были льняные слаксы и белая майка, голову прикрывала соломенная шляпка, в ушах мерцали маленькие сережки с жемчугом. Ногти на руках были коротко острижены и не покрыты лаком, лицо почти без макияжа, из-под шляпки выглядывали волосы бледно-пшеничного тона. Мэтч полностью изменила свою внешность.

Единственным признаком того, что это все-таки Мэтч, была сигарета, которую она швырнула на песок.

— Что вы уставились? Что-нибудь стряслось? — наконец спросила она, подбоченясь.

Эсмеральда, которая никогда не теряла присутствия духа, спокойно разливала вино. Джина и Дженни хранили молчание.

Эсмеральда видела Мэтч второй раз в жизни, но испытывала симпатию к ней. Она протянула Мэтч стакан с вином и пригласила ее присоединиться.

— Садись, перекуси. Сейчас все обсудим.

Мэтч вздохнула, села на песок и спросила:

— Вам не нравится, как я выгляжу? Что, так безобразно?

Джина и Дженни смущенно покачали головами.

— Нет! Нет! Что ты! Ты выглядишь прекрасно. Это просто так… — сказала Джина, с трудом подыскивая слова. — Просто по-другому, непривычно…

— Что все это значит? — перебила ее Дженни. — Почему ты полностью изменила свой образ? Вообще-то это здорово, что ты можешь так резко измениться. Вот я, например, что бы ни делала со своей внешностью, всегда выгляжу одинаково.

— Я это сделала, чтобы привлечь внимание мужчин. Все об этом только и болтают…

Джина прервала ее:

— Ты говоришь обо всех мужчинах или… — Джина сделала многозначительную паузу. Она хотела помочь Мэтч начать самой разговор о Рикки, но не знала как. Об увиденной пикантной сцене на юбилее у Биг Бена она не рассказала даже Дженни. — Итак, ты имела в виду Рикки, у которого обозначился синдром Катарины, не так ли?

Мэтч покраснела.

— Да, ты права. Я подумала, если он так воспылал к ней, то я ему помогу — стану серой и непривлекательной.

Эсмеральда, которая заканчивала накладывать закуску на тарелку Мэтч, от удивления резко вскинула брови.

— Я знаю эту Катарину. Я снимала ее для журнала «Вог». Слишком много интереса вы к ней проявляете. Почему вам так хочется быть на кого-то похожими? Это чисто американская черта. В Италии, например, мужчина любит женщину за ее уникальность. Здесь же все наоборот. Странно… Таким способом никогда не поймать мужчину в свои сети. Подражая, вы, может быть, и будете прекрасны, но это будете уже не вы. Это самообман. И прежде всего, обман вашей души.

Мэтч сняла свою шляпку и надела большие темные очки. Было ясно, что она еле сдерживает слезы.

— Эта неделя мне показалось бесконечной. Сначала я узнала, что Рикки занимался любовью с Катариной. Расстроенная, я вернулась в город, чтобы заработать немного денег и отвлечься. Это было похоже на страшный сон. В довершение ко всему этот клиент, пуэрториканец, который во все мои злоключения добавил еще неприятностей… Он обслуживается у меня уже много лет. Адвокат. Что ему вдруг в голову ударило, не знаю… Во время массажа он вдруг схватил меня. «Я не могу ждать больше ни минуты, я хочу тебя», — сказал он, потея и пыхтя, пытаясь повалить меня на массажный стол. Мне пришлось применить силу. Я сказала ему, что, если он не прекратит приставать, я позову полицию. Как только он услышал слово «полиция», его тут же как ветром сдуло. Вот почему я терпеть не могу этих ПРИ свиней.

Джина намазала итальянский сыр на хлеб и спросила:

— Что такое ПРИ?

— Этот термин уже официально вошел в медицинскую терминологию, — объяснила Мэтч, пожав плечами.

Дженни придвинулась к ним поближе.

— Но что же это все-таки значит?

— Ну, это что-то вроде пуэрториканской истерии. Вечно они ходят озабоченные. Они абсолютно не знают, что такое Нью-Йорк. Однажды я познакомилась с таким… и позволила ему провести несколько часов у себя. И что вы думаете? Первое, что он сделал, так это изнасиловал меня. Я и сейчас без отвращения не могу вспоминать об этом…

Кончилось тем, что я сунула ему его одежду и затолкала в лифт. В итоге он не заплатил ни за массаж, ни за то, что трахнул меня. Козел!

— Невероятно, но хоть внешне он был привлекательным?

— Ну… он не был нарисован маслом…

Эсмеральда изумленно подняла брови.

— Что это значит «не нарисован маслом»?

— Я знаю, — сказала Дженни, вставая. — Так говорят женщины, живущие в гетто, когда рождается уродливый ребенок. Мне об этом рассказывала Изабель.

Эсмеральда улыбнулась.

— Мне нравится это выражение.

— Самое интересное, что я имела неосторожность рассказать об этом случае одной своей очень состоятельной клиентке. И что вы думаете? В результате я ее потеряла. Вот что значит говорить правду! Только богатые могут позволить себе эту роскошь. Остальные должны о ней забыть! Мои клиенты хотят слышать только приятные вещи, всякие глупости наподобие «О, как вы молодо выглядите!» А я… Кто я? Ничтожество… Правда — это смерть для таких людей, как я. Я должна забыть обиду на Рикки. Стереть из памяти эту сцену с пуэрториканцем… В то время как мои клиенты могут водить меня за нос своей болтовней и в конце концов мило сказать: «Итак, деточка, расскажи мне всю правду».

Как правило, все состоятельные люди быстро ломаются, встречаясь с препятствиями на своем пути — каждую неделю у них возникают новые болячки. Прежде всего, практически у всех у них пониженное содержание сахара в крови, частые нервные срывы. То они плачут весь день, то сутки напролет спят. Они подвержены какой-то странной гуляющей инфекции. То вдруг им приходит блажь сидеть на витаминных инъекциях, то есть исключительно одни салаты… И так одна причуда сменяет другую. А в сущности, все это происходит только потому, что у них очень толстый бумажник. Даже под дулом револьвера я бы не поменялась с ними местами!

Все захлопали. Мэтч допила свое вино и грустно продолжила.

— Я чувствую, что во мне что-то изменилось, что-то треснуло, надломилось… Я хочу иметь ребенка. Думаю, что вдвоем нам было бы хорошо. Я вырастила бы его дерзким, уверенным в себе, даже нахальным. Я никогда не позволю себе рассчитывать и надеяться на мужа-мудака.

Женщины молчали, не зная что сказать.

Плечи Мэтч вздрогнули, и она заплакала.

Она и сама до конца не понимала, что с ней происходит. Мэтч чувствовала расположение этих женщин и полностью им доверилась. Ей была приятна их забота… Они все были матерями и знали, как утешить ее. Глубокая и необъяснимая тоска охватила ее… Мэтч позволила им разделить с ней свою боль.

Когда Френки Кэрш занимался любовью с Фритци Феррис, он отключался от всего. Даже мчась в своем вишнево-красном «феррари», обвеваемый ветром, чувствуя себя свободным, сильным и уверенным, он не мог так забыться. Он всегда отчетливо знал, кто он и где находится, всегда охранял свой тыл и свой бизнес. Но когда он был с ней, он терялся. Охваченный шелковым туманом всего ее существа, он был как слепой эмбрион — совершенно безрассудный, лишенный всякой способности мыслить.

Когда Фритци сообщила ему, что Аарон проведет остаток лета у Хартов, чтобы лучше узнать отца и сводного брата, Френки чрезвычайно обрадовался. Теперь она полностью будет принадлежать ему! Их ждали ночи, полные наслаждения. Одни в эротической стране чудес!

Но вдруг что-то произошло. Она была с ним, и в то же время он чувствовал, что мысли ее очень далеко. Все изменилось. Все было не так… Обладать ею сейчас было все равно, что обладать любой другой женщиной. Он терялся в догадках…

В тот день они закончили заниматься любовью лишь под утро. Прижавшись к нему всем телом, Фритци вскоре заснула. На ней была белая сатиновая рубашка, перехваченная в талии тонким поясом.

Проснувшись, она посмотрела на него затуманенным взглядом и медленно проговорила:

— Мне жаль, очень жаль, Френки, но мы больше никогда не должны встречаться.

Он попытался сесть, но не смог. Как будто кто-то наступил ему на грудь. Он онемел, ему не хватало воздуха.

— Ты шутишь!

— Нет. В таких вещах я никогда не шучу, — вздохнув, ответила она.

Ему удалось, наконец, приподняться. Она была сейчас серьезней, чем когда-либо.

Если бы он был старше ее или любил бы кого-нибудь раньше, он бы потребовал у нее объяснения. Но у него не было опыта в любовных делах. До сих пор женщины в его жизни легко приходили и так же легко уходили. Они были как его машины, которые он любил менять и с которыми он расставался без сожаления: быстрые, гладкие и всегда доступные.

Сейчас он не знал, как ему поступить.

Френки машинально сел в свою роскошную машину и поехал прочь по дороге, усыпанной галькой. Не сказав ни слова, не успев даже осознать до конца происшедшее, он уехал от женщины, которую полюбил впервые в жизни.

Гарри Харт лежал на кровати и смотрел бергмановские «Сцены из супружеской жизни». Он так часто смотрел эту вещь, что пленка истерлась, и он давно уже собирался купить новую кассету. Тем более сейчас, когда Аарон жил у них. Гарри не терпелось познакомить своего сына с великими произведениями любимого мастера.

Джина вышла из туалетной комнаты. Она была в белом летнем наряде.

— Ты действительно не хочешь пойти со мной? — спросила она, укладывая в сумку ручки и блокноты. Она собиралась на открытие ежегодного благотворительного аукциона в Хамптонской библиотеке. Сейчас Джина очень сожалела, что дала согласие редактору пойти туда. После аукциона Харты и Джеймсоны должны были встретиться, чтобы вместе пообедать. Они условились об этом накануне, считая, что после всех перипетий они заслужили обед в ресторане в узком дружеском кругу. Джина и Дженни любили наблюдать за публикой, а Гарри и Донни обожали омаров.

— Ты что, шутишь?! Я лучше сделаю себе клизму, чем пойду туда.

Джина засмеялась и присела рядом.

— Как знать, Гарри. Я думаю, там будет не так уж и плохо. Некоторые премии будут очень забавными.

Гарри остановил кассету.

— Ты себя успокаиваешь. Просто тебе нужно пойти туда, раз дала согласие, и написать очередные враки обо всем, что видела.

— Неправда. В редакции сказали, что я должна быть объективной.

— Все редакторы так говорят. Потом они все равно вычеркивают из материала все критические замечания.

— Ладно. Я иду одна. Значит, мы встречаемся, как и договорились, в ресторане?

— Да. Донни и Дженни обещали заехать за мной.

— Тогда до свидания, дорогой.

— До свидания.

Джина ушла, а Гарри вернулся к Бергману.

Когда Джина приехала на аукцион, там было полно народу. Она показала свой пропуск и нерешительно вошла в зал. Она терпеть не могла подобные мероприятия. В последнее время она заметила, что ее стали раздражать места, где собиралось более десяти человек. Может быть, она стареет? Как только она представляла себе, что ей надо нарядиться и весь вечер бродить среди толпы приглашенных с бокалом в руке и обязательной улыбкой на лице, ей становилось не по себе. Все это стало утомлять ее.

Джина взяла со столика аукционный буклет и стала пробираться через толпу поближе к центру зала. Рядом с группой фоторепортеров стоял Питер Дженнингс и разговаривал с очень высокой блондинкой. Волосы ее были украшены голубыми перьями, а костюм переливался розовыми и желтыми блестками. Она улыбалась. Джина тоже улыбнулась, почему-то вспомнив шутку Гарри насчет клизмы. Она открыла буклет и стала изучать список:

«Игра в гольф с Майклом Томасом.

Обед с продюссером Доном Хэвитом и его супругой Мэрилин Бергер из «Нью-Йорк таймс».

Джилл Кременц предлагает черно-белое фото для ваших детей.

Парный теннис с Джорджем Плимптоном…»

Джина сделала отметку в каталоге. Невероятно! Желание людей принять участие в таком необычном социальном эксперименте казалось Джине весьма забавным. Софистика какая-то… Люди проводят всю ночь напролет, дрожа от холода, только лишь чтобы мельком увидеть принцессу Ди и потом восклицать «Я видел ее! Я прикоснулся к ней!»

Она прошла в зал торгов посмотреть списки. Все это ей казалось достаточно грубым, циничным и даже скотским. Некоторые списки были заполнены до отказа именами, в то время как другие были абсолютно пустыми, за которые не давали ни цента. Какая прекрасная метафора для всего американского общества. Джина решила пройти в другой зал.

«Предлагается каминный экран, имеющий форму собаки.

Продается инкрустированный обеденный стол из красного дерева.

Полный медицинский осмотр. Грузовик с удобрениями…»

Джина пристально изучала списки. Здесь можно было найти все что угодно. Все для всех. Предлагались и уроки серфинга, и путешествие в Египет, и благотворительные турецкие обеды, массажи, картины, написанные местными художниками, билеты в оперу, пикник с приготовлением кушанья из моллюсков… Предложениям не было конца.

Джина обратила свое внимание на трех известных наездниц, которые ехали верхом. Они возвращались потные, ненакрашенные… После целого дня езды по кругу их сапоги были испачканы в лошадином дерьме… Эта новая форма снобизма вызвала у Джины раздражение.

Лошадь… атрибут прошлого, от которого сегодня жизнь человека уже не зависит. Она осталась как последний символ прошлого…

В двадцатом веке на смену настоящим драгоценностям приходит бижутерия, поддельные «роллексы», искусственные меха. Очень трудно сегодня по внешнему виду определить, богат человек или нет. Только социальная лестница, на верху которой ты находишься, может дать гарантии наличия у тебя богатства.

Как жаль те далекие времена. По крайней мере, тогда не было столько подделок, фальши, беспородности. Это были времена ее — лошади.

Мода на настольный теннис длилась недолго. На смену ему пришел большой, с прекрасными теннисными кортами. Но если вначале это был вид спорта только для состоятельных людей, то уже через несколько лет им стали заниматься представители среднего класса. Теннис перестал быть символом состоятельности…

В конце концов, теннисные корты не возьмешь с собой в ресторан! Кстати, лошадь тоже… Но вот одежда — это особый разговор. Одна одежда может быть в десять раз дороже, чем самый шикарный теннисный корт…

Наездницы вошли в бар и заказали водку со льдом. Это была крутая выпивка для крутых женщин.

Джина последовала за ними и устроилась неподалеку, в надежде подслушать их разговор. В ушах женщин сверкали одинаковые бриллиантовые сережки — единственная дань низменному материализму.

— Я так переживаю из-за завтрашнего шоу, что не могу нормально спать уже целую неделю. Боже мой! Я так плохо сегодня ездила. Я не вынесу этого ужаса. Во мне все напряжено.

— Успокойся, Бриджит. Это не операция на мозг. Это всего лишь лошадиное шоу.

— Вы не понимаете, что это значит для меня.

Джина заказала сок и продолжала наблюдать за ними. Одна из наездниц обернулась и посмотрела на Джину. Джина быстро опустила голову и сделала вид, что внимательно изучает каталог.

— Ладно, пошли отсюда, — сказала Бриджит. — Здесь их нет.

Джина смотрела им вслед, соображая кого это они ищут. Такого рода женщины — свободные, раскованные, насмешливые и задиристые — вызывали в ней противоречивые чувства: они и притягивали, и в то же время она ощущала какой-то страх и смущение перед ними. В глубине души она завидовала им, хотя и старалась не признаваться в этом даже самой себе.

— Привет! Как дела!

Джина повернулась, почувствовав как ее легонько хлопнули по плечу. Перед ней стоял Френки Кэрш. Джине показалось, что он выглядит печальным и потерянным.

— Прекрасно. Как у тебя?

Он поморщился. Его шелковый костюм был слегка измят.

— Пока не жалуюсь. Ты здесь одна?

— Да. Гарри не захотел ехать со мной. Я собираюсь написать об этом.

— Хочешь конфиденциальную информацию? У меня кое-что есть.

— Конечно! Это было бы интересно. Когда мы сможем поговорить?

— Если хочешь, прямо сейчас.

Джина посмотрела на часы. У нее были еще кое-какие дела здесь, поэтому она предложила:

— Как насчет завтра? Я знаю, что завтра праздник, но мы можем созвониться.

— Хорошо, — согласился Френки. Он явно был не в духе.

Джина улыбнулась ему. Он казался таким несчастным.

— Ты с Фритци?

Он опустил глаза и медленно покачал головой.

— Нет. С ней все кончено.

Джина удивилась и, неожиданно для себя, разволновалась. Быть может, потому, что наличие у Фритци молодого любовника успокаивало ее и Дженни.

— О, Френки. Прости меня. Я не знала.

Он поднял глаза, и их взгляды встретились. Джина испугалась, что он вот-вот расплачется.

— Это произошло совсем недавно.

— Знаешь, все романы, в принципе, одинаковы. Может, это и делает их забавными.

Джине было по-матерински жаль его. Она очень хотела хоть немного поднять ему настроение. Она знала, что ему будет очень неприятно, если он расплачется здесь.

— Нет. По-моему здесь дело в другом. У нее кто-то появился.

— Правда?!

У Джины сжалось сердце.

— Да. Скорее всего, это так. Мне кажется, что такая женщина, как Фритци, может иметь кого захочет… А что ей делать с таким парнем, как я?

Джина поставила стакан на столик. Ее ладошки вспотели. Бедный Френки! Вся его самоуверенность исчезла.

— Ты еще молод, Френки. Впереди у тебя еще много встреч с женщинами… Не стоит так огорчаться. Все будет хорошо.

Френки печально улыбнулся.

— Да, конечно. Только я никогда не встречу такую женщину, как она. Таких больше нет. Ладно, жду звонка.

Ссутулившись, Френки побрел к выходу.

— Время летит незаметно. Жизнь проходит, мелькают дни и годы, не оставляя в памяти ничего, кроме отдельных эпизодов: пикник на пляже, когда тебе было всего лишь пять лет, а семья была еще крепкой и счастливой; поездка в горы и песни, которые тогда пели; влюбленность в Омара Шерифа и первое посещение оперы; спортивные соревнования и жуткий бронхит… Эпизоды хорошие и плохие. Значительные и совсем несущественные. Смерть. Смех. Отличная еда. Первый оргазм. Застывшие во времени куски жизни.

Когда происходят эпизоды, которым суждено остаться в памяти на всю жизнь, мы не говорим себе, что именно это обязательно запомним. Они просто остаются с нами. И мы не знаем, станет ли наша жизнь лучше, если мы будем внимательнее приглядываться к ней. Разве можем мы с уверенностью сказать, какой груз памяти мы донесем до старости и унесем с собой в могилу?

Случилось так, что Харты значительно позже смогли оценить значимость обеда в ресторане вместе с Джеймсонами. Это был как раз тот эпизод, память о котором они пронесут через всю свою жизнь.

Джина пришла, когда все уже были в сборе. Она с трудом пробралась к столику сквозь толчею, обычную для летнего обеденного времени. За столом шел оживленный разговор. Речь шла о Бергмане, о его «Сценах из супружеской жизни». Гарри был в своем амплуа.

— Смотрите, эта вещь полностью автобиографична. Он утверждает, что мир взрослых разрушительно влияет на детей. Он прекрасно показывает общество, где каждый персонаж пытается унизить находящегося рядом с ним. Так почему все отмахиваются от реальной действительности? Я имею в виду всех этих либералов с трясущимися коленками, коммунистов и гуманистов, которые думают, что могут изменить установленный порядок вещей. Это же абсурд!

Я думаю, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что всегда были и будут сильные и слабые, богатые и бедные, хорошие и плохие, животное и человек. Почему это никто не понимает?! И пока это равновесие или противостояние существует, возможно ли что-либо изменить к лучшему? Их дурацкие идеи основаны на том, чего не существует в природе, чего не было и никогда не будет, а не на реальных вещах.

Джина опустилась на стул рядом с Гарри.

— Отлично, я рада, что пропустила этот разговор. Для хорошего пищеварения больше подходят более спокойные темы.

Джина заказала бокал вина и расслабилась в компании по-настоящему близких людей.

Донни задумчиво произнес:

— Когда мы с Дженни в прошлом году были в Амстердаме, мы посетили дом Анны Франк. Мы столько читали об этом в путеводителе… до этого смотрели фильмы, читали дневник, что решили обязательно сходить туда.

Донни пригубил свой стакан с шотландским виски и продолжил:

— Вы входите в маленькую прихожую и платите за вход. Потом карабкаетесь вверх по скрипучей узкой лесенке, не зная, что вас ждет наверху, как вдруг неожиданно оказываетесь перед фальшивым книжным шкафом, о котором столько читали, видели его в фильмах и документальных лентах. И вот он стоит перед вами, вы проходите через него, как делали это Франки и ван Пелсесы, и попадаете в их кошмар.

Пятьсот тысяч туристов ежегодно проходят этой дорогой и рассматривают запущенные комнатенки, макет, где показано где кто спал, обстановка — все-все. Я представил себе, что бы они подумали, если бы знали, что через полсотни лет немецкие туристы в шортах будут бродить здесь и щелкать фотоаппаратами. Я не могу вам передать, что случилось с нами. У меня на глазах выступили слезы. На меня все это произвело удивительно сильное впечатление. Более сильное, чем весь Музей Катастрофы.

В одной из этих комнат было окно, выходившее на улицу. Я подошел к нему и выглянул наружу. Стоял ясный прохладный весенний день. Я увидел маленькую улочку, окаймленную каналом. Вдоль улицы протянулся ряд лавчонок, где торговали китайским фаянсом и фарфором, вереница магазинов, предлагавших одежду на любой вкус. Все выглядело спокойно, безмятежно. И трудно было представить, что эта самая улочка была когда-то наводнена штурмовыми отрядами, оружием, что на ней царил страх, несчастье, что здесь творилось зло.

Когда я от всех этих мрачных мыслей немного пришел в себя, мы прошли в следующий выставочный зал. Меня заинтересовала книга посетителей, в которую я заглянул. Я сейчас не могу точно вспомнить, но там было написано что-то вроде того, что нацизм символизирует чудовище, которое сидит в человеке и временами берет верх. Запись гласила: «Он вернется и снова одержит победу, потому что он всегда здесь, среди нас, он часть нас самих».

Прочитав эту запись, я был так возбужден, что мне понадобилась пара дней, чтобы прийти в себя. Спросите Дженни. Я думаю, Гарри, что отрицая человеческую природу, мы сами разрушаем свою общность с ней.

Подошел официант, и они заказали огромное количество еды и очень дорогое шампанское. Они были похожи на людей, получивших хорошее наследство. Так обычно поступают бедные люди, когда им неожиданно сваливаются на голову деньги. Они как будто хотят одним махом восполнить все безвозвратно утраченное в своей жизни.

Разговор перескочил на роман Катарины с Рикки. При этом Джина и Дженни делали все возможное, чтобы увести разговор от Мэтч.

Дженни старалась избегать разговора о матери, которой стало лучше, хотя она еще полностью не вышла из состояния депрессии. Донни поговорил с ее врачами, и они прописали ей лечение антидепрессантами. Делорес пожаловалась дочери, что ненавидит врачей и поэтому отказывается им что-либо рассказывать.

Они посмеялись над Биг Беном с его странными, как им казалось, неловкими поисками любовных приключений. Его поведение изменилось. Он долгое время проводил в ванной, волосы укладывал гелем, в его речи появились новые слова. Им было жаль Дженни, которая находилась между родителями, как между двух огней. Она пыталась угодить каждому из них, забывая о себе.

Донни, который всегда подбадривал жену, похоже, тоже изменился. Но в целом они провели вечер, радостно общаясь друг с другом.

Провели бы они его как-то иначе, знай, что это их последний вечер? Неизвестно… Единственное, о чем Джина потом жалела, это что они этот вечер не сняли на камеру — не осталось даже кассеты на память.

Фритци Феррис стояла возле закусочной, спокойно ожидая Эрику Гесс, чтобы вместе купить необходимые овощи. Она почти не знала эту женщину, хотя наблюдала ее активное участие во всех хамптонских мероприятиях. Но в двух вещах она была уверена: в том, что Эрика Гесс ужасно избаловала свою дочь и что сексуально она не была озабочена. Ей это нравилось. Фритци улыбнулась. Она находила свою новую знакомую похожей на хорька: глазки черные, как пуговички, движения мелкие.

Пока Эрика и Фритци делали покупки, маленькая Гесс была предоставлена самой себе. Малышка развлекалась тем, что брала ручонкой молотый кофе из аккуратно выставленных мешочков и бросала его куда попало.

Эрика рассеянно бродила по магазину, не утруждая себя излишней вежливостью, совершенно не заботясь о впечатлении, которое она производила на окружающих. Она была похожа на женщину, которая брала реванш над своими многочисленными мужьями…

Фритци ждала ее у выхода. Какая странная жизнь! Она вернулась на восточное побережье переполненная чувствами, в которых сама с трудом разбиралась. Еще девчонкой, она все время пряталась. Пряталась, чтобы защитить себя от других. И самым невероятным ей сейчас казалось ее решение рассекретить себя. Фритци Феррис, урожденная Мадлен Олсен, больше не прячется!

Двадцать пять лет назад в ее жизни появились двое мужчин — Гарри Харт и Донни Джеймсон. Одного она отвергла, а с другим согрешила. И этот другой, как призрак, преследовал ее всю жизнь, воплотившись в ее сына. Мальчик, который стал мужчиной, был копией своего отца. Она не могла на него смотреть без содрогания.

Муж ее умер. Закончилась ее спокойная, безмятежная жизнь. Она снова вылезла из своей защищенной ракушки и снова выброшена в мир, который так плохо знала. Она не ведала алчности, измен, ревности, зависти, жестокости. Эти чувства были чужды ей. Ей было хорошо с мужем, но Гарри оставался для нее самым близким человеком, единственным, кого она любила и кто отверг ее любовь. И вот она вернулась к нему. После всего пережитого она поставила на туза и решила пойти ва-банк, Аарон. Сейчас Гарри стал для нее просто старым, близким приятелем. Их связывал сын, хотя все эти годы Гарри и не знал об этом. Но с этим уже покончено.

Какая ирония судьбы! Какой неожиданный поворот! Донни, единственный мужчина, который ее действительно любил, сейчас в ней очень нуждается. Она взяла сумку в другую руку. Она от многого в своей жизни отказалась ради этого момента. И она знала, что развязка наступит скоро. Фритци чувствовала всеми фибрами своей души, что наступил ее звездный час. Или все, или ничего. Победить или погибнуть.

— Я хочу купить французский фарфор, но сначала хочу посмотреть гарантийный талон, — сказала подошедшая Эрика Гесс.

Четвертого июля, в шесть часов утра Дженни Джеймсон, открыв глаза, вдруг увидела, что мужа нет. «Бейсбол», — подумала она, одурманенная снотворным, действие которого еще не закончилось. Она снова погрузилась в тяжелую полудрему. Мысли прыгали в ее голове, плавая по поверхности ее сна: «День рождения Джины… Биг Бен берет детей на рыбалку… Донни уехал в город, но куда?.. Надо найти его… надо было поехать с ним на пару дней… уехать…»

Она закашлялась, медленно передвинулась на ту половину кровати, где обычно спит Донни. Вдруг ее рука дотронулась до чего-то твердого. Она открыла глаза и увидела конверт, который прижимал к подушке красный тюльпан, ее любимый цветок. Дженни села, потянулась и улыбнулась. «Как мило», — подумала она.

Она ожидала найти там одну из сотен записок, которые оставлял ей Донни где угодно в течение многих лет. Что-нибудь вроде: «Доброе утро, дорогая! Заезжай за мной в десять часов…», «Любимая! Я уже скучаю по тебе. Заезжай за мной к Джине в семь». Вот, что предполагала она найти в конверте. Но прочла совсем другое. Если бы она знала, что ждет ее в этой записке!

В девять часов утра позвонили в дверь, и Гарри, который все еще спал, спотыкаясь, спустился вниз, чтобы открыть.

На крыльце стояла Дженни. Ее глаза были скрыты большими темными очками.

Прежде чем Гарри успел что-то сказать, Дженни сунула ему записку и сказала тонким дрожащим голосом:

— Донни ушел.

Развернув листок, Гарри прочел: «Моя дорогая, любимая жена! Если бы я мог поступить иначе!.. Что-то случилось со мной. Во мне. Случилось то, о чем я никак не могу тебе сказать. Ни тебе и никому, кого я люблю. Я должен покинуть тебя сейчас, пока я сам еще не нашел способ, как выйти из сложившейся ситуации. Меньше всего на свете я хотел причинить боль тебе и Оуэну и выбрал путь, который в данный момент кажется мне менее болезненным для вас. Может быть, я ошибаюсь. Я всегда был таким самоуверенным и считал, что могу преодолеть любую кризисную ситуацию. Но сейчас, когда она наступила, я совсем не знаю, как поступить и как с этим справиться. Мне кажется, что линия между здоровьем и болезнью человека слишком хрупкая и очень произвольная. Может быть те из нас, кто гордился своей силой и здоровьем (а ты, моя любимая, безусловно среди сильнейших), подталкиваются самой жизнью к борьбе. Кто знает, может быть, сила вовсе и не лучше слабости, но она как мускул, который растет и крепнет вместе с нами. И если жизнь не востребует, она становится вялым и слабым, хотя это вовсе и не является недостатком. Я только пытаюсь сказать тебе, Дженни, что сама жизнь сделала тебя сильной, и эта сила поможет тебе пережить случившееся с нами. Что касается меня… Жизнь не сделала меня таким сильным, каким я себе казался.

Я должен сейчас покинуть вас ничего не объясняя. И не могу сказать тебе когда и как я дам знать о себе. Пожалуйста, прошу тебя, не ищи меня. Поверь мне, я должен так поступить! И знай, что я люблю тебя и думаю, что поступаю правильно. Покажи эту записку Гарри и Джине и моему любимому сыну. Я всех вас очень люблю.

Донни».

Они молча сидели за кофе. Время шло. Им нечего было сказать друг другу. Словно что-то очень устойчивое, надежное и нужное в их жизни неожиданно развалилось на куски у них на глазах. Донни исчез! Они были потрясены.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 8

Рикки Боско шагал взад и вперед по своему офису, окна которого выходили на статую Свободы и Всемирный Торговый Центр. Его нетерпение росло. У сексуальной одержимости свои издержки: все летело к черту — и работа, и домашние дела. В довершение всего он решил устроить обед для родителей Катарины, которые на неделю приезжали в город и проводили уик-энд в Хамптоне.

Он провел все утро в телефонных переговорах с кузеном, который владел агентством по занятости в Хемпстеде, пытаясь найти помощницу.

Обычно ему помогали секретарша или Мэтч, но секретарша уехала отдыхать, а Мэтч он не хотел видеть.

В последнее время она ведет себя очень странно. Наверняка, она подозревает о его романе с Катариной! Но сцен, слава Богу, не устраивала. Только несколько мрачных саркастических фраз…

— Да, Рикки. Я нашел кое-кого. Она ничего — прекрасно готовит, очень хорошо держит себя и привлекательна внешне.

— Отлично. Кто она? Латиноамериканка? Филиппинка?

— Нет. Китаянка с Ямайки.

— Ладно, присылай. Я хочу на нее посмотреть.

Рикки уселся в кожаное кресло и поставил ноги на эбонитовую подставку. Ему было не по себе. «Как сможет он лавировать изо дня в день между Катариной, Мэтч и Джоем?!»

Казалось, он мог бы порвать с Мэтч, это сняло бы большую часть напряжения. Но как бы он ни был безумно влюблен в Катарину, он не способен это сделать. Отчасти потому, что Мэтч забавляла всех, к тому же она взяла на себя обязанности хозяйки. Он выглядел бы дерьмом, прогнав ее. Да это нарушило бы и его конспирацию. Джой не дурак…

Рикки потянулся.

Хватит о Мэтч. Размышления расстроили его. Он знал, что она любит его. А любит ли его Катарина — это еще неизвестно. Ведь он мог оказаться и «не ко двору», как говорят. Он был реалистом и знал, что большой секс еще не означает большую любовь.

Говорила ли она, что любит его? Нет. Но ведь и он ей не говорил этого. Высокие слова… Огромные замыслы. Большие разногласия. Он должен прийти в себя и посмотреть на все это, как на бизнес. Тогда он будет в порядке. Может быть, он еще не разобьет о скалы свою лодку. Интересно, как он и Катарина смогут ускользнуть от остальных в этот уик-энд?!

Боже! Его член наливается при мысли о ней! Он ее распечатал, и теперь она стала подобием лампы Аладдина. Ей всегда мало! Она видела в нем своего рода сексуального гуру. Катарина не могла припомнить ничего похожего на теперешнее состояние… Но Рикки опасался, что она может перенести свои новые забавы на Джоя и перестанет нуждаться в нем.

Их роман продолжался меньше двух месяцев… Всякое может случиться — они могут расстаться, она может забыть его… Вот почему он предложил финансировать дерьмовый фильм Джоя. Прочная, продолжающаяся связь — ей нужен его член, а ее мужу — его кошелек: если бы он его не поддержал, то неизвестно что бы у него получилось.

Рикки опустил длинные ноги и встал, глядя на статую Свободы и на город через реку. Он знал, что все его мечты могут рухнуть. Он слишком много на это поставил… Рикки не имел права на ошибку.

Встретив родителей Катарины в аэропорту имени Кеннеди, Рикки привез их на свою виллу. Дав им немного отдохнуть, он приступил к показу своих владений.

— А вот и бассейн, — сказал он и обмер, лишившись дара речи.

У бассейна, развалясь в кресле, сидела в бикини Мэтч. Вокруг плетеного стола расположились в одинаковых белых водолазках и черных ортопедических туфлях, с сигаретами в углах рта все ее семеро старых уродливых теток.

Мэтч решительно встала и протянула руку родителям Катарины.

— Привет, я — Мэтч, а это мои тетки. Эй, девушки! Продемонстрируйте ваши манеры.

Семеро сестер с трудом передвигая ноги, подошли. Зрелище их вместе с Мэтч напоминало голливудскую Белоснежку и семь гномов. Это было уже слишком!

Мэтч, явно наслаждаясь разыгрываемой сценой, сказала:

— Рикки, я все собиралась познакомить тебя со своими тетушками, и вот они здесь. Это вот Винни, Минни, Эвтерпа, Эвниса, Ольга, Перл, Миртель. Они приехали на уик-энд. Тетушки никогда не бывали дальше Бруклина. Правда, девочки?

— Правда, — дружно произнесли сестры, даже не потрудившись вынуть изо рта сигареты.

— Да, Винни, расскажи, пожалуйста, что сказал тебе кондуктор, когда вы приехали на станцию Пенн.

Винни вытащила сигарету изо рта и затушила ее о белоснежный мраморный борт бассейна.

— Я спросила кондуктора: «Идет ли этот поезд до Хамптона, или мы должны переодеться в Квинсе?..» А он ответил: «Нет, вы можете не снимать свою одежду».

Тетки нашли это ужасно смешным — они затопали крошечными ножками и захохотали. Рикки и родители Катарины ошеломленно молчали.

Вдруг раздался мужской смех — это Джой Риверс подошел к ним и остановился рядом с Мэтч. Он смеялся до слез, по достоинству оценив шутку Мэтч.

— Порядок, девочки. Назад за карты. Светский долг исполнен.

Сестры-горгульи поняли, что аудиенция закончилась, и вернулись к игре. Мэтч снова уселась в свое кресло. Джой Риверс, не переставая улыбаться, вернулся к своему шезлонгу, а Рикки Боско пошел к себе, чтобы принять теплый душ и дождаться встречи с Мэтч.

Мэтч переоделась в раздевалке у бассейна и погнала стадо «девочек» на станцию, когда Джой перехватил ее и уговорил остаться.

— Боже, да ты самая шикарная женщина, которую я когда-либо встречал, — сказал он, отводя ее за угол гаража, подальше от ее остроглазой семейки.

Слезы выступили у нее на глазах.

Джой прижался к ней и она почувствовала, как твердеет его пенис.

— Боже! Боже! Что ты со мной сделала?! Я не вынесу. Безумие какое-то. Мы все должны поменяться партнерами и зажить нормально!

Мэтч медленно отодвинулась и посмотрела ему в глаза.

После вечера у Коуэнов она избегала встречи с ним. Ее пугало неожиданное чувство доверия и нежности к Джою. Секс с Рикки всегда был отстраненным. Она просто поставила перед собой цель и пыталась достичь ее, используя единственное имеющееся у нее оружие. Но с Джоем… О ней никто не заботился, всю жизнь она была предоставлена самой себе, и она привыкла к этому. И вдруг… Мэтч не знала, что сказать. «Будь что будет!», — решила она в конце концов.

Уик-энд с горгульями пришел ей на ум в момент, который она называла демоническим вдохновением. Узнав, что Рикки не хочет приглашать ее на этот уик-энд, она решила отомстить ему.

Всю неделю она не звонила ему, а потом неожиданно появилась в его доме со своими тетками. Но как и с Джоем все вышло не так, как она предполагала — Рикки промолчал. Почему?! Почему он не вышвырнул их или не рассердился на нее и не потребовал объяснений? Может быть, он слишком горд, чтобы обращать внимание на свою домашнюю массажистку?! Что ж, она скоро найдет разгадку…

Джой Риверс знал, что когда-нибудь снимет фильм на основе этой сцены обеда и назовет его «Горгульи, пришедшие на обед».

Он уговаривал Мэтч остаться не потому, что хотел смутить или унизить ее из-за ее сюрреалистических теток, но потому что пытался помочь ей проявить выдержку. Если она решит убраться отсюда поскорее, ничего не поделаешь… Мэтч и Рикки — дети улицы, а он хорошо знал категорию этих людей — их мысли, желания, сомнения. Странно, но он никогда не знал, о чем думает Катарина. Он посмотрел на свою красавицу жену, сидящую напротив него за столом — ее щеки пылали от французского вина и падающего света. В конце концов, это ее круг поклонников: обожающий муж, незаурядный любовник, преданные ей родители и сестры-горгульи, постоянно читающие о ней в иллюстрированных журналах и восхищающиеся ею. Он знал — восхищаться Катариной для них достаточно причудливый, но эффектный способ унизить свою воспитанницу Мэтч.

Джой посмотрел на Мэтч — она с печалью в глазах слушала Катарину, распространяющуюся о Гюставе Курбе.

— Это французский импрессионист XIX века, у него божественно эротические ню. Он сумел передать чувственность в позах спиною к зрителю — это особенно увлекло меня. Я просто влюбилась в его картины, когда последний раз была в Париже.

Джой улыбнулся. Слыша от жены такие слова, как «эротичный», «чувственный», он вспоминал о предательстве. Он только не мог понять, почему это не волновало его. Впрочем, эта улица — с двусторонним движением… Какая нелепость! Все вокруг были уверены, что удерживать их может только пылкий секс. А на самом деле их создал и связал Голливуд.

Он почувствовал жалость к самому себе. Что он стал за человек? Что может быть ужаснее, чем категорический диктат среды, требующей от вас выбора определенного места жительства, одежды, машины, наблюдающей за вашим выбором жены? Ведь выбирая жену, прежде всего рассчитываешь поразить их. Ужасно!

Не то чтобы он был вовсе равнодушен, к Катарине. Он был нокаутирован ею, или точнее — фантазией о ней. Задолго до женитьбы он знал, что совершает ошибку. Они ни в чем не подходили друг другу.

Он всегда стремился быть честным с собой и друзьями, но он приехал в Голливуд и создал мир, в котором у него нет друзей, только приятели. Он растерял свое жадное стремление и уважение к правде. Его работа теперь пошла к чертям из-за лжи, разрушающей его жизнь. Он уехал из Голливуда и получил здесь адюльтер и эту невероятную женщину из Бруклина, которая вернула ему способность к чувству.

Может быть, он не ревновал Катарину к Рикки, потому что с настоящим Джоем им не справиться. Это как та провалившаяся пьеса о Тинсел Лэнде. Если он выберет жизнь без мессы, а Катарина бросит его ради Рикки Боско — это будет прекрасной голливудской развязкой.

Джой поймал взгляд Мэтч и подмигнул ей. Она покраснела. Джой обволакивал ее постоянным вниманием и нежностью. Это напоминало полет над бездной — она не знала, как защитить себя от него. Ее никогда не касались изнутри, так высоки были стены вокруг ее сердца. Рикки и Катарина дали ей возможность открыться ему. Они обидели ее. Горе обрушилось на нее — разоружило и открыло протоки.

Джою стало жаль Мэтч. Она не могла понять — спасение в том, чтобы дать событиям возможность развиваться самим по себе.

— Да, Винни, — обратился Джой к одной из тетушек, — вы когда-нибудь слышали о Курбе? Какого рода живопись вам нравится?

Глаза Винни забегали и остановились. Сестры насторожились. Винни вынула сигарету изо рта и скрестила руки на груди.

— Живопись, кривопись. Мы в таких материях не разбираемся. Хотя было время, мы рисовали для гостиничных номеров. Несколько кораблей, пара клоунов… Вешали на стены. Но глаза стали портиться, и мы перестали.

Лицо Катарины напряглось. Это была явная попытка ее высмеять. Мать внимательно посмотрела на нее. Отец ничего не сказал, лишь улыбнулся. Рикки был смущен. Мэтч сияла.

— Нам нравится церковная живопись. Разные изображения Господа и Девы, распятия. Вообразите, как будут выглядеть все эти краски, кровь, текущая из-под гвоздей, совсем как настоящий Маккой.

Тетка по имени Эвтерпа добавила:

— Вы читали об этих монашенках, которые забаррикадировались в монастыре на несколько месяцев, протестуя против новой настоятельницы, выступающей по телевидению с рекламой еды? Кто их на это подтолкнул? Ведь они даже не смотрят телевизор. Они не едят пирожные…

Этой говорильне не было конца. Они спешили выговориться… История за историей, услышанные за многие годы по радио, в телепрограммах Мерва, Опра, Донахью — серия мнений, почерпнутых из журналов, комментариев и информационных новостей.

Когда-то они мечтали играть в театре, есть на золотых блюдах, пить французские вина из хрустальных бокалов, сидеть на настоящих кожаных креслах, слушая богатых знаменитостей… Но мечты не сбылись. Единственное, что им осталось, это рассказывать бесконечные истории.

Пока они говорили, произошло неожиданное — Мэтч и Джой соединили свои сердца. Они влюбились.

— Завтра будут идти «Страшные истории для подростков» Джеральда. Комментатор сказал, некоторые из этих артисток не ели неделю. Одна из них приняла двести таблеток слабительного сразу и чуть не умерла… — оживленно рассказывала тетушка Ольга.

Катарина Риверс лежала в итальянской мраморной ванне, до краев наполненной мыльной водой и смотрела через окно на звезды. Она чувствовала, что не сможет уснуть. В чем она действительно нуждалась, так это в массаже. Она улыбнулась. Может быть, попросить Мэтч? Та, наверно, задушит ее на столе.

Она запрокинула голову и глубоко вздохнула. Что за ужасный вечер! Она думала, он никогда не закончится. Она даже не могла потом поговорить с родителями наедине и извиниться за происходящее. Что они могут подумать? Сможет ли она отправить их в город, не предупредив Рикки? Ладно, она позаботится об этом завтра. В ее жизни вдруг появилось так много забот и сложностей… размеренность и порядок, которыми она гордилась, исчезли.

Катарина вздохнула и стала гладить себя под водой, задержала руку у лона и поласкала его. Никакого результата! Это так трудно для нее, хотя Рикки говорил, что это чрезвычайно легкое средство от комплексов. Она себя чувствовала теперь достаточно раскрепощенной, но мысли смущали ее, даже когда она была одна.

Одно несомненно — так больше продолжаться не может. Мэтч надо прогнать. Это будет очень неприятно. Она весьма трогательна в своем отчаянии… Но как это осуществить?

Катарина закрыв глаза, почувствовала, как вода наполняет поры кожи. Она знает, что Джой находит Мэтч забавной. Но теперь ее надо обезвредить, что бы ни сказал Джой. Мэтч — приятельница Рикки Боско, и если он не хочет ее видеть… У Джоя финансовые дела с Рикки, это гораздо важнее, чем интрижки с этой сукой.

Она хотела принять какое-то решение. В конце концов, они могли бы вернуться на месяц в Калифорнию. Ей не хочется возвращаться в Нью-Йорк… Катарина не собиралась перехитрить себя и остаться одинокой. Так много подруг, совершивших эту ошибку: затеяли интрижку с рабочим или учителем и расстроили свой брак. Все они кончили одинаково — в отчаянии пытались завести новую интрижку, чтобы вернуть свое положение. Некоторые из них стали психологами или декораторами. Боже избави! Будучи достаточно проницательной, она знала, что предмет увлечения всегда можно заменить.

Она была уверена, что совсем скоро сможет сделать Рикки своим мужем. Он по уши влюблен… Но зачем? Семья ее будет против. Джой был плох для них, но он был образован, работал над собой и слыл в обществе философом. Джой был артистом, большим талантом… Его талант был козырной картой. Джой и ее отец имели много общего. Они оба любят кинематограф. И теперь, когда ее отец отошел от элиты, Джой открыл ему путь к ней. Хорошо сработано!

Рикки Боско лошадка другой масти. Он груб, но у него есть деньги. Больше, чем у них всех вместе взятых. И ей это нравится! С ней он пойдет в гору. Она познакомит его с живописью, кино, музыкой, литературой. Ее привлекала мысль, что она может тратить деньги на что захочет. Но Рикки не сочетается ни с кем из друзей их семьи…

Другое дело Джой. Конечно, она достаточно долго жила в Голливуде, чтобы понять, что и Джой перестанет с кем бы то ни было сочетаться, если его очередной фильм окажется дребеденью.

Она села и согнула длинные ноги. Какой кошмар! Жена теряющего популярность режиссера… Над ним смеются, жалеют его… Нет, это не для нее. А деньги — их всегда уважают. Потерять их — катастрофа, но она Рикки не грозит.

Лучше всего привезти его в Голливуд. Может быть, он купит студию или, на худой конец, учредит какую-нибудь компанию. Она поможет ему, ведь у нее фантастически много контактов и очень верное чутье. Именно она нашла для Джоя «Любовные записки», а это его самый большой успех. Катарина улыбнулась. Ей нравился такой план. Это могло бы решить все проблемы.

После ванны Катарина почувствовала себя намного лучше. Она нашла способ иметь много секса, кучу денег и при этом не потерять статуса. Прекрасно! Она посмотрела на часы — два часа ночи. Все спали. Через пятьдесят минут она встретится с Рикки. Она теперь знала, как ей поступить. Она даст ему понять, что хочет полностью принадлежать ему, и позволит ему обдумывать детали. Он из тех парней, которые любят заботиться о таких вещах. Как глупы мужчины! Они верят в то, что умеют проворачивать дела, тогда как любая ловкая женщина даст им сто очков вперед.

Катарина потянулась за своей широкой белой рубашкой и, убедившись, что Джой заснул, на цыпочках выскользнула из дома.

В пять часов утра Мэтч проснулась и увидела, что Рикки ушел. Она лежала, раскинув руки, на широкой кровати. Легкий ветерок касался ее обнаженного тела. Ревности не было. После обеда ее не покидало ощущение, что она не одна. Ее поддерживали теплые, заботливые руки… Чувство отчаяния исчезло, она почувствовала себя освобожденной.

Мэтч накинула рубашку и прошла через просторную спальню красивого летнего дворца Боско в кухню. Она сделает кофе, прочистит мозги от шампанского и разных эмоций. Бессонница всегда несла для нее что-то романтическое, а сегодня ночью особенно.

Неожиданно закричал попугай. Вздрогнув, Мэтч обернулась — в дверях стоял Джой. Он улыбался.

Не понимая, что с ней происходит, Мэтч молча пошла ему навстречу. Он нежно, но решительно поднял ее ночную рубашку. Его руки жадно заскользили по ее гибкому, упругому телу. У Мэтч закружилась голова, от сильного желания перехватило дыхание… Безумный порыв страсти охватил обоих. Сопротивляться было бессмысленно.

Пестрая птица внимательно следила за ними.

Когда Джой положил ее на кресло из французского бистро и начал иступленно целовать ее грудь, бедра, лоно, Мэтч не смогла сдержать стона наслаждения. Таких чувств искушенная Мэтч еще не испытывала… Она привлекла его к себе. Боже! О Боже! У нее было ощущение, что она впервые оказалась с мужчиной наедине. «Странная птица… Кажется, ей тоже понравилось…» — подумала она, расслабляясь и получая безумное удовольствие.

Они не видели и не слышали, как вошли Катарина и Рикки, голодные после любовного наслаждения. Птица сказала: «Вынь свой снаряд», но они не обратили внимания и не остановились. И только когда Рикки, пораженный изменой, закричал: «Какое траханье здесь идет!», они очнулись и выскочили из кухни.

На плите кипел кофе, птица иступленно кричала «покупай дешево!», «покупай дешево!».

Июль, 25-е

Привет! Я не писала, потому что была абсолютно выбита из колеи. Мне хотелось с помощью этого дурацкого дневника привести в порядок только свои мысли и чувства. Я ведь не хочу быть писателем. Очень утомительно думать обо всем постоянно. Итак, кажется, я беременна.

Ну вот, я произнесла это. Я так разбита — два дня не могу заснуть. Я еще ничего не сказала Кенни. Мне надо быть совершенно уверенной, ведь задержка только три недели. Я собираюсь вечером к маме, чтобы рассказать ей все. Думаю, она поймет. Ей было примерно столько же лет, когда я у нее появилась. Она должна понять! Но если все подтвердится, я не знаю, что делать…

Конечно, я очень люблю Кенни, но выйти замуж, иметь ребенка! Нужно сначала закончить школу. Но, с другой стороны, это было бы прекрасно! Кенни зарабатывает хорошие деньги, и Френки собирается сделать его компаньоном. Может, я смогу закончить колледж в Саутгемптоне. Есть много заведений для малышей, я могла бы сделать запрос. Но он ничего еще не знает… Вдруг он не захочет себя обременять?! Все это меня совершенно выбило из колеи.

Вот моя мелодрама на этой неделе. Но самое ужасное — доктор Джеймсон исчез! Дженни как будто свихнулась. Да и Джина с Гарри. У Гарри такая истерика, можно подумать, что он женат на нем. Так или иначе, все это очень печально и таинственно!

Я знаю, все подозревают, что он сбежал с Фритци Феррис. Кенни говорит, она бросила Френки, и он находится в прострации уже несколько недель. Кенни даже пришлось взять на себя всю работу и заниматься обслуживанием машин. Джина, Дженни и Гарри в конце концов отправились к Фритци объясняться. Но мне кажется, у них не было оснований для этого. Я точно не знаю, но мне рассказали Оуэн и Джереми, которые подслушали разговоры взрослых. Боже, родители так глупы! Они считают, будто мы не способны понять происходящее. Но когда они не говорят, это еще хуже!

В общем, она сказала, что Донни у нее нет, и сама казалась растерянной и нуждающейся в помощи.

Оуэн сказал, что его дедушка нанял частного детектива! Но это маловероятно. Я в это не верю.

Бедный маленький Луи совсем заброшен. Миссис Коуэн еще в больнице, а Биг Бен мало проводит с ним времени. Дженни вся в себе…

С Луи даже прошлой ночью случился казус — он намочил свою кровать. Оуэн все вытер, но Луи от него здорово досталось.

В общем, вот так. Мне кажется, я не дотерплю до вечера. Консультация у врача через час, и я, наверное, сразу поеду к маме. У нее свободный день, значит она дома. Увы, лето теперь не будет таким беззаботным, как я предполагала.

«Я действительно беременна!» Со слезами на глазах, мешающих ей ясно видеть дорогу, Чайна повела супермобиль Коуэнов к маленькому домику в Спрингсе.

Зайдя внутрь через кухню, Чайна позвала мать. Не услышав ответа, она подошла к спальне, повернула ручку двери и открыла ее… На кровати лежали обнаженные мать и Бен Коуэн. Голова матери покоилась на волосатой груди Бена.

Час спустя, Чайна приехала в «Винтедж Классик», нашла механика Кенни, и присев с ним на заднее сиденье одного из старых «роллс-ройсов», рассказала ему про мать, Биг Бена и ребенка. Кенни тут же сделал ей предложение и Чайна, у которой было полторы тысячи долларов в банке и очень красивая кожа, согласилась.

«Мать твою, Донни! Так тебя растак!» — Гарри Харт был вне себя. Он задыхался, мускулы его были напряжены. Он решил немного проехаться, чтобы разогнать свое истерическое состояние. Не могло быть ничего хуже этого! Его лучший друг, самый близкий человек на свете пустился в дикую авантюру, исчез, никого не предупредив! Он не мог спать. Не мог есть. И что хуже всего, не мог сосредоточиться на работе. Вся его жизнь вышла из-под контроля из-за Донни!

Конечно, Гарри прокрутил все возможные варианты, и только один из них что-то объяснял: возможно, это кризис, который переживают мужчины средних лет, проклятая любовь к Фритци Олсен Феррис. Но его там не было! Фритци вела себя очень спокойно: была в Сапорди-Маре на вечеринке у друзей, холодная, как горный хрусталь.

Может быть это какая-нибудь другая женщина? Кто-нибудь, о ком Гарри совсем не знал? Мысль об этом казалась ему оскорбительной. Он ведь этому мудаку все говорил! Что за лучший друг, у которого такое важное дело, а он ничего не говорит. Это невозможно! Не в характере Донни вести себя так. Хуже всего, что он полностью доверял ему сорок лет! Похоже на английский триллер, в котором твой лучший друг оказывается агентом КГБ, а ты и не догадывался. А может, Донни из ЦРУ? Скрывал все эти годы, пожертвовал собой, чтобы спасти страну. Будь серьезен! Слишком много смотришь телевизор, парень!

Гарри остановился. Где он? Он потерял ощущение времени. Вытер лицо рукавом. Внутренний компас привел его к автомобильному въезду к дому Фритци Феррис. Ну-ну.

Ладно… Он человек или мышь? Когда все они набросились на Фритци, она любезно позволила им обойти дом. Донни не прятался ни в туалете, ни в кухонной машине, ни в ванной. Гарри хотел посмотреть за холодильником, но Джина запротестовала. Но кто мог поручиться, что там нет потайной двери? Они вообразили, что он должен быть там, что он в ее спальне. Но быть там нет нужды, она ведь свободна как птица, и, если ему захотелось любви с ней, зачем уезжать за три мили от семьи и лучших друзей? Почему просто не зайти к Позитано, или Порфирино, или еще к кому-нибудь из этих итальянцев на «П», которые содержат заведения, где люди занимаются любовью? Все, кто любит трахаться, знают эти места. Хотя сейчас… Сейчас он должен признать, что ничего ни о ком не знает. Все мираж.

Гарри включил вторую скорость и медленно, осторожно поехал по длинной, обсаженной травой автомобильной дорожке к дому. Вокруг как будто все вымерло. Только крики гусей и уток, дыхание воды и ветра. Так спокойно… Похоже на один из островов, показанных Бергманом.

Так. Где же он может быть? Гарри вышел из машины и направился в сторону от белого большого дома к бассейну. У входа не было ни собаки, ни охранной системы. Он знал, что в доме есть сигнализация, но так далеко его не смогут обнаружить. Ничего. Только широкий борт бассейна, несколько столов и стульев, солярий и пристройка, примыкающая к кладовой и раздевалке. Комната Аарона, гостевая комната, даже комната для служанок. Ни следа Донни: ни его очков, ни «Толкований сновидений» Фрейда.

И вдруг Гарри увидел дорогу за деревьями около бассейна, изгородь и за изгородью нечто вроде каминной грубы. Симпатичной маленькой трубы.

Сердце Гарри забилось. Он покрылся испариной. Глубоко вздохнув, он оглянулся и побежал быстро, как мышь полевка, назад к каминной трубе за изгородью.

Вскоре он увидел коттедж — уютный, покрашенный белой краской, перестроенный старый амбар. Он стоял фасадом к бассейну. Из него открывался вид на воду и лес. Дымок пробивался из трубы. Если бы Фритци не покрасила дымоход в белый цвет, Гарри никогда бы его не заметил.

Биг Бен Коуэн ждал в коридоре жену. Ее доктор сказал, что причин для беспокойства уже нет. Биг Бен больше не мог откладывать разговор. Все решило выражение лица Чайны, когда она открыла дверь спальни. Кловис была в истерике. Бог знает, куда направилась Чайна и как увиденное подействовало на нее. Он мог потерять их обеих… Может быть уже поздно менять что-либо.

— Хэлло, Бен! — Жена стояла в дверях в джинсах и свитере, глядя на него спокойным и ясным взором. Он никогда не видел ее в такой одежде. В ней она выглядела молодой, даже юной.

— Привет, малыш. Мы можем поговорить?

Улыбнувшись, она закрыла дверь.

— Это все, что мы можем сделать.

Он прокашлялся. Давно они не видели друг друга без маски светскости, прикрывавшей ложь и разочарование. У обоих было такое чувство, словно они вообще впервые встретились. Они напоминали незнакомцев, объединенных одним делом. Что-то среднее между присяжными и заложниками.

Делорес села, скрестив под стулом ноги. Он никогда не видел, чтобы она так сидела.

— Я хочу сказать тебе кое-что, — начал он. — Я знаю, ты давно это подозревала, но всякий раз, когда я хотел признаться, что-то происходило, и я не мог причинить тебе…

Делорес Коуэн подняла руку и остановила его.

— Бен! Не надо! Я знаю. Ты в кого-то влюблен и просишь развода. Хорошо. Разведемся.

Биг Бен сжал голову руками, его мускулистая широкая спина дрожала от волнения.

— Боже! Прости меня!

Делорес была настолько опустошена, что не чувствовала ни ненависти, ни любви. Только грусть была в ее сердце.

— Я неудачная мать, ужасная жена, и ты заслуживаешь лучшей. Я наказана тем, что ты не хочешь меня, не нуждаешься во мне, как я в тебе. — Она улыбнулась. — Мы никогда не имели шанса, ты это знаешь. Уходи, Бен, и забери с собой свое достоинство. Только ты и я знаем, что ты потерял его.

Они помолчали. Чувство утраты вдруг током ударило их. Как будто кто-то умер…

Делорес встала.

— У меня только один вопрос… Даже если я кажусь чудачкой, скажи, кто это?

Биг Бен опустил голову.

— Кловис О'Малли.

— Я так и думала, — обронила она и вышла.

Дженни Джеймсон была на пределе. Она легла головой к окну, выходящему на Хамптон Джитни и попыталась уснуть. Она не помнила, когда спала последний раз. Вернувшись в домик на побережье, Дженни приняла две большие таблетки снотворного и забылась.

Всю неделю она была в городе, пытаясь найти Донни. Она замучила всех, но никто его не видел, никто ничего не знал. По его просьбе полиция не вмешивалась, а частный детектив явился лишь с известием, что кто-то видел его на дискотеке на 14-й улице. «Какая нелепость!» Дженни истерически рассмеялась. Боже! Боже! Ей оставалось только рыдать и биться головой о стенку. Неизвестно, достаточно ли она сильна, чтобы вынести это. И главное — хочет ли она это пережить.

Она вздохнула, сдерживая слезы, столь легко теперь выступающие на глазах. Мать в больнице, отец трахается с какой-то посторонней женщиной, а муж исчез с лица земли. Слишком много для одного человека.

Она попыталась сосредоточиться. Пара в домике напротив вела супружескую беседу. Они выглядели весьма комично. Жена, маленькая, пухлая, с лоснящимся лицом, прикуривала сигарету от золотой зажигалки. Муж с самодовольным багровым лицом пьяницы, с гладко зачесанными волосами, походил на посетителя нью-йоркского клуба для коммерсантов.

— Думаю, надо устроить маленький обед в этот уикэнд.

— Прекрасно. Компания будет небольшая?

— Да.

— Я думаю, надо послать приглашения.

— Правильно. Я пошлю после завтрака.

— Это гораздо приятнее, чем звонить. Кого же мы пригласим?

— Питера и Салли, Рэкса и Кэти, Питера и Баф, Гордона и Кэт.

— Прекрасно. Они точно все придут.

— Нельзя забыть про Питера и Сэл. Им сейчас плохо, надо о них позаботиться.

— Да, конечно.

— Не знаю, есть ли у нас шотландское виски для вечеринки. Кстати, когда она будет? Недели через три?

— Возможно.

— Что за черт! Мы так устали. Надо больше гулять.

— Слишком тяжелая работа…

— Правда. И все же нам повезло, что мы вместе. Обычно браки так неудачны.

— Я согласен с тобой… Подбирается хорошая компания.

— Да. Я всем пошлю приглашения. Слушай, у нас остались пригласительные открытки?

— Кажется остались. Если нет, то я заеду на следующей неделе в магазин и куплю.

— Бледно-голубые.

— Обязательно.

Дженни как завороженная смотрела на эту пару. Эта сцена напомнила ей одну из старых радиопрограмм «Завтрак с Твиддламами». Как будто читаешь вслух рассказ Джона Чивера. Как они могут так жить? Как заведенные роботы. И она знает, она точно знает, что они плохи в постели. Он смотрит на нее как на шлюху, которая отдается в номере отеля. В то время, как Донни…

Воспоминание о муже больно отозвалось в ней. Боже! Как она скучает по нему! Они были так близки. И она думает, что еще будут. Может, сама идея близости — глиняный сосуд? Может, они теперь будут между собой не лучше, чем эти марионетки напротив нее.

Мысль, что их привязанность была не настоящей, была просто невыносима. «Брось, малыш!» — сказала она сама себе. Она вздохнула. Еще час, и она будет спасена.

Какая ирония — решив уйти из родительского дома и жить собственной жизнью, она потеряла единственного человека, чья поддержка помогла ей порвать с семьей. Ладно, она что-то предпримет. Вот так, Донни Джеймсон, где бы и с кем бы ты ни был сейчас. Как только она немного поспит, она начнет действовать.

— Вещь, которую ты никогда не должна забывать, общаясь с нью-йоркцами, — произнес кто-то с южным акцентом, — то, что они все с претензиями и все сумасшедшие.

Дженни вытянула ноги. «Может быть, и так…»

Когда Дженни притормозила возле Хамптонского моста, она вдруг увидела Джину Харт. Джина сидела на скамье, поджидая ее. Остановив машину, Дженни радостно бросилась в объятия Джины, не думая о том, как это выглядит в глазах почтенных отдыхающих.

Джина заботливо усадила подругу в свою машину. Они немного помолчали. Потом Джина повернулась и, взяв маленькие руки Дженни в свои, посмотрела прямо в огромные темные стекла очков подруги.

— Дженни, дорогая… Мы нашли Донни!

Когда Гарри Харт заглянул в окно обнаруженного домика, он сначала подумал, что перед ним сцена из старого игрового шоу, что придумывают эти нью-йоркские мыслители, с таким ироничным, покровительственным видом пялящиеся на простаков, которые пытаются понять, чего от них хотят.

— Участвуете ли вы в шоу-бизнесе, мистер Смит? — спрашивает Эрлин Френсис, улыбаясь самой очаровательной своей улыбкой.

— Нет, — отвечает мистер Смит, пользуясь моментом, чтобы пожать руку такой приятной знаменитой даме, которая, насколько он знает, не могла забыть, что он занимается набивкой чучел.

Гарри был совершенно сбит с толку увиденным.

Внутри коттедж был чистым и уютным. Хотя на улице было жарко, там работал кондиционер и в камине горел огонь.

В небольшой комнате была стереосистема, большой телевизор, две кушетки, застеленные покрывалами, ручной работы дорожки на полу, полки с книгами, пара кресел…

У стены стояла кровать. Рядом с нею карточный столик, на котором лежали лекарства: таблетки, порошки, бутылки с микстурами, стерильная вата.

На кровати в голубой пижаме, с иглой капельницы в руке, бледный и худой настолько, что Гарри даже не узнал его в первый момент, лежал его самый близкий друг Донни Джеймсон.

Фритци Феррис сидела на стуле, наблюдая за уровнем жидкости в капельнице. Донни был ее пациентом.

Гарри не выдержал. Он подбежал к входной двери бывшего амбара, распахнул ее и, задыхаясь, вбежал внутрь.

— Донни! Донни! О… — прохрипел он.

— Фритци, дай ему успокаивающее…

Гарри сел на стул и опустил голову в изнеможении.

Фритци двигалась с ловкостью хорошо тренированной сиделки. Она быстро наполнила шприц и подошла к Гарри.

— Расслабься, Гарри, — сказала она как можно спокойнее, как будто он был в больнице.

После укола Гарри почувствовал некоторое облегчение. Донни жестом показал Фритци, что хочет приподняться.

— Ты уверен? — спросила она, показывая чудаку Гарри, что между ними атмосфера высочайшего доверия и близости. Он почувствовал себя посторонним.

— Я хотел убить тебя к черту! — сказал Гарри и заплакал. — Что случилось? Что, чертов затраханный ублюдок? Как ты мог так поступить с нами?

Донни протянул Гарри руку.

— Прости, ты не ожидал увидеть такое, — медленно произнес Донни, экономя силы. — Я пытался оградить вас всех, но, боюсь, сделал только хуже.

Он посмотрел на Фритци, которая стояла рядом.

— Фритци! Хорошо бы мне поговорить с Гарри наедине. Я чувствую себя хорошо. Обезболивающее помогает. Все в порядке.

Лицо Фритци потемнело, но она взяла себя в руки и оставила их одних.

— Так слушай, Гарри. Я попытаюсь все объяснить…

На следующий день после того, как Донни спас Гарри в клинике Вариновского, он встал рано, чтобы отправиться не к пациенту, а к врачу. Его треклятая язва внезапно проявила себя и, хотя этого никто не замечал, он знал, что выглядит отвратительно.

Когда Марти Хабер, его старый товарищ по медицинскому факультету, ставший физиотерапевтом, закончил осмотр, прежде чем он произнес хотя бы слово, Донни понял, что дело совсем плохо.

— Донни, — произнес Марти, опуская глаза. — Мне не понравилось то, что я увидел. Я не уверен, что это язва. Мне не нравится твоя брюшная полость, моча и цвет кала. Возможно, это гепатит. Я хочу проверить тебя на рентгене, сделать несколько анализов.

— У меня сумасшедшая неделя, Марти, и кое-какие личные проблемы. Это может подождать?

Марти обнял его за плечи.

— Можешь называть меня паникером, ты знаешь, какой я перестраховщик, но это нужно сделать завтра.

Донни кивнул.

— Хорошо. Только одна просьба — никто не должен знать об этом. Ни Дженни, ни Гарри — никто.

Марти взглянул на него:

— Ты не делаешь ошибку?

— Нет. Я не уйду, пока ты не дашь мне слово.

— Считай, что ты его получил. Но подумай… Зачем обманывать их, а вдруг ничего страшного нет? Просто, зная историю твоей семьи, я должен удостовериться…

Донни вернулся в офис и сделал то, что необходимо в кризисной ситуации. Он обошел свое отделение, поговорил персонально с каждым пациентом и предложил ему или ей в случае необходимости консультацию у его коллеги. Он придумал вашингтонскую историю для своей жены и секретаря, привел в порядок бумаги, собрал небольшой чемодан, а сам отправился на анализы.

Он пробыл в приемной довольно долго. Пять лет назад в этой же приемной он ждал результатов анализов родителей, ухаживал за ними… Он помогал им умирать. У них был рак. Он ненавидел это мерзкое слово. Слово, брошенное в лицо двум людям, которых он любил и которые преждевременно умерли в мучениях.

Его родители оба умерли от рака желудка, очень редкого вида, опровергая законы вероятности. Он знал, что рано или поздно наступит и его очередь.

По ночам его часто мучали кошмары: мать сидит на любимом стуле и спрашивает, как в детстве, обращаясь к мужу: «Ты помыл уши Донналу? Ты выстирал воскресные носки?» Они были в нем, хотели вернуться и звали его. Чувство ужаса охватывало его.

Он часто думал, что именно это предчувствие, а не нравственные соображения было причиной того, что он всю жизнь сдерживал себя, был стоиком. «Не делай долгов. Может быть, ты долго не протянешь. Чем больше ты их сделаешь, тем труднее выпутаться».

Как бы то ни было, он словно был в стороне от своей собственной жизни. Требовательный к приличиям, закрытый, как его свитер с высоким воротом, очень скупой в отношении денег, но надежный защитник в житейских бурях.

Марти Хабер был его другом и сказал ему правду.

У Донни не было язвы и не было рака желудка. У него не было ни гепатита, ни гастрита. У него было худшее. Худшее из того, что он мог иметь — панкреатический рак с метастазами по всему телу, как лунная поверхность.

Они ничего не могли для него сделать.

— Я уже сказал, Марти. Никто не должен об этом знать.

Марти начал протестовать, но Донни взглядом остановил его.

— Сколько мне осталось? — спросил он хрипло.

— Мы не можем быть уверены… Случаются чудеса. Но то, что я видел, Донни… О Боже! Прости меня, черт побери, — Марти Хабер всхлипнул, плечи его дрогнули. — От двух недель до двух месяцев.

Марти плакал, а Донни стоял и, обняв его, просил успокоиться.

В тот же день вечером в маленьком перестроенном амбаре собрались все, кто любил Донни.

Когда вошла Дженни, Донни заплакал. Она застыла в дверях, ее узкие плечи дрожали. Он поднял свободную руку, и она подошла к нему. Они обнялись с той жадностью, с какой встречаются любящие после долгой-долгой разлуки. Их оставили одних.

— Когда Марти сказал мне диагноз, я не знал, как поступить… Ведь это лишило меня сил. Может быть, это был такой момент в моей жизни, к которому я был готов лишь наполовину, столько навалилось — твоя мать, Аарон, вечер… Сказать тебе все — значило сделать это реальностью.

Он остановился, пытаясь сосредоточиться. Его мозг уже не подчинялся ему.

— Я вернулся с вечера и решил, что никому не скажу до тех пор, пока уже… не смогу подняться с постели. Я не хотел, чтобы со мной обращались по-особому. Я вспоминал своих подопечных, как относились к ним… Знаю, это звучит как бред, но я чувствовал, что если скажу, это станет реальностью…

Донни остановился.

Лицо Дженни застыло.

— Тебе… что я должна сделать?

— Все в порядке. Я только немного устал. — Он попытался сделать глубокий вдох. — Помнишь обед в Пэлме? Позже, вечером, я был уже совсем разбит и на следующий день явился к Фритци. Я знал, что она была сиделкой, и подумал, что она может мне помочь. Она ведь видела смерть своего мужа… Она не была бы шокирована. Я не хотел лгать тебе. Я хотел, чтобы у нас с тобой было только счастливое время… — Он дернул рукой и бутылка с лекарством на капельнице задрожала. — Фритци сказала, что всегда предчувствовала — мы закончим жизнь вместе, но такого не предполагала… Она согласилась помочь. На следующий день я позвонил и спросил ее, могу ли я прийти и остаться на несколько дней, пока я… найду способ покончить с этим. Мне нужно было время. Я хотел обрести уверенность. Я думал, что у меня в запасе есть достаточно дней, может быть, неделя. Но мне быстро становилось хуже, и па третий день я совершенно обессилел. Смотри, кровь, бегущая по моим жилам, нечиста, потому что организм болен, и я становлюсь параноиком.

Фритци взялась за дело. Она позвала Марти Хабера и все объяснила ему. Он распорядился предоставить все необходимое. Только не думай, что это ее идея… Думаю, она была готова к моей смерти, к тому, что я умру у нее, и тогда она позвонит и все расскажет тебе.

Знаешь, это неправильно, что на человека вдруг сваливается смертельный рак. Это же не под автомобиль попасть… Я надеялся, что скоро будет ремиссия, приду домой. Я хотел сказать тебе сам…

Как это ни странно, я чувствовал себя нормально, пока не пошел к Марти. После анализов, когда он сказал, что у меня, я быстро начал сдавать. Я это и раньше наблюдал. Знаю, это звучит абсурдно, но я поймал себя на мысли, что если никогда не ходить к проклятым врачам, состояние не ухудшится. На это надо только решиться… — Он так устал, что с трудом открывал глаза. — Дорогая Дженни, я не хочу в больницу. Мне это не нужно, если я туда попаду — умру быстрее. Пожалуйста, прости меня, девочка. Я только пытался облегчить тебе… Никогда не думал, что так все обернется. Я надеялся выстоять для тебя и детей…

Потом он уснул. Дженни легла рядом. Слава Богу, они были одни, и это была как бы еще одна, обычная в жизни ночь. Она смотрела, как опускается солнце, как летят на ночлег лебеди и утки. Она поняла, почему он пришел к Фритци. Но нужно было забрать его домой. Он ее муж. Ее Донни.

Вошла Фритци. Дженни встала и смотрела, как та суетится возле него. Оставив его спящим, они вышли пройтись.

— А его можно оставить одного? — неуверенно спросила Дженни.

— Да. Он принял снотворное и крепко заснул. У него есть звонок рядом с кроватью — звенит на весь дом. Я завтра объясню, как с ним обращаться.

Когда Фритци сказала это, Дженни остановилась, охваченная чувством благодарности. Она повернулась и внимательно посмотрела на эту нежную, золотую женщину. Эту соперницу, ставшую теперь самой необходимой помощницей.

— Ты знаешь, я думала, он оставил меня ради тебя. Даже если бы мы не нашли его здесь, я бы так думала. Ты была девушкой его мечты, его идеалом. Как могла справиться с этим жена? Я знаю, ты хотела быть с ним. Но я не испытываю к тебе ненависти. Я хочу поблагодарить тебя за все, что ты для нас сделала. Утром я хочу забрать его домой. — Дженни остановилась. — Ты хочешь… то есть можем ли мы нанять тебя сиделкой? Абсурд… Я не знаю, что я говорю.

Фритци обняла Дженни, и они медленно пошли назад.

— Дай мне подумать, ладно? Он был моим лучшим другом, а я не замечала этого. Теперь я за это расплачиваюсь. Ты сделала лучший выбор, и Донни с тобой был очень счастлив. Поверь мне, я вовсе не благородна. У меня нет комплекса матери Терезы. Я очень долго никому не была нужна… Поможем же ему, Дженни. Все будет хорошо.

Когда они вернулись в дом, Фритци пошла переодеться, а Дженни позвонила Изабель и попросила ее пойти и купить продукты. Когда Изабель приехала, они рассказали ей все и вместе поплакали. Потом Изабель ушла, чтобы приготовить самые вкусные блюда, какие она только умела. Она наготовила уйму еды. Во время трапезы Дженни вдруг спохватилась. «О Боже! — воскликнула она. — Сегодня же сорокалетие Джины!» Они все забыли об этом, даже Джина. Фритци побежала за вином и вскоре вернулась с бутылкой «Дон Периньон», а Изабель приготовила один из своих замечательных шоколадных тортов. Они пели «Счастливого дня рождения» и произносили тосты, делая это с маниакальным энтузиазмом, за которым скрывалось волнение и невыразимое горе. Через зеленый газон был виден спящий Донни Джеймсон…

Три часа ночи. Гостиная Фритци. Хозяйка ушла спать. Биг Бен отвез мальчиков домой на ночь. Джина, Гарри и Дженни сидят, или, скорее, полулежат в белых креслах, допивая последнюю бутылку шампанского.

Гарри Харт, обняв Джину и Дженни, думает вслух:

— Я знаю, что это ужасно, но если бы мне врач сказал, что остался месяц жизни, я бы подъехал к ближайшему киоску, купил бы пачку «Мальборо» и выкурил бы к черту все свои мысли об этом.

Джина засмеялась.

— Так много сигарет сразу могут излечить от привычки курить навсегда.

Гарри ткнул Джину пальцем: «А ты бы что сделала, Джин?»

Джина вздохнула.

— Купила бы самые дешевые романы и залегла бы в постель их читать, жуя соленые чипсы.

Дженни откинулась назад и улыбнулась подруге.

— Шоколадный торт со взбитыми сливками, «Херши» с сиропом. Любой иствудский фильм — море, яхта, плывущая куда-то.

— А я бы поехала в Нью-Пальтц и каталась бы ночью на коньках вдоль берега, освещенного факелами. Совсем одна… И чтобы играла музыка — Моцарт и Дженни Джоплин.

— А я бы нашла самый большой и красивый бассейн на земле, нагрела бы в нем воду и плавала бы одна в лунном свете.

— А я бы арендовала зал с оркестром и спела бы все свои любимые песни.

— Я бы сделал что-то, чего всегда боялся — полетел бы на воздушном шаре, поплыл бы под водой. Может быть, занялся бы планеризмом.

Джина села.

— Я бы не делала зарядку, не глотала бы кефир, не убирала постель, не стриглась, не мылась бы, не брила бы волосы подмышками. Не разговаривала бы с учителем Джереми по испанскому, не делала бы педикюр. Никаких стирок, никаких жареных цыплят.

Дженни присоединилась к ней:

— Я бы перестала мыть голову, укладывать и красить волосы. Проклятые волосы — ненавижу за ними ухаживать! Только постель и шоколад. Сжечь телеграф, никогда не подходить к телефону. Не употреблять кремов от морщин — послать все это дерьмо подальше…

Гарри вскочил, допил остаток шампанского прямо из бутылки.

— Никаких чисток зубов. Ни оплаты счетов, ни бизнеса. Ни собраний, ни деловых завтраков, ни телефонных звонков. Ни одного делового костюма! Ни служащих! Ни психоаналитиков! Это великолепно! Я бы больше не пошел в театр. Я бы никогда не говорил ни о текущих событиях, ни об эффективности оранжереи! Я не хотел бы быть хорошо информированным, умело держащимся, умеющим говорить и слушать! Я бы полетел в Стокгольм и встретился бы с Ингмаром.

Джина, с рюмкой в руке, встала на колени.

— Больше никаких профсоюзных митингов, собраний ассоциации, блоков поддержки. Ни психоанализа, ни электролиза, ни дерматолога. Ни зубной щетки, ни анализа подоходного налога, обдирающего людей. Чистки ковров…

Дженни перебила ее:

— Чистки штор, мытья окон. Пусть их моют эти парни на веревочных лестницах снаружи. Не нужно больше самосовершенствоваться, соблюдать диету. Не нужно булок из овсяных отрубей.

— Я перестану говорить, что люблю французскую кухню.

— Я скажу Эрике Гесс, пусть сама себя трахает.

— Я не буду говорить, что я «из народа».

— Я не буду прочищать желудок.

Джина высоко подняла рюмку.

— Я выброшу все свои кремы от загара, найду самый солнечный берег на земле и буду жариться, как поросенок на вертеле, пока не загорю как следует.

Дженни встала и обняла Гарри.

— Я переплыву Ла-Манш. Пересплю с Гарри. Пересплю с парнем, которого видела в «Сода Шек»…

Джина рассмеялась.

— Джек Рид? Я тоже. Переспим втроем!

Гарри покраснел. В глубине души он был стеснительным. Он это начал, и теперь это обернулось против него.

— А я позвоню в одну из этих служб секса или массажных и попрошу их прислать мне самую худую, самую похабную девку с огромными сиськами! Даже двух таких!

Все трое вскочили и, толкаясь, принялись танцевать.

— Езус! — прошептал Гарри, и они распались. — Боже, что же мы делаем? Мы смотрим на смерть как на источник шуток. Ведь это богохульство. О Боже!

Дженни направилась к двери.

— Что с тобой, дорогая? — спросила Джина.

— Записка Донни… Он никогда не сделает это из-за меня. Я подумала…

Она вышла из комнаты, миновала коридор, и пошла через газон к амбару.

Гарри и Джина смотрели ей вслед.

Гарри зевнул.

— Надеюсь, Бог не слышал того, что мы тут наговорили. Но отчаяние слишком велико…

— Ты устал, Гарри. Пошли, приятель. Надо немного поспать.

Дверь у Фритци была открыта. Дженни немного постояла в дверях, пытаясь решить, с чего начать. Красивая грудь Фритци, едва прикрытая белым сатиновым халатом, вздымалась и опускалась от дыхания так ровно, что походила на снежный холм.

Дженни была восхищена, как бывают восхищены маленькие девочки манекенщицами и звездами кино. Мерилин, как называет ее Джина, спит так грациозно в своем белом сатиновом халатике! Спящая красавица в Хамптоне!

Сама Дженни спала как маленький теннисный шарик в непомерно широкой длинной рубашке.

Она вздохнула, и Фритци открыла глаза. Казалось ее не удивило то, что Дженни стоит в дверях ее спальни и наблюдает за ней.

Дженни медленно переступила порог и вошла в маленькую белую комнату.

— Извини. Я знаю, как ты устала… Но… Я хочу попросить тебя… Это очень важно.

Фритци встала и запахнула халат, а Дженни закрыла за собой дверь. Фритци усадила ее рядом с собой на кровать.

Противоречивые чувства то старости и умудренности, то молодости и неопытности вдруг собрались вместе, образуя единый порядок, перестав быть источником сомнений, конфликтов; битва между ними за контроль над ней усилила ее энергию и удвоила силы.

Они сидели друг напротив друга.

— Я хочу, чтобы ты знала, Фритци… я прошу у тебя этой милости… Я не очень умею. Я плохой проситель. Я никогда никого не просила, даже Джину. Никогда. И ты не обязана соглашаться. Твоя милость не может быть вынужденной… Знаешь, когда ты ушла, Гарри, Джина и я говорили и пили при этом шампанское — о том, что мы бы делали, если бы узнали, как Донни, что должны скоро умереть. Я знаю, это звучит мерзко, но это было. Разговор закончился перечислением наших желаний… Я все время думала о Донни. У него никогда не было безумной ночи, похожей на диснеевские сказки. Он даже не думал об этом. Бедный Донни! Он всегда отказывал себе во всем. Я всегда была напичкана молочным шоколадом, закормлена пирожками. А Донни никогда. Хороший отец, хороший муж, хороший друг, хороший сын, хороший врач — жизнь его должна бы быть тоже хорошей. Какая злая шутка. Я… — Дженни посмотрела в светящиеся голубые глаза Фритци. — Я знаю, что сказал бы Донни, если бы он был с нами, а не в этой ужасной постели. Одно из его неисполнившихся желаний — это ты.

Дженни тяжело вздохнула, слезы потекли по ее щекам.

— Фритци, это возможно? Сможет ли он заняться с тобой любовью? Ты можешь сделать это для него? Я не хочу, чтобы он умер, не имея в своей чувственной памяти такой минуты. Ты — единственное, что я могу ему дать. Поверь мне, я сделала бы это сама, если бы могла. Но задница никогда не станет шоколадом.

Теперь они плакали обе. Они сидели, не произнося ни слова, не касаясь друг друга, только глядя друг другу в глаза.

— Ты уверена? — прошептала Фритци Феррис, прикоснувшись к колену Дженни.

Дженни молча кивнула.

Фритци смахнула слезу на щеке.

— Он не захочет, даже если бы мог, пока он не будет знать, что ты согласна.

Дженни напряглась.

— О, нет, нет! Он может подумать, что это из жалости. Я хочу, чтобы он почувствовал, что это идет от тебя. Не от меня. Это будет не милость, а сон, ставший явью.

Фритци улыбнулась.

— Дженни, я вижу, ты его очень любишь. Но с моей стороны это не будет милостью… Ты поняла меня?

Дженни шмыгнула носом.

— Если это единственный способ… Я не хочу, но сделаю это. Уверена — ты лучше меня владеешь всем этим искусством обольщения. Но попытайся нежно впустить его в себя. Очень нежно. Не надо разнузданности под девизом «От Дженни». Я не могла бы этого сделать, и он тоже.

Фритци рассмеялась.

— Ты права. Я знаю об этом гораздо больше, чем ты. Доверься мне.

Фритци встала и, пройдя через комнату, исчезла в холле. Дженни ждала. Ее сердце учащенно билось.

Через полчаса Фритци вернулась.

— Почему ты не вернешься в дом, не примешь горячую ванну, не выпьешь снотворное и не поспишь? Он ждет меня.

Глаза Дженни широко раскрылись.

— Прямо сейчас?

— Дженни, голубка. У него нет времени…

Фритци открыла маленькую боковую дверь и Дженни вышла в сад.

— Спасибо, Фритци, — сказала она, обернувшись.

— Тебе спасибо, Дженни, — ответила Фритци, посылая ей поцелуй и закрывая за ней дверь.

Если бы был найден совершенный дар, в котором нуждались бы и тот, кого чествуют, и тот, кто чествует, где сплетались бы потребности дарящего и одаряемого, тогда то, что Дженни и Фритци подарили этим летним утром Донни, было именно таким даром. И он принял его так, как ему его предложили. Этот совершенный прием был частью совершенного дара. Впервые за свои сорок четыре года он позволил, чтобы с ним случилось что-то непредвиденное. Не рассуждая, не анализируя, не торгуясь, не думая о чем-либо еще. Это был подарок ему, и он собирался воспользоваться им.

Его мечта стала явью. Бог знает, как он хотел этого, но, как говорил его отец: «Ты имеешь то, что имеешь».

Девушка его мечты ласкала его в волшебном тумане, выполняя все его фантазии… Любовь жены делала этот дар Феи еще волшебнее.

— Боже! — вскрикнул он, крепко сжав в объятиях Девушку своей мечты, когда почувствовал ее нежное нутро. — Спасибо, Боже! — шептал он с изможденным лицом, влажным от пота и слез, но с сердцем, полным любовной силы.

Он ощущал в себе силу своего желания, вернувшего радость жизни. А когда она ушла, оставив его одного, он понял, что не умрет так скоро.

Дженни Джеймсон шла через холл клиники в Си Оукс. Руки ее раскачивались, ноги не гнулись, как у вымуштрованного сержанта из Алабамы. Она постучала в дверь комнаты своей матери, но, не дождавшись ответа, тут же открыла ее.

Мать сидела на стуле у окна и читала «Танец Анжера».

Она повернулась и робко улыбнулась дочери. «Что-то случилось… Она никогда не приходила, не предупредив меня», — пронеслось у Делорес в голове. Она хотела встать, чтобы поздороваться с дочерью, но взгляд Дженни остановил ее.

— У Донни рак. Он умирает, — произнесла ее дочь, высоко вскинув голову и задрав подбородок — манера, присущая ей с детства, — будто выступая против невидимых ударов судьбы.

Делорес печально вздохнула, лицо ее потемнело.

— О Боже! О, Дженни! Чем я могу помочь?!

Губы Дженни дрожали.

— Ничем! Как всегда ничем, мама! Ни черта ты не можешь сделать!

Сказанные слова повисли между ними. Дженни никогда раньше не говорила так с матерью.

Делорес поднесла руки к горлу. Она как-то неосознанно предчувствовала, что такая сцена разыграется когда-нибудь, но не думала, что так скоро. Она не была к этому готова.

— Пожалуйста, Дженни! Не надо меня ненавидеть!

— Почему это? — Дженни швырнула тяжелую сумку на тщательно застланную постель матери и потом плюхнулась на нее сама. — Почему я не могу ненавидеть тебя? Ты что-нибудь сделала в жизни, чтобы привить себе вакцину против детской ненависти? Ты никогда обо мне не заботилась! Все твои заботы были только о нем! Великий Бог Коуэн! Мы все могли отправляться в ад в фарфоровых гробах от такой заботы… Ни доброго взгляда, ни вопроса, как я живу, что я делаю, кто я! Что же ты за мать? Почему же мне тебя не ненавидеть?

Пытаясь скрыть дрожь рук, Делорес сунула их под себя. Такого плохого исхода она не ожидала! Она видела, что Дженни вне себя, но вывести ее из этого состояния не могла. Мать не знала, как помочь дочери.

— Дженни, я не хотела оттолкнуть тебя. Я уже давно больна… Очень прошу, прости. Я хотела тебе только лучшего. Ты знаешь, как часто я говорила тебе, какое это счастье иметь такого мужа, как Донни. Мужчину, который действительно любит тебя, а не так, как это было у нас с твоим отцом.

Дженни сбросила с кровати все подушки.

— Великолепно! Великолепно, мать твою! Превосходно! Так это та цена, которую я должна заплатить за все это счастье?! Что ж, я плачу! Он умирает. И теперь я не счастливее тебя. Мы квиты. Конец ненависти!

Делорес заплакала. Все тело ее сотрясалось.

— Я не могу вынести этого, Дженни. Я слишком слаба… Это жестоко.

Дженни вскочила.

— Жестоко?! Жестокая дерьмовая мать! Ты с этим прекрасно справишься. В своей светской жизни ты обставила все по высшему разряду. «Бедная малышка Делорес!», «Такая хрупкая!», «Это не ее ошибка!» Это, наверное, моя. Я ни хрена не дам за твои извинения. Ты считала себя матерью. Я считала себя ребенком. Все просто! Если ты не можешь быть матерью, притворись! Срабатывает чудесно. Проведи меня через первые пятнадцать лет жизни!

Ты даже не пыталась! Я это делала вместо тебя! Я заботилась о тебе и о Коуэне. Я даже не помню, когда в последний раз чувствовала себя ребенком. И не надо мне рассказывать дерьмовые басни о том, что алкоголизм — болезнь, а ты не виновата. Ты виновата! Ты не боролась со своими желаниями! Ты знала, что больна, но отмахивалась и от этого, и от нас! Ты отреклась. Ладно, предположим. Я тоже мать. И я знаю, каково это. Я…

Дженни бросилась на кровать. Слова «ненавижу тебя» не приходили на язык. Гнев, бившийся в ее борющемся, трепещущем сердце, вдруг исчез.

Она больше не ненавидела мать. Она скорбела о ней, ибо, выплеснув свой гнев, она выплеснула и надежду. Ее муж умирает, и ей нужна мама. Но у нее нет матери… Какие-то вещи утрачены раз и навсегда, не нужно пытаться их вернуть.

Она подняла возбужденное лицо и устремила на мать голубые, полные любви и ужаса глаза — в них была мольба о помощи.

Делорес молчала.

ГЛАВА 9

Август для Хамптона, что апрель для Парижа, лунная ночь для Майами, рождество для Уэльса.

Волшебно. Чувствуется сила власти лета — ожидание исполнения всех желаний. «На этот раз у нас получится. Мы запомним каждую каплю времени, каждый сантиметр пространства. Лето будет самым теплым, самым свободным, заполненным лучшими друзьями, вкуснейшей пищей, вечерней прохладой, самыми толстыми книгами, самой сладкой кукурузой, самыми смешными фильмами и самыми мягкими простынями».

Автомобили медленнее движутся по дорогам во время уик-эндов, а фермеры просыпаются раньше, обслуживающий персонал двигается быстрее, и пляжи заполняются солнечными тентами. Шезлонги и пляжные костюмы, прохладительные напитки, зонтики, банки консервов и переносные приемники. Лежащие, плавающие, шагающие, бегающие, загорающие тела. Звенящие, кричащие, смеющиеся голоса.

Люди в августе, привлеченные волшебными обещаниями океана и пляжа, пренебрегают опасностями быть укушенными песчаными блохами, дикими клещами. Они не боятся ни солнечных ожогов, ни грозы, ни медуз, ни отливов.

Занятия всеми заброшены. Август — это школьная перемена для взрослых. Песок под ногами и стаканчики с мороженым в руках.

Нью-йоркцы в Хамптоне чаще улыбаются. Они бродят по окрестностям, загорают… — подвергают себя постоянному риску, который был бы немыслим в городе. Они, конечно, читают «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнэл», еще беседуют о бизнесе, но на самом деле уже не занимаются им. Для большинства из приезжающих в Хамптон людей это единственная тема для разговора.

Кавалеры одеваются в элегантные костюмы, девушки в прелестные летние наряды. Августовские квартиросъемщики желают устроиться на этот месяц получше, чтобы до изнеможения развлекаться и осматривать достопримечательности.

Есть и владельцы летних домов — люди с достатком, живущие здесь постоянно. Они наблюдают, как увядают здесь листья, падает снег, видят опустевшие курортные городки, такие красивые, щеголеватые, какими бывают только очень старые поселения, чье достоинство никогда не оскорбляли завоеватели. «Основано в 1656, 1745, 1878 годах» сообщают таблички при въезде в каждую деревушку.

Кладбище — сплошь увитое зеленой виноградной лозой — первое, что увидит турист в Восточном Хамптоне. Мемориальная доска самым простым и эффективным способом дает вам понять, что город в вашем распоряжении. Внизу указаны имена основателей города. Кладбище невольно напоминает туристам о бренности жизни, о том, что все рано или поздно обязательно умрут. Но похоронены будут, быть может, не в таком красивом месте.

Хамптон стоял здесь еще до того, как кто-то придумал пивные бутылки и бестселлеры. Фермеры, рыбаки, бродяги приехали некогда на этот остров и обжили его. Построили дома, церкви, которые должны были оберегать эти дома, и кладбище для упокоения близких.

Церкви и кладбище стали напоминанием для жителей и достопримечательностью для туристов, увлекающихся фотографией. Они вызывали уважение к прошлому этого места.

Сегодня в лагере, где обитал Луи, был родительский день, но Бен и Делорес приехать не смогут и Мэтч решила съездить к малышу сама. Узнав о решении Мэтч, Дженни попросила забрать Луи из лагеря и привезти домой. Мэтч села в автомобиль Дженни и помчалась по дороге, ведущей в летний лагерь «Слипи Кав».

Она никогда раньше не была в лагере. Поэтому подготовилась к этому посещению как следует. Она вылезла из автомобиля и вытащила свои пожитки: фотоаппарат и видеокамеру, складной стул, холодильную камеру с любимыми прохладительными напитками Луи, аптечку (ведь он мог упасть и поцарапаться), полотенце, две смены одежды (одна для него, другая для себя). Были еще радиоприемник, зонтик, экземпляр «Ярмарки тщеславия» (если вдруг пойдет дождь и им придется его пережидать), очки и крем от загара (она прочитала в «Пипл», что негры получают солнечные ожоги так же, как и белые).

Луи, увидев ее, побежал навстречу. Он радостно улыбался.

— Эй, мой повелитель, помоги старушке!

Луи подбежал к автомобилю и поднял холодильную камеру.

— Что все это значит?

Мэтч, прихрамывая, шла впереди, проклиная свою обувь.

— Помилуй. Я не хотела, чтобы кто-нибудь из твоих друзей подумал, что мы не знаем лагерной жизни.

Луи засмеялся. Она ему нравилась.

— Ты смешная, Мэтч. Родительский день — это так глупо. Никто почти не приезжает.

— Да? Посмотри-ка на въезд. Видишь, как много стоит машин на Саутгемптонской площадке. Это, наверное, случайно? Идем.

Луи выглядел свежим, загорелым. Мэтч, приготовив камеру, устроилась в шезлонге, пока Луи и его компания обливали друг друга, играя в какую-то непонятную ей игру.

Она посмотрела вокруг — по зеленому полю бегали дети. Многие родители выглядели бабушками и дедушками — убеленные сединой парни и пожилые девушки в спортивной одежде, заботящиеся в своем уже зрелом возрасте о единственном ребенке. Как если бы пока ребенок рос, родители вдвойне состарились.

У некоторых старых парней были молодые жены. Все они показались Мэтч похожими на Катарину. «Посмотри как я обведу этого старичка вокруг своего драгоценного пальчика» было написано на их лицах. Некоторые отцы сидели на причудливых складных стульях и говорили по радиотелефонам. У всех родителей были одна-две латиноамериканки или, как предпочитала выражаться Мэтч, «рабыни», которые выполняли грязную работу: вытирали носы, переодевали в сухую рубашку, наблюдали за детьми. Матери большей частью болтали друг с другом, разумеется, о проблемах детского воспитания.

«И так изо дня в день. Может, быть бедной это не так уж и плохо в конце концов», — подумала Мэтч. Она улыбнулась, почувствовав в себе черта. Ей хотелось выкинуть какую-нибудь неприличную шутку.

Две блондинки в костюмах для верховой езды сидели рядом. Они махали своим детям на поле, но те, казалось, не замечали их.

— Я отделала комнату Теренса обоями ярких цветов с геометрическими фигурами. Мой декоратор говорит, что это стимулирует визуальное восприятие, будит его творческие способности. Это стоит целое состояние. Я думаю, у сына творческие наклонности. Он так красиво чертит пальцем на песке! Я хочу, чтобы на это взглянул специалист.

— Забавно, но мы получили прямо противоположный совет. Мы убрали все цвета из комнаты Оуэлла. Там теперь совершенно чисто. Только черное и белое. Наш детский психолог посоветовал нам не вмешиваться в процесс его становления: не навязывать свои вкусы его воображению. Тогда он будет чистым листом, на котором возникнет его собственное видение и интеллектуальное своеобразие.

Мэтч взяла другую сигарету. «Сестры-горгульи сейчас были бы лучшей компанией. Не воображай, что весь мир свихнулся. Ведь растить малыша, как цветок в золотом горшке, может быть, лучше, чем посылать его воровать машины или выбрасывать его в окно за то, что он не убрал постель. Но эти дуры считают себя хорошими матерями. Что-то испортилось в этом дерьмовом мире. Теперь я поняла, почему до сих пор не родила…»

Луи появился на поле. Мэтч схватила видеокамеру и вскочила. Обе мамаши недовольно посмотрели на нее. Луи был первым, прыгая по утоптанному полю со связанными ногами. Он выигрывал!

— Эй! Луи! Давай, молодец! Вперед! — кричала Мэтч, подпрыгивая, совершенно забыв, что видеокамера требует неподвижности.

Никакая другая мать так себя не вела. Но Мэтч и не хотела быть похожей на кого-либо. И прежде всего на его мать. Такое поведение должно было понравиться Луи. Он ведь чувствовал себя так одиноко, пока она не приехала.

Луи не нравилось в лагере. Он хотел быть дома, он нуждался в доме, а они не поняли его. Они думали, что позаботились о нем, но это не так. Быть с семьей — вот единственная забота о нем. Неважно, что дома сейчас плохо. Быть в лагере невыносимо — дети толкали, били его, смеялись над его кожей, дергали за волосы. Один мальчишка выплеснул свой завтрак ему в лицо, проверяя, не побежит ли он к воспитателю… Но сегодня Дженни обещала забрать его. Самым страшным для него было то, что доктор Джи умрет, пока он находится в дурацком «Слипи Кав», а он даже не сможет с ним попрощаться.

Он видел, как другие родители уставились на Мэтч, но ему было наплевать. Его это не смущало. Он считал, что это великолепно. Он был уже на финише. Хотя ему безразлична была победа, но он все-таки пришел первым.

Когда все закончилось, они вместе уложили вещи в автомобиль и выехали на дорогу. Мэтч была в приподнятом настроении.

— Ах, Лу, я благодарна тебе! Я никогда не была родителем. Я считаю, что родители — это то, чем мы меньше всего должны стараться быть, но все эти события! Я никогда не думала, что родители ломают голову над всеми этими вещами ради детей. Вас так много! Ты просто как атлет-лилипут, суперребенок или что-то в этом роде. Ты их всех переиграл, ублюдков. Прости, у меня грязный язык, не говори родителям, что так сказала. Ты был героем! Я растрогана. Я сейчас просто взорвусь!

Луи попытался быть сдержанным.

— О, Мэтч! Ты хочешь сделать мне приятное, особенно потому, что ты все знаешь. Не надо было так говорить. Но… спасибо.

Мэтч съехала на обочину и повернулась к нему.

— Эй, забудь все это дерьмо. Я не такая, правда? Я ведь не из этих блондинок. Теперь ты знаешь меня. Я не ангел.

Он почувствовал, что его губы задрожали. Он не хотел плакать.

— О, пожалуйста, Мэтч! Не надо. Не надо огорчаться. Я прошу прощения. Ты же знаешь, я считаю, что делать комплименты смешно. Меня это смущает.

Мэтч повернулась и поцеловала его в щеку.

— Да? Ну, ладно, я хочу дать тебе один совет — используй каждую возможность, малыш, потому что появляются они нечасто и используются последнее время разным дерьмом. Ты понял меня?

Он рассмеялся. Она говорила непонятно, но он понял все.

— Да, я понял.

Она завела мотор и они поехали дальше. Глаза его слипались. Луи не хотел показывать ей, что устал. Тогда она отправит его, как маленького, на заднее сиденье.

— Эй, Лу! Ты не спишь?

Он мотнул головой, пытаясь прогнать сон.

— Не-а.

Он чувствовал, что снова расплачется. Они почти дома. Что, если… Он тяжело вздохнул и поспешно прикрыл глаза.

— Ты в порядке? Мы подъезжаем к дому.

Он кивнул.

— В порядке. Иногда я… Я боюсь… Нет, ничего.

Она улыбнулась.

— Ты боишься, что приедешь домой, а доктора Джеймсона уже нет, так?

Он так широко открыл глаза, что они засверкали в темноте.

— Как ты можешь это знать? Я никогда никому не говорил…

— Я могу рассказать тебе твои мысли — я ведьма. — Она повернулась и коснулась его руки. — Как я догадалась? Наверное, потому, что я тоже сирота, малыш. Может быть, мы, сироты, самые чувствительные натуры по отношению к тем, кого любим, а они нас оставляют. Умирают или просто бросают. Может быть, то часть нашей сиротской веры или что-то в этом духе… Я помню, когда умерла моя мать. Я была меньше тебя, но ненавидела ходить в школу, магазин, церковь, куда угодно. Я не могла вынести мысли, что она уходит, а я остаюсь — уходит без меня. Вот как я догадалась о чем ты думаешь!

Луи прижался к ней.

— Все именно так, — сказал он и положил ей голову на плечо, чувствуя себя менее одиноким.

ГЛАВА 10

На север от главной дороги на Саг-Тепик, у заброшенной безымянной дороги, что соединяет залив с побережьем, собственно Хамптон и Саг-Харбор, стоит обветшалое здание придорожного бара, называемого «У Нелли». Здесь не бывает много посетителей, его знают только местные жители и старожилы.

Для большинства это просто бар. Для других это «Охотничий бар», потому что он популярен у сильных вооруженных мужчин, которые останавливают здесь свои машины, нагруженные походными принадлежностями, а в сезон — окровавленной тушей оленя или сумкой, полной подстреленных уток.

Это подходящее место для людей, которые хотят напиться, и для тех, кто хочет выпить и выговориться, но не для тех, кто этого не любит.

В глубине бара есть бильярдный стол, игральный и музыкальный автоматы. Часто поздно вечером посетители играют и танцуют. Есть еще и патефон. Нелли, высокая, крепкая владелица бара и официантка, заводит его, когда отдыхает, и дает поклонникам музыки послушать старые диски.

Френки Кэрш любил ходить сюда.

— Привет, Френки! Давно не виделись! — приветствовала его Нелли, когда он появился после долгого отсутствия.

Бар обслуживал одиноких, заброшенных людей. Он никогда не менялся и всегда был рад твоему возвращению.

Старая, всегда пьяная женщина, известная как Мышь, улыбнулась ему и прикоснулась к полям своей широкой соломенной шляпы.

— Эй, Френки! Твой старик был здесь вчера вечером.

Френки улыбнулся.

— Что ж, хорошо. Рад слышать, что он еще выпивает здесь. Я боялся, что он начинает сдавать.

Мышь отпила хороший глоток мартини.

— Нет, только не он. Он всегда находит деньги. Даже приглашал меня танцевать…

Френки сел в глубине бара и заказал пиво. Он с трудом удержал дрожь в руке, поднося кружку ко рту. На душе было тяжело.

Он сидел один, пытаясь успокоиться. Вокруг него велись разговоры… Он заказал еще пива и бурбон.

— Ты заметила, каким образом эти новые отдыхающие пытаются обращаться с тобой? — спрашивал молодой парень, работавший в магазине «Харвар», огромную крашеную блондинку Розу, которая была хозяйкой маленького магазинчика и подрабатывала еще тем, что делала маникюр.

— Нет, у меня не было новичков, — Роза помешивала свой дайкири вишневой веточкой.

— Мне это не нравится. Они хотят, чтобы я узнавал их не потому, что стремятся познакомиться со мной, а потому, чтобы не казаться здесь чужаками.

Роза коснулась его руки.

— Может быть, они просто пытаются быть дружелюбнее. Не надо придираться…

— В прежние времена было не так. Даже знаменитые писатели смотрели мне в глаза, знали меня по имени. Спрашивали у меня совета по поводу их дел.

— Да. Тогда было лучше. Одна женщина из журнала на прошлой неделе сказала, что слышала о том, что я делала маникюр Трумену Капоте, и просила меня рассказать о нем. Рассказать какую-нибудь грязь, я думаю. Я ответила: «На самом деле я делала мистеру Капоте педикюр. Я обрабатывала ему пальцы ног за два дня до того, как он уехал в Лос-Анджелес и умер. Он всегда был джентльменом». Мне кажется, я совсем не похожа на сплетницу…

Мышь слушала неопрятную растрепанную женщину в поношенных шортах и засаленной майке.

— Когда я получила работу у этой знаменитости, я подумала, что мне очень повезло — непочатое поле деятельности. Но первое мое задание было — найти человека, похожего на статую Свободы…

— Кто-то всегда идет в гору, а кто-то летит вниз! — воскликнул краснорожий тип в ковбойской шляпе, ни к кому не обращаясь.

Двое рабочих в пятнистой спецодежде непрерывно курили и то и дело заказывали шотландское виски.

— Этот дерьмовый кондиционер дует мне в ногу, и я вспомнил одну историю. После десяти лет преуспевания на строительстве домов для этих ублюдков, я разорился. Компания оставила меня в дураках. Отец умер в больнице, а у меня не было денег даже на цветы для похорон.

Если несчастные любят быть в обществе себе подобных, то Френки сделал правильный выбор — он дал возможность горестям своих товарищей струиться около него, овевая его успокаивающей теплотой. Почему же это случилось с ним? Печаль наполнила его сердце.

Желудок сжался в комок от страха и тошноты. Эти спазмы возникали у него каждый день, с тех пор как он покинул Фритци Феррис.

Иногда он чувствовал, что умирает. Умирает от любви, от ожидания. Это чувство было непереносимым. Он гнал его прочь. Слова «любовная чахотка» постоянно пылали в его раскаленном мозгу.

Он не мог спать, не мог есть, не мог заниматься любовью, хотя и пытался. Это была его первая попытка выбросить ее из головы. Он не смог. Даже попытка представить себе, что это она, не помогла. Крушение его желаний сводило с ума.

Не было никого, кто бы его отвлек, некуда было податься. Он отчаялся до того, что готов был просить ее о помощи. Он был унижен. Его, да и ни одного мужчину в его семье, насколько он знал, никогда прежде не отвергали.

Он готов был рассказать все Кенни, но тот не дал ему совершить эту ошибку (он — босс Кенни, а босс не должен раскрывать подчиненным свои слабости), Кенни сам пришел к нему со своей проблемой. Он взял себя в руки и дал Кенни, как он считал, толковый совет: «Не иди на попятный. Соверши что-нибудь… Приведи Чайну к матери и попроси ее руки как мужчина. Если ты действительно хочешь жениться на ней и быть отцом ребенка, то сделай это как мужчина».

Кенни слушал со слезами на глазах. Он был благодарен за совет. Что же, он и сам попытается следовать этому совету. Поступай как мужчина. Не бегай вокруг нее, не скули и не проси, чтобы она вернулась. Он скорее умрет, чем она увидит его таким.

Но прошло три недели, а ему становилось все хуже. Он стал развалиной, наркоманом. Проклятая Фритци! Дьявол! И это влияло на его работу — все, что он делал, никуда не годилось. Боже! Надо остановиться!

Бар затих. Казалось, комната вдруг оглохла, словно шаловливый котенок выдернул шнур из розетки, и разом смолкло радио. Тишина вернула ему чувство одиночества, заставила почувствовать мрачную задымленную реальность бара.

Два человека, которые здесь не бывали прежде, зашли в бар, впустив через открывшуюся дверь немного свежего, прохладного ветра.

На пороге стояли Катарина Риверс и Рикки Боско, несмело улыбаясь. У них был вид взбунтовавшихся подростков, ускользнувших из дому в автомобиле матери.

Рикки увидел его и помахал рукой.

— Эй! Френки!

Завсегдатаи успокоились, им не стоит опасаться, раз эти двое отдыхающих знают Френки. Настроение улучшилось. Кто-то завел патефон. Френки встал и подошел к ним.

— Где ты прячешься, черт возьми? Я трижды искал тебя на этой неделе. Кенни сказал мне, что ты можешь быть здесь. Мне здесь нравится. Здесь лучше, чем в других забегаловках.

Френки улыбнулся.

— Да. У тебя есть вкус. Но будь осторожен. Местные парни не любят незнакомцев, которые сюда приходят и ведут себя как свои.

Катарина грациозно открыла тонкой рукой золотой портсигар и вытащила сигарету, ожидая, пока Рикки даст ей прикурить.

— Я никогда не была в таком месте, как это. Очень мило.

Френки ухмыльнулся. Что-то невольно вызывало раздражение в нем к таким женщинам, как эта. Может, просто потому, что он знал много таких…

— Каждому свое, — сказал он, пытаясь не грубить, потому что Рикки был не только его клиентом, но и другом. По крайней мере, он так предполагал. Он больше не мог быть ни в ком уверен.

— Прости, Боско. Я имею… очень личные причины так себя вести. Что я могу для тебя сделать?

— Я хотел бы продать «порш».

Френки широко раскрыл глаза. Катарина делала вид, что разглядывает бар.

— «Порш» Мэтч?

— Две порции белого, — обратился Рикки к стоящей рядом Нелли. — Да. То есть, черт побери, это моя машина. Она ведь зарегистрирована на мое имя?

— Нет, не так. Ты подарил ее Мэтч. Я помню, хотя это было давно. Она записана на ее имя.

Нелли принесла два бокала, наполненные какой-то подозрительной желтоватой жидкостью. Рикки посмотрел на вино, расстроенный услышанным:

— То ли это сотерн, то ли какой-то мудак написал в кружку.

— Наверное, это коктейль из того и другого, — произнес Френки, удивляясь своей способности шутить.

— Ладно, тогда она вернет машину. Мы разберемся. Она не хочет ее иметь. Отошлешь ее ко мне, хорошо?

— Конечно. Только я должен поговорить с ней. Она подпишет документы, и я расплачусь. Как она поступит, это уж ваше дело. Прости, Боско, но таков закон.

— Да, конечно. Мы все уладим.

Френки был удивлен. «Все это — следствие жалкого курортного романа, конечно…»

Катарина стояла, отвернувшись. Френки подумал, что она, наверное, флиртует с каким-нибудь охотником за утками.

— Как жаль… Мэтч мне всегда нравилась.

Рикки отпил большой глоток желтой жидкости.

— Что ж, такова жизнь. Я не хотел отталкивать ее. Она мне тоже нравится. Но, мужик, когда любовь настигает тебя, ничего не поделаешь!

Он наклонился к Катарине и поцеловал ее.

Френки смотрел, охваченный завистью. Вот как бывает. Он подумал о Джое Риверсе, с которым был едва знаком. Бедняга.

— Где Мэтч? Я позвоню ей насчет машины, если хочешь.

Он поговорит с Мэтч. Это даже лучше. Она бита жизнью… Если она сумела выстоять, может, сумеет объяснить, почему Фритци так сделала.

— Она в доме Бена Коуэна. Вот номер телефона.

Рикки полез в свой безукоризненно сшитый пиджак и вынул из кармана листок бумаги. Он действительно все предусмотрел.

Френки взял листок.

— Как она туда попала?

Рикки пожал плечами.

— У нее повсюду клиенты. Она подружилась с дочкой Бена, с Дженни. А вообще — там хреново. Муж дочери исчез, как будто испарился. Дженни с сыном остались одни и пригласили ее пожить.

Грудь Френки сдавило. Джеймсон! Мать твою! Вот оно что! Она с ним! Она рассказывала ему об этом. Сага о возвышенной школьной любви. «Мы были как герои старого французского фильма «Жюли и Джим», — сказала она, он тут же пошел в видеосалон и посмотрел этот фильм. Он рассказал ему все, что нужно. Джеймсон. Она с ним спит.

Френки попросил Нелли налить ему снова. Горе давило его. Он попытался опять думать о Боско. Мэтч! Надо сейчас же ей позвонить. Он попросит ее о помощи.

Френки придвинулся к Рикки и тихо, чтобы не слышала Катарина спросил:

— А как Риверс все это переносит?

Лицо Рикки потемнело.

— Риверс? Риверс с Мэтч!

В груди Френки что-то оборвалось.

— С Мэтч?!

Рикки утвердительно кивнул головой.

— Трахаются. Я сам видел…

Френки не мог поверить. Он запрокинул голову и залпом выпил свой бокал. Элитные дамочки. Он ненавидел их. Вдруг всплыла вся ненависть, которую он испытывал ко всему этому кругу. Он спал с такими, но никогда не любил.

Фритци другая. Она тоже из рабочего люда — была сиделкой. Она не походила на остальных, такой же аутсайдер, как и он. Взять хотя бы то, как они познакомились на той вечеринке… Она была такая настороженная и испуганная, прямо как маленькая девочка. Он был нужен ей. Она не из этих богатых курочек, которые бесчувственны к мужчинам. А может быть, она хуже всех. Старше, умудренней? Может, все было спектаклем?! Ей просто был нужен кто-то, пока она не соединится с этим подонком. Вот она и использовала его какое-то время, а потом избавилась от него, как от тайного помощника или слуги. Может, она хуже всех.

Френки почувствовал, как в нем закипает гнев, смешиваясь с выпитым бурбоном, и лишает его разума. «О, Боже! Помоги мне!» Мэтч была его последней надеждой. Но она была с Риверсом. Каждый с кем-то связан. Только он один брошен в леденящий холод одиночества.

Он встал, бросил на стойку несколько монет. Рикки повернулся, положил руку на мускулистое плечо Френки.

— Ты в порядке, Френки? Ты куда? Почему ты не хочешь провести вечер с нами?

— Нет, спасибо. Я кое-что еще должен сделать. Не сердись из-за машины. Я обо всем позабочусь.

Он помахал Нелли и вышел в душную ночь.

Час ночи. Нелли закрывается. Охотники за утками, водопроводчики, патрульные, горничные, плотники, жители городка разошлись. Бильярдный стол пуст, танцы закончились. Пора убираться отсюда.

Рикки Боско пьян. Напивался он редко. Он всегда контролировал себя. В этом было его преимущество. Диетическая кока-кола — обычный его напиток. Никогда не знаешь, когда позвонит телефон. Необходимо всегда быть наготове. Он попытался встряхнуться. Но Катарина здесь тоже здорово напилась. Оба они были как республиканцы в Гарлеме. Им хотелось опасностей. Вот дьявол! У нее такое выражение лица… Как в тот день, когда он дал ей вести автомобиль. Он знал, что это значит… Это значит много секса.

Он наблюдал за ней. Она танцевала с одним из строителей. Какая картина! Она, наверное, никогда и не приближалась к таким парням, как этот.

Рабочий был одет в безрукавку, облегающую его мускулистый торс. У него была татуировка львиной головы на одной руке. «Красавица и Чудовище», — подумал Рикки.

— Привет! Вы же мистер Боско, да?

Рикки обернулся. Перед ним стоял розовощекий стройный молодой человек и застенчиво улыбался.

— Да. А мы разве знакомы? — Рикки усадил его на кресло Катарины.

— Да. — Парень медленно опустился на кресло. — Я помогал строить ваш дом, мистер Боско. Помните? Скотти Дэниэльс. Я делал все украшения в доме…

Оттого, что он не узнал парня, Рикки чуть не заплакал. Ведь тот месяцами не выходил из его дома. Рикки видел его тысячу раз. Смотрел его эскизы, искренне восхищался работой. Они вместе пили пиво и курили сигареты. И он забыл его.

— Господи! Конечно, я помню тебя, Скотти! Прости, я сегодня немного перебрал. Как дела?

— Отлично. Я сделал парочку работ в Джорджии с моим стариком. Знаете, мистер Боско, всегда хотел сказать вам… Когда я работал у вас в доме — это было лучшее время моей жизни. Я часто достаю наброски, снимки и просто смотрю на них. Мало на кого работаешь с душой. Как выглядит дом в законченном виде?

— Великолепно. А почему бы вам не приехать и не посмотреть его с обстановкой и прочим? Я здесь весь август, так что приходите.

— Спасибо. Я обязательно приду. А можно… вы разрешите захватить с собой мать?

— Конечно. Приводите кого угодно. — Рикки встал. В голове шумело. — Пойду найду свою девушку, скоро увидимся, Скотти.

Парень расцвел, как будто ему подарили ключи от машины.

— Огромное спасибо, мистер Боско.

Рикки шел через задымленную комнату к дверям танцевального зала. Катарина где-то там. Он явно перепил. Где же она? В уборной? Больше негде искать.

Рикки вернулся в зал и прошел через дверь с надписью «Служебное помещение». Там были кладовка и туалет. Дверь была открыта. Он уже повернулся, чтобы уйти, но тут услышал какое-то сопение снаружи. Боже, ее наверное тошнит. А вдруг тот громила стал приставать?

Рикки подбежал к задней двери и открыл ее. Никого. Он потряс головой, пытаясь прояснить ее. Большой черный автомобиль стоял у дерева в нескольких ярдах от бара. Рикки направился к нему. Он снова услышал сопение. Он пошел быстрее. И тут услышал, как кто-то сказал: «Еще».

Он подошел к багажнику и посмотрел на заднее сиденье. Там лежала его Женщина-Мечта с задранным платьем. Рабочий, с которым она танцевала, и еще какой-то хмырь склонились над ней, как жабы над цветком лилии. Один уже вошел в нее, другой ждал своей очереди.

Она открыла глаза и увидела его. «Привет, голубок», — сказала она и закрыла их снова.

Он повернулся и пошел прочь. Он ждал в тени деревьев, пока они кончат. Почему он себя так повел? «Привет, голубок», — словно он наткнулся на нее в душе или застал за полировкой ногтей. Он просто растерялся. Он был хорошим игроком в покер и поэтому не потерял голову и не дал превратить себя в кровавое месиво этим самцам, которые явно не вымогали благосклонность у женщины его мечты…

Рикки перевел дыхание, пытаясь сосредоточиться. И он понял — это у нее очередная забава, игрушка, как меховое пальто или бриллиантовое кольцо. Она исходила желанием, но сможет ли его утолить первый попавшийся? И она пробует… Потому что для этой загадочной, прекрасной, притягательной женщины, которую он, казалось, завоевал, секс не имел ничего общего с любовью и даже к ней самой не имел отношения. Любовь — не ее тип отношений с мужчинами. Одни мужчины ей нужны, чтобы содержать ее, другие — чтобы быть льстящим зеркалом, как бы сторонним взглядом на себя. Извращенный деловой подход к собственным средствам.

Это он мог понять, потому что сам прежде всего был бизнесменом. Она даже не понимала, что делает дурно. Катарина Карлсон Риверс прожила жизнь, имея кого и что хотела. Ей не с чем сравнивать. Аморальность от незнания. А для Рикки Боско, который знал, каковы люди, на что они способны и какими могут быть последствия их действий, это была самая страшная истина.

«Привет, голубок», — сказала она, и его сердце сковал мороз.

Два часа ночи. Фритци Феррис тихо скользит в звездном сумраке вдоль бассейна. Ее излюбленное время для плавания. В темноте бассейн похож на тихую заводь… Она плывет на спине, переворачивается. Мысли стучат в голове, как капли дождя.

Донни стало лучше. Он стал настолько силен, что смог сесть у окна и написать письма своим пациентам. Это было чудо! Конечно, все в руках Божьих. Она повернулась на живот и, улыбаясь, поплыла брассом.

Дженни забрала его с собой и устроила самую шикарную комнату для больного. Она уложила Донни напротив окна, выходящего на океан, застелила его постель цветным бельем. Хороший «парень», «помощница-сиделка» — ей нравилось так называть Дженни — скоро все сможет делать сама. Тогда Фритци оставит их и даст возможность Джеймсонам побыть вместе. Слезы потекли у нее из глаз и исчезли в темной глубине бассейна. Луи ходил вокруг них, как потерявшийся щенок, и задавал тысячи вопросов, пытаясь понять, что происходит. Гарри и Джина работали, но ночевали здесь. Джереми тоже большую часть времени проводил тут, поддерживая Оуэна.

Кажется, такое бывает в Турции — когда вся семья окружает заботой любимого человека. Потеряй они его, все окажутся не у дел, и это будет еще тяжелее, чем наблюдать его страдания. Поэтому, когда наступило улучшение, они уцепились за него с неистовой, отчаянной надеждой обреченных. Она видела такое раньше, когда начинала работать сиделкой… Это улучшение всего лишь временное. Спасибо за это Дженни и, разумеется, ей самой.

Она остановилась и поплыла назад. Сердце ее учащенно забилось. Она подумала о Френки. Как странно, что она оказалась способной влюбиться в кого-то вроде Френки Кэрша. Он не старше Аарона… Но может быть, именно это сделало ее чувство таким чистым и добрым. Она так скучала по нему. Но ничего — она позвонит ему завтра, назначит свидание и попытается все объяснить. Хотелось бы надеяться, что еще не поздно.

Что ж, если поздно, значит, она ошиблась в нем…

Фритци вытянула вдоль тела руки, ноги, заскользила и остановилась в холодной воде у борта. Ее белые волосы блеснули в темноте.

Вдруг чья-то сильная рука схватила ее за шею. Она не видела, кто это. У нее перехватило дыхание.

— Я не могу смириться! Я не вынесу этого больше! Я знаю, почему ты оставила меня! Я знаю, из-за Джеймсона! Я думал, ты другая, но ты такая же, как все бабы. Можешь признаться мне, черт возьми?! Ты убиваешь меня!

О Боже! Это Френки! Она попыталась повернуть голову. Но он был очень силен — ей не удалось пошевельнуться.

Он плакал.

— Посмотри, что ты сделала со мной! Посмотри! Ты превратила меня в животное! Ты свела меня с ума! С ума! Я не могу… не могу.

О Боже! Вот в чем ее ошибка.

— Пожалуйста! — Она задыхалась.

Ее голос успокоил его. Руки его немного ослабли. Она смогла пошевелиться.

Теперь он был способен выслушать ее. Все должно кончиться хорошо. Он, кажется, колеблется. Она почти освободилась. Ей было холодно. Зубы стучали. Платье лежало на бортике бассейна. Она вырвалась из его рук. Как бешеный зверь в засаде, он внезапно дернулся, пытаясь удержать ее, и она, поскользнувшись, упала и ударилась головой о край бассейна. Фритци провалилась в темноту…

Четыре часа утра. Рикки Боско полулежит в бледно-желтом кожаном кресле и запивает таблетку от головной боли перрье. Катарина спит в его постели. Он пытается представить, как выйти из создавшейся ситуации. Он никогда не чувствовал себя так раньше. Он ошеломлен, потому что должен был бы ощущать себя несчастным, потерянным, с разбитым сердцем, но нет… У него совсем иные чувства.

Звонит телефон. Рикки сморит на часы — четыре часа. Кто же это? Мэтч? Она должно быть, совсем спятила, если звонит в такую рань. Он взял трубку.

— Да, — прошептал он, хотя Катарина крепко спала на другом конце дома. Он всегда удивлялся, почему люди обязательно шепчут, если телефон звонит ночью.

— Рикки?

— Да.

— Это Френки Кэрш.

— Френки, что случилось? Ведь только четыре часа, черт подери!

— Случилось кое-что. Я должен рассказать тебе. Не знаю, что делать. Могу я зайти?

— Конечно, конечно. Заходи. Я отключу сигнализацию. Встречу тебя у въезда в гараж. Когда ты будешь?

— Через пять минут. Я близко.

Рикки встал, затянул поясом халат и пошел встречать гостя. Что-то тот натворил. Сегодняшняя ночь как раз подходит для происшествий, когда жизнь способна сменить направление, сойти с обычного курса. В бизнесе, Рикки это знал, бывают такие переломные моменты, когда все меняется. Совершаются рискованные сделки, повышаются ставки, извлекаются уроки. Но в личной жизни ему такое в новинку.

Исключением была, наверное, только вечеринка, на которой он впервые встретил Мэтч, а в общем его ничего не могло вывести из иронической отстраненности. Он закрыл бутылку перрье и взял ее с собой, ведомый каким-то чутьем, как святой Бернар вот так же находивший жертв обвала. Он выключил сигнализацию и вышел через главный вход ждать Френки. Ему было лестно, что этот парень выбрал его, приятеля, а не родственника. Он надеялся, что сможет помочь ему.

Когда Френки Кэрш подъехал к стоянке у дома Рикки Боско, тот уже ждал его. Он открыл дверцу и сел к нему в машину.

Лишь единственный раз он видел подобное лицо. Это было в Музее восковых фигур на Кони-Айленд. Смертельно белое. Болезненное, мокрое от слез. Он сидел, выпрямившись. Рикки подвинулся, помог ему пересесть и повел машину к дому. Они молчали.

Наконец, Рикки не выдержал.

— Иисусе, Френки! Ты выглядишь, как единственный оставшийся в живых из «Кошмара на Улице Вязов». Что произошло?

Френки спрятал лицо в ладонях, задрожав всем телом.

— Я потерял ее! Потерял! Думаю, я убил ее. Боже! Не знаю, что делать. Я совсем не хотел! Я не хотел этого! Она пыталась убежать от меня, а я хотел остановить ее…

Подобного Рикки не ожидал.

— Кто? О ком ты?

— Фритци! Кажется, я убил ее.

Рикки глубоко вздохнул. О Боже! Избранницы… Как они влияют на нашу жизнь. Одна ночь. Двое влюбленных мужчин. Две женщины. Он наблюдал в сумерках, пока Катарина закончит, затем отвез ее домой и уложил в постель. Он сделал это не потому, что был равнодушен или малодушен. Просто это был результат его моментального тренинга — сосчитать до десяти, отбросить все, не дать разыграться эмоциям, быть всегда в форме. Вот почему он богат, вот почему он сейчас дома в халате за шестьсот долларов, а его распутная беспомощная подруга спокойно спит наверху.

А Френки, бедный Френки сделал другой выбор и теперь сидит рядом, дрожа от ужаса. Не стоит заканчивать жизнь на большой дороге. Его дорога — желтого цвета, она ведет к деньгам. Мысленно он поблагодарил себя за то, что он такой, какой есть, что он никогда не полагался на Бога, а только на себя.

— Френки, пойдем в дом и подумаем вместе. Я дам тебе выпить, ты примешь душ и успокоишься. Хорошо? Потом, может быть, мы кому-нибудь позвоним.

Френки схватил его за руку, больно сжал ее.

— Кому?

Рикки похлопал его по руке.

— Ну, Френки. Ты же позвонил мне? Ты мне должен доверять. Пойдем же.

Когда Френки немного успокоился, Рикки заставил его рассказать все сначала. Одна деталь отсутствовала, а она была важна. Что же все-таки случилось с Фритци Феррис — умерла она или просто потеряла сознание?

Френки шагал взад и вперед по комнате.

— Френки, давай вернемся туда и посмотрим, что с ней. В порядке она или нет. Тогда решим, что делать дальше.

— А если нет? Они заметят нас.

— Но, Френки, послушай! Если она умерла, мы немедленно обратимся в полицию. Я позвоню лучшему адвокату в Нью-Йорке. Ты, черт возьми, объяснишь ему всю правду и, может, получишь год. Убийство в состоянии аффекта, непредумышленное убийство второй степени. А если они сами найдут тебя, скажут, что ты убийца.

— Нет, не я. Джеймсон! Она же с ним. Он мог это сделать.

— Подумай трезво, Френки. Ты сейчас напуган, но я тебя знаю. Ты — хороший человек. Ты же не допустишь, чтобы невинный был осужден вместо тебя? Забудь об этом. Ты любил ее, она тебя оставила, ты запсиховал. Красивый молодой парень сошел с ума от сексбогини. Все, кто ее видел, знают это. Самая притягательная самка, которую я когда-либо видел.

— Она не такая… Это ее маска, ее защита. Она такая милая, добрая. Она попыталась убежать от меня. Копы решат, что я сексуальный маньяк.

Рикки остановил его и взял за плечи.

— Френки, что ты говоришь?! Разве ты можешь быть маньяком?!

Слезы покатились по лицу Френки.

— Нет. — Он едва мог говорить. — Они не могут так решить… Едем!

Шесть часов утра. Гарри снится сон: мать и отец вместе сидят за кухонным столом загородного дома и играют в карты. Мать улыбается.

— Всегда, по-видимому, необходимо сохранять присутствие духа, — говорит она.

— Позови мне мистера Рокфеллера к телефону, — отвечает отец.

— Я хочу сказать Гарри, что у меня рак, — говорит мать.

— У него свои проблемы, — отвечает отец.

Звонит телефон. Джина стонет и толкает его локтем. Телефон с его стороны. Гарри приподнимается и берет трубку.

— Алло? — С пробуждением приходит страх. «Донни умер!»

Дженни Джеймсон плачет. Она с трудом говорит.

— О Боже, нет! Нет еще.

Гарри садится, включает свет.

— Дженни? Что случилось?

— Гарри, ох, Гарри. Это…

— Он же чувствовал себя лучше.

— Нет, нет! С Донни все в порядке. Это Фритци. Это случилось с ней. Гарри! Приезжай, пожалуйста. Полиция и врачи уже здесь. Донни еще спит. Я не хочу оставлять его одного. Не знаю, что сказать ему, когда он проснется.

— Выезжаю, — Гарри положил трубку и вскочил с кровати, торопливо надевая брюки. Джина встала следом, подавая ему одежду.

— Что такое? Что случилось?

Гарри прошел в ванную, застегивая на ходу брюки.

— Ты не поверишь. Что-то случилось с Фритци. Я даже не знаю, жива ли она! Дженни сказала, что там полиция. Служанка позвонила Дженни.

Джина остолбенела, раскрыв глаза и рот. Гарри, обойдя ее, прошел в ванную.

— Джина! Жену Лота ты изобразишь после, двигайся живее! Мы нужны Дженни! Надо будет там заночевать. Я больше не вынесу мотаний туда-сюда. Собирай сумку. Нет, вернемся потом и соберем вещи.

— Боже мой! — Джина едва могла говорить. Она услышала голос Гарри:

— Нет! О, нет! Не теперь!

Она встрепенулась, как будто получила чей-то приказ, и побежала в ванную. Гарри склонился над Артуро. Тот лежал на полу, как будто сраженный чем-то, глаза закатились, язык вывалился наружу. Она вскрикнула:

— Что с ним? Умер?

Гарри приложил ухо к его груди.

— Нет, он дышит, но без сознания. О Боже! Наверное, у него паралич. Что же делать?

Джина включила автопилот, положение матери семейства заставило ее взять себя в руки.

— Ты поедешь к Дженни. Я возьму его в лечебницу. Она открывается в шесть тридцать. Едем. Все в порядке. О Боже, Гарри! Возьми на всякий случай Аарона.

— Правильно. — Гарри натянул рубашку, надел кроссовки и бегом спустился в комнату Аарона.

Джина влезла в шорты, вчерашнюю горчичного цвета шерстяную рубашку, схватила кошелек и попыталась притащить Артуро по полу. Напрасные усилия. Она не могла даже сдвинуть его. Проклятый пес весил фунтов пятьдесят! Лапы его были растопырены, как у Чарли Чаплина в роли бродяги. Она зашлась истерическим смехом. Она никогда не видела ничего смешнее этой жирной гончей, распростертой на полу в ванной, похожей на старого пьяницу. Это уже чересчур. У нее, наверное, стресс.

Она выбежала из ванной. Вернулась. Схватила пса и снова попыталась тащить. Но она не сможет спустить его со ступенек! В игровой комнате Джереми она увидела в углу скейт. Схватила и бегом вернулась в ванную. Пена бежала изо рта Артуро. «О Боже! Пожалуйста! Она никогда больше не будет говорить о нем плохо. Только пусть он не умирает! Пожалуйста!»

Джина стала перед ним на колени, как ее учили в классе санитарной помощи лет пять назад, пытаясь затащить пса на скейт!

С огромным трудом она протащила его через спальню к лестнице. Что теперь? Джина снова побежала в комнату Джереми. Схватила баскетбольное кольцо, пояс от банного халата и горсть булавок, которыми застегивала рубашки. Вернувшись к Артуро, она пропустила баскетбольное кольцо через скейт и булавками закрепила сетку, чтобы не скользила. Обвязала вокруг поясом от халата, пропустила концы через грудь Артуро, закрепила их: получилось что-то вроде санок. Спустившись по ступенькам, она присела внизу и стала катить скейт на себя. Бум! Артуро поехал вперед, но сетка удерживала его.

— Давай, псина. Вперед! Это должно получиться. Еще немного…

Казалось, она молится на коленях перед этой старой лестницей. Через какое-то время у нее начался опять приступ истерического смеха. Она остановилась, борясь с ним и с желанием все бросить и наконец избавиться от всего этого абсурда, прошлого и настоящего.

Она вывезла пса на улицу, открыла заднюю дверь автомобиля. Используя всю силу своего небольшого тела, она стала опускать переднюю часть скейта так, чтобы задняя поднялась до двери. Артуро заскользил вперед. Его голова моталась на другом конце. Обеими руками она старалась перевернуть скейт, толкая его, и, наконец, Артуро оказался на полу под задним сиденьем «вольво». Скейт теперь был сверху — из под него торчали только подушечки лап и уши.

Она захлопнула дверь, прыгнула на переднее сиденье и поехала так быстро, как могла это сделать женщина в ее состоянии, прямо в Восточный Хамптон, в ветеринарную лечебницу.

— Помогите, пожалуйста! Помогите мне! Что-то случилось с моим…

Толстая приветливая ассистентка узнала ее.

— Артуро? Что на этот раз? Надеюсь, он не проглотил опять термометр?

Бодрость, живость молодой женщины успокоили Джину. Она вздохнула.

— На этот раз он серьезно болен, кажется. Мой муж предполагает, что это паралич. Он без сознания. Можно ли что-то сделать?

— Конечно. Я уже распорядилась.

Джина села. Ей не хотелось смотреть, как его будут вытаскивать из машины.

Во-первых, они могли решить, что она мучает животных, или, что еще хуже, она могла расхохотаться снова. Она чувствовала комок в горле. Наверное, это первая собака, которую привезли на скейте, привязанной к баскетбольному кольцу поясом от халата. Она опустила голову, пытаясь успокоиться. Служащий лечебницы подошел к ней.

— Не плачьте. Думаю, все не так плохо. Нужно, чтобы вы подписали эту бумагу.

Джина выпрямилась. Она подписала бумагу и снова опустила голову.

— Кофе готов. Отдохните. Мы скоро вернемся.

На столе рядом с ней было радио. Она включила его. Читать было нечего, а она была слишком расстроена, чтобы просто сидеть, и думать об Артуро и Фритци Феррис.

Радиорепортер брал интервью у не назвавшего свое имя фундаменталиста. Фундаменталисты теперь протестуют против Первой поправки и так далее… Джина заметила про себя: что за забавный пример американского стремления со всеми вступать в контакты.

Джина отпила большой глоток кофе. Он оказался чересчур горячим и обжег ей внутренности. Слезы выступили у нее на глазах.

— Все плачем? — спросила неожиданно появившаяся жизнерадостная молодая женщина.

— Нет. Я в порядке. А как он? Он?.. — Джина задержала дыхание.

Девушка рассмеялась.

— С ним все отлично.

— Что же это было? Я считала, я была уверена, что он умрет.

— Мы промыли ему желудок, и он пришел в себя.

Джина вскочила.

— Промыли желудок?!

— Миссис Харт, я должна сказать вам, это у нас первый случай. У Артуро наркотическое опьянение.

— Наркотическое опьянение? Вы имеете в виду какие-то таблетки?

— Видимо, да. Похоже на успокоительное или снотворное.

— О Боже! У нас была бутылочка снотворного на всякий случай… Но я смотрела в ванной… Там ничего не было.

— Потому что он ее съел. Мы нашли только куски пластмассы в его рвотной массе. Наркомания впервые в истории собак. У нас была сиамская кошка, которая проглотила хозяйкины таблетки для снятия родовых болей, но наркотический эпизод у нас впервые. Хотите посмотреть на него? Он еще дурной, но это не опасно.

Джина последовала за ассистенткой. Артуро лежал, положив морду на лапы. Он поднял на нее глаза, полные раскаяния.

Девушка вышла выписать счет. Джина и Артуро смотрели друг на друга. Между ними всегда были отношения любви-ненависти, и она поняла, что это навсегда.

— Артуро, в следующий раз не будет скейта. Будет окно. Держу пари, ты сыграешь в ящик или кончишь свои дни курьером в притоне наркоманов в Бронксе. Отвратительно, Артуро. У тебя отвратительный характер. Идем. Твоя секс-богиня в еще более тяжелом состоянии, чем ты.

Артуро сполз со стола и поплелся за Джиной…

Гарри было поручено сказать Донни о Девушке его мечты. Он сел на край кровати, ожидая, пока Донни проснется. Он выглядел гораздо лучше. Худой, но почти похожий на прежнего Донни. Ему перестелили больничную кровать, накинули на нее одеяло. Гарри смотрел, как он спит. Он чувствовал сильное желание поставить Донни на ноги и увезти прочь. Найти для него теплое, безопасное место и оберегать от всего мира. Гарри хмыкнул. Ведь это и было теплым, безопасным местом, защищающим его от всего мира. Какой он фантазер!

Так как же он скажет лучшему другу, что на его первую любовь напали и проломили голову! И кто?! Ее молодой любовник.

Френк Кэрш и Боско еще были там, когда приехал Гарри. Малыш был так потрясен, что не мог стоять на ногах.

Сейчас все хотели, чтобы он сказал Донни правду. Дженни чувствовала себя доверенным лицом. Фритци учила ее ухаживать за ним, даже как давать ему лекарства. Марти Хабер заходил посмотреть его. Главное для Донни было чувствовать, что они справятся. Если он заметит растерянность или отчаяние, он выкинет что-нибудь безумное. Что именно, Гарри даже не мог представить. Лето так воздействует на людей, что это может быть что угодно.

Полиция вызвала Френки на допрос. Никто не знал, что случилось на самом деле. Рикки Боско выискал какого-то отчаянного адвоката, и тот так поддерживал Френки, что копы должны были буквально оттащить его, когда забирали Френки с собой. «Ничего никому не говори», — прошептал Рикки на ухо Френки и вскочил в свой причудливый итальянский автомобиль, чтобы ехать за ним следом.

Дженни поехала с Аароном в больницу. Фритци уже увезли, когда они приехали. Никто не знал, в каком она состоянии, и даже — что случилось.

Донни шевельнулся. Гарри подвинулся ближе. Казалось, Донни улыбался во сне. Может, все к лучшему… Смерть принесет ему несказанное облегчение… Он ведь тоже смотрел обозрения «Сегодня».

Уиллард Скотт и его полароиды. Столетние старцы, смотревшие из своих инвалидных кресел в разных инвалидных домах Америки… Кому захочется такое?

Гарри отметил, годами глядя «Сегодня», что всех, кто дожил до девяноста лет, непременно зовут Юла Белл или Амос, и все они страстно увлечены бинго. Бинго казался разгадкой. Хорошо бы кому-нибудь изучить зависимость долголетия от привязанности к бинго…

Грудь Гарри переполнилась чувствами, слезы выступили и у него на глазах. «Господи! Нет! Только не Донни!»

Он даже не мог представить, как бы существовал на земле без Донни. Донни всегда был рядом. Рядом с его постелью, рядом с его партой, рядом с ним на теннисном корте, рядом в лодке… Двойные юбилеи. Двойные свадьбы. Он провел с этим человеком больше времени в своей жизни, чем с кем-либо еще на земле. Ни с женой, ни с родителями, ни с кем.

Теперь он не может быть с ним в этой ситуации. Они уже не смогут пошататься вместе, как в былые времена, глазея на больных артритом или водянкой. Гарри возбужденно что-то говорит, Донни спокойно слушает. Боже!

Он вспомнил то время, когда умерла мать Донни. После похорон Гарри решил зайти на могилу деда, похороненного на том же кладбище. Гарри и Джина, Дженни и Донни, две молодые супружеские пары, обошли все кладбище, пытаясь найти его могилу. В конце концов, отчаявшись, они обратились к сторожу. Старик поскреб в затылке: «Ну что же, давайте посмотрим». Он достал из кармана свою карту Смерти. «Идите через те деревья, потом мимо Бэбиленда и свернете налево у Мейбл Кац. — Они смотрели на него, боясь обменяться взглядами. — Тут маленькая хитрость — если вы уткнетесь в Этель, то это не та Кац. Идите обратно к Мейбл».

Они пошли, опустив головы, их затопило чувство полнейшего абсурда…

Они расселись вокруг могилы деда Гарри, поджав под себя ноги, и стали вспоминать семейные шутки. Гарри рассказал о том, как дед провозгласил себя Первым евреем, который делает зарядку. Тогда никакой зарядки не было. Не было ни клубов здоровья, ни бега трусцой. Это все он изобрел.

Джина рассказала историю о том, как она навещала своего деда после операции простаты. «Я в отчаянии, дорогая. Я потерял свое мужское достоинство. Но я слышал об одном докторе в Аризоне, который делает чудеса. Я уже навел справки, заказал самолет, и тут твоя бабушка сказала: «Что с тобой? Решил лететь в Аризону, чтобы показаться специалистам? Нет уж, хватит. Пятьдесят лет секса с тобой мне вполне достаточно».

Потом Гарри рассказал свою любимую историю из жизни родителей: «Когда мои родители приехали впервые во Флориду, мать во все вникала — от гавайских танцев до огранки алмазов. Я как-то был у них… сидел с отцом за покером. Вдруг выходит нарядно одетая мать.

— Джейкоб, я иду на лекцию. Вернусь поздно.

Отец говорит смеясь:

— Прекрасно, дорогая. И о чем лекция?

— Что-то о любви и зрелости.

— Великолепно! Грандиозно!

Минут через тридцать она вернулась.

— Что случилось?

— Ф-фу, — говорит, — мерзость. Вы не поверите, что этот мужчина нес. Какая там любовь! Он толковал об оральном сексе! У меня даже голова разболелась. Я ушла. Сейчас приму аспирин и прилягу. Фу!

Тогда отец, не отрывая взгляда от карт, не вынимая сигары, цедит через плечо:

— Послушай, Би, сделай одолжение. Засни с открытым ртом».

Они сидели вокруг могилы и смеялись — громко, беззаботно над пережитой и прошедшей любовью тех, кого они потеряли или вскоре потеряют. Они были так молоды и так далеки от того, что все это значит. Эти могилы… Конец пути. Они сидели на еще холодной траве и вместе радовались жизни. Они были в самом начале пути к зрелости. Они пройдут по нему быстро. Так много надо сделать…

Вдруг Донни открыл глаза и увидел его. На секунду Гарри показалось, что он удивлен. Но Донни улыбнулся. Гарри взял своего лучшего друга за руку и склонился над ним.

— Донни. Есть нечто, что я должен тебе сообщить.

ГЛАВА 11

Август, 17-е

Ну вот, это снова я! Ручаюсь, вы думали, я навсегда бросила вести дневник. Нет пока! Я, наверное, буду просто описывать все события, чтобы было что оставить моим внукам. Если все остальное в моей жизни будет чем-то похоже на это испорченное лето, я смогу даже написать бестселлер!

Так много всего произошло! У меня будет ребенок! Мне самой с трудом верится в это! Кенни держался прекрасно! Он отправился с визитом к моей маме и попросил разрешения жениться на мне, совсем как в старом фильме. Мама все плакала и плакала. Знаю, она думает, что я совершаю ужасную ошибку, но после того как я застала ее с мистером Коуэном, ей трудно выступать в роли судьи.

Я до сих пор чувствую себя выбитой из колеи. Но я могу понять, почему она не сказала мне. Я пытаюсь быть объективной.

Как ни странно, но я испытываю от этого что-то вроде счастья. Мне кажется, у меня появился отец.

Он замечательно относится ко мне и Кенни. Френки Кэрш тоже замечательный. Он прошел через множество неприятностей из-за миссис Феррис. Но мне не хочется сейчас писать о грустном. Френки сделал Кенни менеджером и дал ему хороший оклад. Я тоже буду работать, помогать ему. Биг Бен купил нам очень красивый дом в Хамптон Бэйз в качестве свадебного подарка! Я договорилась перейти в Саутгемптонский колледж — значит, я закончу школу! Мама счастлива. Я знаю, она думает, что я повторяю ее ошибки, что еще молода и прочее. Но Кенни такой удивительный! Я никогда не была так счастлива.

Трудно только из-за доктора Джеймсона. Биг Бен и Дженни объяснили мне, что произошло. Они все приехали в дом на побережье, там образовался настоящий лагерь. Мэтч, Джой Риверс и, конечно, Харты. Биг Бен остался с моей мамой. Дом предложен на продажу, и какой-то японский миллиардер заинтересовался им. Миссис Коуэн выходит из клиники на следующей неделе, она сняла другой дом, в Вотр Милл. В общем, мне кажется, что волшебные сказки кончились.

Биг Бен сказал маме, что самое тяжелое было объясниться с Дженни. Конечно, у бедной женщины действительно куча забот, а тут она еще узнает, что ее отец влюблен в мою мать (ее ровесницу!). В конце концов он рассказал ей все. Мать говорила, что держалась Дженни очень хорошо, была очень любезна. Мне надо что-нибудь сделать для нее.

Между прочим, я помогала, как могла. И Мэтч тоже: она делала массажи доктору Джеймсону, кажется, они помогают циркуляции крови.

Оуэн свихнулся на своем медицинском миссионерстве. Его комната полна книг. Одну из них он читает с утра до вечера, делая Дженни постоянно замечания по поводу ухода за больным. Это так утомительно!

Шли разговоры, не попробовать ли химиотерапию, но сделали несколько анализов и решили, что не нужно. Грустно, что говорить. Я была там в тот день, когда его врач пришел сказать ему о невозможности проводить курс химиотерапии. Доктор Джеймсон смиренно принял это известие, но Оуэн так расстроился — стал разыскивать всякие книги, читал отцу о разных чудесных исцелениях, а потом не выдержал — и разрыдался. Мы тоже стояли все и плакали.

Бедный Луи! Он так мал, чтобы переносить все это. Однажды ночью он подошел к постели доктора Джеймсона, прижался к Донни и не захотел уходить. С тех пор он спит там каждую ночь.

После случая с миссис Феррис, когда Дженни забрала Донни, постепенно все они переселились в маленький дом Джеймсонов. Теперь они все ночуют там, на кушетках, взятых из спален. Я думаю, это приятно доктору Джеймсону, только ему все хуже. Он совсем похудел и пожелтел, даже глаза. Оуэн сказал, что это желтуха, которая развилась из-за рака печени.

Оуэн постоянно дает отцу бесчисленные укрепляющие напитки и травяные чаи, но в бедного доктора Джеймсона ничего уже не лезет. Теперь ему почти все время дают обезболивающее.

Дженни похожа на миссис Главную Сиделку. Она все взяла на себя. Спит плохо. Я бы сказала, она совсем измождена, но никогда не признается в этом. У нее есть приходящая сиделка, но доктору Джеймсону она не очень нравится. Я думаю, ему не хватает Фритци. Она была такой заботливой. Он был увереннее, когда она была рядом.

Гарри и Джина тоже выше всех похвал. Гарри вместе с Донни смотрят телевизор и осмеивают все телешоу. Гарри всегда смешно комментирует высказывания Джеральдо и Опра, и это развлекает доктора Джеймсона. Вчера я была там, когда Гарри как раз занимался этим. «Анорексические, транссексуальные, хасидские дети и их матери — сюжет завтрашней передачи Джеральдо!»

Самое трудное, когда Луи часами сидит у доктора Джеймсона, засыпая его вопросами. Доктор Джеймсон всегда старается отвечать ему мягко. Он никогда не проявляет нетерпения, даже если очень утомляется. «Ты отправишься туда, где моя мама? А как выглядит рак?» — и так далее, и так далее.

Ну, вот так. Вот что сейчас у нас происходит. Мэтч сказала мне, что когда-то у нее была такая клиентка. Когда она впервые пришла обслужить ее, та была одета в длинное норковое манто — а дело происходило в июле. В нем она со своими светлыми длинными волосами и в темных очках походила на кинозвезду.

Но когда она сняла манто, то Мэтч увидела, что она совсем худая. Потом она сняла парик, и оказалось, что она лысая. Потом сняла очки, и глаза ее были совсем потухшими. У нее был рак, и она вскоре умерла. Мэтч говорила, что делала ей массажи ежедневно, пока кожа не стала совсем хрупкой и не перестала выносить их. Она сказала, что общение с доктором Джеймсоном напомнило ей те времена. Она добра с ним, рассказывает смешные истории, но когда выходит от него, то долго, долго плачет.

Я хочу узнать ее и Джоя Риверса получше. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь познакомлюсь с таким знаменитым человеком. Он и Мэтч счастливы вместе. Он просто обожает ее.

Джой пережил трудное время, потому что Катарина совсем свихнулась из-за Мэтч. Она долго не могла поверить, что какой-нибудь мужчина может ее отвергнуть. Она звонила, скандалила, грозила, что все отберет у него. Но он был совершенно не огорчен этим.

Рикки Боско мог отказаться финансировать его последний фильм, и это могло сбить его с ног, но вчера он сказал нам, что заключил новую сделку с одной из студий и скоро вернется в Голливуд. Не знаю, поедет ли с ним Мэтч? Она, кажется, хандрит.

Ну вот, пока все. Я остаюсь в нашем доме, пока найдется покупатель. Кенни тоже уезжает. Мы собираемся пожениться в сентябре, до того, как я буду выглядеть как одна из этих «вынужденных новобрачных». Потом начнется школа, ребенок и все остальное. Думаю, медовому месяцу придется подождать. Но я не буду расстраиваться из-за этого. Я благодарна за то, что имею.

Я только не знаю, что собираются делать Биг Бен и мама. Наверное, они уедут куда-нибудь. Но никто ничего не собирается предпринимать, пока доктору Джеймсону так плохо. Ох! Это звучит так жутко: как будто все ждут его смерти, чтобы решить наконец свои дела. Но это совсем не так! Правда!

Не знаю, когда напишу снова, но писать обязательно буду… Обещаю.

ГЛАВА 12

Придя в сознание Фритци увидела встревоженное, залитое слезами лицо Френки Кэрша, внимательно вглядывающегося в нее.

Она попыталась улыбнуться. Казалось, голову ей набили песком.

Она хотела заговорить, но губы ее не слушались. Она застонала. Френки сорвался с места и склонился над ней.

— О Боже! О, пожалуйста! Прости меня! Пожалуйста! Пожалуйста! — Все его тело сотрясалось.

Она вытянула руку, пытаясь уменьшить тупую боль, идущую от виска к кисти. Почему она должна простить его? Ничего не приходило ей на ум. У нее, наверное, сотрясение мозга. Она не могла понять, почему она в больнице. И что здесь делает Френки?

— Я позову доктора. Не двигайся! Я скоро вернусь!

Она попыталась вспомнить, но тщетно. Ей было неизвестно, как долго она была без сознания. Глаза налились свинцом.

Пришел доктор, послушал ее пульс, посветил в глаза, задал несколько вопросов, на которые она не смогла ответить, и пошел за невропатологом. Она снова закрыла глаза, а когда открыла их, Френки сидел с таким видом, будто ему только что отменили смертный приговор.

Френки рассказал, что она была в очень плохом состоянии, но теперь, когда она пришла в себя и ей сделали новые анализы, врачи сказали, что у нее все будет в порядке.

— Что со мной случилось? — с трудом прошептала она.

Он заплакал и рассказал ей все. Потом он оставил ее одну.

Она заснула, а через какое-то время — она не знала точно, когда — пришла Дженни, и она спросила ее о Донни. Затем пришел Аарон, гладил ее руку и плакал, а потом она снова заснула глубоким сном без сновидений.

Когда она проснулась, около нее находились два детектива. Они спросили ее, помнит ли она, что случилось. Она сказала, что флиртовала со своим другом возле бассейна, поскользнулась и упала. Кажется, они хотели услышать от нее нечто другое. А когда они спросили, уверена ли она, что не хочет возбуждать дело против мистера Кэрша, она расстроилась и сказала: «Нет, конечно. Это не его вина». Вскоре пришла сиделка и выдворила их.

Она сказала правду. Хотя она ничего не помнит, и только сбивчивая исповедь Френки дала ей представление о происшедшем, это не его вина. Она довела его до безумия. Ей никогда не приходило в голову, что он так привязан к ней. Она всегда думала, что мужчины хотят ее из-за секса, из-за того, с чем она могла легко справиться. Но чувство, похожее на одержимость, она считала себя неспособной пробудить.

Она выгнала его из своего дома, из своей жизни, даже ничего не объяснив. Он ведь почти ребенок. Когда Донни позвонил ей в то утро, прося о помощи, она выбросила все и всех из своего сердца. И привела в отчаяние того, кто любил ее.

Она вернется, чтобы связать обрубленные концы, которым она позволяла болтаться почти половину ее жизни. Она даст своему сыну настоящего отца, а себе вернет чувство достоинства, которое она потеряла между двумя приятелями-юношами, которые никогда не смогут уйти из уголков ее памяти. Она вернется, чтобы найти что-то и что-то потерять, но она это сделает. Она тоже будет счастлива! По крайней мере она попытается.

Теперь она чувствовала большую ясность. Она останется с Френки и не станет бояться будущего. Только не надо баловать его, ожидая, что он устанет от нее и оставит ради кого-нибудь, помоложе. Вся ее жизнь основывалась на заботе о наружности. Свой фантастический образ она создавала так тщательно, как если бы была из воска. Она никого не приближала к себе слишком близко, боясь растаять. Даже своего собственного сына… Может быть, теперь все изменится?

Оуэн Джеймсон и Джереми Харт припарковались напротив Бриджгемптонской библиотеки.

С тех пор как нашли Донни, они каждое утро проводили здесь в поисках информации. Они посетили все библиотеки в Хамптоне, все книжные магазины, скупив все книги по самолечению. Очень часто они садились на поезд в Сити и проводили весь день в Нью-Йоркской публичной библиотеке, слушали лекции М. Синаи по альтернативной медицине. Они хотели собрать все сведения, какие только можно, а затем предложить новый метод лечения. Оуэн был убежден, что сможет найти способ спасти своего отца. Однако правда состояла в том, что ничто из прочитанного в книгах не было обнадеживающим. Ни одна из книг, даже самых неординарных, не давала никакой надежды, предлагая лишь радикальное изменение диеты да философские рассуждения, что выглядело издевательски, ибо Донни вообще ничего не мог есть, даже свои любимые блюда. Он выказывал лишь отвращение ко всему, что Оуэн пытался предложить ему.

Они изо всех сил старались не предаваться отчаянию. Как только в библиотеку поступала новая книга и библиотекарь сообщал им об этом, они сразу отправлялись снова на поиски. Это было лучше, чем ничего не делать.

Они сидели в читальном зале и перелистывали страницы книги с результатами терапии кактусовым экстрактом при желудочном раке среди населения Юго-Восточной Азии.

Джереми толкнул Оуэна.

— Тут ничего нет. Пошли!

Оуэн закрыл книгу и последовал за Джереми.

— Пойдем выпьем содовой?

— Пойдем.

Они перешли улицу, подошли к «Сода Шек» и обосновались под тентом. Было тихо. Оуэн мысленно перебирал все, что они прочитали. Они ни у кого не могли попросить о помощи. Отец запретил им рассказывать о его болезни.

Гнев поднимался в нем. Это было так глупо. Ведь быть больным — не преступление. Если люди что-то узнают, они, наверное, смогут помочь. Этот гнев рос в нем с самого начала. С того момента, как мать пришла и сказала, что отец вернулся. «Так глупо! Почему он так поступил?! Почему он уходил к ней? К этой белокурой дурехе? От нее не жди ничего хорошего». Он был уверен в этом.

Страшно узнать, что твой отец умирает! Нет, он не мог произнести это слово. Все книги советуют думать о хорошем, верить в чудеса. Прекрасно! Замечательно! Но отец-то не верит. Отец смирился. После того, как та женщина попала в больницу, он сдался.

Джереми был единственным, кто знал, как он переживает все это. Отец сказал, что надеется, что они с Джереми будут такими же друзьями, как они с Гарри. Друзья на всю жизнь. И он тоже на это надеется. Он никогда бы этого не выдержал, если бы не Джереми.

Джереми улыбнулся ему.

— О чем ты думаешь?

— Думаю о нашей ситуации. Я рад, что Фритци убралась…

Джереми поднял брови.

— Нет, нет! Ты не должен думать так. В конце концов, она мать моего сводного брата. — Джереми посмотрел на него. — Ты не прав, Оуэн. Я тоже об этом думал. Это не ее затея. Твой отец позвонил ей. Я думаю, она старалась помочь. Аарон говорит, она прекрасный человек. Весь этот сексуальный вызов — всего лишь маска. Она его мать, он это знает.

— Да, ладно. Каждый парень защищает свою мать. Будь та детоубийцей, и то он станет ее защищать.

— Ну-у, это ты распустил пары. Остынь, Оуэн…

Оуэн опустил голову и стал потягивать колу через соломинку. Он опустошил стакан и теперь высасывал остатки, сопя, что приводило его родителей в бешенство.

Джереми засмеялся.

— Прекрати, парень!

Оуэн посмотрел на него.

— Я думаю, это последний поход в библиотеку. Наверное, лучше от этого отказаться.

Джереми бросил на него внимательный взгляд.

— Да, думаю, ты прав.

— Твой отец — единственный человек, который одобрил его поведение, когда они в конце концов его нашли. Моя мать так признательна, что он, оказывается, умирает, а не оставляет ее ради этой фифы, что ничего не сказала ей… У меня такое чувство, что мы ему не нужны…

Казалось, Джереми сейчас заплачет. Он хотел помочь другу, но не знал, как это сделать.

— Может быть, ты поговоришь с отцом, Оуэн. Скажи ему, что ты чувствуешь…

Оуэн последний раз потянул через соломинку.

— Да. Наверное, мне лучше попытаться это сделать. Пошли.

Они заплатили, пытаясь не попасться на глаза тем, кто их знал, надели шлемы и поехали по дороге к дому Коуэнов.

Когда Оуэн приехал, Мэтч сидела на ступеньке, куря сигарету. Глаза у нее были красные. Оуэн решил, что она плакала.

— Привет, Оуэн! Как дела? — Она улыбнулась и подмигнула ему.

Она ему нравилась. Он любил незаметно наблюдать за ней, считая ее уникальной — она всегда была естественна.

— Отец проснулся?

Она сделала глубокую затяжку.

— Да. Ему сегодня неважно. Думаю, мы не сможем больше делать массажи. Теперь они его травмируют.

Оуэн вспыхнул. К нему вернулся гнев и… страх.

— Могу я увидеть его?

— Конечно. Что ты, Оуэн, я же не тюремщик. Он всегда хочет видеть тебя. Он сказал мне: «Если появится Оуэн, пришли его». Он всегда так говорит. Ты его любимец.

— Нет. Луи и Гарри — его любимцы.

Мэтч прищурила глаза и посмотрела на него.

— Эй, ты забыл с кем говоришь, маленький пижон. Я не твоя мать. Я знаю эти штуки. «Бедный маленький Оуэн… Никто его не любит…» Забудь об этом! Ты знаешь, что отец тебя очень любит. Ты это знаешь! Перестань играть в эти игры! У тебя все смешалось в голове. Большинство людей не похожи на меня. Они более вежливы. Они позволят тебе доиграть эту сцену до конца. Но если ты собираешься разговаривать с отцом сегодня, выкинь это из головы.

Оуэн скрестил руки на груди и остался стоять. Никто никогда не говорил с ним так. Он сдержался, пытаясь успокоиться. Она была права.

Мэтч смотрела на него, пуская колечки дыма. Казалось, она не была уверена, как он теперь поступит.

— Ладно, я, может быть, приду позже. — Он опустил голову.

Это был вызов, и она поняла это.

— Так, Оуэн. Ты ненавидишь меня или как?

— Нет, конечно нет! — Казалось еще немного и он разрыдается.

Мэтч вынула сигарету.

— Подойди, спусти затвор на минуту. Здесь так хорошо. Посмотри, как называются эти цветы?

Оуэн сел.

— Одуванчики, кажется.

— Да, одуванчики. Смешное название. Я никогда не знала, как придумывают все эти названия. Гриб, например. Представь первых людей, которые произнесли это. Так противно. То есть, они ведь не выглядели так, что тебе хотелось бы засунуть их в рот. Кто же был тот первый парень, который увидел гриб и подумал: «Хм. Полагаю, если поджарить эту штуку на оливковом масле с чесноком, будет великолепно».

— Великолепно что?

— Гриб.

Оуэн рассмеялся.

— Ты смешная…

Мэтч взяла его ладонь и повернула ее.

— Тебе кто-нибудь гадал по руке?

— Нет.

— Разреши, я посмотрю. Я хорошо гадаю. Я даже могу сказать, долго ли человек будет жить. О! Посмотри на эту линию жизни. Ты проживешь до глубокой старости, парень. До ста лет.

Оуэн оставил ладонь в ее руках. Они были прохладными и мягкими. Они его успокаивали.

Она посмотрела на него.

— Я сидела здесь и думала об одной своей клиентке. Очень славная была женщина. Такие, как она, принимают жизнь такой, какая она есть.

Так вот, однажды я ей делала массаж, и вдруг она заплакала. А она всегда была жизнерадостной. Я удивилась и спросила ее, что случилось. Оказывается, ее отец тяжело болен, и она не знает, выкарабкается ли он.

Ну, у меня-то никогда не было отца. Да и матери по-настоящему не было. Я, как гриб, сама вылезла из земли. И когда она мне все это сказала, мне стало почти смешно. То есть я не понимала, что она там переживает. Но когда она стала рассказывать, как всякий раз, когда она шла к отцу в гости, начинал идти дождь… Прямо чертовщина какая-то: всякий раз в дороге начинался дождь. И она говорит: «Меня это совсем не беспокоило, потому что у отца всегда находился для меня зонтик, когда я уходила. И я всегда возвращалась домой сухая».

Знаешь, Оуэн, когда она мне это рассказала, я вдруг так расстроилась, что заревела, как маленькая. Мне стало понятно, что она потеряет, когда умрет ее старик. Меня, например, всегда мочил дождь, и никто не держал про запас зонтика для Эллен Мари.

У тебя замечательный отец. Он — твой зонтик. Он знает, что тебе наплевать на него, и что ты любишь его одновременно. Все нормально. Это естественно.

Оуэн опустил голову.

— Я не хочу, чтобы с ним это случилось. Почему это должно произойти именно с ним?!

Мэтч придвинулась поближе и обняла его.

— Какой дьявол это знает, малыш? Так это происходит. Хорошие события сменяются всякими мерзостями. Если предположить, что мы можем разгадать это, то давай попытаемся сделать это сейчас. Нам просто надо идти вперед. Будем поддерживать его хотя бы в прежнем состоянии. Это единственный путь, который кажется мне реальным.

Оуэн сел и вытер лицо. Он чувствовал себя намного лучше.

— Я, наверное, сейчас к нему зайду.

— Хорошо. И не отчаивайся, если он покажется тебе маленьким, как бы оглушенным. Дженни дала ему большую дозу обезболивающего. Не принимай это на свой счет.

Оуэн кивнул. Мэтч смотрела, как он идет, и хотела, чтобы Дженни дала бы обезболивающее ей самой.

Глаза Донни были закрыты. Оуэн на цыпочках подошел к кровати, не желая нарушать его покой. Он смотрел на него, надеясь, что тот почувствует присутствие сына. Он был напуган. Оуэн собрал всю свою волю, чтобы просто смотреть на отца, такого слабого, истощенного, беспомощного. Он никогда раньше так не выглядел. Сейчас он казался таким старым, таким маленьким. А ведь его отец был высоким, в прекрасной спортивной форме. Как будто с ним сыграли какую-то злую шутку.

Донни открыл глаза и улыбнулся. Белки его глаз были желтого цвета. Оуэн чуть не закричал.

— Я видел тебя во сне.

— Меня?!

Донни протянул ему свою сухую, костлявую руку. Оуэн взял ее и сел подле него на кровати. Он чувствовал отцовские ребра через одеяло.

— Да. Помнишь, когда тебе было два или три года, у тебя была такая игрушка… Ее называли Счастливчик Гиппо. Это был деревянный гиппопотам на колесиках, с тесемкой вокруг шеи. Ты таскал его за собой, куда бы ни шел. Туда-сюда весь день. Если мы пытались отобрать его у тебя, ты тут же начинал плакать и плакал до тех пор, пока Гиппо опять не оказывался у тебя в руках. Так вот, ты приснился мне со своим Счастливчиком Гиппо.

Оуэн улыбнулся.

— Я помню. Я действительно привязался к этой штуке. Мне кажется, она у меня до сих пор есть. В городе, в шкафу.

— Сохрани ее для следующего поколения.

Донни вглядывался в лицо сына. Ему все труднее было держаться. Обезболивающие средства уносили его куда-то… Он понимал, как тяжело сейчас Оуэну. Отец чувствовал, что его уход вызвал у сына отчуждение и обиду. Он боялся одного — не успеть поговорить с ним.

— Я больше никогда не пойду в библиотеку. — Оуэн сжал его руку, не представляя до какой степени ослаб его отец.

— Вот как? — Донни попытался сохранить свои взгляд непринужденным.

— Я думаю, мне кажется… Раз ты сам отказался, то почему не отказаться мне? — Оуэн тяжело задышал. — Я… Это сводит меня с ума. Я знаю, как это ужасно звучит, но это так. Все это сводит меня с ума. Ты просто уходишь и даже не даешь нам помочь тебе. Ты недостаточно нас уважаешь. Ты чуть не свел с ума маму, а потом, только случайно, мы нашли тебя!

Ведь если бы Гарри не вмешался в это, мы могли бы даже никогда не найти тебя. Однажды нам бы просто позвонили: «Да, между прочим, ваш отец умер». Ведь ты всегда был Мистер Выше Голову. Ведь ты обращаешься с мамой и со мной как с помехой в твоей жизни. Как будто мы не можем справиться с этим лучше, чем эта надувная кукла! Твое поведение выглядело так, будто тебе неинтересно, что мы чувствуем. Ты недостаточно доверяешь нам, а ведь мы твоя семья! Я твой сын! Я почти мужчина. Ты мог прийти ко мне. Я единственный, кому тебе придется предоставить выкарабкиваться из этого. Помогать маме, бабушке, Луи. Если я способен сделать все это, значит, способен и услышать правду! Ты обокрал меня! Ты никогда не давал возможности отплатить тебе! Как будто вся любовь, которая есть у меня внутри для тебя, все, что ты давал мне всю жизнь, осталось невостребованным. Ведь у меня был шанс отплатить тебе хоть чем-нибудь, а теперь все эти чувства просто въелись в мои внутренности сплошным комком и никогда не смогут выйти наружу. Ты обманул меня. Ты не хочешь моей помощи. Ты просто хочешь взять и умереть. Как это прекрасно! Ну что ж, вперед, умирай!

Донни сжал его руку. Лицо сына было похоже на маску горя. Он держался за него со всей энергией, какая у него осталась. Если его пожатие ослабнет, Оуэн решит, что разрешение высказаться отменено. А ему надо обязательно выговориться…

Самая трудная часть разговора была в том, что, слушая, как Оуэн выплескивает наружу свой гнев, ужас, любовь, он понимал, что разумный человек сам слеп в отношении себя. Его собственный рассудок помутился и ввел его в заблуждение. Теперь он был избавлен от чрезмерного ментального багажа. Весь балласт выброшен за борт жизненного плота. Теперь он мог говорить об этом.

Он сжимал влажные руки сына — горячие, полные жизни — и давал ему возможность выплеснуть то, что было у него на сердце, понимая его правоту.

ГЛАВА 13

Делорес Коуэн вернулась в свой дом, в свой замок на песке, только в последний день августа. Она была потрясена и напугана необходимостью принимать решения.

Делорес подвез терапевт. Ее никто не встречал. Огромный дом был пуст. Они все были с Донни или на пляже, а может быть, где-нибудь еще.

Она отнесла чемодан в комнату, которую занимала вместе с мужем. «Он ушел от нее. Такова реальность…»

Она поставила чемодан и медленно, глубоко вздохнула, ожидая, что старое, знакомое отчаяние охватит ее. Но отчаяния не было… Она неожиданно почувствовала робкую надежду, почти радость…

Делорес бросилась на широкую, застеленную песочного цвета покрывалом кровать, и вытянулась на ней. Превосходно побыть здесь одной. Этот дом никогда не был ее. Ни малейшего ее выбора ни в чем здесь не было. Это делало ее лишней. Она чувствовала себя такой виноватой, что не могла взвалить на Бена ни одну из своих потребностей. Это был дом, построенный, чтобы спасти его мужественность. Некое путешествие по гигантскому «эго»… Хотя она всегда уверяла, что обязана ему этим домом, как Апологией Денег. «Мои деньги сломали ему жизнь», — была ее обычная фраза. Ей никогда не приходило на ум, что у него равная с ней ответственность за такой ход событий. В конце концов, он мог сказать «нет». Просто их обоих это устраивало. Он выгораживал себя и во всем винил ее — и она вела себя точно так же.

Теперь она это признала. Она гордо перенесла разрыв, чувствуя свою силу.

Она была маленькой женщиной. Весь дом был сделан в масштабе, удобном для громадного мужчины. Жилище гиганта. Неудивительно, что она ненавидит этот дом. Она с трудом дотягивалась до крана — надо было вставать на цыпочки. Она перекатилась с одного конца кровати на другой, как ребенок. Теперь ей можно делать все, что вздумается. Она легла неподвижно, обхватив голову руками, и стала думать.

Что же с ней происходит сейчас?! Непривычное чувство свободы вызвало радость и надежду! В это трудно поверить, но это так!

Кто-то был в комнате. Она повернулась и открыла глаза. У кровати стоял Луи. Его прекрасное маленькое личико исказилось от горя.

— Привет, мама. — Он с трудом сдерживался, чтобы не заплакать. У него дрожали губы.

«Боже Милостивый! — подумала она, и слезы брызнули у нее из глаз и потекли по щекам. — Как далеко я ушла в свой мир — я даже не замечала, как сильно этот ребенок нуждается во мне». В этой мысли была беспощадная правда.

Сцена с Дженни была достаточно тяжелой. Узнать, что ты обманула ожидания того, кого так сильно любишь! Но Луи! Луи, как этот дом, принадлежал Бену. Бен создал его. Бен нуждался в нем, чтобы придать своей жизни смысл и укрепить свое самоощущение большого гуманиста. Она любила Луи всем сердцем, но до настоящего момента никогда не чувствовала, что имеет какое-то право на него. Едва ли имеет право касаться его, быть ему руководителем, матерью, создавать уют. Он был сыном Бена. Еще одна расплата за огромную несправедливость, которую она ему причинила.

«Прекрати, — подумала она. — Она и Луи — сироты, уцелевшие после шторма, соблазненные и брошенные Биг Беном Коуэном».

Перед ней стоял ребенок, который все еще нуждается в ней, который любит ее. Это была ее последняя надежда… Она может бороться за него со своим мужем и даже дочерью. У них есть и другие интересы. А она и Луи нуждаются друг в друге.

— Привет, Луи.

Она села, ее стройные ноги свесились с кровати, не касаясь ступнями пола. Ей хотелось привлечь его к себе и спрятать ото всех, осыпать поцелуями, которые она хранила в себе, сомневаясь в их нужности, не чувствуя себя достойной вторгаться в отношения между ним и мужем. Любовь вихрем забурлила в ней, сотрясая своей силой. Но она боялась чем-нибудь отпугнуть его.

— Ты выздоровела? — Глаза его были полуопущены, голова наклонена. Он пытался выглядеть взрослым.

— Да. Мне теперь лучше. А как ты, малыш? — это слово переполнило ее сердце. Она никогда его раньше так не называла. — Как ты?

Он взглянул на нее и слезы начали катиться по его нежным смуглым щекам.

— Нормально, — сказал он, не смахивая слез.

— Как чувствует себя Донни? — Она задержала дыхание, неуверенная, что правильно выбрала тему для разговора. Она наощупь двигалась к нему.

Луи тряхнул головой.

— Он выглядит как человек из племени на картинках, которые папа привез из моей страны. «Кожа да кости», как говорит Мэтч. Он умирает, умирает… Я больше не могу спать с ним рядом, потому что это травмирует его. Его травмирует любое прикосновение. Я не хочу причинять ему боль и поэтому сплю в спальном мешке, этажом выше. Он говорит, что у него все в порядке, что я не должен так делать, потому что он хочет, чтобы я спал в постели и чтобы мне было удобно, но я-то знаю… Я думаю, что так он может выспаться лучше.

Делорес утерла слезы с лица. «Надо попробовать…» — прошептала она про себя.

— Ты ведь знаешь, каково чувствовать себя самым маленьким? Именно так я всегда себя чувствовала. Как самая маленькая, никому не нужная. Но это было неправдой. Я была важна для тебя, а сама этого даже не знала. Конечно, ты не можешь этого помнить, ты был совсем крохотным, но в тот день, когда папа принес тебя домой и положил мне на руки, ты посмотрел мне в глаза и долго, пристально изучал, как будто пытался решить, в порядке я или нет. А потом ты выставил крошечный пальчик, сунул мне в рот и широко улыбнулся. У тебя был только один зуб, и это была очень впечатляющая улыбка. Таким способом ты дал мне понять, что я выдержала твое испытание. Мне хотелось просто съесть тебя целиком, так я в тебя влюбилась. Но я не знала, как сказать тебе это…

Слезы покатились снова, и она уже не прятала их. Ему нужно видеть, что она плачет из-за него.

— Луи, дорогой, я никогда больше тебя не оставлю, пока Бог не заберет меня… Но я буду просить Его оставить тебя и меня на земле хотя бы еще на двадцать лет…

Делорес широко расставила руки, и малыш бросился в ее объятия. Они крепко обняли друг друга. Два одиноких существа, разгадывающих загадку о вселенной на краешке кофейного столика, складывающих кусочки мозаики жизни — вот мачта для корабля, вот нос клоуна… Они раскачивались вперед-назад, превосходно приладившись друг к другу…

Донни Джеймсон умер первого сентября, в пятницу, перед Днем труда, в последний большой летний уик-энд. Он умер во сне. И хотя вся его семья лежала вокруг него на кушетках, койках и в спальных мешках, он умер в одиночестве.

Многие друзья и знакомые даже не знали, что он болел, пока не прочли о его смерти в «Нью-Йорк Таймс» Он так просил. Так и сделали.

После скромной церемонии, его похоронили рядом с его родителями, а потом люди, любившие его, тащились в густом потоке машин, зажатые пикапчиками и фургонами с возбужденными отдыхающими, машинами, набитыми теннисными ракетками и прохладительными напитками — все ехали в одно место, на мыс острова, за последним глотком лета.

Никто не захотел оставаться у Коуэнов. Упаковав свои пожитки, они оставили в беспорядке дворец агентам по продаже недвижимости. Все поехали к Хартам — измученный пестрый караван выживших. Они бродили по дому друг за другом в состоянии какого-то транса, в то время как вокруг них все шумело. Они могли слышать поваров, обрабатывающих туши животных, смеющихся соседей, перегревшихся детей, которые плескались в бассейнах, видели шарики мороженого, упакованные в пластиковые стаканчики. Грандиозное прощание с уходящим летом!

Делорес и Бен были тоже там. Оба пытались наладить свои отношения с дочерью. Но по-настоящему поддерживали Дженни только Гарри и Джина. Это ведь была и их утрата. Они прошли через это вместе.

Артуро мучился от психосоматической экземы, и это дало детям возможность вцепиться в него. Они проводили часы, вымачивая бедную зудящую гончую в теплой воде и втирая мазь в его ломкую шерсть.

На следующее утро после похорон Гарри проснулся на рассвете весь в слезах. Он не мог говорить… Он просто задыхался от слез.

Джина принесла ему влажное полотенце и стакан воды, села рядом, пытаясь успокоить его. Придя в себя, он вскочил и стал хлестать полотенцем по кровати, кроватным ножкам, по мебели…

— Какое же мы дерьмо! Ему нужно больше! Да нет — нам, нам нужно больше!

Джина смотрела на него, заражаясь его бешенством.

— Чего «больше»?

— Чего?! Проститься с ним надо было по-человечески. С поминками, как у ирландцев… Как-то отметить дань памяти.

— Ты имеешь в виду поминальную службу?

Гарри хлопнул полотенцем по подушке.

— Нет! К чертям эту службу! Ненавижу! Там все так серьезно, так официально. Донни такого дерьма хватало всю жизнь. Это — последнее, чего бы он захотел. Посмотри сюда!

Гарри подбежал к туалетному столику и вытащил блокнот, исписанный аккуратным почерком Донни.

— Он написал мне письмо. Сказал, что это его прощальный привет мне и что я могу делать с ним что хочу. Я прочел только первую страницу — дальше не смог. Но я знаю, для чего он его написал. Я думаю, что он хотел, чтобы его письмо прочитали.

Гарри остановился. Глаза его широко раскрылись, и улыбка, знакомая озорная улыбка осветила его заплаканное лицо.

Джина улыбнулась в ответ.

— И что же?

— Я понял. Я знаю, что делать.

— Так что?

Гарри натянул шорты и выбежал из комнаты, прокричав: — Забери Дженни и детей и сразу возвращайся.

ГЛАВА 14

«Сода Шек» в Бриджгемптоне было излюбленным местом Донни Джеймсона. Он любил его главным образом за то, что чувствовал здесь себя как дома. Здесь были всегда мороженое, дети, острая еда, которую он побил, но редко себе позволял. Лучшего места не придумать, чтобы сказать ему последнее «прости».

Утром в День труда на дверях заведения, не закрывавшегося никогда и ни по какому случаю, висело объявление, написанное от руки:

«Сода Шек» будет закрыто сегодня с часу дня для неофициальной встречи в память о докторе Д. Джеймсоне. Приглашаются все, кто знал его.

Приводите детей, приносите воспоминания».

Гарри Харт не спал два дня. Он бросился организовывать поминки в память своего лучшего друга с крайним энтузиазмом, как будто от успеха мероприятия зависела его собственная жизнь.

К обеду Гарри уже обзвонил практически всех, кто знал Донга. Длинная стойка кафе была уставлена излюбленными блюдами Донни. Американские сэндвичи с сыром, ореховое масло и заливной тунец на белом хлебе, охлажденные бутылки шампанского стояли рядом с толстыми пузатыми бокалами с пивом. Сырой французский картофель фри и чизбургеры громоздились огромной грудой, готовые для жарки. Пироги выстроились в ряд на сервировочном столе. Гарри расхаживал по залу. Джина и Дженни сидели на стульях, как два тоскующих без работы статиста, то и дело предлагая свою помощь. Так как это касалось Донни и Гарри, они действительно были только запасными игроками. Это прощание, которое устраивал Гарри. Они это понимали.

В половине первого явилась вся воскресная бейсбольная команда, все в видавшей виды спортивной форме. Гарри чуть не разрыдался, глядя на них.

Прибыли в белом лимузине любимые родственники Оуэна, Порсинетты; по столь печальному случаю, женщины были в черных брючных костюмах, у мужчин на головах черные шляпы — разительный контраст с бейсбольной командой.

К часу тридцати «Сода Шек» было набито битком. Здесь было множество пациентов Донни. Они выглядели потерянными, сердца их были разбиты. Френки Кэрш, одетый в блестящий модный костюм и фуражку, низко надвинутую на лоб, и Фритци Феррис — еще слабая, но улыбающаяся (она вложила в его руки свою жизнь, столь дорогую для него) — прошли через боковой вход и встали в глубине кафе у стены. Мэтч трудилась за стойкой, раздавая горожанам напитки, а Оуэну, Джереми, Аарону и Луи — руководящие указания, чтобы занять их и ободрить. Рикки Боско приехал один и сел на стул напротив окна. Он как будто взвешивал нечто перед окончательным решением.

Чайна и Кенни тоже были здесь, и родители Дженни — они сидели вместе и почти не разговаривали, и еще Изабель и Ондин, сидевшие с опущенными головами, вытирая слезы, льющиеся из глаз. Были Норман Галло и его жена, а также Кучкис и Макс Стайлс, одетые в белые шелковые костюмы и панамы, приятели по теннису, по верховой езде, коллеги по медицинскому колледжу, владельцы скобяных магазинов, дама из аптеки, которая всегда оставляла для него воскресный номер «Таймс». И так далее, и так далее. Все, кто были тронуты незаурядной добротой и порядочностью Донни Джеймсона, пришли и разделили трапезу в его честь. Бродя по залу, сидя у стойки, за столами, на полу, поглощая французский картофель фри и американский сыр, лакомясь шоколадным мороженым в стаканчиках и потягивая французское шампанское из высоких фужеров через пластмассовые трубочки, кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то пытался не делать ни того, ни другого.

Когда прибывшие, насколько было возможно, разместились и притихли, Гарри Харт встал на стул и попросил внимания.

— Меня зовут Гарри Харт — для тех из вас, кто до сих пор этого не знает. Донни Джеймсон был моим лучшим другом. — Он остановился, давая печали выйти наружу, и каждый из присутствующих ждал вместе с ним, помогал ему выразить его и общее их чувство утраты. — Донни написал письмо. Он передал его мне, но не оставил никаких указаний по этому поводу, разве что взял с меня обещание не публиковать его в «Охотничьей газете». — Все засмеялись. В такой же манере разговаривал обычно и Донни. — Это было тяжело, но я все же не дал ему такое обещание. Он также запретил мне читать его до того, как он… как он уйдет. Так что я еще не читал его. Отнеситесь ко мне с терпением. Надеюсь, что я смогу вынести это…

Гарри замолчал и глубоко вздохнул. Он посмотрел на Джину, поймал ее взгляд. Она подмигнула ему, и он приободрился.

Он начал.

— «Гарри! Адресую это письмо тебе, потому что, если я провел почти все свое время на этой земле с тобой, я знаю тебя достаточно, чтобы быть уверенным, если я покину тебя и не напишу тебе специального письма, ты потратишь следующие десять лет своей жизни и тысячи долларов, лежа на больничной койке у доктора Векселя, пытаясь побороть ощущение, что я тебя предал. А это совсем не то, на чем бы мне хотелось сосредоточить твои усилия. Чего бы я хотел, так это чтобы ты имел к себе сочувствие. Ты должен глубоко дышать, следить за моими любимыми мальчиками и моей дорогой Дженни и немного развлекаться. Нет, много развлекаться, Гарри. Время летит быстро, как поняли мы с тобой этим летом. Развлекайся, дорогой друг. У меня ощущение, что, несмотря на мое пожелание не устраивать пышной мемориальной службы, суеты, ты не сможешь остановить все это или захочешь устроить какой-нибудь памятный обряд. Все в порядке, Гарри. Только я не в силах был бы видеть, когда кто-то выделяется на фоне остальных.

Я хочу рассказать тебе одну историю. Ты, наверное, даже не помнишь этого. Почему я никогда не давал тебе или Дженни устроить в честь меня вечеринку любого рода. Я знаю, вы все думали, что я делал это, потому что был несамолюбивым и скромным, но это не так.

Когда мне исполнилось пять лет, мои родители только что переехали из Нью-Джерси в Филадельфию, и я стал ходить в школу, где не знал ни единого человека. Я пробыл в школе всего неделю или около того, когда наступил мой день рождения. Мать моя чувствовала себя неловко, что увезла меня накануне моего пятилетия (начала зрелой жизни), и очень хотела устроить праздник в честь моего юбилея. Мне было безразлично, но не хотелось задевать ее чувствительность, и я согласился. Часами она натаскивала меня, чтобы я запомнил имена всех детей. Она написала приглашения, позвонила учительнице и устроила так, чтобы я мог раздать их в классе. Это был один из самых худших дней во всей моей жизни. Я слонялся взад и вперед между рядами, раздавая приглашения согласно именам (иногда приблизительно, потому что у меня ужасная память на имена и лица). Учительница шла рядом и поправляла меня: «Нет, Дональд, это Сара, а не Сьюзен».

Праздник был назначен на ближайшую субботу в полдень. Мои родители провели два дня, готовя торты и пироги, развешивая по стенам мишени, готовя различные игры и даже установив картонные фигуры ковбоя и пастушки, чтобы дети могли вставлять в них головы и фотографироваться так же, как они это делают в парках. Бутылки с «Херши» и мятные жвачки были повсюду. Мать была настолько утомлена, что едва могла стоять на ногах.

Я торопил этот субботний полдень так же, как ты, Гарри, торопишь визит к зубному врачу. Наконец, время наступило. Все трое мы выстроились в ряд у двери, одетые с иголочки, жаждущие начать нашу светскую жизнь с новыми соседями. Мать предусмотрительно приготовила охлажденный чай с мороженым и домашнее печенье для дружески настроенных и ревностных родителей, которые захотят прийти вместе со своим обожаемым отпрыском. Мы ждали у двери час. Храбро. Оптимистично. Я помню, как мать сказала: «Никто не любит приходить первым, я слышала это в радиопередаче». И еще дважды или трижды она это повторяла. Не пришел никто.

Мои родители, пытаясь пощадить мои чувства, придумали целый список уважительных причин, начиная с неправильно поставленной на приглашениях даты и кончая весьма неправдоподобной выдумкой про массовое заболевание гриппом, который свалил с ног всех до единого.

Наконец, мы решились и сели вместе за стол — есть торт и открывать подарки, когда вдруг — о, чудо! — зазвенел дверной звонок. Мы посмотрели друг на друга в маниакальной, нервной надежде, с какою ждут отмены смертного приговора. Родители тут же вскочили и побежали к двери так быстро, что чуть не опрокинули мой стул. Я последовал за ними, предполагая самое плохое.

Два маленьких мальчика стояли на ступеньках, глядя с тем же смущением, которое испытывал и я. Один был очень толстый простак, под одной из ноздрей у него была широкая и неприятного вида бородавка. Другой был ты, Гарри. — Гарри остановился. Все, находившиеся в зале, плакали. — Оглядываясь назад, я полагаю, что это был одновременно и один из лучших, и один из худших дней в моей жизни. Я никогда не простил матери, что она настояла на этом торжестве. Но как бы то ни было, я почувствовал, что нашел жемчужину в раковине огромного разочарования, и что я не упущу свою удачу снова.

В следующий раз мог прийти только толстяк с бородавками… или никто.

Вот почему у меня никогда не было больше другого праздника по случаю дня рождения или даже юбилейной вечеринки (может быть, теперь, моя дорогая жена, ты простишь мне это). Но, с этой поры, мне уже не нужно было ждать в передней, зажав сердце в кулак. Устрой же ты мне такой праздник, если можешь, Гарри!

И если ты его устроишь, а никто не придет, все будет в порядке. Ты-то снова придешь. А если ты устроишь его, и орды моих поклонников (тайных и явных) стекутся сказать мне последнее «прощай», тогда скажи им от меня, что я им очень благодарен. Благодарен каждому, кого тронул факт моей жизни. Если придут мои пациенты, скажи им, что они помогали мне даже больше, чем смог помочь им я, и что я люблю их, скучаю по ним и искренне прошу простить меня за то, что я их оставил. Но у них все должно быть прекрасно. Они все прекрасны. Если ты хороший врач — у тебя прекрасные пациенты. А я был им. Мы удачно выбрали друг друга.

Надеюсь, что где бы я ни был, я смогу вас всех увидеть. Говорите обо мне наравне с другими в ваших смешных историях и воспоминаниях. Я очень хочу веселиться вместе с вами.

Вспомни время, Гарри, когда все мы жили в том здании на Западной Восьмидесятой улице, наша дверь соседствовала с квартирой двух пьяниц. Они никогда не запирали ее, и Артуро каждый день забегал к ним, когда они уходили из дома, прыгал на стул и запускал пушистую лапу в еду, стоящую на столе.

О Боже! Как я скучаю по всем нашим шуткам и розыгрышам! Знайте, как сильно я вас всех люблю. И как много радости вы мне доставляли. Веселитесь, Гарри. Устройте какую-нибудь шутку».

Гарри наклонил голову. Никто не произнес ни слова.

Гарри аккуратно сложил листки и положил их в карман.

Новое чувство начало расти внутри него. Оно медленно разрасталось в этой многолюдной тишине. Пульсирующая тревога. Искра, из которой разгорается пламя… Беспокойная, энергичная вспышка. Она росла, превращаясь внутри него в пламя. Пенящееся, дымящееся, шумное пламя! Испепеляющий порыв рвался из его сердца наружу, бешено мчался, доводя его кровь до кипения.

На столе перед Гарри стоял поднос, заставленный бутылками с шампанским и бокалами с пивом. Гарри наклонился, схватил кружку пенистого имбирного пива и, крепко зажав ее в руке, высоко поднял над головой.

Он громко закричал, выплескивая весь пыл, страсть, раздражение и отчаяние, накопившиеся в нем.

— Дерьмовая смерть! — кричал Гарри. — Отправляйся в ад!

Люди стали поднимать головы, потом как по команде вскочили на ноги. Они стали запрыгивать на столы и стулья, высоко поднимая бутылки и кружки. Картина напоминала английскую пивную. Один за другим присоединялись к Гарри их голоса. Песня жизни набирала силу.

— Дерьмовая смерть! Дерьмовая смерть!

Старые и молодые были в едином порыве! Весь страх и гнев, растерянность и пассивность, ложное смирение и претензии, отречение… — все, чем большинство из них прикрывалось, как скауты в грозу, все это взбунтовалось и вышло теперь наружу.

— Отравляйся в ад! Отправляйся в ад! — скандировала толпа.

Гарри спрыгнул со стула. Джереми, заражаясь его настроением, вставил кассету в магнитофон и включил его на полную мощность.

— Потрясно! Сегодня погуляем!

В людей вселился бес.

Дети кружились, не попадая в ритм. Макс Стайлс подбросил вверх свою шляпу, потом — итальянский шелковый галстук и рубашку, сгреб в объятия Эсмеральду Куччи, и, похлопывая ее по спине, стал неистово крутить ее в танце. Каждый начал двигаться — танцевать, покачиваться, пытаясь дать волю своим чувствам.

Одно-единственное слово правды, прозвучавшее в этой забегаловке, раскрыло, раскрепостило людей.

Они двигались, закрыв глаза, приоткрыв губы, смачивая горло шампанским. Пот выступил на их коже, миловидных лицах. Кто-то еще продолжал выкрикивать, повторяя слова: «Дерьмовая смерть!» Оставленность. Они переживали свою оставленность. Версия нью-йоркских философов о воскресении.

Оуэн, Джереми и Луи, самые младшие, столь далекие от конца жизни, чтобы понять силу реакции взрослых, неистовство их освобождения, спокойно стояли у стойки, тщательно выполняя обязанности, которые возложила на них Мэтч. Они и забавлялись, и смущались. Никто из них никогда не был раньше на похоронах, а тем более на поминках. Мэтч незаметно следила за ними.

— Эй, ребята, — сказала она наконец, наблюдая их смущение. — Спокойно. Разве вам еще не известно, что взрослые — еще больше с придурью, чем дети. Дайте им побеситься. Им это нужно. Они действительно выдохлись, вот и все.

Они молча покивали головами. Это объяснение они могли принять. Оуэн стал пробираться к матери, которая, сгорбившись, сидела в дальнем углу с потерянным видом. Она увидела его и улыбнулась, протягивая к нему руки.

— На колени. Садись ко мне на колени.

Оуэн покраснел.

— Мама! Я же раздавлю тебя. Я для этого чересчур большой, — сказал он.

— Ты никогда не будешь чересчур большим для меня. Я готова усаживать тебя к себе на колени и тогда, когда тебе будет восемнадцать. Она дотянулась до него, обняла за шею и склонила его голову на свое плечо.

— Малыш мой, — сказала она.

Они сидели так, осторожно покачиваясь. Она знала, что он плачет, но она оставалась спокойной. Мягко похлопывала его по спине, ограждая его и себя от танцующих.

— Убирайся в ад! — кричал Аарон Феррис, двигаясь от Фритци к Гарри, как зеркало образов прошлого и настоящего, олицетворяя их вызов будущему.

А вечеринка все продолжалась. Наконец Глен Андерсон, владелец «Сода Шек», надел фартук и начал приводить зал в порядок, готовясь к утреннему открытию.

Праздник кончился. Кончилось лето. Кончался сезон.

Люди выплеснули свой экстаз в ночь, выйдя на Мейн-Стрит, напевая и покачиваясь. Никто не хотел, чтобы это торжество вдруг закончилось. Одни отправились догуливать на пляж. Другие пошли домой — любить друг друга. Некоторые просто сидели и разговаривали, строя планы на осень. Снова конец повернул к началу.

Харты и Джеймсоны ушли рано и неожиданно для самих себя поехали назад в гигантский пустой летний дом, теперь заброшенный, ожидающий, пока японский бог коммерции объявит о покупке. Они бродили по дому не торопясь, широко раскрыв глаза, шагали по просторным, пустым комнатам. Так много воспоминаний связано с этим домом! Потом они прекратили слоняться по комнатам и сели в кружок в центре гигантской гостиной из стекла и металла, и начали вспоминать юбилей Биг Бена.

Луи встал и подбежал к окну, глядя на усыпанное звездами небо.

— Смотрите, — сказал он торжественно. Его черный мизинец указывал вверх, — Там доктор Джи.

Все встали и стали смотреть туда, куда он показывал. Метеор, а может быть, далекий реактивный самолет летел, оставляя яркую линию на небе. Но они приняли объяснение Луи.

На следующий день Гарри, которого трудно было застать в офисе с середины июля, решил вернуться на работу. Это случилось в тот момент, когда он осознал неотвратимость реальности. Донни ушел, а жизнь продолжается.

Мэтч собирала чемоданы. Японский миллиардер наконец выписал чек, всю сумму сразу, за дом Коуэнов, а на половине Дженни и Донни вещи еще не были собраны. Джой неделю назад уехал с побережья, и она размышляла, что теперь должна делать она. Следовать за ним или не следовать, вот в чем вопрос.

Зазвонил телефон. Она поторопилась взять трубку, думая, что это, может быть, Дженни, которая собирается приехать помочь ей.

— Да, Дженни.

Пауза. Было слышно, как кто-то дышит на том конце провода.

— О, по-жа-луйста, не надо странностей сегодня.

— Мэтч?

— Рикки?

— Да. Слушай. Я хочу поговорить с тобой. Мы можем встретиться?

Мэтч обвила телефонный провод вокруг запястья, как всегда делала, когда нервничала.

— Ну, сейчас это сложно. Это насчет автомобиля? Мне казалось, я все подписала.

— Нет, нет. Совсем нет. Я только хочу немного поговорить с тобой кое о чем. Это важно, но займет всего несколько минут.

— Ладно. Тогда приезжай сюда. Ты помнишь дорогу?

— Да. Через десять минут тебя устроит?

— Договорились, подъезжай сзади, я встречу тебя у бокового входа, который ведет на пляж.

Когда она подошла, он был уже там. Ждал у ограды, чтобы она позволила ему войти. Они постояли немного, глядя друг на друга. Кажется, они не виделись почти месяц. Ей показалось, что у него усталый вид.

— Заходи. Пойдем, посидим на берегу.

Он пошел за ней. Ей нравилось, что он идет за ней. Обычно их отношения строились по-другому. Она всегда была из породы ведомых. Она плюхнулась на песок и поджала под себя ноги. Рикки тоже сел. Солнце било в глаза. Она вытащила темные очки и надела их. Это дало ей ощущение безопасности.

— Ну и что за срочность? — Ногтем она принялась чертить круги на песке.

Рикки вынул свои очки и тоже надел их. Теперь оба были во всеоружии.

— Я все еще не знаю, с чего начать. Постарайся сохранять спокойствие. Дай мне шанс. Не прерывай меня колкими своими комментариями, хорошо?

— Кто, я? — усмехнулась она.

— Да, ты. Итак, первое. Катарина уехала. Я отправил ее к родителям. Мы поговорили, и она… да, она улетела. Просто отправилась ко всем чертям. Для такой, как она, это было действительно тяжело. Она заставила тебя выглядеть как Мисс Головная Боль.

— Эй, Боско! Уговор так уговор. Если я сижу здесь, закрыв рот, так не надо дешевых уколов, ладно?

Он улыбнулся.

— Хорошо, прости. В общем, я сказал ей, что, наверное, совершил ошибку. Может быть, я вовсе и не чувствовал к ней никакой любви. Она была мне небезразлична, конечно. Я, она… в общем, она была как бы моей фантазией. Но, в сущности, я ее не любил.

Помнишь, когда Френки Кэрш растерялся и чуть не убил Фритци Феррис? Так вот, он тогда пришел ко мне. Я хочу, чтобы ты знала это. Как бы там ни было. Так, как он, должен был поступить я.

Она дала мне повод. Понимаешь, она кое-что сделала, и стало ясно, что она меня не любит и я ее не люблю. Мне просто нравилось добиваться ее, как какой-нибудь картины, или автомобиля, или дерьмового Байфронтского клуба.

Все перепуталось. Стало хуже. Она не была… не была мне другом. И вот то, что я попытался сказать тебе здесь, я сказал ей тогда. Я сказал ей, что дела у нас с ней не сладятся. Я не могу на ней жениться. Не могу, потому что она не такая, как я. Совсем не такая. Правда, я не думаю, что с ней подобное случалось прежде. Она сначала потеряла Джоя из-за тебя, а потом потеряла меня, и тоже из-за тебя.

Мэтч сняла очки.

— Что ты сказал?

Рикки наклонился и как-то вкрадчиво, будто боясь, что она убежит от него, произнес:

— Я сказал ей, что ты мой единственный настоящий друг. Что я хочу тебя вернуть. Я сказал ей, что люблю тебя.

Он правильно опасался ее реакции. Мэтч вскочила и побежала вдоль берега. На бегу она плакала и кричала. Что с ней произошло в эти минуты! Двадцать пять лет ни одной слезинки — и вдруг.

Как будто все лето она была фабрикой по производству соли.

Он поймал ее, обвил руками, они оба повалились на песок и катались по нему. То один, то другой оказывался сверху.

— Убирайся подальше! Навсегда убирайся к черту, Боско!

Он отпустил ее.

Она встала, стряхивая песок, влажный и скользкий. Она еще плакала.

— Прости. Я знаю, что очень обидел тебя. Я вел себя как абсолютный осел. Но ведь ты тоже обидела меня. Я имею в виду сцену на кухне: это было несколько чересчур. Так что мы квиты. Мы можем уехать отсюда. Мы можем пожениться и начать нормальную семейную жизнь.

Она посмотрела на него. Потом подняла руку и сняла с него очки, желая посмотреть в глаза. До сих пор она и не собиралась их изучать.

— Знаешь, я бродила вокруг, когда Джой уехал, пытаясь принять решение. Он хотел, чтобы я тоже уехала отсюда. Ну, чтобы все здесь оставила. Свою работу. Всех своих клиентов. А ведь сам он не развелся. И я думаю, развод не был бы легким, даже когда она еще не знала, что ты собираешься отобрать у нее козырный шанс. Представляю, как обстоят дела теперь.

Ей и в голову не приходило, что Джой может хотеть меня. Вообще-то я и в самом деле не сочеталась с этим кругом. Я не хотела уезжать, пока доктор Джеймсон не умер, и поэтому сделала вид, что они нуждаются во мне здесь. Теперь догадываюсь, что на самом деле я испугалась. Я никогда так сильно не рисковала за всю свою убогую жизнь. Ты был первым серьезным рискованным шагом, который я сделала, и это не слишком хорошо обернулось. Но теперь я знаю, почему я не могла решиться. Я ждала знака.

Мэтч наклонилась и прикоснулась к его щеке.

— Так вот, Боско. Я прошу прощения, но я уезжаю в Лос-Анджелес. Может быть, я вовсе затраханная чудачка, но я так решила. Ты мне помог. Помог, когда попросил меня выйти за тебя замуж. Мечта стала явью. Прекрасно, что ты чему-то научился и понял, что я любила тебя. Только теперь у нас с тобой ничего не выйдет.

Понимаешь, я подумала, что не такой уж я кусок дерьма. Я научилась кое-чему действительно важному за это лето. Я имею ценность такая, какая я есть. Действительно прекрасные люди стали моими друзьями. Именно моими. Джой влюбился в меня такую. Просто почти мисс Совершенство. Я бы никогда не стала той, которую ты открыл с первого раза. А когда Джой смотрит на меня, в его глазах сияние, как будто я для него находка. Необработанный бриллиант или что-то в этом роде. Я не могу это описать. Но он чувствует меня совершенно по-особому. У меня никогда этого не было с тобой. Я всегда шла позади. Я знаю. Так что вот так. Спасибо, Рикки. Но уже поздно, слишком поздно. Я действительно прошу прощения.

Она умолкла и пошла назад по пляжу. Сердце ее стучало, она прижала его рукой и стала поглаживать, успокаивая сама себя. Ей с трудом верилось в то, что она сама только что сделала. Она не поворачивалась, а он не пошел за ней, но она чувствовала спиной его взгляд, следящий за тем, как она идет, и она знала: она никогда не забудет этого мгновения, даже если ей суждено жить вечно.

ЭПИЛОГ

«Максимальная сумма выплачивается в следующих случаях: потеря жизни, обеих рук или обеих ног, одной руки или одной ноги, потеря зрения в обоих глазах, речи и слуха или потеря зрения в одном глазу, одной руки или ноги. Половина максимальной суммы: потеря руки или ноги, зрения в одном глазу, утрата речи и слуха. Четверть максимальной суммы: потеря большого и указательного пальцев».

Дженни положила страховой полис на стол и закрыла лицо руками. Замечательно. Вот чем все они кончат. Грудой безумных бумаг, связывающих части вашего тела с адвокатами и страховыми агентствами. На углу формуляра она написала: «А что, если потеря составит большой палец, половину указательного, два пальца ног и зрение в левом глазу? Это, вероятно, все запутает?»

Теперь действительно все кончено. Лето, болезни, отпускная расхлябанность. Школа начинается на следующей неделе, и они возвращаются домой. Дом. Как это смешно звучит. Ее мать и Луи остаются в другом, снятом ими доме, а отец и Кловис отправились в какое-то турне по Европе. Нечто вроде предварительного медового месяца. В общем, она их не осуждала. Или должна была осудить?

Мэтч уехала в Калифорнию, Аарон — в Вашингтон сдавать экзамены, а они с Джиной остались закрыть дом и привести, наконец, все в порядок. Она была счастлива. Она знала это. Ведь так много женщин прошли через то, что пережила она, и оставили позади себя жизненные обломки. Она за это должна быть благодарна судьбе. Она вздохнула. Артуро ходил вокруг и поводил своими печальными усталыми глазами.

Дом был уже продан. Она увезла сына обратно в город, чтобы он начал привыкать к ее образу жизни. Приятно звучит все это, Дженни Джеймсон.

Она обхватила себя руками. Она боялась. Донни был для нее такой утратой, что периодически она ощущала острую боль. Как спазм или ревматизм — что-то в этом роде.

Она никогда не умела вести себя с мужчинами. Донни был единственный, кого она когда-либо знала и кто не пугал ее до полусмерти. Она даже представить не могла, что какой-то другой мужчина после его смерти когда-нибудь войдет в ее жизнь. Она позвонила своему психоаналитику после смерти Донни и все рассказала ему. Он вежливо спросил ее, как она себя чувствует.

— Словно я карабкаюсь по стене Эмпайр Стейт Билдинг, а за спиной у меня Кинг-Конг, — ответила она.

— Что ж, у крохи-скалолазки крепкие нервы.

Посмотрим! Этим летом она открыла в себе такое, о чем прежде не подозревала — теплое, сильное чувство наполненности. Вместе с ним пришли умудренность и гибкость. И уже не было так страшно.

Это новое чувство, она знала, ей оставил в дар Донни. А раз так, она его не утратит. Он пребудет с нею всегда.

Content

Глория Нейджи
Дом в Хамптоне

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ЭПИЛОГ