Вирджиния Нильсен

Пылкая дикарка

Часть вторая

Пролог

Юг Соединенных Штатов, Луизиана, 1838 г.

Молодой красавец-плантатор, обеспокоенный набегами кровожадных крокодилов на свои владения, отправляется на розыски охотника, способного укротить эту страшную напасть.

Поиски заводят его далеко от родного дома в забытое Богом глухое местечко, окруженное со всех сторон болотами и дремучими зарослями.

Здесь, под заливистый хохот чаек, под шелест камышей и плеск волн его поджидает встреча с прелестной девушкой Клео, гордой дочерью французского пирата и принцессы индейского племени, перед красотой и непосредственностью которой он не может устоять.

Встреча эта меняет его жизнь, заставляя забыть о благополучном существовании порядочного семьянина и прелестях домашнего очага.

Иван увозит Клео с собой в город.

Пламенная страсть овладевает молодыми людьми и вскоре становится очевидным, что красавица Клео ждет ребенка.

Гордая и независимая девушка мучительно тяжело переживает свое унизительно двусмысленное положение любовницы женатого человека, но сословные и расовые предрассудки не позволяют Ивану открыто заявить о захватившей все его мысли страсти, которая, по тогдашним понятиям, считалась оскорблением нравственности.

Забота о будущем ребенка, рождение которого ставило под угрозу его положение в обществе, заставляет Ивана решиться на отчаянный шаг — он тайно забирает малютку Орелию у матери, чтобы позаботиться о ее обеспеченном будущем, передав на воспитание в "благопристойную" семью.

Отчаяние Клео беспредельно. Она бросается на поиски дочери, но тщетно… Однако ей становится ясно, что к постигшему ее несчастью приложил руку коварный любовник.

Оскорбленная и растоптанная, она покидает опустевшее любовное гнездышко, пылая яростью и решив отомстить.

Последняя встреча Клео и Ивана заканчивается трагически.

…А в это время совсем неподалеку за высокими монастырскими стенами растет и расцветает под жарким солнцем плод страстной любви красавца-плантатора и пылкой дикарки…

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Орелия

1

Новый Орлеан, 1856 год

В монастыре Святой Урсулы наступило время игр для сирот. Орелия, которая в свои семнадцать лет оказалась здесь самой старшей, наблюдала за играми младших воспитанниц на лужайке сразу за домом, в котором они жили.

День выдался теплый и приятный, в тягучем плотном воздухе чувствовался тонкий запах жасмина и цветов липы. Лужайку, на которой они играли, окружали рощицы деревьев ореха-пекана и цветущие кусты, а также несколько пальм, силуэты которых отчетливо выделялись на фоне бело-голубого неба.

В сотне ярдах отсюда виднелся берег реки, а над дамбой Орелия видела торчащие мачты кораблей, хотя сами они были скрыты от ее взгляда. До нее доносились звуки судового колокола, печальные гудки и песнопения разгружавших суда грузчиков. Она слышала их между детскими пронзительными воплями, но все эти звуки приглушались земляной дамбой и монастырскими стенами, а их звонкие полутона вызывали у нее таинственно ностальгическое настроение — ей хотелось так увидеть то, чего она еще никогда не видела.

Неужели ей судьбой было предназначено постоянно лишь на расстоянии слышать эти звуки интригующей ее бурной жизни большого города и никогда самой не познать его влекущих к себе тайн? А, когда же, когда начнет она жить в реальном, а не придуманном мире? Когда она сможет отправиться на поиски того, что будоражило ее мысли и днем и ночью, когда она добьется признания своего рождения со стороны ее настоящей семьи?

Она всегда знала, что по существу никакой сиротой не была, не как вот эти играющие детишки, чьи родители стали жертвами либо желтой лихорадки, либо другой болезни, или катастрофы типа кораблекрушения или пожара. Тайну о своей семье она узнала так рано, что даже не понимала, как все это произошло. И хотя она об этом никому ничего не говорила, она постоянно держала ухо востро, пытаясь найти подтверждающие это свидетельства, и, кажется, у нее появились достаточно убедительные на сей счет доказательства.

Неподалеку две монашенки в черных сутанах работали на огороде, поглядывая время от времени на Орелию, чтобы лишний раз убедиться, как она справляется с порученной ей опекой.

— Какая она милая! — прошептала одна из них. — Боюсь, как бы красота не испортила ей душу. На прошлой неделе я застала здесь одного молодого человека. Он сидел на плечах приятеля и через монастырскую стену наблюдал за тем, как она играла с малышами в мяч.

— У Орелии сильная душа, — уверенно сказала вторая, та, которая была постарше. Она выпрямилась, потирая ноющую поясницу, и ее подруга сделала то же самое. Растирая затекшие мышцы, они смотрели на бегавших по кругу детей.

Выйдя из главного здания, молодая монашенка направилась к группе. Она шла так быстро по траве, что ее длинная юбка, казалось, плыла по ней.

— Орелия, дорогая, — позвала она, — тебя требует к себе мать-настоятельница. Я посмотрю за малышами.

— Слушаюсь, сестра.

Две монашенки на огороде, переглянувшись, вновь приступили к работе.

Орелия летела, как на крыльях, через двор к главному входу. Ее и прежде вызывала к себе настоятельница, и каждый раз такой вызов был связан с приездом ее таинственного друга, месье Кроули, который привозил ей подарки и одаривал деньгами сестер.

Из-за его забот она пользовалась большими привилегиями, чем другие сироты. Но она по-прежнему была вынуждена жить в сиротском доме и, за исключением кое-каких классов, никогда не бывала в компании дочерей состоятельных плантаторов, которые обычно направляли их на воспитание в монастырь на всю зиму.

Одна или даже две из них подружились с ней, но большую часть времени Орелия оставалась за пределами круга тех молодых девушек-пансионерок, которым разрешалось проводить рождественские праздники дома, а летние каникулы в имениях своих родителей. Подслушивая их разговоры о рождественских балах, о летних выездах на охоту, о пикниках, в которых они принимали участие дома, она старалась создать для себя тот образ имения с плантациями, которого была лишена. "Когда-нибудь, — поклялась она, — она отыщет свою мать и заставит признать ее своим ребенком!"

Перед задним входом Орелия, остановившись, сорвала желтый цветочек — это будет подарок для нее. Здание монастыря, с его террасами и колоннами, было значительно красивее и импозантнее сиротского дома. В нем располагались не только контора матери-настоятельницы, столовые и классные комнаты, но также кельи для монашек и спальни для обычных учащихся. Орелия неторопливо шла по холлу, в котором почти не было никакой мебели, если не считать нескольких портретов святых на стенах, и постучала в дверь кабинета.

— Входи, Орелия, — ответил ей кто-то тихим голосом.

Открыв дверь, она порывисто огляделась. В комнате никого, кроме настоятельницы, не было. Она сидела за своим письменным столом с озабоченным видом.

Протянув руку, настоятельница сказала:

— Подойди поближе, Орелия, сядь возле меня. Должна сообщить тебе неприятную новость.

Испытываемое Орелией разочарование сменилось тревожным ожиданием, отчего у нее бешено заколотилось сердце, а в горле появился мешающий ей дышать комок.

— Это касается месье Кроули, достопочтенная матушка?

— Да. — Неожиданно взяв похолодевшие руки Орелии в свои, она мягко усадила ее на табурет у своих ног. — Теперь он не будет наносить тебе визиты. Его призвал к себе наш Господь.

Орелия смяла желтый цветок в руке, но ничего не сказала. Слова застряли у нее в горле.

— Наш добрый друг погиб в результате несчастного случая на охоте, а его лошадь к тому же упала на него. Мы будем так оплакивать его. Он был очень добрый, щедрый человек, и не только к тебе, но и ко всему нашему ордену. Сегодня вечером мы помолимся за него в храме.

Орелия вдруг выпалила:

— Он был моим отцом, не так ли?

На мгновение мать-настоятельницу охватило замешательство. Она вздрогнула от неожиданности. Помолчав, продолжила:

— Он сказал мне, что действует от имени твоего отца, — он платил за твое обучение и привозил тебе подарки, чтобы тем самым сделать твою жизнь здесь более похожей на пребывание в этих стенах пансионерок, а не получательницы нашего вспомоществования из милости. Теперь, это само собой разумеется, прекратится.

— В таком случае, кто же мой отец? — спросила Орелия, чувствуя, как у нее пересохло в горле. — Теперь-то вы можете мне сказать об этом?

— Месье Кроули не пожелал открыть нам его имя и привел вполне веские причины, позволяющие с уважением воспринять его отказ. — Мать-настоятельница нежно погладила Орелию по голове. — Тебе уже почти восемнадцать, не так ли? Ты уже достаточно взрослая, и теперь можно сообщить тебе то немногое, что нам известно. Тебе в скором времени предстоит сделать выбор, Орелия, — либо вступить в наш орден, либо дать нам возможность позаботиться о твоем браке.

— Бр… браке? — заикаясь, переспросила Орелия.

— Последние два года я ожидала, когда же месье Кроули что-нибудь тебе предложит. Он сказал мне, что когда он подыщет для тебя достойного супруга, ты получишь приданое, но, вероятно, никто ему не подвернулся… Мы с радостью примем новую послушницу, Орелия, если ты изберешь Христа.

Она снова помолчала. Орелия все еще никак не могла опомниться.

— Если ты попросишь нас подыскать тебе мужа, то мы сделаем все, что в наших силах, чтобы найти хорошего человека, но ты должна отдавать себе отчет в том, что он, конечно, не будет весьма состоятельным. Для таких людей семья — это главное.

Заметив, что Орелия все еще молчит и не реагирует на ее слова, мать-настоятельница продолжала:

— Вот какая сложилась ситуация. Чтобы помочь тебе принять верное решение, я сейчас расскажу тебе о том, что сказал нам месье Кроули, когда привез тебя к нам еще совсем ребенком. Это — трагическая история, но не такая уж необычная. Хочешь ли ты ее услышать сейчас или прежде пойдешь в храм помолиться?

— Прошу вас, достопочтенная Матушка, расскажите мне об этом сейчас, — прошептала Орелия.

— Хорошо. Первые свои годы ты провела с Марией и Джозефом Будэнами в скромном имении на Фол ривер, на Обманчивой реке. Ты их помнишь?

— Как во сне, — медленно ответила Орелия. — Только деревянный пол, на котором я играла. Большую собаку, которая меня пугала. Женщину, которая укачивала меня на руках.

Настоятельница кивнула:

— Ты плакала по ней, когда тебя привезли к нам. Вероятно, за тобой очень хорошо ухаживали и заботились. Месье Кроули признался мне, что ты отпрыск состоятельных семей. Но, к сожалению, незаконнорожденный отпрыск.

Орелия внимательно слушала ее, ее грудь то вздымалась, то опускалась от учащенного дыхания.

— Твоя мать была молодой светской женщиной, которая влюбилась в молодого человека, но ее родители не одобряли ее выбора. Он был аристократом, из очень состоятельной семьи, он увлекался женщинами и азартными играми и пользовался дурной репутацией развратника. Его предложение твоей матерью было отвергнуто, но когда выяснилось, что она беременна, отец высек его кнутом. Ты появилась на свет тайно, и твою мать убедили передать тебя на воспитание чете Марии и Джозефу Будэнам, скромной кайюнской семье.

Значит, Будэн не была ее фамилией! Она знала это! С болью в сердце она спросила:

— А кто дал мне имя Орелия?

— Не знаю, что тебе ответить на это, дитя мое. Если верить месье Кроули, то твой отец круто изменил свой образ жизни, потеряв любимую женщину, но не мог признать тебя, не запятнав при этом репутации твоей матери. Он договорился с месье Кроули и попросил его действовать от его имени и дать тебе приличное воспитание. Он хотел, чтобы тебя забрали от Будэнов, как только ты подрастешь, и привезли к нам, чтобы ты здесь получила достойное юной леди воспитание и образование. Он пообещал, когда наступит время выходить тебе замуж, предоставить тебе богатое приданое. Увы, но он так и не сделал ни того, ни другого. Нет ни кандидата в мужья, ни приданого.

— Потому что он тоже умер? — отважилась спросить Орелия.

Мать-настоятельница задумчиво посмотрела на нее.

— Мне уже приходила в голову такая мысль, мне казалось, что месье Кроули продолжает оказывать тебе материальную поддержку по доброте своей.

Глаза у Орелии оставались сухими, но напряжение и ожидание в них не спадали.

— А кто моя мать? У вас есть разгадка этой тайны?

— Это и был тот самый секрет, — ответила настоятельница, — который месье Кроули упрямо хранил. Он говорил, что не посмеет бросить тень на репутацию этой женщины до самой смерти… и это он исполнил.

К горю Орелии примешивался медленно собирающийся, обжигавший внутри нее гнев. Мать лишила ее права на рождение, отказавшись признать этот факт. Кровь двух благородных семей смешалась у нее в жилах, и все же у нее не было ни имени матери, ни имени отца.

— Они — грешники! — резко бросила она. — Если они меня зачали, то за этим должен был последовать брак. В результате я бы получила имя своего отца.

— Об этом судить лишь Богу, — упрекнула ее мать-настоятельница.

Орелия замолчала, но продолжала свои горькие размышления: ей должны были предоставить положенное ей место в семье отца или матери. Вместо этого она была передана в руки приемным родителям и была вынуждена расти как сирота, принимая благотворительные подачки.

Ее бросили как надоевшего котенка! Разве можно такое простить?

И вот теперь умер и месье Кроули, который был так добр к ней, не оставив ей обещанного приданого, деньги, которые так много значили в ее будущей жизни, так как от этого зависело, какого человека она выберет себе в супруги. Так был он ее отцом или нет? Может, такая надежда не покидала ее, потому что он был ее единственным другом за пределами монастыря. Ее единственным другом. И вот теперь и он ушел.

— Можно я пойду в храм, достопочтенная Матушка?

— Да, ступай, Орелия. Молись за его душу.

За несколько миль от монастыря Клео прочитала сообщение о смерти Ивана Кроули в "Таймс-Пикайюн", которую в полдень ей принесла Эстер вместе с утренним кофе с молоком. Она сидела на своей кровати под шелковым балдахином, опершись спиной о подушки.

"В редакции стало известно о трагической смерти в результате несчастного случая на своей плантации в приходе Террбон месье Ивана Кроули, плантатора, занимавшегося выращиванием сахарного тростника, финансиста и мецената…"

Ее душа полна была неизбывной печали, глаза затуманились от набежавших слез. Она не разговаривала с Иваном Кроули шестнадцать лет, хотя однажды видела его на почтительном расстоянии во время одного из светских зимних сезонов. Она сразу узнала его шелковисто-желтые, словно кукуруза, волосы, а он, остановившись, снял шляпу. Потом она долго провожала взглядом его, рыжеволосую жену-англичанку и дочь.

Иван был ее первым любовником, и воспоминания о волшебном очаровании тех далеких месяцев прочно засели у нее в мозгу. Она уже никогда не отдавалась с такой страстностью, с таким самозабвением. Он научил ее любить, но и научил не доверять людям.

Она не сняла запрет на его появление в казино после того, как унаследовала это заведение от Лиззи Хиня. Клео так и не могла простить его за то, что он с ней сделал. И какая ирония судьбы — она сама принесла высочайшую жертву, ту самую, которую он требовал от нее. Хотя она и нашла Орелию, но никогда не показывалась перед дочерью. Может, из-за этого все эти годы любовь к Ивану, словно привидение, постоянно преследовала ее, несмотря даже на глубокую любовь к Ли Хиню и дружбу с ним, уход из жизни которого она до сих пор горько оплакивала.

"Если она останется с тобой, то неизбежно вырастет в среде полусвета". Клео с болью подошла к восприятию этой истины и постоянно сохраняла дистанцию с тех пор, когда узнала, что ее дочь воспитывается в монастыре. Она поступила так, чтобы защитить Орелию. Но что теперь произойдет с ее дорогим ребенком после того, как умер Иван? Станет ли Орелия ее ненавидеть, если узнает правду?

Кто-то постучал в дверь. Эстер посмотрела на Клео. Она кивнув сказала:

— Не уходи!

Это был Мишель. Он вошел при полном параде, внося чисто мужскую молодую жизненную силу в спокойную женскую атмосферу ее спальни. Наклонившись над кроватью, он поцеловал ее.

— Доброе утро, дорогая.

Бросив взгляд на газету у нее в руках, он потом посмотрел на нее.

— Оплакиваешь месье Кроули?

— Ради чего мне его оплакивать? — непринужденно ответила Клео. — Но все равно, какое несчастье!

— Да, это так, — согласился он.

Сев на кровать, он своими черными глазами изучал ее дезабилье с видом собственника. Клео так до конца и не понимала, как все это случилось, как после двухлетнего вдовства после кончины ее покровителя, которого унесла в то страшное лето 1853 года желтая лихорадка, она взяла в любовники Мишеля Жардэна.

Пользуясь дурной славой в Новом Орлеане как сожительница Ли Хиня и наследница его империи азартных игр, она наверняка дала от ворот поворот не менее дюжины мужчин, которые хотели заменить ей Хиня и разделить с ней его богатство. Мишель был в два раза моложе Хиня, ему было двадцать восемь, он был на семь лет моложе ее, и его молодость умело отвечала на остатки ее страстности и неудовлетворенности после стольких прожитых лет с хитроумным, спокойным Ли Хинем. Пребывая в одиночестве, отважно встретив свои зрелые годы, несмотря на то, что за ее красоту по-прежнему повсюду поднимали бокалы, она отдалась Мишелю.

Теперь она сомневалась в том, правильно ли она поступила. До нее все чаще доходила информация от ее служащих о его увлечении азартными играми. Эстер предостерегла ее, сообщив, что Мишель надеялся на то, что она выплатит его долги. Будучи ее самым близким помощником в этом бизнесе, он вообще не имел права принимать участие в азартных играх.

Отложив в сторону газету, она принялась изучать его красивую физиономию.

— Ты был знаком с месье Кроули? — спросила она.

— Да. Он был очень богатым человеком, а я в то время подавал большие надежды. Он рассчитывал на меня в качестве возможного кандидата на брак с его дочерью во время светского сезона прошлой зимой. — Он пожал плечами. — Если у креола нет наследства, то он вынужден жениться на деньгах. Только так люди моего класса могут составить себе состояние.

Она знала, что он проверяет свою власть над ней. Насмешка появилась в ее глазах.

— И ты все еще занят поисками богатой наследницы?

Он широко улыбнулся:

— Лишь подчиняясь необходимости. — Неожиданно он выпалил: — Он ведь был твоим любовником, правда?

— Иван Кроули? Ты рехнулся!

— Неужели? Почему же ты в таком случае рыдаешь? — Быстро овладевший ею гнев, учащенная пульсация вены на шее подсказали ему, что он перегнул палку. Наклонившись, он поцеловал ее в эту бьющую жилку. Она улыбнулась.

— Что тебя привело ко мне в такую рань? — спросила она.

— Я пригласил себя позавтракать с тобой, дорогая.

Ее острый инстинкт деловой женщины, раззадоренный еще больше Ли Хинем, подсказывал ей, что ему что-то от нее нужно. Скорее всего деньги.

— Я прикажу принести завтрак в кабинет, — сказала она твердым, не терпящим возражений тоном.

Этот тон всегда его раздражал. Таким тоном только отдавали приказы, и он не подобал такой женщине, как она.

— Я надеялся на более интимную обстановку, — сказал он.

— Эстер, подбери мне платье. Думаю, сегодня подойдет синее. Она сделала своей отличительной чертой, своей "маркой" тот костюм китайского фасона, который разработал для нее Ли Хинь, — другие фасоны ее не интересовали. — А теперь оставь нас, Мишель. Эстер поможет мне одеться. Я спущусь через пятнадцать минут.

Мишель, недовольно бурча, вышел из спальни. Он понял, что она догадалась о его нужде. Теперь он раздумывал над слезами Клео. Что бы это значило?

Он знал, что его любовница — "железная" женщина. Она и должна быть такой, если хотела сохранить деньги и казино, которые завещал ей Ли Хинь. Она все еще оставалась самой красивой женщиной в Новом Орлеане и, вероятно, самой хитроумной и ловкой, к тому же одной из самых богатых. Он ужасно гордился тем, что сумел завоевать ее, но его власть над ней создавала для него большие неудобства. Он постоянно искал слабые места в ее стальном панцире.

Спустившись по лестнице, он встретил там лакея и послал его на кухню, чтобы сделать повару заказ. Потом направился к двери ее кабинета. Она была закрыта.

У Мишеля все закипело внутри. Это было последней соломинкой. Теперь он точно знал, что ей стало известно о его долгах. Она знала, зачем он пришел к ней в такой ранний час.

Несмотря на одержанный триумф над Клео перед лицом множества соперников, его положение никак нельзя было назвать завидным — оно было скорее унизительным для человека, занимающего такое положение в обществе, выходца из богатой семьи. Когда он стал ее любовником, он мечтал о контроле над ее казино. Вместо этого он получил статус ее главного, ответственного служащего. Она сама осуществляла контроль за своим состоянием, а ему ничего не досталось.

Закон запрещал ему брак с ней, — а это был единственный способ заполучить контроль над ее состоянием, так как даже если она и допускала его к себе в кровать, то все же твердо удерживала бразды правления в своих руках.

Ожидая ее прихода, он обдумывал свою стратегию для предстоящего с ней столкновения. Так как она разрушила все его надежды объединить удовольствия с бизнесом, он разрабатывал свое секретное оружие. Мишель уже давно догадывался, что дочь Клео находится в монастыре Святой Урсулы, и часто размышлял над тем, кто же мог быть ее отцом.

У Клео была отличная верховая лошадь, так как она проводила уик-энды только в доме у ручья Святого Иоанна, и ей нравилось совершать утренние прогулки. Мишель по утрам часто ее сопровождал. Маршрут такой прогулки проходил по дороге вдоль набережной, куда можно было добраться до улицы Урсулы, минуя старый монастырь, ныне дворец архиепископа, и по грязной дороге вдоль бараков на набережной к новому монастырю.

По пути можно было заглянуть за монастырскую стену. Они часто видели, как, построившись по двое в ряд, сироты направлялись к главному зданию в столовую на завтрак.

Он знал, куда они шли, так как однажды Клео ему подробно рассказала, что там происходит. Он диву давался — откуда она все это знает. Клео не посещала монастырь, не ходила к мессе. Он знал, что Ли Хинь нанял для нее преподавателя, обучавшего ее английскому и грамоте.

За монастырской стеной он увидел высокую девушку с песочного цвета волосами, которой судя по всему доверили присматривать за малышами. Даже на таком почтительном расстоянии от дороги она вызывала его интерес. Было ясно, что со временем она превратится в писаную красавицу. Как и ее мать? Это, конечно, было лишь догадкой, сделанной наобум, но он не мог от нее отделаться.

Клео сошла вниз по лестнице, как всегда элегантная и самодовольная. Из глубины дома показался лакей с накрытым салфеткой подносом, перед ним катилась волна тонкого запаха крепкого горячего кофе.

— Доброе утро, Пьер, — весело поздоровалась она. Ключом она открыла дверь и первой вошла в кабинет, указывая жестом Мишелю на стул для посетителей перед ее письменным столом.

Он был непоколебимо убежден, что именно он должен сидеть на том могущественном месте за письменным столом, где сейчас восседала она, гнев окончательно затуманил его мысли. Он тотчас же взял себя в руки, но от Клео не ускользнули промелькнувшие в его глазах злобные искорки. Ей было его жаль, но она знала, что делает.

Поставив перед ней поднос, Пьер поднял два маленьких серебряных кувшинчика — в одном был черный кофе, а в другом — молоко, — и смешал их в высоких чашках. Потом он снял салфетку с тарелки, где лежали булочки, намазанные маслом, бекон и фрукты, и быстро накрыл завтрак.

— Угощайся, прошу тебя, Мишель, — ласково сказала она, когда Пьер вышел из кабинета. — Ну, что ж, я готова выслушать правду о твоих карточных долгах.

Он вспыхнул.

— Ты шпионишь за мной!

— Этому научил меня, кроме всего прочего, Ли Хинь.

— Благодарю тебя за доверие!

— Я давным-давно научилась не доверять мужчине, убеждающему меня, что любит. Но речь не о Ли. Он был скорее мне другом, а не любовником.

Поднеся ко рту чашку, она сделала несколько глотков. Мишель мрачно глядел на нее.

— Кому ты задолжал, Мишель, и сколько?

— Я должен Мариньи две тысячи долларов, а Гуэрреро — три.

— Да, ты неплохо поиграл, прямо скажем! Ты ведь знаешь, что по правилам моего заведения никто из моих служащих…

— Перестань относиться ко мне как к своему лакею! — грубо оборвал он ее. — Ты заплатишь мои долги или нет?

Она потягивала кофе, печальным взглядом оценивая его. Вот еще раз она сделала неверный выбор. Ли Хинь был самым лучшим человеком, которого она встретила на своем жизненном пути, но у нее с ним никогда не было таких отношений, как с Иваном Кроули, или тех, которые она глупейшим образом надеялась иметь с Мишелем Жардэном.

— Я заплачу твои долги, Мишель, — тихо сказала она.

Его лицо просветлело, но она вдруг добавила:

— Но с этого дня твоей ноги здесь больше не будет. — В его смущенном взгляде отразилось неверие. — Я попрошу Пьера собрать твои вещички.

Он вдруг почувствовал такой приступ гнева, что мог даже ее ударить, но быстро опомнился, так как знал, что произойдет с ним, если она позовет своих охранников. Теперь он не мог взять ее лаской, это было бесполезно. По ее холодным глазам он догадался об этом. Резко бросив салфетку на поднос, он встал.

— Будь ты проклята! — вскричал он. — Будь проклята! Иди к черту!

На следующей неделе Орелию снова вызвали к матери-настоятельнице. На сей раз, как ей сказали, к ней пришел какой-то визитер, мужчина, и ее в дом для гостей проводила одна из послушниц. Там было три комнаты. Две внутренние соединялись приспособлением, очень похожим на экран исповедальни. В стене каждой из комнат были сделаны зарешеченные отверстия размером в два квадратных дюйма. Отверстия находились почти рядом, на расстоянии шести дюймов друг от друга. Они позволяли монашкам или их доверенным лицам общаться с посетителями, которые оставались для них невидимыми.

В большом возбуждении Орелия подошла к маленькому отверстию. Несмотря на явное неодобрение со стороны присматривающей за ней монахиней, Орелия, наклонившись, прильнула к нему глазом, пытаясь рассмотреть что-нибудь за плотной решеткой, но она ничего не увидела, кроме раздвинутых улыбке губ, сверкающих белых зубов и над верхней губой полоску черных усиков.

— Добрый день, месье, — сказала она. — Меня зовут Орелия.

— Орелия Кроули? — повторил кто-то низким голосом.

"Невероятно", — подумала она.

— Вы меня знаете, то есть мое имя?

— Да, знаю. — Ответ ее вызвал в душе Мишеля ликование. Стоило ему поразмыслить о слезах Клео за завтраком, когда она прочитала сообщение о смерти Кроули, над тем интересом, который она проявляла к сиротам монастыря Святой Урсулы, все это сопоставить, и вот, Боже мой, в результате он одерживал триумф!

Орелии очень хотелось увидеть его глаза.

— Но вы не мой отец, — воскликнула она. — Вы для этого слишком молодо выглядите!

Он рассмеялся. У него был веселый бесшабашный смех.

— Я слишком молод для этого! — сказал он. — Иван Кроули был вашим отцом. Разве вы этого не знали?

Орелия глубоко вздохнула.

— Я только догадываюсь. Но кто вы? Откуда вам это известно?

— Меня зовут Мишель Жардэн. Я друг вашей семьи и пришел, чтобы выразить свои соболезнования по поводу понесенной вами тяжелой утраты и заодно посмотреть, как вы здесь живете.

— Очень мило с вашей стороны, месье. Теперь мое положение здесь изменилось. Ведь прежде месье Кроули платил за мое обучение, хотя я здесь и помещена на правах сироты.

Голос у нее был очаровательный. Он хотел посмотреть на ее лицо, но суровая старуха монахиня, проводившая его в зал для свиданий, стояла, убрав руки в рукава, за его спиной, поэтому он не осмелился посмотреть в решетку.

— Вы не сирота, мадемуазель. Я точно знаю, что Иван Кроули намеревался внести ваше имя в число своих наследников, но он умер так неожиданно, — да упокоит Господь его душу, — что мог и не успеть этого сделать. У вас нет адвоката, и при утверждении его завещания и раздела имущества вас могут и не учесть.

— Нет, у меня нет адвоката, — сказала Орелия. — Месье Кроули был моим единственным другом.

— Это не так, мадемуазель. Я хочу помочь вам.

— Почему?

— Из-за дружбы, связывавшей меня с вашим отцом.

— Месье. — Я ведь незаконнорожденная, — сказала она тихим, стыдливым голосом. — Как я могу претендовать на долю его наследства, если он даже не дал мне своего имени?

— Я могу засвидетельствовать намерения вашего отца. Я знаю вашу сестру и не думаю, что ваш отец был готов отдать ей все свое состояние, не поделив его между вами. У него достаточно денег и для вас, и для нее.

— Мою сестру? — Все вокруг нее, вместе с этой лишенной мебели комнатой, закружилось у нее перед глазами, и она в отчаянии ухватилась за обе решетки, чтобы не упасть. Сердце у нее бешено забилось. Оно билось так громко, что она даже опасалась, как бы этого не услышал ее гость за экраном.

— Разве вы ничего о ней не знали?

— Месье, вы принесли мне первые сведения о моей семье. Я ничего прежде о ней не знала.

— Мне жаль, что я вас расстроил, мадемуазель.

— Как я вам благодарна! — порывисто сказала она.

— Ваша сестра и ее мать живут в приходе Террбон, он расположен к юго-западу отсюда и до него можно добраться за два дня. Я советую вам немедленно отправиться к ним и потребовать свою долю наследства.

— У меня нет никакого желания делать это, месье. Но мать-настоятельница сообщила мне, что он обещал мне богатое приданое.

— В таком случае нужно как можно скорее заявить о своем притязании до того, как разделять собственность вашего отца.

— Но как это сделать, месье? У меня нет ни пенни.

Она вновь увидела улыбку у него на губах.

— Но потенциально вы очень богаты. А это совсем неплохо.

— Боюсь, они не окажут мне радушного приема.

— Вы сможете воспользоваться помощью друзей. Я готов выдать вам аванс для этого путешествия.

Голова у нее шла кругом.

— Месье, а вы знаете мою мать?

— Нет, мадемуазель, мне только известно, что она была знатной светской дамой.

— А мадам Кроули знает, кем она была?

— Несомненно, — ответил Мишель. — К сожалению, я не могу сопровождать вас до Террбона, но я подыщу пожилую женщину с хорошей репутацией, которая составит вам компанию в пути. А если дело будет передано в суд, я выступлю со своими показаниями.

— Идти в суд, месье? Но мне гораздо важнее наследства найти мать. Мать-настоятельница уже подыскивает мужа для меня, так как я не чувствую в себе божественного призыва и не желаю всю свою жизнь оставаться монашкой. Но до заключения брака, месье, я должна знать свою родословную.

Мишель вздохнул. Как хорошо он поступил, предприняв быстрые, энергичные действия. Он уже до этого совершил поездку в приход Террбон, где встретился с адвокатом Кроули, а его попытки разузнать, предусмотрена ли доля в завещании Ивана для его незаконнорожденной дочери, сильно встревожили Алекса Арчера. Вернувшись в монастырь, он рассказал обо всем настоятельнице и добился у нее разрешения поговорить с Орелией, имени которой он даже не знал. Его положение в новоорлеанском обществе, его открытое ухаживание за Нанетт Кроули, делали вполне достоверными его притязания на дружбу с ее отцом, хотя Нанетт ему отказала, отдав предпочтение другому.

— Вам не нужно торопиться с браком, мадемуазель Кроули, — сказал он. — Осмелюсь предположить, что у вас будет немало таких возможностей после того, как вы вступите в права владения своим наследством. Я подыщу подходящую даму, которая согласится сопровождать вас до прихода Террбон, где семья Кроули обычно проводит лето, а потом мы сможем обсудить результаты вашей поездки с матерью-настоятельницей.

— Ах, месье, — нетерпеливо воскликнула Орелия, — я согласна!

— В таком случае я займусь подготовкой и вернусь сюда через неделю. До свидания, мадемуазель.

— До свидания, месье. — Она прильнула к решетке, но он уже отошел, — она видела лишь черное одеяние приведшей его сюда монашенки.

Орелия, перекрестившись, наклонила голову. Наконец-то Пресвятая Дева отозвалась на ее молитвы! Она найдет свою настоящую семью и докажет свое право носить их фамилию.

2

Мадам Дюкло оказалась превосходной компаньонкой в пути. На людях она старалась казаться прямой, как аршин, а на лице у нее постоянно было кислое, отбивающее сразу же охоту от вступления с ней в случайную беседу выражение. Но когда они оставались одни с Орелией в салоне, она без умолку болтала по-французски и рассказывала ей кучу подмеченных у спутников смешных черт, одновременно поддразнивая Орелию, намеренно расспрашивая ее о тех мужчинах, которые хотели обмануть бдительность ее дуэньи, чтобы переброситься с молодой девушкой парой слов.

Орелия застенчиво, со скромным видом прогуливалась рядом с ней по палубе речного парохода, но вся внутри просто дрожала от охватившего ее возбуждения, и когда, отваживаясь на риск, бросала косой взгляд на своего поклонника, ее внутреннее состояние выдавал неожиданно появляющийся блеск в глазах. Это путешествие стало не только осуществлением мечты всей ее жизни — отыскать и встретиться с членами своей подлинной семьи, но после продолжительной затворнической жизни в монастыре ей казалось захватывающей авантюрой.

Она наслаждалась окружавшей ее роскошью, получала громадное удовольствие от того, как горничная помогала ей выбрать подходящие платья и уложить прическу, любовалась отполированным деревом и модными украшениями в салоне, его бархатными стульями, пробовала изысканную пищу, подаваемую пассажирам в большом выборе. Кроме всего этого, когда она выходила из салона-столовой, она с удовольствием разглядывала, как ей говорили, самый живописный в стране речной берег. Но больше всего ей нравился Мишель, в лице которого она обрела нового друга.

Мишель доставил их и горничную мадам Дюкло Жульенну в своей карете на пристань, поднялся с ними на палубу, чтобы лично проверить, какая им досталась каюта, достаточно ли комфортабельная, и даже обратился к капитану с просьбой оказывать им всяческое внимание. Он даже спустился на нижнюю палубу, чтобы осмотреть помещения, выделенные для слуг пассажиров, и убедиться в том, что Жульенне ничто не помешает наведываться к ним в каюту и прислуживать им. Мишель был просто чудо!

Оказалось, что он значительно моложе, чем она себе представляла, разговаривая с ним впервые через зарешеченное оконце, по сути дела, он всего был лет на десять старше ее. Он был красив, статен, не чужд мирским радостям и предсказал ей с большой точностью, когда, держа ее под руку, прогуливался с ней по палубе в компании мадам Дюкло, что ее красота способна вскружить голову любому мужчине.

— Все мужчины будут вас обожать. Но не стремитесь только в них влюбиться, — предупреждал он ее в шутливо-дразнящем тоне, — не давая прежде мне шанса самому сделать это. Она вспыхнула от этих слов, а он только рассмеялся. Она понимала, что он ее поддразнивает. Он вовсе не подразумевал, что влюблен в нее.

Глядя на окруженные большими тенистыми дубами лужайки перед красивыми колониальными особняками, она представляла себе сцены шумных рождественских праздников, а также летние выезды на охоту, о которых ей рассказывали подружки за рукоделием или после уроков хороших манер в монастыре. Это происходило тогда, когда они возвращались в монастырские стены после проведенных в родном доме каникул.

Орелию никогда никто не приглашал на домашнюю вечеринку. И она понимала почему. У нее, по сути дела, не было семьи, не было и денег, и, следовательно, она никого не могла порадовать ответным приглашением. Она жила в сиротском доме, а не в монастырском общежитии, и в результате не смогла сблизиться с пансионерками, хотя и среди них у нее были подружки.

— Кроме того, — сказала однажды ей юная послушница, стараясь ее утешить, — ты значительно миловиднее их, и этого они не могут тебе простить.

Но от этого боль в сердце не утихала. Но вот теперь она наконец возвращалась домой, чтобы добиться признания по праву своего рождения, что она дочь Кроули.

— Они называют свое поместье Мэнс, — объяснил ей Мишель. — У них англо-американская семья.

Она могла говорить на английском, хотя чувствовала себя гораздо увереннее при общении на французском языке. Разглядывая проплывающий мимо дом с палубы идущего вверх по реке парохода, она пыталась представить себе, — был ли он похож на особняк в Мэнсе — белоснежный, блестящий на солнце дом с чугунными перилами, соединявшими колонны. Они поддерживали свисавшую над ними крышу, бросающую плотную тень на выходящие на реку галереи. На верхней галерее она увидела несколько сидевших за столиками женщин, — крохотные, многоцветные фигурки, подносившие похожую на точку чайную чашку к неразличимому на таком расстоянии рту. Эти женщины жили в неизвестном для нее прежде мире.

Может, среди них и ее мать?

Ей предстоит это выяснить. Ее отец, конечно, не мог зачать незаконнорожденного ребенка с женщиной своего класса, чтобы его жене-англичанке не стало об этом известно! Потом предстояла малоприятная встреча с матерью. Ведь это она отказалась от нее! Она ей этого никогда не простит, но для нее было гораздо важнее заполучить имя своего отца. Нужно чтобы признали ее родословную, ее кровь, даже если ей будет постоянно мешать ее незаконное рождение. "Я не сирота. У меня есть семья. Я член семьи Кроули".

— Если мы продвигаемся на юго-запад, то делаем большой крюк, — заметила она в разговоре с мадам Дюкло. — Любой вам скажет по положению солнца, что мы путешествуем на северо-запад.

— Мы повернем на юг в Дональдсонвиле, — ответила мадам.

Они сошли с парохода в Дональдсонвиле, провели ночь в местном отеле, а на следующее утро пересели на небольшое судно, которому предстояло проделать свой маршрут по ручью Лафурш. Здесь появились у них перед глазами гораздо меньшие по размерам плантации, множество скромных на вид ферм с садами, в которых были видны отдельные домики-кухни, пасущиеся домашние животные и непременно сельский причал с привязанной к нему пирогой. Эти дома-фермы все были построены с крутой крышей, свисающей над передней галереей, на которой были видны стол, стулья, а на некоторых даже шкаф с кухонной посудой. Часто с одной стороны галереи на второй этаж либо на чердак вела внешняя лестница.

— Там, вероятно, находится спальня, — предположила мадам.

Она постоянно видела играющих либо во дворах, либо на речном берегу детишек, которые, быстро вскочив на ноги, энергично махали пассажирам руками.

Вечером на второй день путешествия они сошли со своего маленького пароходика и, проведя еще одну ночь в снятой для этой цели комнате, наняли карету, которая должна была их доставить со стоявшей на дороге, построенной прямо на болоте, пристани на ручье Лафурш, к этому "Террбону", — как назвал это место их возница. Возле ручья Террбон мадам Дюкло нашла пансион, который содержали две пожилые дамы.

Это были добрые, с увядшими лицами женщины, которые постоянно говорили о революции, произошедшей в далекой Франции, о том, как их родителям удалось бежать с родины лишь со своими драгоценностями еще до появления на свет Орелии. Почему они считали, что их рассказы заинтересуют Орелию? Ведь ее привлекало только настоящее, а не прошлое. У нее с языка были готовы сорваться столько вопросов о семье Кроули, но мадам посоветовала ей вести себя поскромнее, и она, сделав над собой усилие, сумела сдержаться.

Завтра! Завтра она увидит дом своих предков.

Мадам Дюкло договорилась о карете на следующее утро, и к десяти часам они, облачившись в траурные одежды, выехали в имение Мэнс.

— Что бы я делала без вас, дорогая мадам? — воскликнула Орелия, едва сдерживаясь, чтобы не прыгать от радости. — Сколько же я узнала от вас о том, как нужно себя вести в этом новом для меня мире.

— На самом деле? — строго спросила мадам Дюкло.

Карета ехала по берегу тихого ручья. На дорогу падали тени от магнолий с большими белыми цветами и раскидистых дубов, со свисающими с их ветвей, раскачивающимися на ветру лентами ползучих растений. Две птички — одна окрашенная в серые тона, а другая — с пунцовым опереньем, — пронеслись перед ними очень низко над дорогой и сразу же исчезли в густом кустарнике, растущем у самой поверхности чернеющей воды.

Они доехали до того отрезка ручья, где берег был очищен от кустов и до самого края берега росла густая зеленая трава под величавыми высокими дубами. От основной дороги в сторону вела другая дорожка, поуже, и кучер выехал на нее. Выглянув из окна, Орелия увидала дом в глубине сада.

Он был весь белый, словно покрыт гипсом, с большими колоннами, которые изящно поднимались с нижней галереи к краю крыши. В высоких окнах играло утреннее золотое солнце, а над крышей со слуховым окном возвышалась труба. У нее сильно забилось сердце. Наконец! Наконец!

Вот дом ее отца, вот ее родное место, ее родовое гнездо. Ей было отказано в наследстве, но оно предстало перед ее глазами в реальном свете. На глазах у нее навернулись слезы — это были слезы жалости к своему лежащему ныне в могиле отцу. Он покоился в мраморном склепе на своей земле, сообщил ей Мишель. Но это были и слезы радости.

Когда карета, сделав поворот, выехала на ведущую к дому дорожку, она увидела и другие строения — длинный ряд выкрашенных в белый цвет невольничьих хижин. Над одной из них в небо лениво поднималась струйка дыма, а там, в глубине, она заметила сахарный завод с высоким каменным дымоходом, который был выше трубы над поместьем Мэнс.

— Ну, ты готова? — спросила ее мадам Дюкло ровным голосом.

— Ах, мадам, я так волнуюсь…

— Дыши глубже, — посоветовала она.

Кучер, спустившись с козел, передал вожжи подбежавшему к ним чернокожему груму. Открыв дверцу, он сказал:

— Вы прибыли в имение, Мэнс, мадам.

— Погоди, не торопись, — приговаривала мадам Дюкло, выходя с его помощью из кареты.

Орелия, опершись на его протянутую руку, спустилась на приготовленную для них невысокую табуретку, и затем благополучно ступила на землю. Стоя возле кареты, она разглядывала этот великолепный особняк с двумя галереями и крутой крышей с тремя слуховыми окнами. Вокруг галерей были посажены магнолии, — темно-зеленые деревья с большими восковыми цветами. За заводом раскинулись поля сахарного тростника.

Она видела перед собой свой реальный, принадлежавший ей по праву, такой прекрасный мир.

Чернокожий дворецкий с полным достоинства видом открыл перед ней дверь.

— Что вам угодно, мадам? — вежливо осведомился он.

— Пожалуйста, сообщите мадам Кроули, что мадам Дюкло и мадемуазель Кроули хотят ее видеть, — объяснила дуэнья Орелии.

— Кроули? — ничего не понимая, переспросил слуга, поморгав глазами.

— Прошу вас сообщить о нашем приезде! — решительным тоном сказала мадам Дюкло.

— Слушаюсь, мадам. — Поклонившись, он ушел.

Орелия разглядывала прекрасную двойную лестницу, ведущую вдоль стен к верхней площадке, освещенную ярким светом из высоких — от пола до потолка — окон. Свет из них отражался вспышками от десятков блестящих поверхностей, — зеркала, хрустальной вазы с букетом весенних цветов, золотых подрамников висящих на стенах портретов… "Мои предки!" — подумала Орелия. Сердце у нее застучало.

На лестницу выбежала рыжеволосая молодая женщина. Она резко остановилась, заметив двоих незнакомок в холле.

— Ах! — воскликнула она. — Я не знала… — На лице у нее появилось недоуменное выражение.

— Кто вы такие?

Орелия изучала каждый дюйм ее фигуры, на которое было надето траурное платье, ее дерзкое лицо в обрамлении модных локонов, подбородок с ямочкой и голубые глаза, которые она узнала бы повсюду, — это были глаза ее отца.

Она робко проговорила:

— Меня зовут Орелия, я ваша сестра, а это мадам Дюкло — моя дуэнья.

Нанетт вздрогнула от неожиданности.

— У меня нет никакой сестры, — недоуменно моргая, ответила она. — Вероятно, вы, мадемуазель, ошиблись.

— Мне тоже казалось, что у меня нет сестры, — продолжала Орелия, — но, судя по всему, мы обе ошибались.

Миловидное лицо Нанетт напряглось.

— Вы, вероятно, слышали о смерти моего отца. Он был хорошо известен в этих краях. А вы, скорее всего, просто авантюристка!

Дворецкий, кашлянув, сказал:

— Я пошлю кого-нибудь сообщить об этом вашей матери, мадемуазель.

— Да, благодарю тебя, Радклифф.

Алекс Арчер сидел за письменным столом в своей новой, с иголочки, конторе в небольшом городке, расположенном в самом сердце Террбона, выслушивал жалобу седовласового кайюна с ручья Лафурш, который намеревался подать в суд на своего соседа за то, что его козы забрели в его огород.

— Они вытаптывают кукурузу, мнут томатные кусты, жрут все подряд, даже перец. А моя жена не может готовить без перца, понимаете?

Алекс подумал про себя, что его отца, по настоянию которого он начал работать в семейной адвокатской фирме в Новом Орлеане, приход этого истца сильно бы позабавил, но Алексу сейчас было не до шуток. Ему было сильно не по себе из-за этой вот черной полоски, которую он носил на рукаве, проявляя дань уважения к своей будущей невесте. Он намеревался уже этим летом жениться на Нанетт Кроули. Он открыл собственную адвокатскую практику здесь, в глубинке, где течет ручей Лафурш, руководствуясь при этом не только нехваткой адвокатов в приходах возле Залива, но и желанием Нанетт жить в имении отца, возле его плантаций, которые она должна была получить по наследству.

— Какое здесь прекрасное место для воспитания наших будущих детей, дорогой, — убеждала она его. — Мы в любое время можем поехать в Новый Орлеан, чтобы провести там светский сезон, как это делали мама с папой. К тому же, теперь было довольно сложно отказаться от местной практики, после того как было затрачено на это немало сил и средств. Плантатор всегда мог поручить свою работу наемному администратору, но как объяснить такую разницу Нанетт?

Теперь имение принадлежало ей, но они все равно пока не могли жениться. Вместо свадьбы состоялись похороны Ивана Кроули. Все было кончено до того, как известие об этом было получено в Беллемонте, семейном имении Алекса возле Нового Орлеана. Теперь ни его родители, ни его сестра не смогут приезжать в Террбон. Свадьба с Нанетт была отложена на целый год из-за траура.

Какой-то проклятый год!

— Вы англичанин, правда? — спросил старый фермер. — Но говорите по-французски.

— У меня мать — француженка.

— Ну, тогда все понятно. Креолка?

— Да, красивая дама-креолка, — объяснил Алекс. — Его мать, Мелодия Арчер, до сих пор, к тайному восторгу сына, считалась одной из самых ярких красавиц в Новом Орлеане.

— Значит, вы больше похожи на отца? — заметил, весь просияв, старый кайюн.

Его замечание заставило Алекса рассмеяться, несмотря на дурное настроение.

— Ну, а сейчас вы больше похожи на француза! — воскликнул старик.

— Если будете больше улыбаться, то наверняка сумеете завоевать сердце какой-нибудь красотки-кайюнки.

— Я этого не забуду, — сказала Алекс и, встав из-за стола, до конца беседы простоял. — Я займусь вашим делом, месье, и дам вам свой совет, когда вы снова приедете в город.

— Отлично! У вас внешность фехтовальщика, — сказал старый кайюн, разглядывая узкие бедра, сильные руки и широкие плечи молодого Арчера.

Алекс вновь рассмеялся.

— Я уже утратил это искусство, месье, — сказал он, провожая гостя до двери.

Оставшись один, Алекс прошел в свой кабинет, но не сел за письменный стол. Пригладив каштановые волосы, которые постоянно спадали ему на лоб, затем, заложив за затылок руки, откинув назад голову и плечи, он смачно потянулся. Ему прислали приглашение к обеду из Мэнса, и он, вспомнив об этом, решил закрыть контору, так как посетителей больше не было.

Он дошел до Пансьеон де Авиньон, где снимал меблированные комнаты у двух пожилых сестер, последних членов аристократической семьи, бежавшей когда-то из революционной Франции. От дарованного испанским правительством их титулованному предку права на владения землей (он оказался неопытным плантатором) остались лишь его двухэтажный, познавший на себе удары стихии дом с удобными галереями, отдельно стоявшая кухня, помещения для слуг, а также конюшня. Вокруг его имения разрастался город на тех клочках земли, которые постепенно продавал отец двух сестер. Их дом находился всего в двух шагах от конторы Алекса.

Алекс приехал в Террбон, который местные жители называли приходом, вместе с двумя рабами, одним грумом, который занимался его каретой и лошадьми, а также охотником, вторым его личным слугой. Еще ребенком он в насмешку назвал его Лафиттом, именем, которое носил известный пират, и оно к нему приклеилось. Он позвонил им обоим и приказал груму подготовить лошадей, а своему лакею приготовить для него ванну. Час спустя он поскакал верхом по дороге вдоль Черного ручья.

Особняк Кроули, расположенный в саду прямо посредине тучных полей сахарного тростника, обладал элементами как обычного кайюнского колониального дома, так и разработанным Монтичелло, популярным в Вирджинии особым архитектурным стилем. Его толстые, круглые колонны придавали дому величественный вид, который владельцы аккадийских домов недолюбливали. Это была прекрасная, импозантная резиденция, которая в один прекрасный день станет их с Нанетт домом. Но все его пропорции не были такими, как у аккадийского колониального дома, унаследованного его матерью, которому она по каким-то таинственным причинам позволила обветшать и разрушиться. Когда Алекс думал о "Колдовстве", сердце его размягчалось от охватившей его тоскливой любви. Он так любил эти старые руины еще с того времени, когда впервые во время своих детских вылазок верхом ездил по земле отца и никак не мог понять отказ матери позаботиться о доме и предотвратить его постепенное саморазрушение.

Даже при полном запустении "Колдовство" не могло не вызывать восхищения. Возраст не в состоянии уничтожить красоту поистине прекрасной женщины — и здесь он бессилен, не мог омертвить красоту его руин.

Передав лошадь груму, он подошел к главному входу, и перед ним дверь открыл дворецкий.

Алекс, входя в гостиную, увидел Нанетт, которая спускалась по винтовой лестнице красного дерева. Он остановился, залюбовавшись цветами ее одежды. Она носила сегодня глубокий траур, хотя по местным обычаям от нее требовался лишь полутраур. Черное платье сильнее оттеняло ее светлую кожу и светлые волосы. В этот момент из-за света из окна за ее спиной вокруг ее головы образовался золотистый нимб.

— Ах, Алекс, как я рада тебя видеть! — воскликнула она, протягивая ему руку. — Произошло нечто ужасное, и мама слегла в постель. Горничная постоянно прикладывает ей ко лбу холодные примочки.

Взяв ее за руки, он запечатлел на ее щеке целомудренный поцелуй. Они были друзьями с детства, и идея их брака была чем-то самим собой разумеющимся еще с той поры, когда они были подростками.

— Ну, что же произошло?

— Какая-то молодая женщина приехала к нам и утверждает, что она моя сестра!

— Черт возьми! — воскликнул вздрогнув Алекс. — Что ей нужно?

— Часть нашего имения, конечно! Она утверждает, что является незаконнорожденной, но мой отец воспитывал ее в монастыре Святой Урсулы и обещал ей богатое наследство.

Алекс сразу же усомнился в правдоподобности этой истории. Иван Кроули был протестантом, и это непредвиденное обстоятельство они с Нанетт должны были учитывать, решив заключить брак. Из-за протестантской веры Нанетт не поехала в монастырь Святой Урсулы. Она получила домашнее образование от английской гувернантки, которую для нее, по просьбе ее матери, нашли ее лондонские родственники.

— Все это смешно, конечно, но мама ужасно расстроилась. Она попросила меня проводить тебя к ней, как только ты объявишься.

Алекс с большим беспокойством подумал, что Нанетт, вероятно, представляет себе все связанные с законом проблемы, которые немедленно пришли ему в голову. Он только сказал, не подавая виду:

— Передай ей, пожалуйста, что я к ее услугам.

— Пошли, она ждет.

Повернувшись, она пошла вверх по лестнице. Алекс последовал за ней.

Мадам Кроули сидела в постели, опершись спиной на кучу подушек. На плечи она набросила розовато-лиловую шаль. Она была очень бледной, уставшей, казалось, что она на самом деле заболела.

— Доброе утро, мадам, — сказал Алекс и, не ожидая ответа, повернулся к ее горничной. — Принесите, пожалуйста, другую шаль для своей хозяйки. Что-нибудь поярче. Эта абсолютно ей не идет.

Элизабет, ничего не понимая, уставилась на него, но он с улыбкой объяснил:

— Из-за нее у вас пропал весь румянец на лице, мадам.

— Ах, Алекс, — вспыхнула она. — Ты ведь больше француз, чем англичанин, не так ли?

Со времени кончины своего мужа Элизабет Кроули редко говорила по-французски. Но слабая улыбка слегка изменила страдальческое выражение на лице.

— Ты сейчас выглядишь куда лучше, — воскликнула Нанетт, когда горничная набросила на нее шерстяной розовый плед. Она села на табуретку у кровати матери.

— Просто очаровательно! — согласился с ней Алекс, усаживаясь на обитый плотной материей стул.

— А теперь расскажите мне о вашей неожиданной визитерке!

Руки Элизабет с тонкими пальцами нервно теребили стеганое одеяло.

— Мне передали, что она очень молода, с изящными манерами, и что ее сопровождает, как положено, дуэнья. Поэтому я согласилась принять ее. Какая ошибка с моей стороны! Вместе с ней пришла и эта устрашающей внешности креолка, ее дуэнья, но со мной говорила только девушка.

Она долго молчала, не зная, стоит ли продолжать. Но Нанетт, не выдержав, выпалила:

— Она рассказала небылицу о моем отце и о его связи со светской молодой женщиной, которая была ее матерью!

Элизабет, подняв руку, приказала ей замолчать.

— Факт ее рождения долгое время держался в секрете и, по ее словам, ее устраивал. Она утверждает, что Иван забрал ее от приемных родителей и привез в монастырь Святой Урсулы, откуда она и приехала сюда.

— Алекс, ты только подумай, она называет себя мадемуазель Кроули! — закричала Нанетт.

— Что она хочет? Денег?

— Конечно, в этом нет никакого сомнения, — с презрением в голосе отозвалась Элизабет. — Но это еще не все. Она хочет, чтобы ее признали дочерью моего мужа.

— Какая наглость, ты можешь себе представить? — спросила Нанетт, и щеки ее покраснели.

— Ну и кто, по ее словам, была ее мать?

— Она утверждает, что мой муж, проявляя необыкновенную галантность, скрывал все время ее имя, — ответила Элизабет на грани бешенства. — Я не верю ни одному ее слову! Алекс, у тебя хранится завещание Ивана. Я в нем не видела ничего, связанного с незаконнорожденным ребенком. Может, там было тайное дополнительное распоряжение, о котором мне ничего неизвестно?

— Конечно, нет. Простите меня, мадам Кроули, но как ваш адвокат я должен вас спросить об этом. Известно ли вам о какой-либо внебрачной связи вашего супруга, которая могла привести к возникновению такой ситуации?

— Нет! Это — мошенничество! Сплошное надувательство! Она оказалась такой нещепетильной, что осмелилась спросить у меня имя своей матери! Как ты полагаешь, нужно ли поставить обо всем этом в известность власти?

— Мне не хотелось, чтобы вам стали известны все пересуды, которые может породить такое дело, мадам. Оставьте все мне. У нее есть адрес?

— Да. Они со своей дуэньей сняли меблированные комнаты в том же пансионе, в котором живешь ты. Они живут у мадемуазелей де Авиньон, где и ожидают от нас известий. Мне кажется, она рассчитывала, что ее пригласят сюда, в Мэнс!

— В таком случае ее просто найти, — заметил Алекс. Это было неудивительно. Пансион, который содержали две почтенные старушки аристократки, был единственным местом, где можно было снять комнату и получить приличный стол и почувствовать ту приятную атмосферу, которую они создавали в своем заведении.

— Прошу вас, мадам, об этом не беспокоиться. Я поговорю с ней завтра же.

Нанетт, чувствуя себя неловко, спросила:

— А нельзя ли вообще не обращать на нее внимания?

Элизабет бросила на нее быстрый взгляд.

— Думаю, что этого не стоит делать, — сказал Алекс. — Мне нужно будет заняться этим делом до утверждения завещания вашего отца судом. Очень просто проверить то, что она вам здесь рассказала у монахинь. Вы не волнуйтесь. Я проведу расследование по поводу этих притязаний.

— Может ли она оспорить имение Ивана? Как ты думаешь? — воскликнула Элизабет в ужасе.

— Так как она подняла этот вопрос перед вами, а не перед кем-нибудь другим, хотя нам пока об этом ничего неизвестно, я могу лишь заверить судью в том, что месье Кроули не оставил никакого письменного распоряжения в отношении этой девушки.

— Да она просто воровка! — тихо сказала Элизабет.

Покраснев, Нанетт резко возразила:

— Что ты, мама!

Алекс благовоспитанно промолчал.

Возвращаясь поздно вечером к себе, он размышлял о двух новых постоялицах в его пансионе. Так как он постоянно завтракал в номере, а обедал и ужинал в других местах, — довольно часто в Мэнсе — он их не видел. Вообще-то он чувствовал их присутствие, так как время от времени где-то внизу, в холле, слышал женские голоса. Один был мелодичный и молодой, а другой — глубокий, пронзительный, похожий на звук английского рожка.

Когда он подъехал к пансиону, в нем было темно, лишь внутри на фоне проникавшего в окна лунного света горел слабый огонек. Передав лошадь груму, он вошел в дом. Этот огонек оказался свечой лакея, стоявшего на верхней лестничной площадке.

— Ты до сих пор не спишь, Лафитт?

— Я слышал, как подъехала ваша лошадь, мики.

В спальне Алекс, сидя на стуле, поднял одну за другой ногу, а Лафитт помог ему снять сапоги.

— Ты видел новых постоялиц, Лафитт?

— Да, месье. — Лакей недовольно заворчал, снимая второй сапог.

— Как они выглядят?

— Две одинокие женщины. Одна из них очень молода. — Лафитт поколебавшись добавил: — Не думаю, что они родственницы, мики.

— Почему ты так считаешь?

— Может, они и связаны родственными узами, но какое-то время жили врозь. Молодая девушка постоянно твердит что-то о сестрах, словно только что приехала из монастыря.

— Понятно. Ну, как она выглядит?

Наступило молчание. Потом Лафитт намеренно сдержанно сказал:

— Думаю, что вы, мики, будете приятно поражены.

Когда Лафитт помогал ему снять верхнюю одежду и надеть тонкую ночную рубашку, Алекс размышлял над тем, что сегодня услыхал. На самом ли деле она — авантюристка? Или же отпрыск, появившийся на свет благодаря флирту Кроули? Такое нельзя исключать, хотя он знал отца Нанетт с детства, и ему ничего не было известно о его внебрачной связи. Их семьи проводили немало времени вместе во время зимних светских сезонов, когда Кроули приезжал в Новый Орлеан. Он попытался напрячь память, чтобы подобрать к этой загадке ключи, вспомнить о какой-нибудь сплетне о внебрачной связи его с молодой светской женщиной. Но, само собой разумеется, такое могло произойти и тогда, когда он еще ходил пешком под стол!

На следующее утро, когда Лафитт его брил, он более явственно услыхал доносившиеся до него из холла женские голоса, — молодой с мелодичными полутонами, и глубокий, скрипучий дуэньи. О чем они так оживленно говорили?

Присутствие молодой девушки в пансионе заставляло его чувствовать себя неловко. Он решил, что вначале отправится, как обычно, к себе в контору, а потом, вернувшись домой, предстанет перед ней в официальной роли адвоката семейства Кроули. Это, по его мнению, было мудрым решением.

В соответствии с разработанным планом он поднял висевший на двери пансиона молоток ровно в десять. Девушка, открывшая ему дверь, воскликнула:

— Мики, вы что, забыли ключ?

— Я наношу официальный визит, — объяснил Алекс. — Прошу тебя, передай мисс Кроули, что месье Арчер, адвокат, хочет встретиться с ней по делу. Я буду ждать ее в салоне.

— Слушаюсь, мики.

Алекс улыбнулся ей.

— Не можешь ли ты позаботиться, чтобы нас не тревожили, по крайней мере, в течение получаса?

— Конечно! Я просто закрою двери.

— Благодарю тебя.

В убогой, но достаточно просторной гостиной Алекс, стоя, проверял про себя ход допроса, который он разработал сегодня утром. Он намеревался предоставить ей достаточную свободу действий, после чего сообщит ей, как давно он был знаком с Иваном Кроули, и каким близким человеком он был его семье. Алекс надеялся, что от этого она придет в замешательство, а он проявит максимум осторожности, чтобы воспользоваться любой, даже самой незначительной ее оговоркой.

Дверь отворилась, и в комнату вошло видение, призрак.

Она вызывающе носила траур по Кроули, на ней было черное платье, облегающее ее прекрасную фигуру. Алекс вдруг подумал, пораженный этой пришедшей ему в голову мысли, что траур на ней был оружием, в то время как Нанетт была им побеждена, он делал ее безжизненной, бледной, неубедительной. У этой девушки лицо имело форму сердца; у нее были золотисто-коричневые волосы, странные, прекрасные зеленоватые глаза. За ней стояла пожилая женщина в черной накидке. Ее почти не было заметно из-за поразительной, обжигающей красоты молодой девушки.

Алекс постарался перебороть свое чисто физическое влечение, что было хотя и понятно, но очень некстати при таких обстоятельствах. Он мучительно пытался припомнить те вопросы, которые с таким трудом сегодня утром составил, но все же его врожденные приличные манеры взяли верх. Он, поклонившись, представился.

Чистым, музыкальным голосом девушка уверенно ответила по-французски:

— Меня зовут Орелия Кроули, а это моя дуэнья, мадам Дюкло.

— Очень приятно, мадам, очень приятно, мадемуазель, — ответил Алекс. Он предложил им сесть, а сам остался стоять. В такой позиции он чувствовал себя гораздо увереннее.

— Я адвокат, представляющий интересы мадам Кроули и ее дочери Нанетт. — Он, не скрывая своего восхищения, смотрел в глаза этой девушки. Их необычная овальная форма делала их экзотическими. Глаза как у кошки. Он вдруг почувствовал внутри легкий укол, предупреждавший его — осторожней, впереди опасность!

— Вы высказали необычное притязание на признание вас как члена семьи Кроули, — сказал он. — Располагаете ли вы какими-нибудь доказательствами такого родства?

Она глядела на него с откровенным любопытством.

— Я на самом деле ожидала, что мадам Кроули пришлет ко мне кого-то для допроса, но я не предполагала, что вы настолько молодь!

Алекс покраснел.

— Я обладаю званием бакалавра юриспруденции Гарвардского университета на случай, если вы захотите убедиться в моей компетенции.

— Ах, нет, месье. Продолжайте, прошу вас…

— Я повторяю, мадемуазель, какими доказательствами вы располагаете?

— Мой отец, Иван Кроули, платил за мое образование в монастыре Святой Урсулы.

— Каким образом?

Глаза ее чуть расширились.

— Он вносил деньги в казну Ордена.

— Насколько мне известно, месье Кроули вносил деньги в различные благотворительные учреждения как католические, так и протестантские. Сами монахини и их больница пользуются большим уважением среди новоорлеанцев.

— Время от времени он посещал меня в монастыре и привозил мне подарки.

— Мне кажется, мадемуазель, что вы не совсем ясно себе представляете природу доказательств, — сказал Алекс. — Есть ли у вас какие-нибудь письменные свидетельства? Может, письма от него?

— Нет.

— Он сам говорил вам, что он — ваш отец?

Она отрицательно покачала головой.

— Мне об этом сказал другой человек.

— Кто именно?

— Его друг. Он знал, что мой отец намеревался дать мне приданое и найти для меня мужа. Но мой отец так неожиданно умер… — Ее необычайные глаза наполнились слезами, голос задрожал, и Алекс тут же почувствовал опасное желание подойти к ней поближе и утешить. Подавив в себе порыв симпатии к этой девушке, он резко спросил:

— Как имя этого друга?

Ее полная нижняя губа упрямо оттопырилась, а в глазах промелькнуло беспокойство:

— Я скажу, когда это будет необходимо. Он готов выступить в суде со своими показаниями, если меня силой заставят туда обратиться.

Он вдруг рассерженно спросил:

— Вы никогда себе не задавали вопрос, принесет ли такое обращение в суд неприятности членам ни в чем не повинной семьи?

В глазах ее вспыхнули золотистые горячие огоньки.

— А им известно, какую боль, какой позор испытывает человек, которого отторгают от семьи?

Несмотря на оскорбительный тон ее вопроса, он не смог не восхититься стойкостью проявляемого ею духа.

— В таком случае речь идет о шантаже? Чего вы хотите? Денег?

Она гордо задрала подбородок.

— Нет, не денег, а лишь то, что они могут мне дать, месье Арчер. Я хочу, чтобы меня признала моя семья. Я хочу, чтобы они признали, что я не мадемуазель "Без имени"!

— И заодно получить часть наследства месье Кроули, — с изрядной долей цинизма сказал он. — Вы считаете, что можете появиться здесь неизвестно откуда…

— Из монастыря Святой Урсулы, месье, — тихо поправила она его.

— И получить часть наследства Кроули с помощью угрозы подать в суд на моих клиентов? Без предъявления свидетельства о рождении, или завещания, или какого-либо доказательства в письменной форме, лишь с одной угрозой призвать неизвестного свидетеля? Вы очень молоды и весьма наивны, мадемуазель. Необоснованное, безнадежное обращение в суд вызовет лишь скандал, который опозорит ваше собственное имя и оклевещет честное имя месье Кроули. Мне кажется, что вы, мадемуазель, на такое не пойдете, каким бы ни было ваше настоящее имя.

— Кроули! — закричала она, и в глазах ее начался такой пожар, который очаровал его и в то же время вызвал тревогу. — Мать-настоятельница скажет вам, что я не лгу! Это она сообщила мне, что мой отец обещал мне приданое!

Алекс был потрясен ее словами. Он бросил взгляд на дуэнью девушки:

— Это правда, мадам?

— Думаю, что да, — ответила мадам Дюкло.

Он бросил еще один острый взгляд на нее, сразу почувствовав в ней то высокомерие, которое было свойственно всем старинным креольским семьям, высокомерие, которое обычно сопровождалось язвительным презрением ко всему американскому. Она мало говорила, но ее роли в этом никак нельзя было недооценивать. Интересно знать, на какую выгоду она рассчитывает, принимая участие в заговоре, если только такой заговор будет в результате раскрыт? Он был в этом почти убежден.

Мать-настоятельница монастыря, — не больше, не меньше! Он крепко сжал челюсти.

— Можете не сомневаться, я наведу у ней справки. Всего хорошего, мадам, всего хорошего, мадемуазель.

Поклонившись, он вышел из гостиной.

Выйдя на улицу, он быстро зашагал к своей конторе. Пройдя с полквартала, он вдруг понял, что очень зол, и, удивляясь самому себе, сбавил шаг. Обычно его никогда до такой степени не возбуждали его адвокатские дела. Может, он утратил самообладание из-за того, что эта девушка выступила с угрозой в адрес Нанетт?

Потом он внезапно осознал, что за время этой беседы ни разу не подумал о Нанетт, и все же в голове у него роились видения этой ей угрожавшей девушки. Гордо вскинутая, нежная шея, роскошный водопад ее золотисто-каштанового цвета волос, теплый персиковый цвет кожи, оставшийся неизменным, несмотря на ее черное платье, милые изгибы рта, из которого вылетала эта кощунственная ложь! А какая власть заключена в этих странных глазах!

Опасность. Предупреждение о ней длилось всего какое-то мгновение. Но она на самом деле существовала, и не только для наследства Нанетт.

3

Орелия проснулась оттого, что сон быстро ускользал из ее сознания, оставив в душе печальное чувство отвержения и утраты. Она упрямо пыталась восстановить удалявшийся от нее образ, но ей удалось только вспомнить ослепительно белые импозантные колонны поместья Мэнс, и то, как ей указали на дверь возле этого впечатляющего холодно-беспристрастного входа в дом.

До нее из холла донеслись шаги, и она приподнялась на подушках, ожидая встретить Жульенну с завтраком на подносе. Но шаги затихли за ее дверью, и она вдруг услышала мужской голос.

— …И оседлай лошадь около четырех часов, Лафитт. Мне нужно съездить сегодня вечером в Мэнс.

Она узнала, чей это был голос! Набросив на себя хлопчатобумажный халат, Орелия, босая, подбежав к двери, осторожно ее приоткрыла. Через щелку она увидела двух стоявших в холле мужчин. Чернокожего лакея возле открытой двери спальни и молодого человека в прекрасном модном сюртуке коричневого цвета и отлично сшитых брюках. Не может быть… Да, на самом деле это был месье Арчер, молодой адвокат, нанесший ей вчера визит, представитель семейства Кроули.

Она тяжело вздохнула. Неужели месье Арчер снимал меблированные комнаты в этом пансионе? Ее враг, выходит, спал в номере, расположенном в холле напротив ее комнаты? Торопливо она закрыла дверь.

Она прислушивалась к его шагам, когда он легкой походкой сбегал по лестнице вниз, ее негодование только усиливалось.

Когда появилась Жульенна с завтраком на подносе, Орелия, потуже затянув халат, постучала в соседнюю дверь к мадам Дюкло.

— Можно мне с вами выпить кофе, мадам?

— Да, моя дорогая, прошу тебя.

Мадам сидела за маленьким столиком в голубом, до пят, халате.

— Доброе утро. Входи.

— Доброе утро, мадам. — Орелия села, сложив руки на коленях. Когда горничная вышла из спальни, Орелия прошептала: — Он здесь.

— Кто, дорогая?

— Месье, Арчер, адвокат. Он живет в комнате напротив моей в холле. Я видела, как он уезжает утром!

— Неужели?

— Он — наш враг. Он за нами шпионит!

— Ах, — воскликнула мадам своим низким голосом.

— Ну, а кто за ними шпионил сегодня утром?

Орелия вспыхнула. Мадам рассмеялась.

— А этот враг хорош собой, а? — с хитрым видом спросила она.

— Он, конечно, не так красив, как Мишель, — отпарировала Орелия. — К тому же Мишель на моей стороне!

— Я тебя поддразниваю, моя крошка. Ну, где еще в этом городке молодой холостяк может найти приличную комнату и получить завтрак? Скорее всего — это единственная здесь гостиница. Давай займись кофе и булочками. И не забывай, что Мишель рассчитывает на твое прилежание и скромность, как это и подобает девушке, получившей воспитание в монастыре. Сегодня мы с тобой посмотрим, что у тебя есть в гардеробе, и решим, какое траурное платье ты наденешь на воскресную мессу. Там будут все, и все непременно будут глазеть на тебя. Неужели ты предполагаешь, что слуги еще не разнесли по всему городу весть о нашем приезде?

— Вы, мадам, как всегда, правы, — смиренно ответила Орелия. Но все ее мысли сконцентрировались на этом раздражающем ее присутствии молодого адвоката в пансионе, который спал всего в каких-нибудь тридцати футах от ее собственной кровати!

В одиннадцать утра в воскресенье Алекс отправился в приходский храм Террбона. Увидев среди прихожан юную авантюристку, он вздрогнул. Он заметил ее после окончания службы. Девушка со своей дуэньей оказались впереди него в очереди, выстроившейся за благословением отца Виго. Он узнал ее по водопаду золотисто-каштановых волос, ниспадающих ей на плечи из-под кокетливой черной маленькой шляпки.

Шепотом принося извинения, Алекс проложил себе путь через плотную толпу верующих и оказался как раз вовремя на том месте, откуда подслушал часть ее беседы со священником.

— Добро пожаловать в приход Террбон, мадемуазель Кроули, — тепло поприветствовал ее святой отец. — Вы, наверное, родственница семьи Кроули в Мэнсе на Черном ручье? Они сейчас тоже носят траур, как я их понимаю!

— Я представительница католической ветви семьи, отец, — ответила ему Орелия без тени смущения.

Священник ласково ей улыбнулся.

— Да утолит Господь ваши печали, — сказал он, добавив свое благословение по-латыни.

Орелия покорно склонила перед ним голову.

Став свидетелем такой наглости с ее стороны, Алекс с трудом сумел подавить в себе взрыв смеха. Это была циничная забавляющая его реакция.

Откуда она явилась? Ему предстояло это выяснить.

Он наблюдал за ней, когда она спускалась по ступенькам паперти, такая миловидная и скромная, не игнорируя взгляды постоянных прихожан, но и не бросая им вызова. Да, ею могли гордиться ее монахини. Ее сестры в монастыре вряд ли смогли бы вести себя лучше.

Он решил съездить в Новый Орлеан, чтобы поговорить с матерью-настоятельницей о мадемуазель Орелии. Но вначале ему придется еще раз повидать Орелию и прикомандированного к ней дракона, но на сей раз он не даст выхода своим эмоциям и не уйдет, демонстрируя охвативший его гнев. Теперь он будет похитрее.

На следующее утро, когда он вновь подошел к дверям пансиона как официальный визитер, горничная двух пожилых сестер встретила его с заговорщицкой улыбкой.

— А, это вы, мики, вы снова хотите повидать мадемуазель Орелию?

— Прошу тебя передай ей, что я рассчитываю на такое удовольствие, — довольно холодно ответил он.

— Да, мики, да, да! — прощебетала девушка. Она, широко улыбаясь, ринулась вверх по лестнице.

Алекс ходил взад и вперед по прекрасному турецкому ковру в салоне, проворачивая в мозгу слова и фразы. Теперь он испытывал к ней большее уважение как к своему противнику после того, как увидел и по достоинству оценил ее поведение на людях. Она была решительно настроенной молодой особой и представляла собой угрозу для Нанетт и ее матери, угрозу, к которой нельзя было легкомысленно относиться. Он был полон решимости открыть имя ее свидетеля до отъезда из города для проверки всей этой истории.

Она вошла через дверь — какое-то видение миловидности в черном одеянии, заставив его сконцентрировать все свое внимание на ее красивом лице. Платье у нее было из простой хлопчатобумажной ткани, и оно только подчеркивало теплые тона ее рук и верхней части груди под кокеткой. Крохотные бантики из бархатных ленточек были рассыпаны по всей ее длинной юбке, а еще один бант, побольше, украшал ее скромную, без драгоценностей, шею. Мадам Дюкло, кивнув ему, с суровым видом устроилась на стуле.

В глазах Орелии он увидел зеленые огоньки.

— Добрый день, месье Арчер, — сказала она, всем своим видом давая ему понять, что в восторге от его визита, хотя и попыталась скрыть блеск своих глаз.

Алекс тут же ответил на ее чуть заметный вызов, почувствовав при этом, как у него участился пульс.

— Добрый день, мадемуазель.

— У вас есть еще вопросы ко мне? — мягко спросила она.

— Да, несколько. — Он не сумел преодолеть саркастический тон в голосе. — Вы посетили мессу в воскресенье утром?

— Да, вполне естественно.

— Мне ненароком удалось подслушать вашу выдумку по поводу католической ветви семьи Кроули. Вероятно, вы придумали это под влиянием минутного вдохновения, так как мне доподлинно известно, что никакой католической ветви не существует.

— Откуда вам это известно? — спросила она с явным интересом.

Алекс чувствовал, как краснеют его щеки.

— Я ведь старый друг этой семьи. Фактически являясь суженым мадемуазель Нанетт Кроули… — Он не знал, для чего он по собственной инициативе сообщил ей информацию личного характера. Скорее всего он прибегнул к этому ради самозащиты от соблазна из-за ее красоты. Он сразу же рассердился на себя за это.

Наступило короткое молчание.

— В самом деле? В таком случае вы должны были знать моего отца! — Она продолжала разглядывать его с нескрываемым интересом. Казалось, что ее распирает множество к нему вопросов.

Снова он ее недооценил. Его откровения не сломили ее хладнокровия.

— Отлично! Мне известно, что он был пресвитерианцем, который предпочел дать своей дочери домашнее образование, а не посылать ее в монастырь.

— Может, он сделал это потому, — сказала задумчиво Орелия, — что в это время там находилась я?

Алекс удивленно уставился на нее. Она широко улыбнулась.

— Я, месье, представительница католической ветви семьи.

Краснея еще больше, Алекс сурово сказал:

— Я пришел сюда, чтобы сообщить вам о своем намерении поехать в Новый Орлеан, чтобы поговорить с матерью-настоятельницей по поводу ваших претензий…

— Ах, это замечательно!

— И заставить вас назвать мне имя друга месье Кроули и имена прочих лиц, с которыми мне хотелось поговорить во время пребывания в этом городе. Уверен, что ваша информация поможет нам уладить ваше дело как можно скорее.

— Само собой разумеется! — воскликнула она, снова удивив его своей сдержанностью.

— Его друг Мишель рассказал мне о его намерении выделить мне приданое. Имя его — Мишель Жардэн.

У Алекса отвисла челюсть.

— Жардэн?

— Вы его знаете? — спросила она.

— Да, мадемуазель, знаю. — Он пытался скрыть свое удивление не только из-за услышанного имени, но и из-за готовности назвать его, чем избавила его от поисков окольных путей, чтобы разузнать имя ее приятеля, еще одного заговорщика.

— Еще кто? — спросил он.

— Может, кое-кто из монахинь, но вам о них сообщит мать-настоятельница.

— В таком случае, я поговорю и с матерью-настоятельницей, и с месье Жардэном. Прощайте, мадемуазель, прощайте, мадам. Я наведу справки и о вас.

— Вы обнаружите, что у меня хорошие связи, месье, — сказала мадам Дюкло с ледяной улыбкой.

Поклонившись, он направился к двери. Хорошие связи? У Жардэна они были тоже, но все равно он был негодяем!

Вернувшись в контору, он сел за письменный стол. Мысли у него смешались. Эта девушка обладала поразительной способностью сбивать его с толку. Она, конечно, не могла не знать, что лишь одно имя Мишеля Жардэна вызывало кучу сомнений в отношении ее легенды. Но все же в ней существовала какая-то безумная логика.

Мишель Жардэн был одним из его соперников, оспаривавших руку Нанетт до того момента, когда об их неофициальном решении, заключающем брак, стало известно в Новом Орлеане зимой прошлого года. Этот Жардэн был одним из нескольких обедневших креолов, которые роились вокруг приемлемых богатых наследниц, как пчелы вокруг распустившегося апельсинового дерева. Алексу ничего не было известно о близкой дружбе между Жардэном и отцом Нанетт, хотя Жардэн был постоянным гостем в доме Кроули.

В таком случае это попахивало шантажом?

Он снова напомнил себе, что Орелия могла появиться на свет, когда и он, и Жардэн еще пешком ходили под стол. Если Жардэн располагал доказательствами, что она на самом деле дочь Ивана Кроули, то как они к нему попали? И на что он мог рассчитывать, поддерживая ее притязания? На брак? С незаконнорожденной дочерью, которая прибегает к шантажу с целью получения богатого приданого? Неужели Жардэну так нужны были деньги? Да, вполне вероятно. Но только не его аристократической семье. Они, конечно, воспротивятся такому союзу, тем более, что Мишель уже запятнал себя, и они отказали ему от дома.

В Новом Орлеане ему предстояло многое разузнать, и часть такой информации, — независимо от общественной молвы, — он рассчитывал получить либо от его родителей, либо от его сестры. Возможность посетить родной дом, что он намеревался сделать только во время церемонии бракосочетания, лишь усиливала его желание совершить эту поездку в город.

Закрыв контору, Алекс приказал оседлать ему лошадь и снова отправился в Мэнс.

Дворецкий открыл ему.

— Сообщи своей хозяйке, что мне нужно поговорить с ней с глазу на глаз, — сказал он.

— Слушаюсь, мики.

— Если это по поводу этой авантюристки, то я тоже хочу послушать, — сказала Нанетт, стоя в дверях гостиной. На воротнике ее платья он увидел белую отделку, но на шее у нее не было никаких драгоценных украшений, а сама она по-прежнему была бледна. Вокруг ее голубых глаз появились крохотные морщинки от постоянного беспокойства. Она сильно скучала по отцу, который был от нее без ума, но также переживала из-за отказа матери от светских развлечений, — теперь она не могла посещать музыкальные вечера и получать массу других удовольствий. Он все это знал, и хотя молодая женщина не была так строго ограничена в своем поведении условностями траура, все же она не могла появляться в некоторых местах без сопровождающего.

Положив ей руки на плечи, Алекс запечатлел целомудренный поцелуй сначала на одной, а потом на другой щеке. Из-за того, что их свадьба отложена, он не мог отважиться на проявление страсти, даже когда ему предоставлялась такая соблазнительная возможность. Боже, сколько же разочарований в его нынешнем положении!

— Прости меня, Нанетт, но я должен это обсудить только с твоей матерью.

— Ты все равно обо всем мне рано или поздно расскажешь, — сказала она, надув губки. — Почему бы это не сделать сейчас?

— Уступи мне в этом, дорогая. Нам с матерью будет удобнее разговаривать только вдвоем. Как она себя чувствует?

— Все еще переживает. Ее беспокоят эти отвратительные люди…

Алекс вдруг ясно представил эти сияющие, зеленые глаза Орелии.

— Нет, Нанетт, они не отвратительные, просто очень умные.

Она пожала плечами.

— Это все равно. Хорошо. Я провожу тебя наверх и оставлю наедине с мамой.

Мадам Кроули приняла его в верхней галерее. На ней было по-прежнему глухое черное платье.

— Алекс! Что бы мы делали без тебя? — воскликнула она. — Ты для меня — такое утешение. Не хочешь ли виски, или принести чаю?

— Лучше чаю, мадам.

— Я распоряжусь, мама, — сказала Нанетт, оставляя их наедине.

Алекс сел за чайный столик напротив матери Нанетт и сказал:

— Мне нужно кое-что сообщить вам до возвращения сюда Нанетт. Я поговорил с девушкой, называющей себя Орелией Кроули, и мне удалось получить от нее имя "свидетеля". Она утверждает, что им является Мишель Жардэн, которому Иван рассказал о своем намерении предоставить ей приданое.

Элизабет выпрямилась.

— Майкл? — воскликнула она, не веря своим ушам. — Он помнил, что она всегда произносила имя Жардэна на английский манер. — Это лишний раз доказывает, какая она лгунья! Иван никогда бы ничего ему не сказал, даже в шутку!

— Я тоже такого мнения, — сказал Алекс.

— Он ужасно не любил этого человека. Майкл имел наглость сделать предложение Нанетт, разве тебе об этом неизвестно? Предложение! Но он сам ничего не давал такому браку. Он просто просил у нас ее руки, в которой зажаты деньги, — вот чем все это пахло!

— Ну, это старинная креольская привычка, — сказал Алекс, внося юмористическую нотку.

Но Элизабет это не рассмешило.

— Вполне естественно, что Иван отверг его предложение с порога. Выходит, он принимает участие в этой абсурдной истории?

— Она говорит, что он согласился выступить со своими показаниями в суде, если она подаст на вас, — напомнил ей Алекс.

— Подать на нас в суд? — повторила за ним Элизабет грозным тоном.

— Тайна заключается в следующем. Если в жизни вашего мужа произошел такой инцидент и мы об этом ничего не знаем, то откуда об этом стало известно Мишелю Жардэну?

На бледных щеках Элизабет проступили красные пятна.

— Не было никакого инцидента, Алекс! Вся эта история — чудовищная, бесстыдная ложь. Если в этом замешан Майкл, то он поступил таким образом просто из чувства мести, так как он получил от ворот поворот от моего мужа, когда попытался стать членом нашей семьи. Он нашел себе какую-то проститутку.

Алекс скривился. Кем бы ни была Орелия Кроули, но ее никак нельзя было назвать проституткой.

— Не забывайте, мадам, она получила воспитание в монастыре, — напомнил он ей. — Думаю, мне пора ехать в Новый Орлеан и выяснить, на самом ли деле месье Кроули платил за ее пребывание в монастыре Святой Урсулы. К тому же нужно узнать, каким образом Жардэн оказался запутанным в этом деле. Я туда отправлюсь в качестве вашего доверенного лица, если вы даете мне все полномочия.

Элизабет вздохнула.

— И что ты там ожидаешь найти?

— Доказательства того, что она лжет.

— Само собой, она лжет! Ей нужно доказать, что вся эта история верна, вместо того чтобы…

— Мне нужно быть готовым, в случае если возникнет необходимость, предотвратить ее появление в суде с этой легендой, — стараясь не терять терпения, сказал Алекс. — Боюсь, что такой демарш с ее стороны будет для вас с Нанетт очень неприятен, особенно сейчас. Начнутся разного рода абсурдные слухи… люди обычно говорят: "Нет дыма без огня". Да и вы сами это прекрасно знаете.

Элизабет с минуту помолчала, потом наконец сказала:

— Думаю, нужно разрешить тебе туда ехать. Я возьму на себя все твои расходы. Ведь нам не удастся получить ответы на все вопросы здесь, что скажешь?

— Думаю, что нет, мадам.

— Хорошо, Алекс. А теперь забудем об этой твари! Ты останешься с нами поужинать, не так ли?

— С большим удовольствием, но ведь сейчас нам подадут чай?

Лакей в эту минуту входил в галерею с большим серебряным подносом. На нем стояли три чашки, тарелка с пирожками, а также чайник, сахарница и кувшинчик со сливками. Нанетт появилась в дверях у него за спиной.

— Могу ли я теперь к вам присоединиться?

— Ты подслушивал! — обвинил ее Алекс.

— Я не слышала ни единого слова, — озорно возразила она.

Рассмеявшись, Алекс пододвинул к столу стул для нее.

Орелия все глубже осознавала присутствие месье Арчера в пансионе. Каждое утро она слышала его торопливые шаги по лестнице. Он всегда куда-то спешил, и всегда уходил из пансиона бегом. Он уезжал до того, как она поднималась с кровати, вероятно, после завтрака, который ему подавали в номер. Он возвращался между четырьмя и пятью часами, и в течение получаса до нее доносились голоса, — его и лакея, который мчался вниз по лестнице за горячей водой и обратно.

Потом она слышала, как он торопливо умывался, — всплески воды, быстрые шаги, поскрипывание досок пола, иногда приглушенное ругательство, потом резкий хлопок дверью, — и он вновь оказывался на лестнице. С грохотом захлопывалась входная дверь, и Орелия, которая обычно сидела, словно застыв, над книгой или над шитьем, поднимала голову и снова начинала слушать то, что ей говорила мадам Дюкло.

Однажды утром, позже обычного, Орелия услышала, как они оба уезжали — сам месье и его слуга. Когда Жульенна принесла ей кофе с молоком, она получила от нее информацию, что Лафитт и его хозяин уехали в Новый Орлеан и что они пробудут там несколько недель. Как это ни странно, но Орелия, как только просыпалась, продолжала прислушиваться к его легким торопливым шагам, и жизнь в пансионе теперь без этих знакомых звуков казалась скучной и пресной.

Мадам Дюкло, взяв бумагу, перо и чернила, написала письмо Мишелю Жардэну, которое намеревалась отослать еженедельной почтой.

— Не хочешь ли передать ему что-нибудь? — спросила она Орелию.

— Да, пожалуйста, сообщите ему, что я здорова.

— И это все? — спросила мадам Дюкло с дразнящей улыбочкой.

— И что я часто думаю о его доброте и щедрости. И… надеюсь, что и он чувствует себя хорошо.

— И это все?

— И… и… что я с нетерпением жду нашей следующей встречи.

Удовлетворенная ее ответом, мадам Дюкло замолчала.

"Как странно, — размышляла Орелия, — но я скучаю по этим торопливым шагам, которых больше не слышно на лестнице!" Но она ничего подобного вслух не говорила. Она убеждала себя в том, что одержима идеей, будто месье Арчер за ней постоянно шпионит — и все.

"А этот враг хорошо собой, а?" — мысленно передразнивала она раздражающий ее голос мадам.

"Он не такой красивый, как Мишель", — ответила она тогда ей. — И совсем не такой добрый! И тем не менее в нем что-то есть…"

Но он помолвлен с моей сестрой!

Вполне естественно он будет защищать ее. Но любит ли он ее на самом деле? Может ли влюбленный человек иногда бросать на нее такие проникновенные взгляды? А если он хочет тебя ненавидеть, но не в силах этого сделать?

"Нет, он мой враг!"

В эту ночь Орелии снова приснился Мэнс. Вновь она оказалась перед главным входом в дом с его грациозными веерообразными фонариками, но она была одна, и значительно моложе. Она стучала, стучала, а сердце ее все больше наполнялось тревогой. Наконец дверь отворилась. На пороге стоял, улыбаясь ей, ее отец.

В отчаянии она закричала: "Почему ты меня не впускаешь?" С лица его не сходила вопрошающая улыбка, но он молчал. Она проснулась с тупой головной болью. На лице у нее выступил пот.

4

Алекс прибыл в Беллемонт во взятом на прокат экипаже с наступлением сумерек. "Большой дом" при угасающем свете выделялся белым пятном. Все окна были освещены как в первоначальном колониальном доме, построенном дедушкой его матери, так и в двух изящных крыльях, пристроенных его отцом. Ворота на дорожке, ведущей к дому, были закрыты, но, услыхав стук копыт, целая ватага чернокожих детишек, толкая друг друга, понеслась навстречу ему по траве, и они ловко открыли ворота, не дав кучеру времени слезть с козел.

— Мики! Мики приехал! Алекс! — визжали они хором, увидев его в окно кареты.

Он, рассмеявшись, помахал им рукой. Такое приветствие у ворот в жизни Беллемонта было чем-то традиционным.

Кучер, которому передалось их возбуждение, хлестнул упряжку лошадей, и они помчались галопом по дорожке. Детишки бросились вслед за каретой, которая, подкатив к галерее, резко остановилась. Сверху члены семьи Алекса приветствовали его взмахом рук. Рядом с отцом и матерью стояла его сестра Антуанетта — ее рыжие волосы удерживали гребни прямо над ушами, чтобы не растрепались. В руках она держала своего сына-младенца. Рядом с ней стояли ее муж Робер Робишу и младшая сестра Алекса, темноволосая Тереза.

Алекс, выскочив из кареты, помчался вверх по лестнице, чтобы поскорее всех обнять. Лафитт остался внизу с возбужденными детишками, которых он привлек к разгрузке багажа и доставке его наверх.

Все заговорили сразу. Градом посыпались вопросы о Нанетт и мадам Кроули, о его путешествии вверх по ручью и реке. Все они выражали свое соболезнование в связи с кончиной Ивана Кроули.

— На следующий год мы введем в эксплуатацию железную дорогу через всю эту местность до отдаленных приходов, — предсказал Джеф Арчер.

— Через эти "дрожащие прерии?" — фыркнул Алекс. — Ты не видел, папа, как там работают, зато я видел. Они теряют в болоте инструменты, мулов и даже людей. Первый же паровоз, который поедет по этим рельсам, наверняка провалится!

— Надеюсь, что такого не произойдет, — мягко возразил отец. — Я вложил в это дело большие деньги.

— Как мы разочарованы тем, что твоя свадьба отложена, — сказала его замужняя сестра Анетт. — Мы все так ждали этого путешествия в Террбон, чтобы посмотреть, где вы с Нанетт будете жить.

— Да, жаль, что она перенесена, — заявила Тереза, которая, как заметил Алекс, уже начинала соперничать в красоте со своей матерью. — К тому времени подвенечное платье Нанетт выйдет из моды.

Мелодия с улыбкой на губах терпеливо ждала, когда подойдет ее очередь, и ее сын крепко ее обнимет и поцелует в обе щеки.

— У меня есть время, чтобы принять ванную и переодеться до обеда, маман? — спросил Алекс. Наконец он убежал в свою комнату на верхнем этаже.

Тот вечер он целиком посвятил семье — ему рассказывали о первых, произнесенных его племянником, словах, об ухажерках Терезы, а сам он молчал, не упоминая о цели своего приезда. На следующее утро они вдвоем с отцом выехали в карете в город, в свою семейную адвокатскую контору. Когда они подъезжали к монастырю Святой Урсулы, Алекс, постучав в потолок, дал знак кучеру остановиться. Отцу он сказал, что у него есть дело к матери-настоятельнице. Через несколько минут его ввели в кабинет настоятельницы.

— Месье Арчер, — поприветствовала она его с улыбкой. — Как поживают ваши сестренки?

Заверив ее в том, что все его домашние здоровы и вполне счастливы, он сказал:

— Я представляю интересы семьи Кроули в расследовании одного дела, связанного с вашей бывшей воспитанницей, мадемуазель Орелии…

— Орелии Будэн? — переспросила она, и ее лицо сразу просветлело при упоминании ее имени.

— Очаровательная девушка, с таким уравновешенным характером, такая щедрая… Она так хорошо относилась к маленьким сиротам, приглядывать за которыми ей поручили. Нам здесь так ее не хватает, месье.

— Говорите Будэн? — Алекс запомнил эту фамилию. — Она называет себя Орелией Кроули, достопочтенная мать.

Выражение на лице монахини сразу изменилось.

— Да, она считает себя незаконнорожденной дочерью месье Кроули.

— Вы в это верите, достопочтенная мать?

Монахиня сложила пирамидкой ладони.

— Да, она на самом деле незаконнорожденный ребенок. Нам неизвестно, кто ее родители. Ее сюда доставил месье Кроули, но он сказал, что действует от имени ее отца, который пожелал остаться неизвестным и не захотел открыть имя ее матери. Да, трагическая история.

— Правда ли, что месье Кроули обещал ей при заключении брака выдать приданое?

— Он сказал, что ее отец выделит ей наследство, когда приспеет время, — мягко поправила она его. — Но никакого брака не состоялось. После его смерти к нам пожаловал месье Жардэн и сообщил, что месье Кроули оказывал ему доверие и предложил взять на себя хлопоты, связанные с выбором для нее мужа.

— Жардэн, — повторил, вздохнув, Алекс. — И вы это позволили, достопочтенная мать?

— Мадам Дюкло обладает безупречной квалификацией для роли дуэньи, опекающей молодую девушку до ее вступления в брак, месье.

— Но Жардэн! Прошу простить меня, достопочтенная мать, но он, пользующийся дурной славой распутника и к тому же азартный игрок…

— Он привел сюда мадам Дюкло, когда предложил свою помощь, и мы доверили ей Орелию, а не ему. Но нам не следует обескураживать месье Жардэна, если он решил искупить свои прошлые грехи столь щедрым и благородным поступком. Не забывайте, Орелия совершеннолетняя девушка, и мы не имеем права удерживать ее, если она захотела уехать.

— Она выступает с угрозой подать в суд на семью Кроули, чтобы отторгнуть у них часть имения, — выпалил Алекс. — А это непременно вызовет большой скандал. Не удивлюсь, если выяснится, что эту идею подбросил ей Жардэн.

Мать-настоятельница покачала головой.

— Мне жаль слышать от вас такое, но, может быть, месье, вы заблуждаетесь. У Орелии острый ум и сильный характер. Она испытывает глубокую потребность в том, чтобы ее признала семья, которая, как она считает, от нее отказалась. Боюсь, это превратилось у нее в навязчивую идею.

— Все это, конечно, печально, не находите? Но факт ее незаконного рождения не даст ей возможности получить то признание, на которое она рассчитывает. — Дело становилось все более запутанным. Он прибегнул к официальному тону. — Я направлен сюда мадам Кроули, чтобы расследовать это дело, чтобы завещание ее мужа получило одобрение в суде. Думаю, мне нужно будет допросить ту семью, которая дала Орелии свою фамилию. Что вы можете сказать мне о них?

Мать-настоятельница сделала знак своей помощнице, и молодая монахиня принесла ей толстый гроссбух. В комнате с каменными стенами и каменным полом было прохладно, но солнце, пробивающееся через высокие окна, освещало настоятельницу, которая внимательно переворачивала страницы, исписанные мелким аккуратным почерком.

— Орелия Будэн… была передана семье Жозефа Будэна вскоре после рождения на Обманчивой реке. Она, вероятно, жила у них в доме до тех пор, когда месье Кроули привез ее к нам сюда в качестве пансионерки третьего августа 1842 года. Она провела с нами почти двенадцать лет, месье.

Подняв голову, она устремила взгляд мимо его на образ Христа, висящий на стене.

— Она была живым ребенком и превратилась с годами в миловидную, прилежную девушку. Я буду молиться о сохранении ее души.

Поблагодарив мать-настоятельницу, Алекс вышел из ее кабинета. Он медленно шел по оживленным утренним улицам по направлению к конторе отца. Там он радушно поздоровался с сотрудниками и ответил на все интересующие их вопросы о "глубинке", подивившись вместе с ними тем изменениям, которые произошли в быстро растущем порту после его отъезда. Потом, выйдя из конторы, они с отцом отправились в его любимое кафе, и только по дороге туда Алекс рассказал ему о причине своего неожиданного визита.

— Мать-настоятельница подтверждает историю, рассказанную девушкой, что на самом деле ее привез в монастырь Иван Кроули, что он посещал ее, когда находился в городе, и привозил ей подарки. Но, по ее словам, Кроули действовал от имени ее анонимного отца. Ты был долгое время знаком с месье Кроули, папа. Известно ли тебе какое-нибудь его приключение с молодой светской женщиной?

— Нет, — решительно, без всяких колебаний, ответил Джеф. — Я ничего не знаю о подобном скандале в нашей среде, в котором мог быть замешан он. Если у него и появился от какой-то женщины ребенок, то он был весьма осторожен. Но у Ивана было множество знакомых в городе, и мне кажется, он мог действовать от имени кого-нибудь из них.

Когда они вошли в кафе, он с беспокойным видом молчал и попросил предоставить им столик в углу, чтобы им никто не мешал, и когда они уселись, спросил:

— А не могла ли мать этой девушки быть октаронкой[1]? Существует такая возможность?

Алекс вздрогнул от этих слов.

— Такая идея никогда не приходила мне в голову! Никогда! — сразу же опроверг он отца. — Такое невозможно. Ты бы видел ее!..

— А ты попроси свою мать рассказать тебе о ее кузене — Жане-Филиппе, — загадочно сказал отец. — Сколько лет этой девушке?

— Около восемнадцати. Ее привезли в монастырь, как сироту, когда ей было всего шесть лет, и там она прожила двенадцать лет.

— Восемнадцать, — задумчиво пробормотал Джеф. — Приблизительно в это время мы впервые встретились с четой Кроули. — Он откинулся от стола на спинку стула, чтобы дать возможность официанту расставить тарелки с золотистыми жареными креветками и судок с острым соусом для приправы. — Лучше сказать, когда мы встретились с мадам Кроули. Иван так и не появился на обеде, данном в их четь Филдингами, куда были приглашены и мы с женой. Что-то стряслось с его старой няней, — теперь я точно помню, — рабыней, которую он привез с собой из Вирджинии, а потом даровал ей свободу. Он купил ей небольшую пекарню на Шартр-стрит. Она до сих пор стоит на прежнем месте, насколько мне известно, но хозяйка сейчас должна быть совсем дряхлой, если только она не умерла. Если она жива, ей должно быть что-то известно. Можно попытаться выяснить.

— Я загляну туда сегодня же вечером.

Когда они приступили к креветкам, Алекс несколько секунд молчал. Он думал об Орелии, когда она была шестилетним ребенком, когда ее взяли из единственного, известного ей дома, и поместили в сиротский приют в монастыре. Он вновь почувствовал острый прилив жалости к этой прекрасной, направленной по ложному пути девушке, а также отвращение к тому, что он делал.

— Мне, вероятно, следует навестить эту чету на Обманчивой реке, — сказал он. — Но прежде, как мне кажется, я нанесу визит Майку Жардэну… Что ты мне говорил о кузине маман?

— Думаю, это будет нелегко сделать, — сказал отец. — Кажется, Жардэн уехал из города, вчера он на пароходе отчалил вверх по реке. Я случайно оказался на пристани в тот момент, когда он поднимался на борт.

Алекс, чуть слышно выругавшись, на мгновение забыл о кузене Жане-Филиппе.

— А чем здесь занимался Жардэн с тех пор, как я уехал? Обычным распутством и дебошами?

— Азартными играми, — ответил отец. — Если верить слухам, он проиграл немало денег, и отец пригрозил отречься от него.

— Откуда у него деньги? Ведь он постоянно находится в затруднительных финансовых обстоятельствах.

Отец пожал плечами.

— Занимает у друзей, в этом нет никакого сомнения.

— Теперь он в пути, едет в приход Террбон, чтобы усилить шантаж против Нанетт и мадам Кроули, — это ясно, как Божий день, — мрачно произнес Алекс.

— У тебя пока нет никаких доказательств, — сказал ему отец.

Но Алекс был уверен, что в этом деле замешан Жардэн. И что мадам Дюкло намеревалась получить какую-то выгоду от своей роли дуэньи этой девушки. Но для этого существовала только одна возможность — брак Жардэна с девушкой. Его угнетала мысль о том, как нагло они используют ее в своих корыстных целях. Что они могли предпринять там в его отсутствие? Ему нужно быть в приходе, чтобы не спускать с них глаз. Он решил закончить все свои дела в городе как можно быстрее.

Выйдя из кафе, они попрощались, и Алекс отправился на улицу Шартр-стрит, где отыскал небольшую пекарню на первом этаже милого частного домика. Расположенная рядом калитка вела в глубь небольшого дворика.

В лавке его встретила молодая мулатка.

— Чего изволите, месье, свежего хлеба? — дружелюбно спросила она.

— Нет, благодарю тебя. Я пришел сюда не за хлебом… я хотел бы узнать, кто является владельцем данной собственности?

— Владельцем этой собственности является месье Иван Кроули, — четко ответила она.

— Живет ли здесь его старая няня?

— Простите, о чем вы?

— Я имею в виду ту старую женщину, которая прежде управляла пекарней. Она еще жива?

— Ах, нет, месье. Эта старая женщина давно умерла, еще до того, как мы сюда приехали.

— Кто такие мы?

— Я с матерью. Месье Кроули нанял нас после ее смерти.

Алекс, поблагодарив девушку, вышел на улицу. Сидевший на тротуаре, прислонившись к стене соседнего дома нищий бросил на него косой взгляд и протянул дрожащую руку. Солнечный свет ярче очерчивал глубокие морщины у него возле узких глаз, в которых бегали насмешливые искорки.

— Вам не понравился хлеб, месье?

— Я пришел не за хлебом, а за информацией, — ответил Алекс по какому-то наитию. Он вынул из кармана монету. — Вы знали старую женщину, которая выпекала здесь хлеб? Старую женщину, приехавшую сюда из Вирджинии?

— Старуха, которая умерла? Да, месье, но она не пекла хлеб. Этим занималась другая, та, которую забрала полиция.

— За что? — торопливо осведомился Алекс.

— Она погналась за кем-то из пекарни с кухонным ножом в руках, — гоготнул он. — Все люди сразу разбежались, правду вам говорю!

— Когда это произошло?

— С тех пор много воды утекло, месье. — Хитрая улыбочка пробежала по его губам. — Мои старые глаза многое повидали на белом свете.

"Поножовщина на территории принадлежавшей ему собственности могла стать причиной внезапного отъезда из дома, в котором давали званый обед в его честь, задержавшего его там почти всю ночь", — подумал Алекс, получая удовольствие от мысли, что ему предстоит распутать эту старую историю для отца.

Бросив нищему монетку, он отправился в отцовскую контору.

На следующее утро он, взяв одну из семейных карет и захватив с собой грума, отправился на плантацию, расположенную вдоль бывшего притока реки, который теперь превратился в один из самых живописных ручьев в этой местности.

Он нашел плантацию семьи Будэн без особого труда. У них был небольшой, скромный, но ухоженный домик. Мадам Будэн оказалась толстой домохозяйкой, кайюнкой по происхождению, которая обстоятельно ответила на все его вопросы.

— Месье, я потеряла ребенка, когда он еще был младенцем, и постоянно испытывала ужасные боли от распиравшего груди молока. Тогда мы жили в городе. Я обратилась с жалобой к своему доктору, и он пообещал мне человека, которому требовалась кормилица. Вот так в один прекрасный день на пороге моего дома появилась женщина под черной вуалью с девочкой на руках, которой, вероятно, исполнился месяц. Месье, я сочла это благословением Пресвятой Девы! Те деньги, которые мне заплатили за заботу о ней, позволили моему мужу приобрести небольшой участок земли, на котором мы выращиваем тростник и живем безбедно. Но как мне было трудно расстаться с крошкой Орелией, когда ее отец решил отдать ее на воспитание монахиням в монастырь. Она жила у нас шесть лет, месье.

— Вы сказали, что ее сюда привезла женщина под черной вуалью? — уточнил Алекс. — Это была белая или цветная женщина?

— Это была белая женщина, месье. Да, я это ясно видела. Она явно не была чернокожей нянькой, но и не матерью девочки. Я точно помню.

— Кто забрал ребенка от вас? Отец?

— Да, месье Кроули. Он сказал, что ее отец хочет отдать ее на воспитание в монастырь. Месье, как я по ней скучаю до сих пор! Сначала я посещала ее в монастыре, но монахини заявили, что мои визиты очень расстраивают девочку и что месье Кроули потребовал прекратить мои визиты. — Слезы выступили у нее на глазах. Алексу стало жаль эту несчастную женщину.

— Кто был тот доктор, который все для вас устроил, мадам?

— Все это уже в далеком прошлом. Мне пришлось потом найти другого врача.

Больше она ничего не могла ему сообщить. Алекс, чувствуя себя обескураженным, в растерянности проделал весь долгий обратный путь до Беллемонта.

В одно из воскресений после отъезда Алекса, когда мадам Дюкло с Орелией выходили из церкви, к ним подошла расфранченная креолка и представилась:

— Меня зовут Клэр Пуатевэн. Отец Виго намерен зайти к нам в среду на чашку кофе. Там будут члены моей семьи и несколько женщин, моих соседок. Мы были бы счастливы, если бы вы с вашим стражем, — она сделала деликатную паузу, — к нам присоединились.

— Вы очень добры, — ответила мадам Дюкло, — но мы носим траур, в чем вы сами можете убедиться.

— Вам нечего опасаться, мадам, там не будет никаких развлечений. Просто мне хочется предоставить вам возможность получше познакомиться с отцом Виго, а также с несколькими дамами из его конгрегации, которые вам глубоко соболезнуют.

— В таком случае, — мы будем, — любезно согласилась мадам Дюкло.

— В десять часов, в Розвуде, — сказала мадам Пуатевэн и отошла от них.

Когда они в наемной карете возвращались в пансион, Орелия сказала:

— Интересно, будут ли там мадам Кроули с Нанетт?

— Думаю, ты напрасно тревожишься по этому поводу. Они не придут на встречу с отцом Виго, так как они протестанты.

— Но Нанетт намерена выйти замуж за месье Арчера, а он ведь католик.

— Я здесь ничего не понимаю, — призналась мадам Дюкло.

— В возникшей ситуации возможны какие-либо изменения, поправки. Да, ты права, Отец Виго вполне может оказаться причастным к этому делу.

Среди небольшой группы приглашенных, собравшихся на галерее колониального дома в Розвуде за чашкой кофе в среду, не было ни мадам Кроули, ни Нанетт. Но компанию разделял, кроме отца Виго, еще один мужчина. Это был Чарлз, сын мадам Пуатевэн. Он вместо матери разносил чашки с кофе, а потом, придвинув к Орелии поближе стул, сел рядом.

— Вы почувствовали, как я, не отрываясь, смотрел на вас в церкви? — спросил он с улыбкой. — В воскресенье я пропустил почти всю проповедь, так как глазел на вас.

— Какой стыд! — сурово ответила Орелия, чувствуя, как в горле у нее застрял смешок. Подавив в себе желание рассмеяться, она лишь прошептала: — Мне известно это ощущение, месье. Когда я была в монастыре то в храме, когда проповедь оказывалась очень длинной, я ее почти не слушала, думая о своем.

— Если бы вы не носили траур, я бы настоял, чтобы матушка послала вам приглашение на свой бал, который состоится в следующем месяце. Тот, по которому вы носите траур, ваш близкий родственник?

— Очень, месье. Боюсь, что мне еще рано появляться на балах.

— Позволит ли ваш дракон зайти к вам когда-нибудь?

— Только не сейчас, — мягко ответила она, бросая на него косой взгляд. Ее похожие на миндалины глаза произвели на него ошеломляющее впечатление. Он был очень молод, достаточно смазлив, но не производил особого впечатления в сравнении с теми мужчинами, которых она встретила в своей жизни, — отцом и Мишелем Жардэном. Даже молодой месье Арчер был куда более светским. Сейчас она чувствовала свою женскую зрелость.

Пара бабочек, хлопая крыльями, беспорядочно носилась по галерее, потом, проникнув через ставни дверей, исчезла в комнатах. Морской бриз через чугунную решетку доносил до них тонкие запахи распустившихся цветов. Орелия держала в руке чашку из тонкого французского фарфора, а кофе в ней был горячий и крепкий. Вот перед ней мир ее матери, мир, которого она ее лишила, отказавшись признать факт ее рождения. Впервые в жизни она почувствовала, что находится на принадлежащем ей месте.

Она улыбалась молодому Чарлзу Пуатевэну, с интересом наблюдая, как его нежные гладкие щечки покрывались пунцовыми пятнами. Она пресекла все попытки дам, членов конгрегации, проникнуть в тайну ее генеалогии, давая им понять, что она лишь далекая родственница семьи Кроули, так как все они "не католики".

Когда они возвращались в карете к себе в пансион, мадам Дюкло сказала:

— Ну, теперь нам известно, кому мы обязаны этим приглашением.

— Кому, мадам?

— Тому молодому человеку, который, увидев тебя в церкви, был поражен твоей красотой. Вероятно, он с помощью угроз заставил свою мать пригласить тебя к ним, чтобы таким образом получить возможность должным образом представиться и спросить, может ли он навестить тебя.

— Вы так считаете? — спросила довольная Орелия.

Но по приезде в пансион они увидели внизу в прихожей поджидавшего их возвращения Мишеля Жардэна, и она тут же забыла о молодом Пуантевэне.

Алекс проснулся рано после своего путешествия к Обманчивой реке. Его разбудил какой-то тревожный, неясный сон, и, открыв глаза, он где-то в подсознании чувствовал все время повторяющиеся слова отца: "Расспроси свою мать о ее кузене Жане-Филиппе". Тогда его совет не оказал на него должного впечатления. Теперь он этим заинтересовался.

Жан-Филипп был тем самым кузеном, который был похоронен в фамильной усыпальнице в могиле с мраморным надгробием возле старого поместья, расположенного на других, принадлежавших его отцу плантациях, и этот дом в колониальном стиле назывался "Колдовство". Он наткнулся на его руины, когда еще мальчишкой катался там на лошади. Могила была запущенной, как и сам дом, а противные, высохшие ползучие растения почти закрывали от взгляда выбитую на камне надпись.

Расчистив траву перочинным ножом, он прочитал такую надпись:

Жан-Филипп де ля Эглиз

(Родился в Париже 5 мая 1804 г.

Умер 23 сентября 1822 г.)

Позже он поинтересовался у своей матери, почему кузен Жан-Филипп не был похоронен вместе с другими родственниками на кладбище Святого Луи.

— Он умер молодым. Его мать хотела, чтобы он лежал рядом, в ее "Колдовстве".

— Как он умер? — В одиннадцатилетнем возрасте Алекса больше интересовало, как люди умирают, а не почему. Но он не ожидал такой реакции с ее стороны, как и ответа, который она ему дала. Лицо у нее стало восковой бледности.

Замерев на месте, она долго-долго молчала. Потом резко выпалила:

— Его случайно застрелила мать, приняв его за злоумышленника, когда он привел в дом группу буянивших друзей.

— Его мать? — пришел в ужас Алекс.

Мелодия быстро его обняла.

— О, дорогой, она так в этом раскаивалась. Вот почему кузина пошла в монастырь, понимаешь?

Алекс чувствовал, что она что-то ему не договаривает по поводу одинокой могилы Жана-Филиппа, но не стал задавать больше вопросов, чувствуя, как трудно было матери говорить. Этот случай вызвал тревогу у него в сознании и навсегда изменил его чувства к кузине Анжеле, которая фактически воспитала его мать.

Теперь отец предложил ему расспросить ее обо всем, а он все же не хотел этого делать.

Спустившись к завтраку в столовую, он, как это часто бывает по велению, увидел мать, в одиночестве сидевшую за столом.

— Отец поехал в город, а Тереза отправилась на утреннюю прогулку верхом. Она хотела разбудить тебя, чтобы ты составил ей компанию, но отец не позволил.

— Я ему за это весьма благодарен, — сказал он, поцеловав мать в щеку. — И я рад, что нам представилась возможность поговорить, маман.

— Я тоже, дорогой, я так по тебе скучала.

Алекс рассказал ей все о той девушке, которая называет себя Орелией Кроули, о своих двух встречах за последние два дня и, закончив рассказ, добавил:

— Папа сказал мне попросить тебя рассказать мне о твоем кузене Жане-Филиппе.

Мелодия после некоторого колебания спросила:

— У этой девушки есть примесь цветной крови?

— Это невозможно! Но… — Алекс вдруг почувствовал, как легкая судорога пробежала по его телу, — ты хочешь сказать, что твой кузен?.. — Губы его не слушались, и он не смог закончить фразу.

Мелодия кивнула. Пальцы ее сильно сжали ручку чашки. Она осторожно поставила ее на стол. Затем, сцепив руки, сказала:

— Я это узнала с тех пор, как родился ты и появились на свет твои сестры, что когда-нибудь мне придется рассказать историю могилы с мраморным надгробием в "Колдовстве". Вероятно, твой отец считает, что такой момент наступил.

Он видел, как она ломает себе пальцы.

— Ты однажды уже спрашивал меня об этом. Помнишь? Но ты еще был тогда совсем маленький. Я не могла заставить себя. Я рассказала обо всем только одной Антуанетте. Они с Робером должны были узнать всю правду до своего бракосочетания…

Заметив изумленное выражение у него на лице, она поспешила добавить:

— Нет, здесь нет ничего такого, что могло предотвратить их брак, Алекс! Я это сделала только потому, что когда-нибудь Роберу преподнесут искаженную версию того, что на самом деле произошло. Я хорошо знаю, что до сих пор по этому поводу распускаются сплетни, чтобы только меня побольнее ранить. Но все это домыслы, и очень немногие знают истину.

Она бросила на него такой печальный, безысходный взгляд, что он, протянув руки к ее пальцам, крепко их сжал.

— Какова же истина, маман?

— Я отчаянно сочувствую этой девушке, которая добивается имени своего отца, так как и я, как и она, незаконнорожденная. Но моя мать меня не оставила. Она вышла замуж за другого человека, который погиб при битве за Новый Орлеан, будучи уверенным, что я — его законная дочь.

Алекс никак не ожидал услышать такое. Он видел, как ей трудно, и воскликнул:

— Маман, дорогая, но какое это может иметь значение сейчас?

— Как это ни печально, но это сейчас на самом деле никакого значения не имеет, если не считать той великой трагедии, которую пришлось пережить дорогой моей кузине Анжеле. У нее была семья смешанной расы. Мать ее умерла после того, как им удалось избежать кровавых последствий невольничьего восстания в Санто-Доминго в 1791 году, а ее отец взял в качестве любовницы свою рабыню, которая спасла им всем жизнь. Ты, конечно, помнишь старушку Мими, да? Она была твоей и твоих сестер няней, когда вы еще были маленькими. Она была для меня, как и для кузины Анжелы, второй матерью, когда я жила у них в доме. Наш Оюма — сын Мими, он единокровный брат кузины Анжелы.

— Оюма, — тихо повторил Алекс.

— Оюма был свободным цветным, которого нанял его отец управляющим сахарными плантациями и надзирателем за процессом измельчения сахарного тростника и платил ему хорошие деньги.

…Для Алекса, когда он был ребенком, этот крупный человек был всегда чуть ли не идолом, — он и до сих пор с уважением к нему относился. Выходит, Оюма был тоже членом их семьи? Он вдруг почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Но он знал, что еще не все сказано…

Он весь похолодел.

— Ну а кузен Жан-Филипп? — Он не узнал своего голоса. Казалось, он доносился издалека.

— Он был мой единокровный брат, — сказала Мелодия. — Я сама узнала правду в ту ночь, когда он выяснил, что он — не белый и не сын кузины Анжелы, и что был воспитан в полном неведении. Он был сыном дочери Мими и моего настоящего отца, маркиза, мужа кузины Анжелы, а Оюма, которого он однажды исхлестал кнутом, приходится ему дядей. Он понял, что он не сможет унаследовать имение "Колдовство", которое мы с ним так любили. Он… он… — Сделав паузу, она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

— Все это очень трудно рассказывать тебе, сын мой. Он просил моей руки. Но когда ему было отказано, он решил завладеть имуществом силой. Вот почему кузина Анжела его застрелила.

— Боже мой! — выдохнул Алекс.

— Я привела тебя в состояние шока, Алекс. Мне очень жаль, что я оказалась безжалостной к твоим чувствам, но даже теперь я не в состоянии… не в состоянии этого вынести…

Из открытых на галерею окон они услыхали звонкий голос Терезы. Мелодия вышла из-за стола.

— Я сейчас с ней не могу разговаривать, — сказала она. — Алекс, я об этом больше никогда ничего не скажу, так что не спрашивай меня больше. — И быстрым шагом вышла из столовой.

Алекс сидел, как в тумане, охваченный неверием и смешанными чувствами. Мать Оюмы, Мими, любила его и его сестер, как своих родных детей. Но теперь она умерла, обрела давно заслуженный покой, когда он учился в Гарварде. Она была равноправным членом их семьи. Она добилась своего места, принадлежащего ей по праву рождения.

"Мне очень хотелось бы увидеться с живой Мими".

— Что это ты здесь сидишь, а кофе стынет? — весело спросила его Тереза. — Если бы ты не был таким соней, то мог бы утром покататься верхом вместе со мной. — Она налила себе кофе.

— Лучше бы я поехал с тобой, — простонал Алекс.

— Представляю, как болит у тебя голова, — сказала она, не понимая его истинного состояния. — С кем это ты бражничал ночью?

5

— Месье Жардэн! — горячо воскликнула Орелия. — А мы вас не ждали!

Прошло уже два месяца с тех пор, когда он посадил ее с мадам Дюкло на пароход в Новом Орлеане и попросил капитана оказывать им все знаки внимания. Вот он стоял в гостиной пансиона в своем элегантном темном сюртуке и белом жилете, которые резко контрастировали с потрепанной, стершейся камчатой тканью, покрывающей изящные французские стулья, и выцветшим бархатом попахивающих плесенью оконных штор.

Его улыбку Орелия запомнила, когда беседовала с ним через зарешеченное отверстие в стене монастырской комнаты для приема гостей, — тогда она видела лишь его изогнутые губы и прекрасные белоснежные зубы. Теперь она могла видеть и его глаза темного дымчатого цвета с фиолетовыми пятнышками под ними. Что это, — следы его разгульной жизни? В этих глазах было что-то такое, что заставляло ее чувствовать себя женщиной, и в то же время они вызывали в ней неловкость.

Они с мадам Дюкло переглянулись. Орелия перехватила этот взгляд, но не поняла его значения. Ей показалось, что им известно что-то такое, чего она не знает, и сердце ее учащенно и нетерпеливо забилось.

Она протянула руку, и месье Жардэн, взяв ее в свою, поднес к губам натренированным жестом, который ей хотя и понравился, но все же смутил.

— Я приехал, чтобы лично убедиться в том, какой прогресс достигнут у вас в этом деле с семейством Кроули.

Улыбка сразу исчезла с лица Орелии.

— Они отнеслись к нам весьма холодно.

Несмотря на все ее усилия, голос у нее задрожал, сорвался, когда она вспомнила холодное презрение в глазах Нанетт, когда дворецкий, по требованию мадам Кроули, указал им на дверь.

— Они наняли адвоката, — сказала она, — который навещал нас уже дважды. Он не верит тому, что я ему рассказала.

Мишель снова бросил взгляд на мадам Дюкло, и та кивнула головой.

Месье Жардэн, казалось, выглядел старше, чем тогда, когда она увидела его впервые. Он, вероятно, был старше месье Арчера, так как седина уже посеребрила ему виски. Красивый мужчина, весь в черном, с крупным носом и волевой челюстью, с юношеским румянцем на лице оливкового цвета. Зрелый, опытный человек, который сумеет наверняка осадить этого заносчивого, слишком самоуверенного адвоката, считающего, что защищает ее сестру от посягательств самозваной воровки.

— Их адвокат уехал в Новый Орлеан, — продолжала Орелия. — Вы там его не видели, месье? Он собирался повидаться с вами, чтобы побеседовать, как, кстати, и с матерью-настоятельницей. Его зовут месье Арчер. Он сказал, что знает вас.

— Да, я его тоже.

— Он — жених Нанетт.

— Я знаю, — ответил Мишель, и вновь у Орелии возникло ощущение, что от нее что-то скрывают. — Я нанесу визит в Мэнс.

— Где вы остановились? — неожиданно спросила мадам Дюкло. — Надеюсь, не здесь?

— Нет, мадам. Я гощу в одном доме в верховьях ручья. Это мои друзья, у которых я неоднократно останавливался и прежде.

— Хорошо, — сказала мадам. — Когда вы намерены посетить Кроули?

— Завтра.

Они договорились о проведении следующего этапа ее кампании без каких-либо консультаций с ней, главным заинтересованным лицом. Орелия подавила в себе раздражение, так как знала, что без помощи Мишеля ей никогда не добиться признания.

Вместо этого она принялась размышлять о своей сестре, вспоминая ее светлые, вьющиеся волосы, убранные в модную прическу, ее золотые завитушки, спадающие ей на лоб, ее бледного цвета кожу, голубые глаза, круглые, широко раскрытые, как у их общего отца. Ее глаза ей, Орелии, вероятно, передала ее таинственная мать, которая от нее отказалась. Нанетт с мадам Кроули тоже от нее отреклись, но их поведение можно было скорее понять, чем поступок матери…

Сердце Орелии мучительно сжалось. Если бы только Нанетт Кроули откликнулась на предложенную ей дружбу, если бы они могли стать сестрами, настоящими сестрами! Как она нуждалась в своей семье, и эта потребность отзывалась у нее в душе острой болью.

— Через несколько дней я либо приеду снова, либо дам о себе знать, — сказал им Мишель. — После разговора с мадам Кроули. — Он вышел, отказавшись от прохладительных напитков, но перед уходом взял руку Орелии в свою и долго, проникновенно ее сжимал.

— Им следовало бы с распростертыми объятиями принять такую девушку, как вы. Я бы именно так поступил на их месте! — сказал он с таким сожалением, с такой симпатией к ней, что она невольно покраснела.

— Он к вам испытывает нежность, — сказала мадам Дюкло, когда они поднимались по лестнице в свои номера.

— Ах, нет! — воскликнула Орелия, но краска, вызванная учащенным биением сердца, не сходила с ее щек.

Алекс всячески избегал комнату для азартных игр на пароходе, который, вспенивая воду, шел вверх по Миссисипи к Дональдонсвилю. Ему не нравилась карточная игра. Он разгуливал, стараясь избегать пассажиров, по палубе, пытаясь оценить всю серьезность последствий той истории, которую ему рассказала мать. Выходит, старая Мими и ее сын Оюма являются кровными родственниками семьи Роже?! Он слышал такие истории и прежде… но чтобы это коснулось и семьи его матери?

Старая Мими была нянькой его матери, а также занималась детской в Беллемонте, когда он со своими сестрами еще были маленькими. Он повсюду следовал за Оюмой, как подросший щенок. Он воспринимал их как нечто само собой разумеющееся, как воспринимал он присутствие рядом с собой других рабов на плантациях.

Но Мими с Оюмой были свободными цветными людьми. Таких, как они, был целый слой в Новом Орлеане, — купцы, ремесленники, рабочие. У них было свое общество, свои богатые и бедные, свои лидеры — в общем общество смешанных кровей.

Он всегда знал о его существовании, но прежде оно не имело для него никакого реального значения. Теперь он увидел их связь с креольским обществом, в котором он вырос. Теперь он воспринимал их как теневое население, состоявшее из непризнанных кузин и кузенов креольских семей, которые составляли свой собственный мир. Он об этом, по сути дела, никогда всерьез не думал, но теперь эта мысль его почти никогда не покидала с того времени, когда мать рассказала ему о своем кузене.

Одна фраза, которую она бросила невзначай, не выходила у него из головы: "Он хотел сделать мне предложение". Она звенела у него в мозгу, словно гонг, разгоняя все его мысли. Он не мог этого забыть.

Он смотрел вниз на лопатки громадного колеса, которое врезалось в серовато-коричневую воду, разбрасывая вокруг грязные брызги и таща за собой шлейф пены. Вода в реке все еще стояла высоко, и время от времени в поле его зрения возникало бревно, уносящееся вниз по течению. На поверхности не было видно ничего, кроме части ее корневища — единственное предупреждение беспечным морякам. Как же рулевому удается избежать такой чудовищной опасности?

Он сам мог родиться в этом ограниченном препонами низшем обществе, представителем которого Черным кодексом запрещалось подавать в суд на белого человека, считать себя равными с белыми, это касалось и брака. Их женщинам насильно заставляли покрывать накидкой волосы, так как жена испанского губернатора испытывала зависть к потрясающей красоте квартеронок и их аккуратным прическам…

Маман любила Жана-Филиппа. Он это чувствовал по ее голосу. Он пытался взять то, что хотел, силой, — значит, и свою сестру, наследницу, Мелодию Беллами? Вот истинная причина выстрела в него кузины Анжелы.

Он запросто мог стать одним из этого "дна", подумал Алекс. Или мог с успехом проходить за белого, не отдавая себе в этом отчета? Наверное, к этому стремилась кузина Анжела, когда приняла незаконнорожденного от своего мужа ребенка и выдала его за своего собственного? Но тогда она еще не знала, что ее муж был еще и отцом Мелодии. Каким же повесой, распутником, был этот человек, передавший свой титул маркиза кузине Анжеле! Что же это была за жизнь, построенная на зыбучем песке!

Он подумал о кузине Анжеле, о ее жизни в монастыре, где ей приходилось выполнять самую разную работу на кухне, в саду, пропалывать огород. Вероятно, было в то время немало пересудов не только о самой трагедии, но и о чернокожей любовнице его двоюродного дедушки. Он горестно размышлял над тем, кто же из поколения его родителей шептался за его спиной, когда он рос в полном неведении.

Он был еще младенцем, когда умерла кузина Анжела, но он постоянно слышал о ней всю свою жизнь. Она воспитывала маман. Все они жили в "Колдовстве", которое когда-то было самым красивым колониальным особняком из всех на ручье Святого Иоанна. Там устраивались ставшие легендой балы, там его отец ухаживал за матерью. И несчастный Жан-Филипп жил тоже там… Там он, пролив свою кровь, и умер. Чему же удивляться, если его мать и слышать не хочет о восстановлении "Колдовства"!

Но ему все же хотелось это сделать.

Мать Нанетт давно присмотрела это место и страстно желала заполучить его, — он знал это. Но как почувствует себя Нанетт, если они будут жить на руинах?

Неожиданно в его мысли прокралась девушка, называвшая себя Орелией Кроули. Он вновь размышлял над ее красотой, ее несгибаемым духом, ее восторженной невинностью, которые заставляли его воспринимать ее требование признать за ней часть наследства Ивана Кроули скорее как проявление жалости к себе из-за несчастной судьбы, а не алчности!

Он вспомнил, как Нанетт бросила: "Эти отвратительные люди!" Вероятно, он подпал под чары этой девушки, так как считал, что Орелия Будэн, или Кроули, если только таким было ее настоящее имя, — была далеко не отвратительна.

Сзади к нему подошел какой-то пассажир, бросивший для начала замечание по поводу собирающихся над головой дождевых облаков, но Алекс проигнорировал его приглашение завязать беседу и ответил весьма неприветливо. Он хотел остаться наедине со своими мыслями, которые сконцентрировались на характере его будущего, ныне покойного, тестя. Он никогда до конца так и не был уверен в одобрении со стороны Ивана его как будущего мужа Нанетт, хотя в этом вопросе он пользовался полной поддержкой мадам Кроули.

Он знал о позорном изгнании Мишеля Жардэна из числа обожателей Нанетт. Но если Орелия была тоже дочерью Ивана, а он постепенно начинал в это верить, то он с таким же успехом мог противодействовать и ее браку.

Такое оттягивание поисков жениха для незаконнорожденной дочери, о которой он так и не позаботился, казалось ему странным, если только Иван не любил слишком сильно своих дочерей.

На палубу упало несколько дождевых капель. Алекс, тряхнув головой, словно пытаясь отделаться от вереницы беспокойных мыслей, вернулся в салон, где уже собирались остальные пассажиры.

Орелия с трудом выносила томительное ожидание, так как в монастыре она была постоянно чем-то занята. Она поднималась с зарей, чтобы одеть малышей и построить их парами, и отправиться вместе с ними на завтрак. Потом начинались уроки, нужно было выполнить множество различных обязанностей по расписанному по часам режиму, и так до вечерней службы в храме. Потом ей приходилось укладывать своих подопечных спать и следить за их поведением до того, когда задували все свечи.

Здесь ей нечего было делать. Она поднималась на дамбу, шла по главной дороге, пересекающей весь город, потом долго гуляла вдоль ручья. Как все это было непохоже на реку Миссисипи, чьи грязновато-коричневые воды, пенясь, казалось, кипели между двумя дамбами позади монастыря весной, а резко возросший уровень воды так высоко поднимал корабли, что, казалось, они парят над монастырскими стенами. Ручей Террбон был тихим и спокойным, в его черной воде то здесь, то там лежали полузатопленные стволы деревьев, на которых можно было увидеть то маленькую голубую цаплю, то греющуюся на солнце, втянув голову под панцирь, черепаху.

Орелия скучала по маленьким сиротам, которых она помогала воспитывать, по трудовым повседневным заботам, по компании молодых монашек. Никто в пансион не заглядывал, кроме Чарлза Пуатевэна. Орелия встречалась с ним просто от одиночества, а мадам Дюкло всегда с сожалением отправляла вниз Жульенну.

— Этот молодой повеса слишком много на себя берет!

В пансионе никого не было, кроме еще двух отшельниц-собственниц, которые щебетали за закрытыми дверями, словно птички со своей нахальной горничной и поварихой, а также Жульенны, которая присматривала за постояльцами. Мадемуазель Клодетт обычно сидела во главе общего стола во время обеда, а ее сестра изредка появлялась на почтительном от них расстоянии, на большой скорости преодолевая пространство холла. Она никогда с ними не вступала в разговоры.

Однажды вечером Орелия услыхала шум в конюшне, расположенной во дворе, прямо за домом. Это разгружали прибывшую карету. Ржали лошади, позвякивала упряжь, грумы что-то кричали друг другу, звонко шлепая по крупам лошадей.

На черной лестнице послышались шаги. Кто-то легко бежал по ступеням вверх. За ним слышалась тяжелая поступь человека, несущего багаж. Орелия, отложив в сторону рукоделие, пошла к двери и чуть приоткрыла ее. Это из города вернулся месье Арчер. Он открывал дверь своей комнаты напротив, перед которой его слуга поставил чемодан.

— Ну вот, мы и дома, Лафитт! — услыхала Орелия его голос.

— Да, мики, дома.

Молодой адвокат, чувствуя, что за ним следят, резко повернулся, и его взгляд упал на чуть приоткрытую дверь Орелии. Он куртуазно поклонился.

— Добрый день, мадемуазель.

Орелия вздрогнула, и от этой реакции ее рука сама затворила дверь. За дверью она услышала, как кто-то фыркнул, и она быстро поднесла ладони к пылающим огнем щекам. Вот теперь над ней смеется даже его слуга. Они оба смеялись и потешались над ней.

Теперь, когда он вернулся в пансион, когда снова будет спать в комнате напротив ее собственной, там, через холл, она снова начнет, рано проснувшись, прислушиваться к его шагам на лестнице, когда он будет бегом спускаться по ней, направляясь к себе в контору, где будет разрабатывать планы спасения Нанетт от ее притязаний. Она вновь будет с нетерпением ожидать его возвращения домой между четырьмя и пятью часами и следить за его подготовкой к визиту ее сестры. Какое это было сумасшествие — так следить за его повседневной жизнью. Да, Нанетт всегда была ему рада!

Но в этот вечер он никуда не уходил из пансиона, и Орелия убедила мадам Дюкло поужинать в их комнатах.

— Это ты, дорогой! — радостно воскликнула Нанетт. — Когда ты приехал?

— Вчера вечером. — Алекс протянул к ней руки, и она впорхнула в его объятия.

— Как я скучала по тебе, — прошептала она.

— Я тоже.

Нанетт, прильнув к нему, не отпускала Алекса, но он, услыхав наверху шаги Элизабет Кроули, неохотно оттолкнул ее от себя.

— Ну, как дела, Алекс? — спросила Элизабет, стоя на верхней площадке? — Он задрал голову.

— Вы прекрасно выглядите, мадам.

Она фыркнула.

— В этом черном одеянии я похожа на ворону. — Она спустилась к ним. — Майк Жардэн здесь.

— Я знаю, — сказал Алекс. — Я не встретился с ним в Новом Орлеане, так как он уже выехал сюда.

Под ее серебристо-белокурыми волосами лицо у нее казалось особенно бледным. Она подставила ему для поцелуя напудренную щеку, потом, приказав лакею принести им чаю, пошла впереди него к гостиной. Она села на стул перед чайным столиком. Нанетт устроилась рядом с ней.

— Майкл прислал нам записку, в которой просит принять его, — сказала она. — Я ответила ему отказом. Сказала ему, что прежде он должен увидеться с тобой.

Двери на галерею были широко раскрыты, позволяя бризу доносить до них садовые запахи. Ставни оставались закрытыми, чтобы в комнаты не проникали жаркие лучи весеннего солнца. Проникающие между ними лучи брусками отражались на полированной поверхности столов из розового дерева и на паркетном полу. Над камином, черная зияющая дыра которого была закрыта остроконечным, обрамленным красным деревом экраном, висел портрет Элизабет с золотистоволосым ребенком на коленях. Это была Нанетт.

— Мишель сегодня утром зашел ко мне в контору, — сказал Алекс.

— Что ему нужно?

— От требует приданого для этой девушки.

— Почему? — спросила Элизабет. — Он что, хочет на ней жениться?

— Мама! — воскликнула с упреком Нанетт.

— Такая мысль приходила мне в голову, — сказал Алекс, бросив взгляд на рассерженное лицо Нанетт.

— Оставь нас вдвоем, Нанетт, — приказала Элизабет.

— Но это касается и меня, мама.

— Прости меня, Алекс, но я не намерена продолжать обсуждать это дело в присутствии Нанетт. Прошу тебя, будь добра, немедленно ступай к себе в комнату.

— Мама, я уже не ребенок…

— Пожалуйста, Нанетт, уважь ее просьбу, — сказал Алекс.

Голубые глаза Нанетт вспыхнули. Гордо вскинув голову, она вышла из гостиной, хлопнув изо всех сил дверью. В холле она шумно прошла по паркету, затем, сделав паузу, тихо, на цыпочках, ступая по турецкому ковру, снова подкралась к двери. Ей не терпелось подслушать, о чем поведут они разговор.

Алекс все еще стоял возле столика, так как до сих пор не получил приглашения присесть.

— Жардэн сегодня утром сказал мне, что он обязан это сделать ради Ивана, который ему доверил это дело. Он должен исполнить то, что хотел сделать сам Иван.

— Майкл ничего не должен моему мужу! — На бледных щеках Элизабет появились два пунцовых пятна. — Иван ни за что на свете не доверился бы ему ни в чем. Если он утверждает обратное, то он несносный лгун и больше ничего! Ну что тебе удалось выяснить в Новом Орлеане? Ты был в полиции?

— Да, но только не для того, чтобы навести справки о мадемуазель Орелии. Она не такая девушка…

Элизабет холодно возразила:

— Я надеялась, что ты в ходе своего расследования вскроешь кое-какие факты и не станешь прислушиваться к личному мнению кого бы то ни было.

— Да, но… — Элизабет Кроули заставляла его все время держать оборону, и ему от этого было неловко. — В полиции я проверил документы и обнаружил ордер на арест женщины-пекаря в пекарне, принадлежащей Ивану на улице Шартр-стрит, что произошло около восемнадцати лет назад. Судя по всему, она, вооружившись кухонным ножом, прогнала из лавки другую женщину. Вы помните этот инцидент?

Элизабет нахмурилась.

— Иван, вероятно, поехал в полицию, чтобы заплатить за нее штраф. Она упоминается в протоколе как рабыня.

— Рабыня Берта, — сказала Элизабет.

— В полиции предполагают, что у нее вышла ссора с покупательницей. Им так и не удалось допросить вторую женщину, замешанную в этой сваре.

— Кажется, там произошло что-то вроде этого. Я очень смутно помню этот случай. Какое глупое проявление благотворительности со стороны Ивана, — приобрести для своей бывшей рабыни пекарню! Мейзи все время кого-нибудь к нему присылала… такая назойливая… но, Алекс, какое это все имеет отношение к делу?

Не отвечая на поставленный вопрос, он спросил:

— Не хотите ли вы встретиться с Жардэном в моем присутствии в моей конторе?

— Зачем?

— Я побывал в монастыре. Мать-настоятельница подтвердила, что Иван платил за содержание этой девушки в течение последних двенадцати лет. За это время он множество раз посещал ее и привозил подарки.

Стоя за дверью, Нанетт поднесла руку ко рту. "Не может быть! Это неправда! Папа никогда бы…"

— В течение двенадцати лет? — повторила за ним пораженная Элизабет. — Такого не может быть. Мне бы об этом стало известно.

Алекс мягко сказал:

— Он сказал матери-настоятельнице, что представляет здесь интересы отца девочки, который пожелал остаться неизвестным, чтобы защитить честь той женщины, которая родила их незаконнорожденного ребенка. Трагическая история, сказала она.

Он рассказал ту же историю женщине, у которой ребенок рос в течение первых шести лет. Иван потом забрал ее оттуда и привез в монастырь. Потом он описал ей подробно свой визит на плантацию четы Будэн на Обманчивой реке.

Лицо Элизабет посерело.

— Какой он дурак. Стоило марать свои руки, копаясь в чужом грязном белье! Вероятно, этим приятелем был Амос Филдинг. Я всегда подозревала, что Амос, один из тех, кто содержал любовницу-квартеронку на Рэмпарт-стрит…

— Но девочка белая, мадам Кроули.

— Ты в этом уверен? — резко переспросила Элизабет. — Амоса всегда привлекали эти миловидные создания на этих позорных балах, где они выставляют напоказ свои телеса…

— К тому же получила воспитание в монастыре, — твердо подчеркнул Алекс, пытаясь подавить охвативший его приступ гнева. — Если бы у Жардэна не было каких-то доказательств, что ее мать была белой, то он не стал бы угрожать вам судом. Закон это самым строгим образом запрещает. Я подозреваю, что Жардэн знает мать девушки. Не хотите ли вы встретиться с ним и мадам Дюкло в моей конторе, чтобы обсудить с ними это дело и выявить, какими доказательствами они располагают.

— Я не пошевелю и пальцем, чтобы встретиться с Майклом Жардэном где бы то ни было!

— В таком случае позвольте мне привести его сюда, к вам, мадам. Мне кажется, нужно сделать следующий шаг — завязать с ним диалог, чтобы выяснить, что они намерены предпринять.

Ледяным тоном Элизабет сказала:

— Не предлагаешь ли ты мне заплатить за явный шантаж, Алекс?

— Нет, мадам, не предлагаю. Будучи вашим адвокатом, я просто говорю, что вы могли бы приступить к переговорам, чтобы прийти к какому-то соглашению, чтобы не разглашать этого дела и не чернить тем самым память о вашем муже и его имя. Если они обратятся в суд, то это вызовет повсюду нездоровый интерес. Готовы ли вы предоставить этой девушке приданое, или пойдете на громкий скандал, который неизбежно возникнет, если она публично обратится к властям с просьбой о ее признании дочерью вашего мужа?

— Признать, что Иван — ее отец? — взорвалась Элизабет. — И после этого смириться с тем, что она будет постоянно приходить в этот дом и требовать все больше денег?

— Я могу составить соответствующие бумаги и попросить ее их подписать, что защитит вас…

— Иван просто вышвырнул бы тебя за подобное предложение?

— Вы вольны наносить оскорбления любому адвокату, мадам, — жестко сказал Алекс.

— В таком случае я так и поступлю! Всего хорошего, Алекс!

В бешенстве он поклонился:

— Прощайте, мадам!

Нанетт ждала его в главном холле. Глаза ее горели от ярости.

— Неужели ты на самом деле веришь россказням этой девушки? — бросила она ему обвинение злобным шепотом.

Его охватило еще более неистовое бешенство, когда он понял, что она подслушивала у двери. Алекс сжал челюсти, чтобы не утратить самообладания.

— Она показалась мне человеком, которому можно верить.

Нанетт в сердцах плюнула:

— Да она же маннелука[2]!

— Она белая!

Вдруг они начали шипеть друг на друга, как две змеи, к ужасу своему, отметил Алекс. Миловидное лицо Нанетт исказилось от неистовой ревности.

— Конечно, можно понять твою жалость к ней! В конце концов семья твоей матери пользуется дурной репутацией из-за своего расового дальтонизма!

Алекс глубоко вздохнул. Вот почему его родители хотели, чтобы он услышал трагическую историю Жана-Филиппа. Они знали, что рано или поздно может произойти нечто подобное, но никак не ожидал такой атаки со стороны Нанетт.

Горечь со злостью, как чернильная смесь, казалось, пропитывала его сердце.

— Если у тебя есть претензии к моей семье, почему же в таком случае ты все же хочешь выйти за меня замуж? — холодно спросил он. — Я освобождаю тебя от данного мне обещания, мадемуазель!

Она прижала рот рукой.

— Алекс, я не хотела…

— Ты все высказала достаточно ясно, Нанетт. Вы не страдаете расовым дальтонизмом, а моя семья вас просто оскорбляет.

В эту минуту из глубины холла показался Радклифф с тяжелым серебряным чайным подносом. За ним следовала горничная с переброшенной через руку полотняной салфеткой. Нанетт опустила руки.

Дворецкий остановился в полном отчаянии.

— Вы уходите, мики?

Не давая ему возможности поставить чайный поднос на стол в холле, Алекс сам сдернул свою шляпу с вешалки. Поклонившись Нанетт, он сказал:

— Не беспокойся, Радклифф. Не нужно меня провожать.

С этими словами он быстро направился к выходу. Позади он услыхал сердитый крик Нанетт:

— Мама! Ты только посмотри, что ты наделала!

6

С севера, подгоняемые холодным ветром, надвигались темные тучи. Алекс возвращался в пансион. Оставив лошадь на попечение Лафитта, он пешком отправился к себе в контору. Когда северный ветер гнал со стороны Мексиканского залива влажный воздух, это означало, что непременно начнется сильный дождь. Несколько тяжелых капель упало, когда он открыл дверь, потом подошел к письменному столу, а дождь уже лил вовсю, и настоящие дождевые потоки текли по его окну, выходящему на быстро опустевшую улицу. Алекс, схватив бумагу, ручку и чернила в бешенстве начал составлять отчет о понесенных им затратах, о стоимости оказанных им услуг, включая поездку в Новый Орлеан. Этот отчет он намеревался вручить мадам Элизабет Кроули.

Когда он закончил, дождь уже излил свою ярость, а гнев его стих. Здесь его постоянно одолевало чувство понесенной утраты и острая тоска по дому в Беллемонте и семье. У него возникло такое ощущение, словно он лишился какого-то члена своего тела. Они с Нанетт настолько привыкли на протяжении стольких лет к идее предстоящего брака, что он даже не задумывался над каким-то иным поворотом в его личной жизни. Но теперь произошел с ней окончательный разрыв. Было бы просто катастрофой жениться на женщине, которая открыла ему свои потайные чувства в отношении смешения кровей в лоне семьи его матери.

Теперь он с сожалением вспоминал приглашение отца работать с ним в его новоорлеанской адвокатской фирме. Алекс выбрал работу в Террбоне не только из-за того, что здесь находился родной дом Нанетт, к которому он был привязан, а также и потому, что работа здесь, на пограничной территории, могла способствовать его быстрой адвокатской карьере, что потом могло значительно облегчить ему доступ в область государственной политики. Теперь, когда их так и не объявленная публично помолвка разорвана, перспективы быстрой карьеры за пределами большого города никак нельзя было назвать радужными.

Смяв отчет о расходах, он бросил его в корзину. Надев шляпу, он отправился в пансион. В тот вечер впервые после того, как эти две женщины поселились в пансионе, он сошел вниз к ужину.

Столовая, как и остальная часть старинного особняка, хранила еще поблекшие следы былого величия. Свисающий над столом из розового дерева хрустальный канделябр по-прежнему блистал своей чистотой, но держатели для свечей были далеко не все заполнены. Слабый свет скрывал обтрепанность камчатой ткани королевского голубого цвета, драпирующий стены, шрамы, нанесенные временем и погодой на выкрашенных в цвет слоновой кости лепных украшениях над дверьми и окнами, на алебастровых розетках и купидончиках, украшавших потолок. Пятна на мраморе, окаймлявшем камин и поддерживающем каминную доску из розового дерева, почти были незаметны.

За длинным столом сидели мадам Дюкло и ее очаровательная подопечная, которая, глядя перед собой на блестящую серебряную посуду, лишь легким, проступившим у нее на щеках румянцем отметила его появление.

Он вдруг почувствовал беспричинное неудовлетворение ее необычной экстравагантной красотой. Она была не только соблазнительно экзотической, но и основывалась на особой структуре костей, что было ему известно, но он понимал, и это ему тоже не нравилось, что она еще будет долго сохраняться после того, как прелесть Нанетт, как и ее матери, увянет.

— Добрый вечер, мадам Дюкло, — и из-за чистой вредности добавил: — и мадемуазель Будэн.

Услыхав это имя, она, широко раскрыв свои миндалевидные глаза, уставилась на него с явной неприязнью.

Поклонившись, он грациозно уселся на стул прямо напротив дам. Обычно за вечерним ужином во главе стола сидела мадемуазель Клодетт, но в тот вечер ее стул пустовал. За столом сидели только трое постояльцев. Алекс с угрюмым видом молча наблюдал, как расставляли на столе тарелки с мясом речного рака.

Орелия бросала исподтишка на него взгляды, пытаясь понять, почему он такой мрачный. Он, конечно, не был таким красивым, как Мишель Жардэн, но у него были очень приятные черты лица, и в этот вечер ей показалось, что она почувствовала в них его удивительную уязвимость. Несмотря на его неодобрительное к ней отношение, она была вынуждена признать, что у него было такое лицо, которое могло понравиться… его глаза, еще более голубые, чем у ее отца, обладали такой неподвижностью, которая могла внушить к нему доверие кого угодно, но это как раз и заставляло ее не доверяться его внешности и никогда не доверяться ему самому.

— Надеюсь, ваша поездка в Новый Орлеан была успешной? — спросила она звонким ироничным тоном. — По крайней мере, вы узнали имя моих приемных родителей.

— Да, мадемуазель, — сказал он и бесстрастно добавил: — Мать-настоятельница шлет вам свою любовь и благословение. Судя по всему, она вас на самом деле очень любит.

Выражение недоверия тут же исчезло с ее лица.

— Я… спасибо, месье, спасибо.

— Но меня по-прежнему гложет один вопрос, — продолжал он, — каким образом девушка, о которой так высоко отзывается мать-настоятельница монастыря Святой Урсулы, позволила вовлечь себя в обыкновенный шантаж?

— Шантаж? — тяжело выдохнула Орелия, не веря своим ушам.

— Месье, — рявкнула мадам Дюкло, — я не позволю оскорблять мадемуазель Кроули!

— Ах, мадам Дюкло, послушайте! Признайтесь, что ее угроза выступить с публичными притязаниями на имение месье Кроули, если семья не удовлетворит ее финансовых требований, диктуется корыстными, если не сказать, преступными целями.

— Месье, немедленно извинитесь!

Щеки девушки покраснели.

— Разве это преступление — требовать признания от семьи? — спросила она твердым голосом, несмотря на то, что глаза ее увлажнились. — Я готова поступиться любой частью своего наследства только ради того, чтобы узнать, кто была моя мать.

— Но ведь вас интересует имение отца, это и привело вас сюда, в Террбон?

Орелия отложила ложку. В это время слуга принес жареную дичь, положив ее на служебный стол, начал разрезать ее на куски. Теплый, пряный аромат креольской подливки, смешанный с запахом жареного мяса, неожиданно вызвал у нее приступ тошноты. Встав, она придвинула к столу свой стул.

— Я знала своего отца, месье. Я не могла ошибиться в его любви ко мне. Но мне ничего неизвестно о моей матери, и мое сердце болит от этого.

Алекс тоже поднялся. Ее откровенное ненапускное достоинство заставило его устыдиться своих слов. Перед ним вдруг возникло расстроенное лицо его матери, когда она сказала: "Я больше никогда не буду говорить об этом". Он вспомнил, как эти слова вызывали у него душе теплую волну горестной любви к ней. Он пришел в отчаяние от собственной грубости, которую он допустил по отношению к этой милой девушке, ставшей жертвой чужого греха, и, испытывая глубокое раскаяние, он взял ее за руку, чтобы снова усадить за стол.

— Прошу вас принять мои извинения, — тихо проговорил он.

Она, вся побледнев, попыталась вырвать руку.

— Месье! — Мадам Дюкло тоже вышла из-за стола, и голос ее прозвучал, как удар хлыста.

Алекс, выпустив руку Орелии, поклонился.

— Мы с мадемуазель поужинаем у себя в номере, — сказала она слуге и пошла впереди Орелии к выходу, громко шурша накрахмаленными юбками.

Элизабет Кроули так и не смогла уснуть в эту ночь. После ухода Алекса с Нанетт приключилась истерика, и ей пришлось дать большую дозу опиума, чтобы привести в чувство. Но не из-за этого не могла сомкнуть глаз Элизабет. Ее мысли уносились в прошлое, к тому времени, к которому относился рассказ Алекса об аресте работавшей у Мейзи женщины-пекаря за вооруженное нападение на покупательницу. Она помнила этот инцидент. Они только что вернулись в Мэнс на летний сезон, вспоминала она, когда Иван вдруг заявил о своем немедленном возвращении в город, чтобы уладить это дело, заплатить штраф за рабыню Мейзи, Берту, и освободить ее из тюрьмы. Она резко возражала.

Ивана постоянно вызывали в пекарню Мейзи, чтобы уладить какие-то постоянно возникавшие там проблемы. Кроме того, в тот год у него было очень много дел в городе, и он часто отказывался под предлогом важных встреч ехать с ней развлекаться, когда она получала приглашение. Очень часто они выезжали в свет без него втроем, она, Амос и Джейн.

Его инвестиции приносили большой доход, но разве не могло быть какой-нибудь иной причины для оправдания его бесконечных отлучек? Может, у него была другая женщина? Одна из чернокожих, там, в лавке Мейзи? От охватившего ее гнева она почувствовала острые колики в животе. Это произошло семнадцать или восемнадцать лет назад. Эта девушка, которую опекает Мари Дюкло, сопровождает ее в храм и во время посещений лучших домов, могла родиться именно тогда.

Действительно, представительница католической ветви Кроули! Майкл Жардэн мудро поступил, заручившись в этом деле поддержкой Мари Дюкло. Но что она получала от этого? Только благодаря своей фамилии, с помощью неотразимых чар своей подопечной, она запросто могла ввести ее в дома всех богатых нуворишей, — сахарных плантаторов в Террбоне, — по крайней мере, в те, где имелся совершеннолетний сын, не производивший особого впечатления на окружающих.

Она не разрешала девушке принимать все приглашения подряд, продолжая эту смешную показуху с трауром по Ивану, что, конечно, было весьма хитрым ходом с ее стороны. Элизабет всегда точно знала, какие из ее соседей приглашали Мари Дюкло с ее подопечной на утренний кофе или на небольшие вечеринки. Все они в один голос называли эту девушку "милой и очаровательной". Хотя они с ней не обсуждали эту щекотливую тему, но за ее спиной, насколько было известно Элизабет, они все время злословили: кто же могла быть эта женщина знатного происхождения, которая, как утверждал Майкл Жардэн, была любовницей Ивана.

Эти креолки, стремящиеся наложить свою жадную руку на часть имения Ивана, встретили в ней равную себе. Майкл Жардэн, вероятно, намеревался жениться на ней, если только удастся отторгнуть часть наследства Ивана — богатое приданое, — и обещал Мари Дюкло какое-то денежное вознаграждение, — в этом она была уверена. Может, у нее и было знатное имя, открывающее перед ней многие двери, но ей, Элизабет, самой не хватало денег.

Оставшись вдовой, Элизабет уже не могла принимать приглашения на вечера с танцами и музыкой, но вполне могла распространить собственную версию происхождения этой девушки за чашкой кофе, как в своем доме, так и приятельниц. Ей, конечно, поверят. Она лежала с открытыми глазами до тех пор, когда началось обычное утреннее щебетанье птиц. Все это время она разрабатывала свою легенду.

Беспокойно ворочаясь в постели, она думала об Алексе и была вынуждена признать, что, потеряв самообладание, нанесла ему оскорбление. Теперь ей предстояло снова наводить мосты, каким-то образом восстанавливать прежние отношения между ним и Нанетт. Она планировала этот брак так давно, что просто безрассудно позволить ему сгореть в пламени жаркой ссоры. Нанетт, эта дурочка, напрасно подслушивала у двери. Если бы она знала, что Нанетт там, то скорее всего не дала бы волю языку.

Но что ему сказала Нанетт? — хотелось бы ей знать. Завтра она выбьет правду из дочери. Она не была лгуньей, но вполне могла приврать, чтобы выставить себя в лучшем свете. Элизабет хотелось знать, насколько велик причиненный ею ущерб.

Но "завтра" уже наступило, осознала она. Бесполезно продолжать злиться, ведь она еще не спала ни минуты.

В следующий уик-энд Орелия выехала на свой первый бал. Приглашение поступило от тетушки Чарлза Пуатевэна, плантации которой и дом были расположены на Камышином ручье. Платье Орелии, выдержанное в полутрауре, что, по словам мадам Дюкло, было обязательно для девушек в ее положении, — было сшито из серого шелка, который при падающем на него свете приобретал голубоватый оттенок. Воротник и рукава на запястьях были отделаны мелкими кружевами кремового цвета. Такой скромный фасон выбрала сама мадам Дюкло, которая считала, что консервативные линии такого наряда лишь подчеркивали экзотическую сторону красоты Орелии.

Мишель заехал за ними в карете. Глаза у него загорелись, когда он увидел спускавшуюся по лестнице Орелию.

— Дорогая, вы просто очаровательны! — воскликнул он.

— Благодарю вас, месье, — ответила она, протянув ему свою руку.

Он поднес ее к губам для продолжительного поцелуя, потом с беспокойством заметил:

— Какая она у вас холодная. Но мне она кажется теплой южной ночью.

— Я очень волнуюсь, месье. Я никогда прежде еще не была на балу. Как вы считаете, будет ли там моя сестра?

Лицо Мишеля едва заметно напряглось, и у Орелии вдруг возникло сильное подозрение, что Нанетт ему не нравилась.

— Мадам Кроули наверняка там не будет, — ответил он, — но ее дочь может приехать с одной из приятельниц. Вам нечего волноваться. Там не будет никого, кто сможет соперничать с вами и в красоте, и в очаровании.

Он сделал комплимент мадам Дюкло, которая была просто великолепна в своем платье из фиолетового атласа, которое удивительно шло к ее бледному напудренному лицу с ярко розовыми румянами на щеках.

Когда они выехали, был серый, из-за наступивших сумерек, напоенный тяжелыми ароматами вечер. Дорога вдоль ручья шла между двумя рядами деревьев. Некоторые из них были украшены бурно разросшимися свисающими с веток ползучими растениями. Воздух, казалось, был пропитан запахом жимолости.

— А где находится Камышовый ручей? — спросила Орелия.

— Это — один из пяти ручьев, которые, словно растопыренная пятерня, пролегают через эту местность, — объяснил Мишель. — Здесь — царство сахарного тростника.

Мишель с мадам обменивались сплетнями о тех гостях, с которыми предстояла встреча, а Орелия большую часть занявшего целый час путешествия молчала, любуясь проплывающим за стеклом окна ландшафтом. Ей не давали покоя возбуждающее ее ожидание чего-то необычного и грызущая тревога.

Карета свернула на темную длинную аллею, над которой шатром раскинулась листва старых дубов и магнолий, под нижними ветвями которых носились мириады светлячков. В конце аллеи кучер остановил лошадей. Молодые чернокожие слуги с факелами в руках устремились к ним, чтобы осветить дорогу. Выйдя из кареты, они поднялись по лестнице на просторную веранду, где стояли хозяева, приветствуя гостей.

Они знали Мишеля и мадам Дюкло, а Орелию встретили с изысканной куртуазностью, не скрывая своего любопытства. Как только они вошли в дом, какая-то молодая женщина подбежала к Орелии, возбужденно воскликнула:

— Так это ты, Орелия? Я не могла поверить своим ушам, когда услыхала об этом!

Орелия еще не успела оглядеться, но почувствовала, что волнение пропало. Перед ней стояла Серафима, веселая толстушка, которая была пансионеркой в монастыре и училась с ней вместе в одном классе по рукоделию. Серафима была одной из воспитанниц, которая дружески относилась к сиротам. Она поприветствовала Орелию на правах старой подружки.

— Как я рада, что ты здесь! На десятки миль вокруг нет ни одной моей сверстницы. Я слышала о тебе много интригующего, Орелия. Маман утверждает, что Чарлз Пуатевэн пылает к тебе нежными чувствами. Неудивительно, ты такая миленькая!

— Я просто с ним встречалась, — пожав плечами, возразила Орелия.

— Ну, это он настоял, чтобы его тетушка пригласила тебя. Маман говорит, что ты связана с какой-то тайной, а Мишель Жардэн говорит каждому встречному, что у твоей семьи самое лучшее происхождение по кровным узам и что ты, вполне вероятно, будешь провозглашена наследницей. Как это здорово, Орелия, я просто обожаю тайны.

— А я нет, — сказала Орелия. — Мне хочется разрешить ее.

— Неужели ты на самом деле не знаешь, кто ты? — воскликнула Серафима. — Как здорово! А я только что жаловалась, что здесь, в Террбоне, ничего не происходит.

Проявляемый Серафимой к ней интерес и ее пылкий энтузиазм позволил Орелии чувствовать себя более уверенной в радушном приеме, что было для нее большим утешением, тем более, что она вскоре заметила свою золотоволосую сестру, стоявшую в другом конце комнаты. Нанетт с серьезным видом разговаривала с Алексом Арчером, который был просто неотразим в своем темном сюртуке и брюках, хотя у него был ужасно несчастный вид. Они о чем-то спорили. Нанетт, судя по всему, о чем-то его умоляла. Орелия была уверена, что Нанетт ее заметила, так как она, задрав подбородок, тут же повернулась к ней спиной. Это был, несомненно, намеренный, доставивший ей душевную боль, вызов. Ее сестра так же отреклась от нее, как и ее мать.

В эту минуту к ней подошел Чарлз Пуатевэн и пригласил на танец. С улыбкой она приняла его приглашение, и вскоре ей уже не давали прохода кавалеры, желавшие с ней потанцевать. Все эти часы, проведенные на балу, казались ей каким-то неуловимым сном. Сколько раз, лежа на жестком матраце в сиротском общежитии, она воображала себя самой красивой девушкой на замечательном балу, но это все были лишь ее фантазии, она это понимала, а вот теперь все происходило на самом деле.

Ее сон благодаря стараниям Мишеля Жардэна и мадам Дюкло стал реальностью, но все же в нем было что-то от кошмара, так как, кружась в вальсе, постоянно кланяясь и приседая в книксене, она все время чувствовала у себя за спиной враждебный взгляд Нанетт, которая не спускала с нее голубых глаз отца, в которых мелькала злоба. Она постоянно избегала ее взгляда и все время о чем-то шепталась с кем-нибудь из гостей.

Наконец, разгорячившись, помня предостережение мадам Дюкло, что она все еще носит траур и не должна танцевать до упаду, оставаясь как можно более скромной и спокойной, она отказала третьему приглашению Чарлза и отправилась наверх, в комнату для дам.

Когда она тихо туда вошла, какая-то женщина говорила:

— Она считает, что Мишель Жардэн хочет наложить лапу на часть наследства семьи Кроули. Он сделал в прошлом году Нанетт предложение, но, как вам наверняка известно, получил отказ.

Орелия остановилась. Неужели Мишель хотел жениться на ее сестре?

— На прошлой неделе я была приглашена на утренний кофе в Мэнс, — ответила ей собеседница, — и Элизабет рассказала мне совершенно иную историю по сравнению с тем, что распускает здесь Мишель…

Орелия понимала, что правила приличия требовали от нее дать знать им о своем присутствии, но она, словно окаменев, замерла на месте, когда до нее донеслись их слова:

— Она утверждает, что эта девушка не только незаконнорожденная, но что, вероятно, Иван одурачил этих добропорядочных монахинь своей фантазией о своем адюльтере с красоткой из высшего общества, так как правда состоит в том, что она маннелука, пытающаяся выдать себя за белую.

Чувствуя, что она вот-вот упадет в обморок, Орелия выбежала из комнаты. Маннелука? Значит, они убеждены, что она — дочь октаронки. Инстинктивно она искала на галерее тень погуще, чтобы скрыть охватившее ее негодование. Ее всю трясло.

Когда она порывисто выбежала на галерею, в дальнем конце комнаты Алекс Арчер разговаривал с одним из своих прежних клиентов.

— Что вы на это скажете, месье? — Жардэн говорит своим друзьям, что намерен на ней жениться.

— У него недурной вкус, — прошептал Алекс и, извинившись, выскользнул из комнаты через высокое — от пола до потолка — растворенное настежь окно. Он был свидетелем одержанного Орелией триумфа. Сплетнями о ней, казалось, наполнилась вся комната, — с нее все не спускали глаз, все о ней говорили. Он заметил, как Жардэн тоже повсюду искал ее глазами.

Когда Нанетт обвинила его в том, что и он подпал под ее очарование, он с негодованием отверг ее вымыслы, хотя, может, и была причина для ревности. Он был восхищен поведением Орелии, ее спокойной уверенностью в себе. Она, конечно, знала, что все говорили только о ней, но не теряла своего скромного достоинства. Нет, она была слишком хороша для такого человека, как Жардэн.

Что-то ее расстроило, и ему казалось, что ему известна причина. Он испытывал острые угрызения совести, наблюдая, как Нанетт проводила свою работу среди пожилых женщин, и он знал, что только усилит ее гнев, пресекая все ее попытки к примирению.

Он шел по затемненной галерее и вдруг увидел Орелию. Сильно сжимая руками перила, она смотрела на сад, освещенный мириадами беспорядочно летающих жучков-светлячков. Подойдя к ней, он тихо сказал:

— Добрый вечер, мадемуазель Кроули.

Она порывисто задышала, пытаясь сдержать свои эмоции. Потом, повернувшись к Алексу, сказала:

— Вы назвали меня по имени отца, месье Арчер, — с вызовом сказала она. — Означает ли это, что вы верите моей истории?

— Я верю, что Иван Кроули был вашим отцом, — сказал он. — Но я не верю придуманной Мишелем Жардэном истории о том, что любовницей Кроули была таинственная женщина из высшего общества, которая тайно от всех родила вас.

— Почему же? — спросила она.

— Я не слышал ни одной сплетни, ни одного самого ничтожного слуха о каком-нибудь громком скандале, который мог бы подтвердить такую историю. Было бы просто невероятно, феноменально, если бы такое произошло, не вызывая при этом никаких подозрений у любителей посплетничать в Новом Орлеане.

— Мне кажется, что мой отец вел себя очень скромно, — холодно сказала Орелия. — К тому же я не рассчитывала, месье, что вы будете вести светскую беседу с человеком, которого вы обвинили в шантаже.

— Мне кажется, мадемуазель, что вас используют в корыстных целях. Вы сказали, что самое важное для вас — это узнать, кто была ваша мать, не так ли?

— У вас есть мать, месье?

Этот вопрос больно задел его, так как еще были свежи в его памяти ее признания.

— Да, само собой разумеется!

— Можете ли вы вообразить себе, — торопливо продолжала Орелия, — какую боль она причинила бы вам, если бы отреклась от вас? Я мечтаю о своей семье, а моя сестра от меня отреклась. Да, я хочу знать, кто родил меня!

— Мне самому очень бы хотелось это выяснить, не позволите ли вы мне помочь вам в этом?

— Вы ведь адвокат моей сестры! — воскликнула ошарашенная Орелия.

— Я больше таковым не являюсь. От моих услуг отказались.

Пораженная таким необычным признанием, она заколебалась, не зная, стоит ли задавать ему такой вопрос.

— Почему, в таком случае, вы по-прежнему заинтересованы в поисках моей матери?

— У меня есть свои причины для продолжения расследования, мадемуазель.

Ее дразнила теплота его тела и легкий запах ароматного рома. Он стоял так близко от нее.

— Вряд ли я смогу заплатить вам за услуги, месье. У меня нет своих денег.

— За все платит Жардэн? Я думал и о нем. Кем он вам приходится?

— Он был другом отца.

— И это все? — спросил он неожиданно резким тоном.

Гордо задрав подбородок, она окинула его таким высокомерным взглядом, который он мог назвать только королевским.

— У вас нет никакого права допрашивать меня, месье!

— Вы правы, — сказал он. Ее реакция его и трогала, и забавляла. — Прошу вас, мадемуазель Кроули, принять мои нижайшие извинения.

Услыхав снова такое дорогое для нее имя, она смягчилась.

— Месье Жардэн всегда был моим добрым другом, — из-за отца, — сказала она. Он видел, что она и в самом деле в это верит.

— В таком случае, могу ли я спросить, что вас так растревожило?

Почувствовав спазм в горле, она молча покачала головой.

— Я видел, как вы стремительно бежали с лестницы, словно кто-то вас ударил. Я предположил, что вы услыхали одну из сплетен, которые сегодня в таком изобилии циркулируют в этом доме. Я не прав?

Она была поражена.

— Эти люди на самом деле предполагают, что моя мать была октаронкой. Это чепуха. Я не такая дурочка, месье!

— Как и мадам Кроули, — добавил он кисло, и его замечание поставило в тупик Орелию. — Она отлично знает, что свободный цветной не может требовать в суде равных прав с белыми. Но так как вы не можете представить свою мать, мадемуазель, то, вероятно, мадам Кроули разработала свою защиту.

Орелия утратила дар речи. Она видела, в каком шоке оказались Нанетт и мадам Кроули, когда они узнали о ее существовании, как они отказывались в это поверить, и она, конечно, могла понять их отчаяние, но такая их враждебность по отношению к ней просто пугала. В своей невинности она и не предполагала, что столкнется с такой неприязнью со стороны законной семьи отца.

— Кажется, вас ищет дуэнья. Мне не хотелось бы подрывать вашу репутацию, она у вас, мадемуазель, вполне достойная, — сказал он с серьезным видом, — гораздо лучше, чем у Мишеля Жардэна. Не отчаивайтесь.

Оставив ее в полном смущении, он вновь через окно проскользнул в бальный зал и исчез в толпе танцующих. К ней подошла мадам Дюкло.

— Мишель повсюду ищет тебя, дорогая. Он готов отвезти нас домой.

В карете Мишель, взяв ее за руку, дружески ее похлопал.

— Сегодня вы пользовались громадным успехом, мадемуазель Орелия.

— Но вы ни разу со мной не станцевали, месье. — Она надеялась, что он ее пригласит, но он этого не сделал. Как и Алекс Арчер, но она на это и не рассчитывала.

В это мгновение мадам Дюкло громко чихнула. Мишель прошептал на ухо Орелии:

— Если вы окажетесь в моих объятиях, то я не смогу за себя поручиться, дорогая.

Вздрогнув, Орелия тут же отвернулась.

— Мадам, вы простыли?

— Нет, это пыльца какого-то растения у ручья. Щекочет нос. — Она снова чихнула.

Мишель не выпускал ее руку. Орелии почему-то стало неприятно, и она попыталась отдернуть ее. Невольно она подумала, почему ее не пригласил на танец Алекс Арчер? Может, по той же причине?

Теплая волна медленно пробежала по всему ее телу, и она была рада, что в темноте не было заметно ее покрасневшего лица.

7

Адвокатская контора Алекса Арчера состояла из двух смежных комнат в каркасном доме. Его практика пока не позволяла ему взять клерка. Когда он не работал наедине с клиентом, дверь между приемной и его кабинетом никогда не закрывалась, что позволяло ему время от времени, отрывая глаза от работы, бросить взгляд через окно в передней комнате на то, что происходило на улице.

Утром, в понедельник, он закрылся с месье Шашер с ручья Лафурш, который хотел подать в суд на свою соседку, вдову, которая имела привычку по утрам выходить во внутренний дворик в ночной рубашке, чтобы снять с веревки белье.

— Это же неприлично, месье! — сокрушался Шашер на своем местном кайюнском диалекте. — Она тем самым наносит мне оскорбление! Все знают, что она взяла в любовники этого негодяя Жана-Батиста!

— Именно это вас оскорбляет, не правда ли? — спросил с улыбкой Алекс.

— То, чем она занимается в своей спальне, — это ее личное дело. Разве она не может показываться на глаза соседям в чем-нибудь другом, а? Что бы вы мне посоветовали, месье?

Алекс, назвав ту сумму, в которую обойдется Шашеру его иск, посоветовал ему пойти домой и еще раз все хорошенько обдумать. Когда он стоял возле двери, провожая разгневанного посетителя, он увидел Мишеля Жардэна, пытавшегося привязать свою лошадь к столбу.

— Добрый день, Арчер, — любезно поприветствовал он Алекса, подходя к крыльцу. — Я видел вас вчера на балу. Милое развлечение, не так ли?

— Превосходный бал, — согласился с ним Алекс. Он сделал шаг назад, пропуская в контору Мишеля. В кабинете он указал ему на стул перед собой.

Мишель, отодвинув его в сторону, устроился на нем поудобнее, вытянув ноги и положив на колени кнут.

— Я что-то не заметил, чтобы вы все свое время уделяли танцам, — отпарировал Алекс.

— Я не очень люблю танцевать. Но мадемуазель Кроули, Орелия Кроули, оказала вполне благоприятное впечатление на любителей, как вы находите?

— Вполне с вами согласен.

— Ну, как ваши клиенты? Они готовы начать обсуждение возможного компромисса?

— Нет, — ответил Алекс. — По сути дела они наотрез отказались встретиться с вами, Жардэн, ни здесь, у меня, ни у себя, в Мэнсе.

— Очень жаль. — Жардэн начал лениво водить черенком кнута по полу. — Надеюсь, вы возьмете на себя их защиту, если мы обратимся в суд?

— Нет, но, несомненно, адвокат найдется. Может, кто-нибудь из Дональдсонвиля.

Рука Жардэна остановилась, кнут в ней замер, и он уставился на Алекса.

— От моих услуг отказались из-за того, что я им предложил полюбовное соглашение между вами. — Алекс вполне удовлетворился таким признанием. — Следующий ход за вами, Жардэн.

— Вот почему вы не танцевали на балу с Нанетт, — воскликнул Мишель. — Вы из-за этого поссорились?

Алекс с равнодушным молчанием бросил на него ответный взгляд.

Жардэн расхохотался.

— Ничего себе, будь я проклят? Ну, а как теперь с помолвкой?

— Какой помолвкой? — вежливо осведомился Алекс. — Разве вы не помните, что они носят траур?

— Да, да, извините. — Мишель встал. — Сообщение об этом так и не было официально оглашено, не так ли?

— Нет, не было. Если мы с вами уже не противники, — сказал Алекс, — не смогли бы вы удовлетворить мое любопытство, Жардэн. Вы на самом деле не знаете той женщины, которая родила Орелию? Или же Кроули сказал вам?

Глаза у Мишеля заблестели.

— Кроули не открыл мне, кто она. Ни мне, ни кому-либо другому, насколько мне известно. Но ведь любому ясно, что Орелия — это высший класс, правда?

— Любому? Вы, вероятно, забываете о моих прежних клиентах.

Мишель пожал плечами.

— Отрицать это — в их интересах.

— Вероятно, сами вы не верите тем слухам, которые здесь постоянно циркулируют, если, как я понял, вы уверяете своих друзей в том, что подумываете о браке с этой юной леди.

Жардэн колебался.

— Ну, об этом говорить пока еще рано, — беспечно сказал он. — Так, к слову пришлось, и я не думал, что кто-то начнет всерьез повторять мои необдуманные слова, — он повернулся к двери. — Значит, вы вышли из игры? В таком случае пожелайте мне удачи, Арчер!

— Желаю всего наилучшего! — радушно сказал Алекс. Поднявшись, он проводил Жардэна до двери. Глядя, как он забрался в седло, как перевел лошадь на рысь, он подумал: "Лжет". Кроули, может, ему ничего и не сказал, но Мишель Жардэн знал, кто была мать Орелии.

В глубокой задумчивости он подошел к письменному столу. Он всегда сомневался в притязаниях Жардэна на тесную дружбу с Иваном Кроули. Но если информацию о родственном отношении Орелии к семье Кроули не сообщил ему сам плантатор, то каким образом она к нему попала? "Может, — подумал Алекс, — ему следовало побыть подольше в Новом Орлеане, чтобы выяснить как можно больше о самом Жардэне"?

Очистив стол от бумаг, надев шляпу, он, заперев контору, пошел пешком домой, в пансион, где распорядился, чтобы горничная оставила место и для него за обеденным столом. Усевшись на стуле по правую руку от мадемуазель Клодетт, он увидел, как в столовую вошли мадемуазель Орелия и мадам Дюкло.

Поднявшись, он отвесил поклон. Они прошептали свои приветствия. Мадемуазель сказала что-то слуге, и он тотчас подал суп. Сама хозяйка молча сидела во главе стола, с хмурым лицом, с грузными, отяжелевшими чертами, но Алекс счел ее поведение скорее признаком застенчивой сдержанности, чем неудовольствия. Они ели в полной тишине.

Алекс размышлял над тем, кто подарил это платье Орелии — Жардэн? Она очень хорошо выглядела в нем, с этим глубоким декольте и свободными широкими рукавами, в трауре, который служил великолепным фоном для ее золотисто-красноватых искорок в волосах и рыжевато-карих глазах.

"Лицо у нее красиво с любой точки зрения", — удивлялся он. Всякий художник будет без ума от прекрасного изгиба бровей над миндалевидными глазами, точеных скул, от мягкой линии щек, наплывающих на ее твердый подбородок с чуть заметной ямкой посредине. А как у нее была посажена голова на длинной, нежной, грациозной, словно стебель цветка, шее…

Он встрепенулся. Эта девушка внушала ему какие-то фантазии, — он воображал себя художником, рисующим ее портрет! Он понимал, что возбужден, и это его раздражало.

Орелия исподтишка бросала на него быстрые взгляды, вспоминая их удивительную беседу на галерее на балу. Она не сообщила ни Мишелю, ни мадам Дюкло о том, что он уже не адвокат семьи Кроули, ни о том, что он предложил ей помощь в поисках матери. Она подозревала, что с его стороны это простая уловка, чтобы разоружить ее, и если она повторила бы его слова Мишелю или мадам, то они наверняка сочли бы ее легковерной дурочкой.

— Мадемуазель, можно поговорить с вами после обеда?

Не дав Орелии ответить, мадам Дюкло холодно спросила:

— Что вы хотите узнать на сей раз, месье Арчер?

— Я располагаю некоторой информацией о первых годах жизни мадемуазель, которая может показаться ей достойной интереса. К тому же у меня к ней есть кое-какие вопросы, — беспечно сказал он, — которые возникли во время проведенного мной в Новом Орлеане расследования. Так как они носят личный характер, то лучше всего встретиться в гостиной…

— Делами нужно заниматься в конторе, месье.

Алекса немного озадачило высокомерное замечание мадам Дюкло. Но он настаивал на своем.

— Вас устроит в три часа пополудни?

— Вполне, месье. — Ее немногословность не побуждали к дальнейшей беседе.

Наверху мадам Дюкло не удержалась от комментария.

— Ты, вероятно, произвела сильное впечатление на балу у Визе.

— Вы, наверное, хотите сказать — "дурное"? — спросила Орелия. — Там все сплетничали обо мне.

— Ну, а что же ты хотела? Но ты не обращала на это никакого внимания и ходила с гордо поднятой головой. Было очень мудро с твоей стороны без лишнего шума обзаводиться друзьями, не оказывая никакого давления на семью Кроули. Я ожидала от них пробного шага. Может, в этом все дело.

Орелия через открытое окно увидела пунцово-красную птичку кардинала, которая только что опустилась на перила верхней галереи.

— Я не думаю, мадам.

— Почему, дорогая?

— Потому что месье Арчер больше не является адвокатом мадам Кроули.

— Что ты сказала? — воскликнула мадам грозным тоном. — Откуда тебе это известно?

— Он сам мне сказал об этом на балу.

— И он все же намеревается снова допросить тебя? Он не имеет на это права! Мы отправимся сегодня вечером к нему в контору. Орелия, подумай, он — большой негодяй!

Орелии очень хотелось верить в чистосердечное желание адвоката помочь найти ее мать, но она пока помалкивала, будучи до конца не уверенной в том, не оказалась ли она жертвой какого-нибудь жестокого обмана.

— Пойду вздремну, — сказала мадам, — и советую тебе последовать моему примеру. Я скажу Жульенне, чтобы нас не беспокоили.

Орелия согласилась немного отдохнуть, но ей хотелось почитать и она решила спуститься в библиотеку и выбрать там какую-нибудь книгу.

Библиотека была самой впечатляющей комнатой в старинном доме. Все ее стены были уставлены отлично сделанными полками, а время не уменьшило их драгоценного груза. Размеры коллекции книг мадемуазель де Авиньон напоминали лучше всего остального об ушедших в прошлое днях процветания и благородной лени. Когда она вошла, ей навстречу со стула, возле холодного камина, поднялся Алекс Арчер. Удивленная, она остановилась.

— Прошу прощения, месье. Но мне казалось, что вы вернулись в свою контору. — Она повернулась к двери.

— Прошу вас, мадемуазель, останьтесь. Я так хотел увидеть вас наедине, без вашего дракона. — На самом деле эта надежда была лишь плодом его фантазии, и он был просто в восторге от этой неожиданной встречи.

Трудно было противиться его умоляющей улыбке. Когда он оказался наедине с ней, лицом к лицу, он казался ей таким честным, таким надежным и достойным ее доверия, что все ее сомнения в отношении его предложения показались ей глупостью. Но она решила проявить стальную волю и не поддаваться его чарам.

— В этом нет никакой необходимости. От мадам Дюкло у меня нет секретов.

— Ну, а у нее?

Орелия нахмурилась.

— Мне кажется, вам лучше объясниться, месье Арчер.

— Я ничего не скрываю, — сказал он. — Просто, как незаинтересованный адвокат, спрашиваю: полностью ли вы доверяете мадам Дюкло и месье Мишелю Жардэну?

— У меня нет оснований им не доверять.

— Они считают вас потенциальной наследницей. Ваш отец оставил много денег. Это — довольно веская причина, чтобы относиться с недоверием к любому, мадемуазель.

— Я не настолько цинична, чтобы подозревать в чем-то своих друзей.

— В таком случае, вам известно, что Мишель Жардэн угрожал мадам Кроули подать на нее в суд, чтобы добиться от нее части имения вашего отца?

— Речь идет не о части, месье. Я хочу получить только обещанное мне приданое, — воодушевляясь, сказала она. — Разве это несправедливо, как вы думаете? В противном случае никто меня не возьмет замуж, и мне придется стать против своей воли белошвейкой для какой-нибудь госпожи, чтобы прокормить себя.

— Значит, вы собираетесь замуж за Мишеля Жардэна?

— Замуж за Мишеля? Что вы, конечно, нет! — воскликнула она.

— Я слышал, что он хвастается перед своими друзьями, что станет обладателем части имения Кроули.

Глаза ее вспыхнули.

— Все это сплетни и слухи! Боже мой! Да будет ли когда-нибудь всему этому конец? Я хочу добиться права пользоваться своим собственным именем, да. Но больше всего на свете я хочу найти свою мать, или если ее больше нет на этом свете, кого-нибудь из ее семьи. Что в этом неприличного?

— Спасибо, что доверились мне! — сказал он, получая удовольствие от проявляемого ею несгибаемого духа. В его голубых глазах появились искорки. — Но моя профессия адвоката требует, чтобы я вас предостерег. Я вот спрашиваю себя, почему вы считаете, что семья матери окажет вам более теплый прием, чем тот, который вы получили от семьи Кроули?

— Потому что я — ее дочь! — дерзко ответила Орелия.

Его сердце болело за нее.

— Прошу вас, мадемуазель, присядьте, — сказал он, указывая на стул.

— Не думаю, что это одобрит мадам, — начала было она, отлично зная, что мадам Дюкло сурово отчитает ее за пребывание в библиотеке с молодым человеком без сопровождения дуэньи.

Но Алекс ее перебил:

— Когда я был в городе, то совершил поездку на плантации на Обманчивой реке, где живут ваши приемные родители, чета Будэнов.

— Ах! — воскликнула она.

— Не хотите ли вы выслушать, что я узнал там?

— С большой охотой, месье. — Она не могла не воспользоваться такой возможностью, независимо от того, что подумает по этому поводу ее дуэнья.

— Я нашел их в добром здравии. Они в достаточной мере процветают благодаря изобретательности месье Будэна и скупости мадам. Она до сих пор скучает по вас. Она рассказала мне, что вы заняли в ее сердце то место, которое освободилось после утраты ее собственной дочери, и до сих пор ужасно расстроена тем, что ей запретили посещать вас в монастыре.

— Запретили? — переспросила Орелия. — Я этого не знала и очень плакала из-за того, что она не приходила.

— Мать-настоятельница объяснила мне, что таково было желание Кроули, — не поощрять ее посещений.

У Орелии был такой несчастный вид, что он поспешил с рассказом дальше. Та белая женщина, назвавшая себя Мари Легард, привезла вас к ним совсем младенцем. Вам что-нибудь говорит это имя?

— Нет, ничего.

— Вы были знакомы с ней в детстве?

— Во всяком случае, месье, я этого не помню…

— Мне не удалось напасть на ее след. Мадам Будэн сказала мне, что им с мужем щедро заплатили за ваше пребывание у них. И так как мадам Будэн потеряла своего ребенка, она смогла выкормить вас. Она сказала, что на полученные за вас деньги она смогли приобрести плантацию сахарного тростника на Обманчивой реке. Они должны были переехать туда из Нового Орлеана. Такое условие было поставлено при сделке.

Орелии казалось, что сердце ее забилось чаще. Вероятно, им на самом деле уплатили немало денег за первые шесть лет ее жизни, если они смогли купить себе целую плантацию. Это, как ей показалось, подтверждало слова Мишеля о том, что ее мать тоже была выходцем из богатой семьи.

Медленно растягивая слова, она сказала:

— Месье Жардэн никогда мне ничего не говорил о Будэнах.

— Как давно вы знакомы с Жардэном?

— Он приехал ко мне в монастырь после смерти отца. — Она не подвергла сомнению то, что он ей рассказал, но скорее всего за нее это сделала мать-настоятельница. Ей хотелось знать: известно ли мадам Дюкло о сделке ее отца с Будэнами. — Вы хорошо знали моего отца, месье Арчер?

— Я знал его с детства, но это еще не дает мне права утверждать, что я его хорошо знал.

— Это он рассказал вам об этом?

— Нет. Я узнал об этом от матери-настоятельницы и от самой мадам Будэн. У вашего отца было немало тайн. Одна из них заключается в следующем: почему он, затратив столько денег на ваше содержание и воспитание, не включил вас в свое завещание? Или, хотя бы, по крайней мере, не предусмотрел в нем приданое для вас?

— Месье Жардэн объясняет это его медлительностью, проволочками или недосмотром. Он говорит, что никто на самом деле не верил, что он так скоро умрет.

— Весьма трезвый ответ, — сказал Алекс, думая про себя, — "и очень умный". — Но если это был недосмотр, то весьма для вас нежелаемый.

Она помолчала с минуту.

— Я родилась в городе?

— Вероятно. Но нигде нет церковной записи о вашем крещении.

Она вздохнула.

— Что же еще вам удалось узнать в Новом Орлеане?

— Что Иван Кроули был добрым человеком — он освободил свою старую няню-африканку и привлек ее к бизнесу, но не был верным супругом.

"Поэтому я и оказалась незаконнорожденной", — с горечью думала Орелия. Она в глубине сердца испытывала отвращение к этим, в далеком прошлом, возлюбленным, которые думали лишь о своем удовольствии. Ей хотелось встретиться с ними и бросить им в лицо: "Ну, а что вы скажете обо мне?" Она надеялась, что ее мать еще жива. В один прекрасный день она ее найдет и бросит это обвинение ей в лицо!

— Вам ничего не удалось разузнать о моей матери?

— Ничего, но я выясню. Я хочу знать правду ради вас. Очень хочу. — "Я хочу разоблачить Жардэна, продемонстрировать всем, что это за интриган", — гневно добавил он про себя.

Орелия, хотя и заметила искорки гнева в его глазах, не поняла, чем они вызваны. Она встала. Она представляла, что скажет мадам Дюкло, если узнает об их частной беседе с глазу на глаз.

— Благодарю вас, месье, за то, что вы мне рассказали. Я спустилась сюда, чтобы выбрать книгу…

— Могу ли я вам помочь? — Он повел ее к полкам. В его походке чувствовалась сила и грация и, идя рядом с ним, она ощутила его как мужчину, и это ее странным образом возбудило.

Он улыбался, глядя сверху на нее.

— На французском или английском?

— На французском, пожалуйста.

— Боюсь, мадемуазель, подбор несколько устарел. — Он шарил глазами по полкам и вдруг, протянув руку, достал томик.

— Вот Руссо — "Юлия", или "Новая Элоиза". Вы ее читали?

— Нет, месье, в монастыре мы читали только молитвенники и Библию.

— Вы получите большое удовольствие от чтения английских романов Джейн Остин. Вы читаете по-английски, не так ли?

— Да, сэр. Достаточно хорошо. — Ее улыбка, ее акцент, с которым она произносила английские слова, наполняли его таким очарованием, что у него перехватило дыхание. Он потянулся за другой книгой, отворачивая в сторону глаза, чтобы она по ним не догадалась, что он испытывает внутри.

— Вот — "Гордость и предрассудки"! Вы знаете эту книгу?

— Нет, месье.

— В таком случае, вас ждет большое удовольствие, — обещаю вам.

Когда он дал ей в руки оба тома, его пальцы прикоснулись к ее пальцам, и теперь уже от этого прикосновения перехватило дыхание у нее. Какая удивительно чувствительная у нее была кожа! Словно она сама по себе обладала памятью и сохраняла теплоту его руки еще долго после того, как он ее убрал.

Поблагодарив его, она быстро поднялась наверх и, к своему облегчению, обнаружила, что мадам Дюкло спит у нее в комнате. Щеки у нее по-прежнему пылали, а сердце учащенно билось. "Он же жених Нанетт", — напомнила она себе.

Оставшись в библиотеке, Алекс с минуту о чем-то размышлял. Расследование по делу Орелии Кроули было весьма щепетильным и почти безнадежным. Но что за очаровательное создание! Та жалость, которую он испытывал к ней, тайна ее происхождения, помогла ему на время позабыть неуверенность в собственном будущем, особенно сейчас, когда он порвал связь с Нанетт, длившуюся почти всю его сознательную жизнь. Он неторопливо размышлял о той информации, которой располагал об Орелии Кроули, пытаясь выявить новые подходы, которые можно было бы изучить в Новом Орлеане.

Он был убежден, что у Жардэна есть сведения, в которых заинтересована Орелия, но он находился сейчас здесь, в Террбоне. У Мишеля здесь были друзья, у которых он останавливался в течение нескольких летних сезонов, когда он, к большому огорчению Алекса и ее родителей, ухаживал за Нанетт. Должно быть, все же существовал способ "достать" Жардэна, какой-то рычаг, на который он мог надавить, чтобы либо добиться от него нужной информации, либо доказать всем, что он — отчаянный лгун, а его очаровательная протеже — лишь жертва обмана.

Взяв шляпу с вешалки, он направился в контору, чувствуя себя на седьмом небе. Прежде такого ему никогда не приходилось испытывать.

Позже, вечером, когда он, оторвав глаза от бумаг, поглядел в окно, он увидел, как к крыльцу подкатила карета Кроули. Кучер помог Нанетт и ее горничной выйти из нее, и они через тротуар направились к его конторе. С тяжелым сердцем он встал и пошел их встречать.

— Добрый день, дорогой, — сказала Нанетт с нарочитой веселостью, которая лишь выдавала ее нервозность. — А ты подожди здесь, — сказала она девушке, входя в кабинет Алекса. — Закрой дверь, — приказала она.

Алекс проигнорировал ее распоряжение.

— Что тебе нужно, Нанетт?

— Я приехала, чтобы покончить с глупым недоразумением. — Она подняла на него влажные, умоляющие глаза. — Ты любишь меня, Алекс, и я люблю тебя. Для чего позволять этой маленькой подружке Мишеля, ее сладким грезам, разлучить нас с тобой?

Отойдя в сторону, чтобы ее не видела из приемной горничная, она протянула к нему руки, — губы ее дрожали, искривляя улыбку, а голубые глаза сияли из-за пролитых, все еще стоявших в них слез.

Ужасно взволнованный такой картиной, Алекс сделал к ней шаг навстречу под наплывом воспоминаний, похожих на разбросанную колоду карт: вот она золотоволосая маленькая девочка, которую он впервые увидел, когда был робким мальчиком, вот его юношеские мечты о ней, вот ее дрожащие губы при первом поцелуе, вот безумный сезон светских балов и выездов на охоту, вот эти милые другие развлечения после его возвращения из Гарварда, когда с полдюжины других кандидатов соперничали за ее благосклонное внимание к себе… Вот та радость, которую он испытывал, когда выиграл состязание.

Но потом он снова мысленно услыхал этот капризный голос:

"Семья твоей матери пользуется дурной репутацией из-за своего расового дальтонизма!" — в котором звучала злоба, и сердце его стало холодным, как лед.

— Ты, Нанетт, не взяла обратно своих слов, — тихо напомнил он ей.

— Ну, что я такого сказала, — спросила она с улыбкой. — Я ведь была так рассержена! Я даже не помню!

— Но я так просто этого забыть не могу, — сказал он. — Мне бы очень хотелось, но…

У него перед глазами стояло лицо матери, когда она рассказывала ему об убийстве ее единокровного брата. Оно мешало ему видеть Нанетт. Это изменило все, и его самого и его будущее. Навсегда.

— Сказанные в гневном запале слова несут истину!

Улыбка исчезла с губ Нанетт.

— Алекс, прошу тебя…

Он положил ей на плечи руки, чтобы повернуть лицом к двери, но она вдруг порывисто обняла его за шею и, наклонив голову, осыпала поцелуями.

— Боже мой, Боже мой, Нанетт! — кричал он, испытывая душевные страдания и пытаясь избежать ее влажных губ.

— Ты любишь меня, Алекс, — упрямо повторяла она, переходя на рыдания. — Скажи, что любишь меня!

Ему удалось разжать ее руки и подтолкнуть к двери. Ее горничная вскочила на ноги, лицо ее исказилось в тревоге.

— Отвези свою хозяйку домой, — сказал ей Алекс.

Чернокожая девушка, обняв Нанетт за талию, бросила на Алекса укоризненный взгляд. Она принялась утешать рыдающую хозяйку.

Алекс, проводив их до кареты, помог взойти в нее. Потом, вернувшись в кабинет, он, закрыв за собой дверь, обхватил ладонями лицо.

— Ах, Боже, Боже…

8

Ранним утром Клео выехала верхом в сопровождении грума по обычному маршруту, пролегавшему мимо бараков, монастыря Святой Урсулы и дальше по дороге на набережной. На ней была бутылочного цвета "амазонка", украшенная темной тесьмой, и маленькая шляпка такого же цвета, лихо надвинутая на ее мягкие черные волосы.

Едва рассвело. Через поднимающийся с реки туман были различимы огни на верхушках невидимых кораблей, стоявших на якоре. Запах темных жареных кофейных бобов, казалось, пропитал сырой воздух, в котором уже чувствовались благовония цветов лимонного дерева и жасмина.

Сидя в седле, Клео думала с болью в сердце о Мишеле Жардэне. Вот она снова осталась одна, женщина без любовника. Она до сих пор скучала по Линю, который был и любовником, и другом, и мудрым учителем, и все чаще сожалела о том, что отдалась Мишелю Жардэну, но она все же скучала по нему как по искусному любовнику. Он отлично умел не только разжечь ее страсть, но и удерживать ее, отказывая ей в этом.

"Нет, другого такого мужчины, как Ли Хинь, уже у меня не будет", — печально размышляла она. Он всегда точно знал, что ей нужно, всегда терпеливо ждал, когда она созреет до того, что он предлагал ей. Она жила в его доме целый год до того, как они стали любовниками. Именно столько ей понадобилось, чтобы восстановить душевные силы после ее болезненного разрыва с первой своей любовью, а также с сопровождающими ее горем и разочарованием. Она так до конца и не пришла в себя после потери своего ребенка. Эта рана до сих пор кровоточила у нее в груди.

Хинь открыл перед ней новый мир, мир книг, музыки, человеческой истории, и их взаимная любовь становилась только богаче от того, чему он обучал ее. Но он наставлял ее и во многом другом: как правильно распознавать мужчин, особенно азартных игроков; кому можно доверять, а кому нужно отказать в своем гостеприимстве. Когда Хинь умер от желтой лихорадки, она уже была вполне способна принять на себя управление его игорной империей, а его отлично обученные служащие поклялись точно в такой же преданности ей.

Клео отлично со всем справлялась, покуда не клюнула на соблазнительного Мишеля Жардэна, оказывавшего ей особые знаки внимания. Это была тщетная попытка снова найти счастье и удовлетворение, которые постоянно обходили ее стороной. Но выбор оказался неудачным, но теперь она покончила с ним. Теперь она освободилась от ярма страсти. Теперь Клео была одинокой, ни от кого независимой женщиной, как тогда, давным-давно на острове Наварро до того, как в ее жизнь вошел Иван Кроули.

Ей вдруг ужасно захотелось вернуться в те дикие, влажные места, где земли было ровно столько, сколько и воды, где у жителей всегда были мокрые ноги, как любил пошутить Большой Жак. Интересно, где сейчас этот старый кайюн? Подает ли он по-прежнему устриц без панциря своим друзьям, большим любителям выпить, в своей таверне. А его мадам? Готовит ли она по-прежнему острую подливку — "джамбалайя" для своих гостей?

Тоска по дому постоянно, словно острая боль, мучила ее. Ну что она здесь делает, в этих казино, в этом быстро растущем портовом городе, который по сути дела никогда не был ее родным домом. Она была женщиной с болот, представительницей племени хумас. Ей хотелось вернуться…

Но она не могла здесь оставить одну Орелию, Орелию, которая ничего не знала о ее существовании и никогда о ней не узнает. У нее теперь осталась лишь одна любовь к Орелии.

Подъезжая к подъему на набережную, Клео свернула, чтобы заглянуть через монастырскую стену в сад. Маленькие дети-сироты тащились по мокрой траве в тумане от своего сиротского дома к монастырской столовой. Во главе шествовала монахиня в черном, а вторая замыкала этот поход.

А где же Орелия? Почему она, как всегда, своим упругим шагом не вела эту компанию в столовую? Клео вглядывалась в этот бредущий по траве строй и не могла найти в нем самую высокую сиротку. Может, Орелия заболела? Страх закрался в душу Клео. Осмелится ли она пойти в монастырь и все разузнать?

Но как она объяснит свой интерес к этой девушке? Она даже не знала, называют ли ее до сих пор Орелией.

Однажды она узнала в высокой новенькой сироте свою дочь. Наконец-то! Выходит, Иван спрятал Орелию в монастыре прямо у нее перед глазами. Это было весьма логично, и она знала, что права. Воспитание, полученное Орелией у монахинь-урсулинок, станет путевкой в тот мир, который Иван хотел открыть перед нею.

После суровой борьбы с самой собой, борьбы долгой, днями и ночами, Клео приняла твердое решение не вмешиваться в жизнь дочери, предоставить ей шанс пожить в привилегированном мире белых, и такую возможность ей предоставил отец.

Теперь нельзя расслабляться. Неважно, какую осторожность она проявит, неважно, насколько можно было доверять монахиням, которые могли не разглашать ее интереса к девочке. Если бы у кого-нибудь, у любого, закралось подозрение в том, что Орелия — полукровка, это лишило бы ее всяких шансов на брак с человеком, имеющим вес в обществе. Клео слишком долго лишала себя такого удовольствия, и теперь была не вправе рисковать будущим дочери. Но, Боже, она не могла и потерять свою Орелию!

Как знать, что же нужно предпринять? Как верно поступить? Может, Иван уже обеспечил в будущем ее брак? Может, поэтому ее нет в монастыре? Может, он оставил свои распоряжения в отношении их дочери в своем завещании? Несомненно, он это сделал! Для чего же тогда он прошел через все испытания, если он не обеспечил при этом ее будущее?

Но как узнать об этом? Она ехала по дамбе впереди грума, наблюдая за пробуждением порта, за наступлением нового рабочего дня в доках, которые уже освещало солнце с востока, и чувствовала в себе внутреннюю тревогу. Она вспоминала, что однажды Мишель поинтересовался, чем вызван такой ее интерес к монастырскому саду. Может, он догадался, что был сосредоточен на самой высокой сиротке, девушке с золотисто-каштановыми волосами?

Мишель был человеком прозорливым и хитрым. Достаточно ему было заметить единственную слезинку, ее взгляд, брошенный на газету в ее руках, чтобы прийти к заключению, что Иван Кроули был ее любовником. Или же это был просто злонамеренный подвох?

Вернувшись в казино, она вызвала в кабинет помощника менеджера.

— Прошу тебя разузнать для меня, — сказала она, — где сейчас находится Мишель Жардэн, в городе или нет, и чем он в данный момент занимается.

— Слушаюсь, мадам, — сказал молодой креол, и на лице у него появилось настороженное выражение.

Клео от всей души рассмеялась, заметив, как он расстроился.

— Он сюда никогда не вернется, Луис, не бойся.

— Слушаюсь, мадам, — снова скромно повторил Луис.

В то же воскресенье вечером, когда она, как обычно, прохаживалась по своему казино для избранных у ручья Святого Иоанна, она среди гостей увидела одного богатого плантатора, который уже давно не показывался. Поль д'Эстрахан был человеком разнообразных интересов: он увлекался архитектурой, охотой, оперой, был прекрасным собеседником.

— Поль, друг мой! — воскликнула она, протягивая ему руку. — Я думала, вы нас навсегда покинули.

— Я этого никогда не сделаю, мадам, — заверил он ее, целуя ей руку.

Хинь поддерживал дружбу с этим креолом, образцом, по его выражению, всего лучшего в креольском обществе. Он был всегда честен, великодушен в делах и щедр, даже рискуя ошибиться в друзьях. После смерти Хиня они редко виделись с Полем.

Она смотрела на него, замечая седую прядь в его темной шевелюре, новые морщины вокруг его серебристо-серых глаз, и его пухлый, чувствительный рот. Он все еще отличался стройностью, свойственной гораздо более молодым мужчинам, и держался так же прямо, как и они.

— Я потерял жену. Она скончалась после продолжительной болезни, — объяснил он, — и весь этот год мне пришлось заниматься семейными делами и своим имением.

— Я слышала о вашей тяжелой утрате, мне очень жаль.

— Благодарю вас. — Он все еще не выпускал ее руку, потом поцеловал ее еще раз. — Ее смерть привела к значительным переменам в моей жизни. Я только что совершил все необходимые законные формальности для передачи управления своими плантациями двум сыновьям.

— Ну и чем вы теперь займетесь, Поль?

— Теперь мы будем чаще видеться, — ответил он, так как я намерен присмотреть себе временное пристанище в этом квартале, но прежде хочу провести год-другой в Париже.

— Ах, как мы будем скучать по вас.

— В самом деле? — спросил он мягко с ироничным нажимом, что заставило Клео бросить на него резкий взгляд. — Ваш помощник спрашивал меня по поводу племянника моей покойной жены…

Она жестом остановила его.

— Хочется подышать свежим воздухом. Не желаете ли месье прогуляться со мной по задней галерее?

— Буду просто в восторге, мадам.

Он предложил ей свою руку, и они вышли из зала для игры в рулетку. Пройдя через центр холла, мимо лестницы и двери в ее кабинет, они вышли на галерею. Теплый воздух был напоен тяжелыми запахами цветов, смешивающихся с неприятной гнилью, доносящейся с болота. Жучки-светлячки совершали свои быстрые беспорядочные зигзагообразные полеты под ветвями деревьев, а невидимые лягушки наполняли ночь своим беспрестанным кваканьем.

— Мне будет так не хватать этих роскошных тропиков, — задумчиво сказал Поль. — Но и у Парижа есть свое очарование. — Он задумался, а потом сказал: — Значит, вы дали пинка Жардэну, а теперь хотите его вернуть?!

— Нет, Поль, теперь все кончено. Я ошиблась в Мишеле. Это была одна из очередных моих ошибок, — угрюмо заметила она.

— Но вы хотите его найти. — Тон у него был скептический. — Знаете, люди говорят, что он нашел себе юную протеже. Говорят, отыскал ее в сиротском доме монастыря Святой Урсулы.

Орелия! С большим усилием воли ей удалось сохранить спокойствие.

— Нет, я не хочу возвращения Мишеля. Но мне кажется, — она колебалась, не зная, как поточнее выразиться, — что он забрал с собой частичку моего существа. Вам известно, где он находится?

— Да, знаю. Я слышал, что он уехал в приход Террбон, чтобы навестить там родственников. — Он не спускал с нее глаз, но она молчала.

Клео в этот момент думала, что же предпринять? "Я должна поехать туда, вслед за ним. Мишель все это делает, чтобы досадить мне. Я должна ее спасти".

— О чем вы сейчас думаете? — спросил Поль.

Ей очень хотелось, подчиняясь сильнейшему импульсу, довериться ему, но желание не запятнать своей родословной будущее Орелии оказалось сильнее.

— Ах, Париж, — прошептала она. — Я там никогда не была.

— Так поедемте со мной, Клео.

На галерее было темно. Сюда проникал лишь слабый свет от горевших в комнатах свечей. Подавляя в себе желание ответить сразу отказом, она, выдохнув, сказала:

— Вы это серьезно?

— Да, дорогая. Разве ты не догадывалась, что я всегда тебя любил. Вот почему я все это время не приезжал. Но теперь… — Он приблизился к ней, поймав ее в ловушку между колонной и своим телом, но ни к чему ее не принуждал. Просто, склонив голову, оставался в таком положении, покуда их губы не сомкнулись.

Она восприняла его поцелуй с пассивным удивлением, но вкус его губ, чувствительного рта наконец проник вглубь ее. Она, обняв его за шею, крепко прильнула губами к его губам. Когда они наконец разомкнули объятия, то внимательно посмотрели друг другу в глаза. То, что она, как в зеркальном отражении, там увидела, заставило ее вздрогнуть.

— Означает ли это, что я тебе небезразличен? — спросил он.

— Я всегда считала тебя очень дорогим, надежным другом, — медленно ответила она.

— Мы всегда будем друзьями, но я уже не молодой человек. Во мне не так легко пробудить страсть, и я не раздариваю свою любовь направо и налево. Я тебе, Клео, хочу предложить кое-что иное, кроме поездки в Париж.

— Я знаю, — прошептала она.

— Ну и…

— Мне нужно время, дорогой друг, — сказала она и, к своему удивлению, ощутила, что голос у нее дрожал.

— Как долго?

Она, помолчав, наконец ответила:

— Мне нужно уехать на несколько дней, Поль.

Он бросил на нее такой ироничный, такой печальный взгляд, что она, почувствовав в душе резкую боль, прикоснулась рукой к его щеке.

— Когда вернусь, я дам тебе ответ.

Незаконнорожденная дочь Ивана Кроули не выходила у Алекса Арчера из головы. Несколько дней он старался все время думать об Орелии и ее страстном желании найти свою мать, чтобы только позабыть о своем разрыве с Нанетт. Ему это удалось сделать. Нанетт позабыта, а он теперь только и думает об Орелии.

Все его попытки выбросить ее из головы оканчивались полной неудачей. Еще бы, как можно забыть о девушке, которая спала совсем рядом с ним, через холл, в другой, соседней комнате! Он старался как можно реже бывать в пансионе, но и это не помогало, так как повсюду, где появлялся он, разговаривали только о ней, строили всяческие догадки по поводу того, кем могла быть "великая страсть" Ивана Кроули. А кто эта женщина из высшего света, которая родила ему ребенка? Как им удавалось так долго это скрывать?

Все это, несомненно, произошло в городе. Там куда легче обстряпать такое дельце, не так ли? А эта его незаконнорожденная девочка, — ну разве она не красотка? Но какое, однако, незавидное положение у девушки. По-моему, она должна получить свое приданое от него. Ведь она была его дочерью, в ее жилах течет его кровь, разве не так? К тому же как она мила!

Алекс молча прислушивался к таким разговорам, испытывая горячее желание всем им позатыкать кулаком рты. Не стоит так развязно трепать ее имя. В том, что произошло, ее вины нет. Вероятно, Жардэн занимался всеми этими делами. Это он возглавлял заговор. Его отвращение к Мишелю Жардэну росло.

В начале недели он сел на пароход до Дональдсонвиля, где он помогал местному адвокату защищать в суде одного состоятельного, но неуравновешенного плантатора, который обвинялся в драке и нанесении побоев во время ссоры с соседом. Это было вполне заурядное дело, в результате их клиенту пришлось уплатить штраф, но он никак не желал смириться со своим поражением.

В тот вечер Алекс принял приглашение своего приятеля-адвоката пообедать. Месье Латур был вдовцом, и жил один в просторном доме, в котором ему прислуживало несколько лакеев. Он пользовался славой умелого рассказчика и балагура, и весь вечер развлекал своего гостя смешными анекдотами о своей продолжительной адвокатской практике.

— Моя клиентура — это в основном друзья и соседи, большая часть — это выходцы из аккадийцев. У вас тоже будут такие клиенты. Кайюн — это особый индивид, а это для нашей профессии, согласитесь, весьма важно. Не так ли? — фыркнув, он вышел из-за стола. — Может, выпьем бренди в кабинете?

Алекс удобно устроился на большом стуле с кожаным сиденьем. Напротив него рядом с камином стоял точно такой же. Налив из графина два стаканчика бренди, месье Латур поднес один из них Алексу. Он предложил ему сигару, но Алекс отказался.

— За успехи в нашей профессии, — сказал он, поднимая стаканчик.

— Вы сами вскоре убедитесь в различии характеров этих аккадийцев, живущих на ручьях, и клиентов вашего отца в городе, — сказал он, — особенно в вашем приходе. — Он, вероятно, проявлял расположение к продолжительной дружеской беседе. — Но расовое смешение становится куда более заметным в местах, расположенных возле Мексиканского залива. Вы согласны со мной? От вашей конторы до логова старых пиратов на болотах — не такая уж большая дистанция. Ворон туда долетит в два счета. А они как были разноплеменной смесью контрабандистов, так ими и остались. А их в этой стране не так уж мало. Что вы на это скажете?

— Думаю, вы правы, — ответил Алекс.

— Пираты прибыли сюда из Карибского бассейна, Среднего Запада и Дальнего Востока, и даже из европейских стран. Многие родословные там, на болотах, перемешались, включая дикарей. У прибывших сюда баратарианцев не было женщин, а их соседями стали местные аборигены. Когда правительство повело серьезную борьбу с контрабандой, многие пираты превратились в охотников и рыбаков. Многие из них присоединились к индейским племенам.

Он зажег толстую сигару, лежавшую перед ним на хрустальной тарелочке рядом со стулом.

— Любопытно отметить, месье Арчер, я заметил, что благодаря таким расовым смесям на свет появляются самые красивые женщины в мире. Пираты не любят браков, могу вас в этом заверить, но и они оставляют после себя потомство. Мне приходилось видеть женщин, живущих на болотах, дочерей исконных, коренных жителей прихода, так называемых "дикарок". Некоторые из их детей — от французов, испанцев и еще Бог знает от кого — самые прекрасные женщины, которых мне только приходилось видеть в жизни!

— Но там еще живут и аборигены, не так ли?

— Да, конечно. Некоторые из них являются представителями первых аккадийских жителей, пионеров!

— О каком племени идет речь, месье?

— О хумас. Это отнюдь не воинственное племя. Их вытеснили в район Аттакапы племена, прибывшие с востока, которые, в свою очередь, подверглись наступлению со стороны белой цивилизации, захватывающей все большие пространства. — Племя хумас получило радушный прием у местного индейского племени, и оба племени какое-то время жили мирно. Потом неожиданно это племя напало на своих гостей. Те, кому удалось избежать кровавой расправы, бежали к заливу, они забрались в такие водные дебри, что их там никто не мог отыскать. С тех пор там, в этих губительных болотах, они живут рыбной ловлей и охотой на капкан.

— Откуда вам известно об этой кровавой расправе? — спросил Алекс. — Вы знаете болотных людей?

Пожилой адвокат положил сигару на хрустальную тарелочку.

— Около двадцати пяти лет назад у меня был близкий друг, который женился на женщине из племени хумус. Неофициально, само собой разумеется, ведь Черный кодекс подобные браки запрещает. У них родилось несколько детишек. Он обладал немалой собственностью, что вызывало у него большую тревогу, так как все его дети были незаконнорожденными, и он опасался, что они ничего не получат по наследству в случае его смерти. Он обратился ко мне за помощью, попросив меня и другого своего приятеля выступить в роли их опекунов, если он умрет в молодом возрасте. Я помог ему составить завещание.

— Вероятно, это было непросто сделать, — задумчиво заметил Алекс.

— Да, конечно, так как, с точки зрения закона, у него не было ни детей, ни жены. Я перечислил его детей по именам таким образом: "Жозеф, ребенок от Фелис Виже, женщины-дикарки; Элиза, ребенок от Фелис Виже, женщины-дикарки"…

— Женщины-дикарки! — мрачно повторил Алекс.

Латур, кивнув, затянулся сигарой.

— Фелис и рассказал мне об этой кровавой расправе. Она, по сути дела, была даже не наполовину француженка, а гораздо больше. Ее отец, Виже, женился на женщине из племени хумас, в жилах которой тоже текла французская кровь. Хумас дружески относились к первым аккадийцам, прибывшим сюда в Луизиану сто лет назад практически без ничего. И с самого начала они жили вместе.

Самые красивые женщины в мире. Сам того не желая, Алекс размышлял о красоте Орелии. Неужели все объяснялось необычной формой ее глаз? Или ее пухлыми, свежими, как созревший плод, губами? Ему хотелось знать, какие расовые особенности в ее родословной подарили ей такие глаза, придали золотистый цвет ее нежной коже. Какая кровь смешалась с английской кровью Ивана Кроули, чем объяснялась ее уникальная притягательность? Ее красота не была похожа на красоту в классическом ее представлении, в ней чувствовалась едва уловимая экзотика — она и придавала ей такие черты, которых не встретишь у другой женщины. "Здесь, в Террбоне, — подумал Алекс, — связь с женщиной из высшего света не могла долго оставаться незамеченной. Но если у Кроули была связь с женщиной из племени хумас, как об этом говорит его приятель, женщиной, которая была больше француженка, чем индианкой, то…" Он оставил эту мысль, размышляя о том, какой поистине аристократической красотой обладала Орелия. Он вдруг вызвал ее образ перед собой и был просто поражен, как ясно он видел ее перед глазами.

— Месье Латур, скажите, каков идеал красоты среди аборигенов?

Латур бросил на него пытливый взгляд. Он был явно удивлен, но, подумав, медленно ответил:

— У самой красивой девушки-индианки, которую мне однажды пришлось видеть, было широкое, как луна, лицо, высокие скулы и большие, круглые глаза. Я до сих пор помню ее мягкий, застенчивый голос.

Алекс, вздохнув, откинулся на спинку стула. "Нет, на этот портрет Орелия не похожа".

Но семя сомнения было брошено.

Орелия готовилась к своему второму балу. Жульенна старательно занималась ее прической. Мадам Дюкло стояла рядом, внимательно следя за каждым локоном своей подопечной. На ней было скромное белое платье с восхитительным декольте, которое, по мнению мадам Дюкло, было самым лучшим из всех нарядов, так как подавало молодым людям противоречивые сигналы.

— Грудь говорит: "Ну, иди же, полюби меня!", а ее цвет вторит: "Осторожнее, я совсем еще невинна!"

— Да вы плутовка! — рассмеялась Орелия. — Вероятно, в молодости вы были большой шалуньей!

— Я пользовалась успехом у мужчин, — призналась мадам Дюкло, не проявив и тени смущения.

Орелия размышляла над словами Алекса о тех сплетнях, которые распространяют о ней и Мишель.

— Вы слышали, что Мишель якобы намерен сделать мне предложение? — спросила она у мадам Дюкло.

— Само собой, он сделает тебе предложение, когда ты станешь наследницей, — по-деловому ответила мадам. — Так же поступят еще с дюжину фатов.

Орелия рассмеялась.

Но когда к ней явился Мишель в мрачном настроении, она уже не верила слухам.

Орелия тихо сидела в карете между ними. Они обсуждали то, что называли ее прошением.

— Нам нужно как следует поразмыслить и пригрозить им обращением в суд, — сказал Мишель. — Мадам Кроули до сих пор отказывается принять меня, а Арчер сообщил мне, что не будет вести это дело. До тех пор, покуда у них не появится новый адвокат, у нас нет иного выхода, кроме суда.

— Но за это придется немало заплатить, — сухо заметила мадам Дюкло.

— Да, — печально вздохнув, согласился с ней Мишель.

— Прошу вас, Мишель, — перебила она их. — Не думайте, пожалуйста, ни о каком суде.

— Но каким образом в таком случае заставить ее пойти на сделку? Только таким путем мы сможем восполнить наши потери, дорогая, — резонно заметил Мишель. — Мы истратили столько денег на ваши платья, на пансион, не говоря уж о том, сколько мы должны мадам Дюкло за ее услуги!

— Ах! — воскликнула Орелия, чувствуя себя неловкой и совсем еще незрелой. Она фактически выросла в монастыре, и никогда не имела никакого отношения к деньгам. Просто никогда о них не думала. Она, конечно, понимала, что у нее появились значительные долги после ее легкомысленного согласия принять щедрое предложение Мишеля Жардэна. Теперь она размышляла о том, как же ей уплатить за услуги этим двум своим друзьям, которые взвалили на свои плечи заботу о ней, если только ей не удастся заполучить свое приданое. Всю остальную дорогу она сидела молча.

После представления ее хозяйке дома мадам Ансена Мишель предоставил ее самой себе.

На балу была и ее подруга из монастыря, Серафима, на которой было красивое платье бледно-голубого цвета. Обняв Орелию, она тут же начала ее поддразнивать Черлзом Пуатевэном.

— Он безнадежно влюблен в тебя, Орелия! Мне его сестры признались, что он пишет тебе стихи, но потом их рвет. Ему так плохо, что мать всерьез намерена попросить отца отправить его в Париж, чтобы он там, вдалеке от дома, поскорее забыл бы тебя. Как это романтично! Он тебе нравится?

— Он очень молод, — ответила Орелия. — Может, за год в Париже он подрастет.

— Ах, это настоящий невыдуманный роман, не так ли? — донимала ее Серафима.

Несколько молодых людей подошли, чтобы пригласить их на танец, лишая их возможности посплетничать. У Орелии не было отбоя от кавалеров. Вдруг она увидела, как к ней направляется Алекс Арчер, вероятно, чтобы тоже пригласить ее.

Всю неделю его не было видно в пансионе, и она больше с ним не встречалась после той памятной беседы в библиотеке, когда он рассказал ей о своем визите к чете Будэнов. Когда он поклонился перед ней, у нее пересохло в горле. Она на несколько секунд даже лишилась дара речи. Приняв ее молчание за знак согласия, он обнял ее за талию.

Следуя за ним в танце, она вдруг почувствовала, что все у нее внутри затряслось, и она очень боялась, как бы он этого не почувствовал. Но она была прирожденной танцовщицей.

— Куда это вы пропали? — спросила она, слегка задыхаясь от танца.

— Рад, что вы это заметили. — У него был взгляд, в котором она чувствовала такое радостное, такое интимное понимание, что опустила стыдливо глаза.

Алекс был поражен, с какой легкостью она следовала за его малейшим движением, ему было очень приятно сжимать ее руку в своей. От этого физического с ней контакта у него кругом пошла голова. Против своей воли он все сильнее сжимал ее за талию. Она пытливо вскинула голову, перевела свой взгляд с его плеча на лицо, и тут их многозначительные взоры встретились.

Испытывая легкое головокружение, Алекс спросил себя: "Неужели я влюбляюсь?"

Пораженная его проникновенным взглядом, Орелия отвела в сторону глаза и, вздрогнув от неожиданности, увидела Мишеля возле стены, который о чем-то серьезно разговаривал с ее сестрой. Больше всего ее удивила та удовлетворенная улыбка, с которой Нанетт внимала ему.

Вспоминая отвратительную, развязанную Нанетт клеветническую кампанию против нее на балу у Визе несколько недель назад, Орелия гадала, что же заставляло Нанетт так улыбаться, что забавного рассказывал ей Мишель, которого ее мать даже не желала принимать у себя.

В это мгновение Нанетт подняла голову и их взгляды встретились. Даже на таком расстоянии она увидела исказившееся от гнева и ревности миловидное лицо Нанетт. Потом в ужасе заметила, что ее сестра почти бегом, огибая удивленные танцующие пары, направлялась к ним.

— Алекс! — попыталась она тихо предупредить его. Но в это мгновение Нанетт схватила ее за волосы. Впервые она произнесла его имя. Те несколько секунд, за которые она подвергалась нападению со стороны Нанетт, эта мысль сверлила ей мозг. Слезы брызнули у нее из глаз.

— Нанетт! — крикнул Алекс. В голосе его чувствовался жесткий упрек.

В элегантном бальном зале все замолчали. Орелия, преодолевая стыд, услышала гневные, шипящие слова Нанетт, обращенные не к ней, а скорее к Алексу!

— Как ты посмел со мной так поступить!

Алекс быстро среагировал. Схватив Нанетт за запястья, он что было силы их сдавил, заставив ее разжать руки и отпустить волосы Орелии.

— Ты такая же, как и твоя мать! — разъяренно произнесла Нанетт. — Но я не побоюсь громкого публичного скандала, тебе ясно?

Алекс, не прекращая вальса, увел Орелию через залу к большому французскому окну, выходящему на галерею. Эта отвратительная сцена длилась всего несколько мгновений, но последний взгляд Орелии, брошенный на свою сестру, поразил его до глубины души. Алекс, обняв ее за талию, пытался втолкнуть ее в круг танцующих. Тишину в зале нарушили шепотки, громкие восклицания, возгласы удивления, возобновленные разговоры, — и весь этот внезапный шум даже перекрывал музыку. Несмотря на переполох, чернокожие музыканты продолжали играть.

Продолжая вальсировать, Алекс довел ее до темного уголка на галерее. Там они остановились. Увидев слезы в ее глазах, он крепко ее обнял. Склонив голову, он нашел ее губы и нежно поцеловал их. Этот поцелуй, казалось, вызвал в нем настоящий взрыв эмоций. Все же он был пока женихом Нанетт.

Но чем она заслужила такое вызывающее нападение с ее стороны?

У нее голова шла кругом, она даже не заметила, как обняла его за шею, ей казалось вполне естественным то, что она его держала в своих объятиях, ласкала его, упиваясь сладостью его поцелуя.

Отстранившись от нее, он ласково рассмеялся.

— Нужно за все поблагодарить Нанетт. Как я мечтал вот так обнять тебя. Как долго я ждал этого момента. — Сделав шаг назад, он разглядывал ее критическим взором. — У вас растрепаны волосы, мадемуазель. Хотите я вам поправлю прическу? Вы мне доверяете?

— Вам? — Она задыхалась от бушующих у нее внутри чувств. Этот поцелуй для нее стал каким-то катаклизмом, новым, неизвестным еще опытом, но только не для него. Да как он посмел смеяться? Однако это был смех возлюбленного, он тоже свидетельствовал о переживаемом им потрясении.

— У меня две сестры, — сказал он, поворачивая ее спиной, чтобы оценить нанесенный ее прическе урон. У нее на затылке развязался греческий узел, и волосы теперь спадали на плечи. Положив на место выпавшую оттуда спиральку, он укрепил прическу булавкой из черепашьего панциря. — Какие прекрасные волосы, — шептал он, нежно гладя их.

От его нежного прикосновения Орелия вся задрожала от испытываемого удовольствия и одновременно от чувства вины.

— Я попросил Нанетт освободить меня от данного ей слова, — сказал он будничным тоном. — О нашей помолвке никогда официально не сообщалось, это помешала сделать смерть ее отца.

— Но она тебя любит, — попыталась, вся дрожа, убедить его Орелия.

— Когда-нибудь я тебе расскажу, почему я не мог жениться на Нанетт. Перенос на год свадьбы позволил и мне и ей избежать большого несчастья. Думаю, она это поймет, когда затянется ее рана от уязвленной гордости.

— Ах, вот вы где, мадемуазель, — послышался необычно резкий голос мадам Дюкло. — Прошу вас немедленно возвратиться в зал!

— Да, сейчас, — сказал Алекс. — Мне казалось, ей неудобно возвращаться в гостиную с испорченной прической. Посмотрите, мадам, может, вам удастся улучшить мою работу.

Поклонившись, он оставил их наедине.

— Уж больно он дерзок! — Мадам Дюкло, схватив Орелию за руки, повернула к себе спиной, чтобы получше разглядеть ее прическу. Ее проворные руки поправляли локоны. — Просто поразительно! Как это ему удалось?!

— У него две сестры, — задумчиво проговорила Орелия, испытывая невероятный соблазн похихикать. Никогда она еще не была такой счастливой.

9

— Какая ты красивая! — тихо сказал Алекс. — Интересно, может ли мужчина умереть от любви?

— Ты просто безумец, если говоришь мне такое, — прошептала в ответ Орелия. Щеки ее горели. — Я не желаю этого слушать!

Они встретились в библиотеке перед полками старинных книг, принадлежащих старушке хозяйке, но на сей раз не случайно, а по не высказанному вслух обоюдному согласию. Орелия заметила, как он предпринимал усилия, чтобы оказаться с ней наедине, и постаралась удовлетворить его желание.

Времени было мало. Мадам Дюкло предпринимала все возможное, чтобы не допустить между ними никаких бесед с глазу на глаз. Она следила за ними с такой бдительностью, что Алекс уже не сомневался, что она действует от имени Мишеля Жардэна.

— А разве Жардэн тебе не говорит об этом? Он говорит с тобой о любви?

— Иногда, — призналась Орелия, — но только в шутку. — Она заметила, как помрачнел от гнева Алекс.

Она не верила Мишелю, когда он признавался ей в любви, ей не нравилось, как он с видом собственника запрещал ей любить кого-то другого. Может, это происходило оттого, что он, хотя и сопровождал ее на балах, никогда не приглашал ее на танец и, казалось, был весьма доволен, когда ее осаждали поклонники.

— Он хочет от меня побед, — призналась она ему. — Он утверждает, что мне необходимы друзья. Но он — лучший мой друг. Кроме тебя, — спохватившись, добавила она.

— Я — твоя победа, — твердо поправил ее Алекс. — И этого для тебя вполне достаточно. — Его сердце билось так же сильно, как и ее.

Он обнял ее, а она положила ему голову на грудь.

— А тебя Жардэн целовал? — ревниво спросил он.

— Ах, конечно, нет, нет и нет, — шептала она, поднимая глаза.

Их губы встретились, и Орелии показалось, что она дотронулась рукой до небесного огня. Его пламя проникло ей прямо в сердце, и эта приятная боль пронзила все ее тело.

Алекс застонал.

— Скажи, что любишь меня, Орелия. Неужели я на самом деле безумен, если так сильно хочу тебя?

— Незаконнорожденную авантюристку, у которой даже нет приданого?

— Ты думаешь, для меня это важно?

— Ну, а что скажут на это твои сестренки? — поддразнивала она его.

На лестнице послышались чьи-то шаги.

— Орелия, где ты? — звала ее мадам Дюкло.

— Иду, мадам. — Схватив английскую книжку с полки, она кинулась к двери, бросая на ходу взгляды на большое зеркало над камином и поправляя прическу. Выходя из библиотеки, она послала ему воздушный поцелуй.

— Я выбрала для вас книгу, мадам, — крикнула она. Пройдя через холл, она закрыла за собой двери в комнату.

Алекс стоял, боясь пошевельнуться. Только услыхав, как замерли ее шаги на верхней площадке, он вышел из дому. Теперь у него не оставалось и тени сомнения. Он глубоко влюбился в незаконнорожденную дочь Ивана Кроули.

Ему нравились ее смелость и честность, которые позволяли ей выстоять в жизни. Он восхищался ее гордостью, с которой она утверждала свои права перед лицом социальных испытаний, с которой заставляла общество обратить на нее внимание. Ее внутренняя сила отражалась в ее замечательной красоте.

Но его любовь не была простым любованием. Потребность видеть ее, постоянно находиться рядом с ней, проявлялась в нем настолько сильно, что, когда ее не было возле него, он чувствовал, что ему чего-то не хватает. Он хотел привезти ее в родительский дом в Беллемонте. Он хотел жениться на ней. Но прежде ему нужно разгадать ее тайну.

Он остановился возле магазина, в котором было почтовое отделение, чтобы забрать свою почту. Там он обнаружил письмо от сестры, которую он просил сообщить ему все, что ей известно, о связях Мишеля Жардэна.

"Почему у тебя возник такой внезапный интерес к делам Мишеля, дорогой брат, — писала ему Тереза. — Если верить сплетням, то он связан с пользующейся дурной репутацией Клео, которая унаследовала от своего прежнего любовника китайские дома для азартных игр. Но сейчас его там больше нет, как утверждает Робер. Он ответил на все мои неприличные вопросы, но наотрез отказывается свозить меня в казино. Он утверждает, что благовоспитанные дамы туда не допускаются, так как у них нет лишних денег. Так как я женщина, и пока еще благовоспитанная, то не смогу там для тебя пошпионить. Мама с папой посылают тебе и Нанетт свои приветы и любовь.

Твоя всегда любящая тебя сестра".

Задумчиво сложив письмо, Алекс пошел к себе в контору. Он верил, что Мишелю Жардэну известно, кто мать Орелии, и надеялся, что Тереза сумеет раскопать какую-нибудь старую сплетню, которая могла стать ключом к располагаемой им информации, но, увы, от нее он не получил ничего нового, кроме еще одного слуха по поводу последней любовницы Жардэна.

Он отказался от мысли выбить из самого Жардэна правду, хотя она ему была очень нужна. Вполне вероятно, что он ничего не знал, кроме того, что Кроули был отцом Орелии, а историю ее рождения высосал из пальца.

Перед тем как сделать предложение, ради благополучия и спокойствия Орелии, ради их будущих взаимоотношений с семьей, члены которой все любили Нанетт, ему нужно было прежде разрешить загадку о происхождении Орелии. Он верил, что Иван Кроули был ее отцом, но кто была мать?

Нанетт ясно дала ему понять, что Орелия была, по ее мнению, ребенком октаронки, выдающей себя за белую. Хотя Алекс был уверен, что этот факт никак не отразится на его любви к ней, он все же от такой мысли отказался. Но такая возможность заставляла его острее осознать боль его матери, так как он не сомневался, что для большинства луизианцев это будет иметь весьма большое значение.

Он думал о Нанетт с тяжелым сердцем. Хотя он был убежден, что правильно поступил, устранив мешавшее им недопонимание, она все же была несчастна, и это его беспокоило. Теперь когда он влюбился по-настоящему, ему стало ясно, к каким маневрам прибегали Кроули, чтобы довести их до алтаря, и больше всего ее мать, Элизабет. Теперь он чувствовал, какую медвежью услугу им обоим она оказала.

Впрыснула ли Элизабет этот яд в душу Нанетт, заставляющий ее выдвигать такие обвинения в адрес семьи его матери, или же это — дело рук Ивана, ее отца?

Он так глубоко задумался, что не заметил своего старого клиента, покуда тот не хлопнул его по плечу.

— Добрый день, месье! Вы ходите по улице с закрытыми глазами, да?

— Прошу прощения! — извинился Алекс.

— Вам нужно заняться рыбалкой, — сказал кайюн. — Я только что вернулся с рыбных мест там, на болотах. Вы себе не представляете, как это освежает голову.

Алекс рассмеялся.

— Что вы, я там заблужусь!

— Отправляйтесь в индейскую деревню возле ручья и наймите проводника. Никто не отважится в одиночестве туда сунуть нос.

— Благодарю за совет, — сказал Алекс, пожимая ему руку. — Может, я послушаюсь вашего совета.

Когда они расстались, Алекс снова подумал о Мишеле Жардэне.

Выходит, его любовницей была эта экзотическая красотка Клео! Алекс никогда прежде ее не видел, но слышал, что она китаянка, что Ли Хинь привез ее из Китая. Он всегда сомневался в этой истории, предполагая, что скорее всего она была местной жительницей со смешанной кровью.

Но если это было правда, то креолы в Новом Орлеане наверняка точно знают, кто она была прежде, какая мать была у ее матери и какие условия она заключила с китайским царем азартного бизнеса. Такая информация, несомненно, циркулировала по невольничей "системе сообщения". Если пользующаяся дурной репутацией Клео окажется октаронкой, то никакой загадки в этом не будет.

По дороге в контору Алекс, размышляя по этому поводу, вдруг вспомнил о беседе, которая состоялась у него с Латуром, который рассказывал ему о баратарианцах, этих каперах, морских разбойниках и авантюристах, выходцах из многих наций, включая и Восток. Может: "китайская" любовница покойного Ли Хиня выросла в этом притоне бродяг? Если она стала источником информации для Мишеля, то не могла ли эта таинственная любовница Кроули оказаться из той же не подчиняющейся никаким законам общины? А эта община умела хранить свои тайны.

Люди утверждают, что для того, чтобы заставить баратарианца разговориться, может не хватить и жизни. Но индейские охотники, рыбаки, которые вместе с ними вели промысел в этих богатых рыбой и зверьем озерах, говорят, что если повезет, то этого все же можно добиться. Может, путешествие по этим местам с индейцем-проводником — не такая уж плохая мысль? Шансы, конечно, призрачные, но у него не было другой возможности.

В первый же свободный день Алекс после завтрака приказал оседлать ему лошадь и отправиться за город на ручей. Ему так и не удалось застать Орелию одну, но он в столовой громко объявил о своем намерении съездить на рыбалку.

До конца дороги, где находился рыбный рынок и стоял склад с пристанью Вейля, было недалеко. Оттуда он намеревался на рыбацкой лодке-скифе посетить индейскую деревню.

На пристани было оживленно. Несколько лодок с креветками ожидали разгрузки, а несколько докеров разгружали доставившие устрицы пироги. За складом на большой деревянной платформе рабочие граблями ворошили кучи вареных креветок. Подражая индейцам, они таким образом сушили этот продукт, чтобы сделать припасы на случай неурожайного года. Влажный воздух был весь пропитан рыбной вонью. Слуги местных плантаторов покупали рыбу прямо у владельцев лодок для своих хозяев.

Алекс, бросив чернокожему мальчику несколько мелких монеток, чтобы тот посторожил его лошадь, направился в контору месье Вейля, тому самому купцу, которому принадлежала пристань и весь связанный с ней бизнес. Вейль оказался полным достоинства седовласым человеком, хотя сгорбленным и немного высохшим из-за прожитых лет, но с острым зрением и мягким, ласковым голосом.

Обменявшись с ним приветствиями, он сообщил ему о своем намерении совершить поездку по ручью к индейской деревне.

— Ступайте к рыбакам, которые разгружают свой улов возле таверны у дороги, — посоветовал ему Вейль. — Вероятно, вам удастся найти кого-нибудь, кто согласится отвезти вас туда.

— Можно ли оставить там лошадь?

— Можно, почему же нет? У Большого Жака есть конюшня. Он позаботится о ней. Мне не приходилось видеть вас прежде, месье, — сказал Вейль, с любопытством оглядывая Алекса.

— Алекс Арчер, адвокат, — и протянул руку. — Месье Вейль вы были знакомы с покойным месье Кроули?

— А, вы имеете в виду того, месье, который погиб в результате несчастного случая? Какое горе! К тому же погибла прекрасная лошадь. У Кроули была превосходная кобыла!

— Да, большое несчастье, — согласился с ним Алекс. — Недавно к мадам Кроули явилась одна молодая особа и сообщила ей, что она незаконнорожденная дочь ее мужа.

— Ах, вон оно что! — воскликнул купец, вскинув белые брови и демонстрируя свои острые, проникновенные глаза. — Кто же, по ее словам, ее мать?

— Именно это я и пытаюсь выяснить. Сама она не знает. Ее отдали приемным родителям, а потом отдали в монастырь.

— Поэтому вы хотите совершить поездку в индейскую деревню?

Логичность его суждений заинтересовала Алекса.

— Мне приходится задавать массу бестолковых вопросов в разных местах, чтобы хоть что-нибудь выяснить.

— Вы правы! — Старый торговец откровенно изучал лицо Алекса. — Сколько лет этой дочери?

— Семнадцать или восемнадцать.

— А… — протянул торговец. Потом погрузился в молчание. — Здесь жила одна молодая женщина, но не из индейской деревни. Удивительная девушка. Когда пойдете в таверну, расспросите о ней у Большого Жака. Ее звали Коко.

— Спасибо, непременно.

— Он ее помнит, — сказал Вейль. — Такую девушку трудно забыть. Она была редкостной красоткой.

У Алекса перехватило дыхание. Точно так он мог сказать и об Орелии. Это было похоже на предзнаменование.

— Спасибо, спасибо, месье Вейль, — снова поблагодарил он и вышел на залитую солнцем пристань. Помахав мальчишке рукой, чтобы он с лошадью шел за ним следом, он перешел через дорогу и направился через редкие деревья к таверне.

Внутри этого испытавшего на себе удары стихии строения рыбная вонь с пристани разбавлялась сильным запахом пива и виски. У стойки бара толпилось множество рыбаков, — их смех и обрывки фраз на местном диалекте наполняли всю комнату. За стойкой стоял крепкий мужчина, с седыми волосами, бородой и громовым голосом.

— Добрый день! — радушно приветствовал он Алекса.

— Добрый день, — ответил Алекс. Потом по-французски спросил: — Могу ли я поговорить с Большим Жаком?

— Я и есть Большой Жак, — пояснил он. — Что вам от меня угодно?

— Прошу налить мне виски и уделить несколько минут.

— Для чего? — спросил здоровяк, наливая виски.

— Может, поговорим наедине?

— Может, — откликнулся он с кислой миной. — Вы же видите, что я занят с друзьями.

— Могу подождать, — сказал Алекс, поднимая стаканчик.

— Вы по какому делу, месье?

— Я — адвокат.

— А, — с таинственным видом произнес Большой Жак и направился в дальний угол.

Алекс, потягивая виски, ожидал, когда он пошутит со своими клиентами. Вернувшись, он перегнулся через стойку:

— Ваше дело имеет отношение к закону, да? — тихо поинтересовался он.

— Не совсем. Это дело касается лично меня. Вы знали покойного месье Кроули?

— Все его здесь знали, — с беззаботным видом ответил Жак.

Алекс решил пойти ва-банк.

— Я познакомился с одной очаровательной девушкой, — доверительно, тихим голосом сообщил он ему. — Она только что вышла из монастыря. Она утверждает, что является его незаконнорожденной дочерью.

— А-а, — бесстрастно протянул Жак. — Месье Кроули был таким же мужиком, как и все мы, не так ли?

— Она никогда не видела своей матери. Знала только одного отца.

— А вам хочется узнать, куда именно бросил свое семя месье, правда?

— Этого хочет его дочь. Месье Вейль посоветовал мне обратиться к вам с просьбой, чтобы вы мне рассказали кое-что об одной молодой женщине по имени Коко.

— Коко? Ах, речь идет об этой! — Жак, получив чей-то сигнал, вновь отправился вдоль стойки. Вернувшись, он продолжил: — Значит, он сказал, чтобы я рассказал вам о Коко, да? Это было очень давно, месье. Моя жена сказала, что Коко забеременела, но что я понимаю в таких вещах?

— Это был ребенок Кроули?

— Откуда мне знать? Отца Коко прирезали, когда он выходил из моего бара, она не могла жить одна на этом острове, в своем дубровнике, поэтому мы взяли ее к себе. Потом к ней проявил интерес месье Кроули. Он сказал, что найдет ей хорошую семью, которая с радостью ее приютит. После того как он ее забрал отсюда, мы о ней ничего не слыхали.

Подняв стакан, Алекс отхлебнул глоток, чтобы успокоить возбужденные нервы. Он понимал, что кое-что ему удалось выяснить, но не был до конца уверен, захочет ли это все выслушать сама Орелия.

— Коко приехала сюда из индейской деревни?

— Нет! Ее мать была родом оттуда. Сама она жила на острове Наварро. Ее отец был баратарианцем — отвратительный человек. Я другого такого негодяя не видел за все свои шесть десятков лет. Но Коко, это было нечто! Она была настоящая девушка. Умела охотиться, ловить рыбу, да еще ставила этому разбойнику виски. А ему больше ничего и не нужно было.

Алекс одним глотком допил стакан. Как же ему рассказать об этом Орелии?

— Вам нужно поговорить с моей женой, месье. Она вам расскажет больше о Коко. Она помогала ей на кухне, и они шили для нее одежду.

— Жак, вы позволите мне привезти сюда дочь Кроули. Я хочу, чтобы она встретилась с вашей женой.

Большой Жак пожал плечами.

— Почему бы и нет? — Он снова пошел вдоль стойки к клиенту, который, подняв свой пустой стакан, требовал его немедленно наполнить.

Бросив несколько монеток на стол, он поднял руку в приветствии, и на его салют Жак ответил кривой улыбкой. Алекс вышел из таверны.

Ему расхотелось ехать на рыбалку. Когда-нибудь в другой раз они с Орелией обязательно посетят индейскую деревню. Прежде нужно поговорить с ней. Он был убежден, что находится на верном пути, но не знал, что его может ожидать там, впереди, в конце. Он чувствовал, что Коко из истории, рассказанной ему Большим Жаком, вполне могла быть матерью Орелии, но вполне вероятно, что информация, которой располагает Мишель, могла исходить от легендарной Клео.

Теперь было ясно, что Жардэн блефует. Он не осмелится подать в суд, надеясь только на вымышленную историю о "великой страсти" Ивана к какой-то светской даме. Он, скорее всего, рассчитывал на полюбовное соглашение с Элизабет вне стен суда, с тем, чтобы впоследствии жениться на Орелии. Алекс располагал всеми средствами, чтобы покончить с замыслом заговорщика, но, как это ни странно, не хотел этого делать. Он не желал причинять боль Орелии. Но все же ей придется сказать, если понадобятся доказательства того, как ее в своих корыстных целях использует Жардэн.

Он верил, что ее потребность узнать семью своей матери была искренней и глубокой, но захочет ли она воспринять такую истину, если вдруг окажется, что дочь этого отвратительного разбойника-баратарианца была ее матерью?

Не возненавидит ли она его за то, что он заставил ее расстаться со своими иллюзиями? Потеряет ли он ее? От этой мысли у него закололо в груди.

Его лошадь бежала ленивой рысцой под ветвистыми дубами. Вдруг на гладкой поверхности ручья он заметил маленькие всплески. Начинался дождь. Свернув с дороги, он загнал лошадь под густую тень большого раскидистого дуба и, бросив поводья на шею лошади, отвязал от седла легкую накидку. Через несколько минут он, завернувшись в нее, был готов встретить во всеоружии приближающийся ливень.

Сидя под деревом, лишь частично защитившись от воды, то и дело стекавшей у него ручейками по лицу, он думал об Орелии. Он испытывал сильный соблазн вообще ничего не говорить ей о том, что ему удалось выяснить. Что же лучше: позволить ей и впредь мечтать о жизни благовоспитанной светской дамы или же столкнуть ее с жестокой реальностью, представить ей мать, к которой она не будет испытывать никакого уважения?

Ну, а что можно сказать по поводу его обязательств по отношению к Элизабет Кроули и Нанетт? Даже если он отстранен от ведения этого дела, даже если изменил свое решение жениться на Нанетт, — обладал ли он моральным правом сообщить им, что Мишель Жардэн лгал им о той женщине, из-за которой Иван предал их обеих?

Когда дождь кончился, он принял решение. Вначале он сделает предложение Орелии, и лишь после того, как она его примет, начнет медленно разрушать ее иллюзии о своей матери. Он попросит ее поехать с ним к Большому Жаку, чтобы встретиться с его женой, хорошо знавшей дочь этого пирата-баратарианца, которая, судя по всему, и была настоящей ее матерью.

Наконец он добрался до конторы. Не обнаружив в приемной посетителей, он отправился в пансион, где Лафитт помог ему снять мокрую одежду и принять теплую ванну.

Клео, в сопровождении своей горничной Эстер покидала Новый Орлеан впервые после своего приезда сюда восемнадцать лет назад, когда Иван бросил ее, заставив самой искать дорогу по улицам этого колдовского города. Они с Эстер стояли на палубе фешенебельного парохода, который задним ходом выходил из доков на открытое течение. Лопатки его громадного вращающегося колеса буравили воды Миссисипи, а она, глядя на них, вспоминала тот день, когда она в ужасе и полном смятении впервые приехала сюда.

Теперь весной этого года уже была построена железная дорога в глубинные приходы штата, но все же она решила совершить это путешествие на пароходе. Как и в тот день, она расположилась на нижней палубе, где свободным цветным разрешалось снимать каюты, но теперь она была не одна. С того времени, когда Иван привел к ней эту маленькую темнокожую женщину перед своим возвращением домой, в свое поместье для уборки урожая, Эстер оставалась всегда ее самым близким другом и доверенным лицом. Все эти годы, особенно после того, как Клео узнала о нахождении ее дочери в монастыре и ей пришлось принести наивысшую жертву и уйти из жизни Орелии, обе женщины были очень близкими подружками.

Стоя у борта и опираясь на поручень, они смотрели, как постепенно из вида скрывался город, они любовались роскошными особняками, возвышавшимися на обеих берегах реки.

— Сколько появилось новых поместий с того времени, когда я здесь впервые проезжала на пароходе, — заметила Клео, как бы заново переживая то свое фатальное путешествие и вспоминая охватившие ее тогда эмоции.

— Как я была счастлива, — призналась она Эстер. — Я так была влюблена. — Я носила под сердцем его ребенка, и он меня любил. Но что я тогда знала? Я так много ожидала от него, Эстер. Я не замечала, насколько он слаб и безволен.

— Но он был красивый мужчина, мадам.

— Да, он был красив. Никогда не забуду его светлых шелковистых волос, его голубых-голубых глаз. Никогда я не видела в жизни другого такого человека. И он на самом деле меня любил, Эстер.

— Но недостаточно, — мягко сказала Эстер.

— Нет, недостаточно.

Нужно было, как и прежде, остановиться на ночь в Дональдсонвиле, чтобы на утро пересесть на другой ежедневно отправлявшийся пароход до ручья Лафурш. Клео не хотела, чтобы ее видели, чтобы ее узнал какой-нибудь из посетителей ее казино, поэтому она попросила Эстер договориться с кучером и отвезти ее в пансион для цветных, где им пришлось провести ночь в гораздо более скромных условиях, чем те, к которым уже привыкла Клео.

Пересев на следующее утро на другой пароход, отправлявшийся на ручей Лафурш, она, постоянно обращаясь к Эстер, воскликнула, пораженная тем, как много фермерских домов выросло по обоим берегам, как близко они стояли друг к дружке. Но в памяти у нее возникали и другие воспоминания, о которых она, правда, не хотела говорить.

Воспоминания об Иване Кроули неотступно следовали за ними. Как слепо она его любила, каким трезвым, каким печальным было ее пробуждение! Не каждой женщине приходится пройти через такое. Теперь, когда Ивана больше не было на этом свете, она испытывала к нему благодарность за то, что он продемонстрировал ей, что такое любовь, даже если их связь закончилась так горько.

Поздно вечером они сошли с парохода и взяли на прокат карету с чернокожим пожилым возницей.

— Вы сможете доставить нас до Террбона? — спросила его Клео.

Он улыбнулся.

— Да, мадам, конечно. Мадам с этого ручья? Не так ли?

Она улыбнулась ему в ответ. "Как он догадался?"

— Я долго здесь не была.

— Я сразу понял по тому, как вы произнесли Террбон, мадам. Куда вам нужно?

— Вы не знаете какой-нибудь вполне респектабельной гостиницы, или постоялого двора, где можно снять две комнаты со столом для меня и моей горничной?

— Да, лучше всего — пансион де Авиньон. Это старинный колониальный дом, которым владеют две старые девы. Говорят, очень удобное местечко.

— Я из племени хумас. Как вы думаете, они предоставят мне комнаты?

— Ну, мы об этом спросим у них самих.

Она выразила с ним свое согласие. Опершись на протянутую им руку, она села в карету. За ней вошла и Эстер. Наклонившись, Клео поинтересовалась:

— Вы знаете плантацию под названием "Дубы"?

— Да. Мы будем проезжать мимо. Вы хотите там остановиться?

— Нет. Просто покажите мне ее. "Дубы" — так называлось имение, которым владели друзья Мишеля. Он останавливался там каждое лето. Она не сомневалась, что и на сей раз он не изменил привычке. Может, с ним была и Орелия?

Она перенесла всю свою радостную, невинную и самоотверженную любовь к Ивану Кроули на дочь, которую он ей подарил, а потом забрал. После того как она ее обнаружила в монастыре, Клео жила на строгой диете — она украдкой видела, как она растет, как хорошеет, обласканная заботами монахинь, и теперь она молилась, чтобы и сейчас Орелия находилась в надежных руках, чтобы она была такой же счастливой и чтобы о ней так же хорошо заботились.

Хотя это было лишь ее предположение, может, даже обычные материнские страхи, но она не будет знать ни минуты покоя до тех пор, пока не убедится, что Мишель не приложил свою руку к ее исчезновению из монастыря.

10

Когда еще одна постоялица приехала в пансион, внизу, во дворе, и на первом этаже началась необычная беготня. Орелия наблюдала за переполохом с заднего окна в комнате мадам Дюкло. В это время они как раз пили чай. Из окна двор был как на ладони. Орелия видела, как выбежал грум, чтобы принять лошадей нанятого экипажа, как суетился кучер, слезая с козел, как он представлял только что прибывшую путешественницу.

Это была красивая женщина в дорожном костюме из дорогой ткани, в модной шляпе на блестящих черных волосах. Из багажа у нее оказался лишь небольшой сундучок, который грум внес в дом, и саквояж в руках горничной. Алекс в тот вечер в столовой не появился, и когда там не оказалось и новой гостьи, Орелия поинтересовалась о ней у мадемуазель Клодетт.

Их робкая хозяйка промямлила, что гостья, вероятно, свободная цветная женщина, которой она хотела указать на дверь, но слуги уговорили ее позволить ей и ее горничной предоставить временное пристанище.

— Мы выделили им комнату в доме для прислуги, в кухонной пристройке, что, по нашему с сестрой мнению, не нарушает закона. Таким людям, как она, приходится преодолевать при путешествии немало трудностей, не правда ли? — Потом она с виноватым видом добавила: — Надеюсь, вас это не оскорбит. Она достаточно хорошо воспитана, обещала как следует заплатить, и так как она не намерена здесь долго оставаться… — Голос ее постепенно затухал, свидетельствуя о ее неуверенности.

— Само собой, мы не рассердимся, — заверила ее Орелия. А мадам, бросив на Орелию многозначительный взгляд, сказала:

— Каждый делает то, что считает нужным. — Потом строго добавила: — Надеюсь, нам не придется с ней сталкиваться, когда мы будем заняты своими обычными делами.

— Нет, такого не произойдет. Ей будут носить еду в номер, — торопливо сказала мадемуазель, позвонив, чтобы несли суп.

Позже, поднявшись к себе, Орелия заметила:

— Новая постоялица отлично выглядит и путешествует в сопровождении горничной. Было бы очень приятно при малейшей возможности поговорить с ней.

— Несомненно, — сухо ответила мадам, — но в таком положении я бы не стала рисковать малейшим неприличием. Лишь только беспросветная нужда заставила мадемуазель Клодетт с сестрой позволить этой женщине здесь остановиться, даже если к этому их принудили собственные слуги. Как жаль, что месье Жардэну не удалось уговорить своих друзей предоставить нам у них приют.

Они еще немного посплетничали. Мадам рассказала Орелии, о том, как белые "устраиваются" со своими любовницами-октаронками, и предсказала, что репутация пансиона быстро пойдет насмарку, если всем станет известно, что хозяйка позволила остановиться у себя октаронке и еще берет с нее плату.

— Если бы она хотела проявить благотворительность, то предоставила бы ей комнату слуги, и дело с концом! Но брать плату с этих женщин! Уважающие себя леди могут лишь с отвращением относиться к таким, как эти двое. Может, это происходит от того, что зачастую такие женщины очень красивы. Ты не заметила, была ли у нее на голове накидка, когда она приехала?

— Нет, мадам, на ней была шляпка. Причем очень модная.

— Ты должна быть крайне скромной, дорогая, во всем, что делаешь. Мы не получили никаких известий от мадам Пуатевэн с того времени, как молодой Чарлз уехал в Париж. Уверена, что его туда отправили, чтобы уберечь от твоих чар.

— Конечно, нет, мадам, — возразила Орелия. Пытаясь солгать, она густо покраснела. Но не из-за мыслей о Чарлзе. Она, замирая от удовольствия, вспомнила поцелуй Алекса Арчера. Как не похож был на него отпрыск мадам Пуатевэн!

Клео с кривой усмешкой пыталась привыкнуть к более чем скромным удобствам выделенной ей в пансионе комнаты, убеждая себя, что ей еще повезло. В "глубинке" мало гостиниц, а в тех, которые были, ни в одной, вероятно, ее бы не приняли. Ее утверждению, что она не африканка, не верили, кроме слуг мадемуазель де Авиньон, которые сразу сумели отличить ее цвет кожи от своего собственного.

Комната была чистой. Покрашенные известью стены, вероятно, были сбиты из досок кипарисового дерева с неочищенным мхом и грязью. Дома такой же конструкции она видела повсюду здесь, на ручье. Сюда не проникал жар с соседней кухни. В комнате стояла единственная кровать с матрацем, набитым мхом и брошенного на перевязанные крест-накрест веревки, — эта картина была ей знакома с детства. Кроме того, там был еще стол и два стула. На стене она увидела деревянные колышки для развешивания одежды.

"Чего же еще требовать? Во всяком случае, — напомнила она себе, — здесь было так же хорошо, как и в доме ее отца, там, на острове Наварро, где они были с матерью". Она могла навести справки о Мишеле Жардэне, опросив слуг. Они всегда знали, кто гостит в городе, и чем он занимался, если, конечно, она заплатит за информацию.

Позже она собиралась посетить индейскую деревню, чтобы узнать, помнит ли там кто-нибудь еще о ее матери. Ей очень хотелось убедиться, узнает ли месье Вейль, которому она поручила хранение золотых подарков Кроули, или хозяин таверны, жена которого подружилась с ней восемнадцать лет тому назад, в этой расфранченной женщине из Нового Орлеана, путешествующей в компании собственной горничной, ту девушку, которая когда-то ставила капканы на болоте и шестом гоняла свою пирогу.

Она пожала плечами. Это двухдневное путешествие вызвало у нее странное, ностальгическое настроение. Нет, ностальгию она почувствовала прежде, когда не увидела среди сироток своей Орелии.

Эстер, вернувшись с кухни с подносами с едой, сообщила, что в пансион прибыли другие гости из Нового Орлеана и среди них один молодой человек.

— Но это не месье Жардэн. Он адвокат, у него здесь своя контора.

— Ну а кто же другие гости?

— Две женщины, одна из них молодая. Они ездят по балам, и иногда их посещают здесь молодые люди.

— Мать с дочерью?

— Не знаю. Их горничная — ее зовут Жульенна, — не отличается таким дружелюбием, как остальные слуги. Она вообще все время в основном молчит. Слуги говорят, что старшая очень строга.

— Мне хотелось бы повидать девушку, — сказала Клео.

Подумав, Эстер сказала:

— Хорошо, я расскажу Жульенне о гнездышке этой колибри там, за кухней. Оно находится в кусте жасмина и расположено так низко, что просто диву даешься, как это их кошка до сих пор не расправилась с ее младенцами… — Клео улыбнулась.

Она не придала особого значения словам Эстер. Но когда на следующий день, после позднего завтрака, она выглянула в окно, ей стало так плохо, что она зашаталась, пытаясь ухватиться за стул, чтобы не упасть. Она хотела ущипнуть себя, чтобы убедиться, что не спит. Она увидела перед собой высокую девушку с миндалевидными глазами, которая присматривала за малышами-сиротками в монастыре. Эта девушка, уверяла себя Клео, была ее Орелией!

На ней было простое белое платье, ее перевязанные ленточкой, зачесанные назад, богатые золотисто-каштановые волосы открывали ее миловидное лицо. Они спадали ей на плечи. Она с восхищением склонилась над серым гнездышком. Она старалась держать руки за спиной, словно опасаясь, как бы не подойти поближе и не вспугнуть крохотных птенцов.

Клео замерла на месте. Она решила воспользоваться представившимся ей моментом, убеждая себя в том, что такого случая может больше не быть. Сердце ее так бешено колотилось, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Выходя из своей комнаты, она понятия не имела, что скажет своей дочери.

Но ей не стоило беспокоиться. Когда она подошла к ней, Орелия, бросив на нее ясный, нежный взгляд, спросила:

— Ну, разве они не миленькие?

Хлопая маленькими крылышками, мама-колибри с опаской поглядывала на лицо Орелии. Подчиняясь инстинкту, Клео, схватив свою дочь, оттащила ее в сторону.

Испуганный крик Орелии прервала птичка, подлетевшая к самому ее носу. Потом она исчезла в гнездышке, которое было не больше гусеничного кокона.

Клео с облегчением вздохнула.

— Прошу прощения, — сказала она, неохотно ослабляя хватку. — Я боялась, как бы она не выцарапала вам глаза! Руки у нее онемели от прикосновения к стройному телу дочери. Они привыкли держать ее с младенчества, и ощущение ее плоти вызвало у Клео теплую волну, мгновенно пробежавшую по всему ее телу. С большим трудом ей удавалось удерживать руки по швам.

Она сделала пару шагов назад, чтобы легче было бороться со своими чувствами, и не напугать еще больше девушку.

Но Орелия, кажется, всего этого не замечала.

— Мать просто защищала своих детишек, — сказала она.

Клео вздрогнула, увидев в глазах дочери слезы.

— Она вас не ранила? — воскликнула она.

— О нет, что вы! Надеюсь, мы не очень ее напугали, и она не покинет своих птенцов. Мне было бы очень неприятно!

— Она не покинет свой выводок, — сказала Клео. — Большинство живых существ обладает сильным материнским инстинктом.

— Он у них сильнее, чем у некоторых людей, — согласилась с ней Орелия. В голосе ее угадывалась горечь.

Клео в отчаянии глядела на нее.

— Почему вы так говорите?

— Она отошла от жасминового куста. Орелия колебалась, глядя на эту женщину с бледно-золотистой кожей и глазами, похожими на две миндалины, которые так отличались от глаз креолок. В ней было что-то такое, что неотступно притягивало Орелию к ней. Вдруг, неожиданно для нее самой, она сказала:

— Моя мать меня бросила.

Клео с трудом подавила просившийся наружу вопль отчаяния и боли.

Но Орелия, все же услыхав его, беззаботно продолжала:

— А отец этого не сделал, — ну не совсем. Он притворился, что у меня якобы другой отец, но я-то его знала. Он часто навещал меня в монастыре и следил за моим образованием.

— Ну, это уже неплохо, — сказала Клео, пытаясь скрыть терзавшую ее боль. — Почему ваша мать вас бросила?

— Потому что я незаконнорожденная. — В ее словах звучал горький вызов. — Моя мать была леди из светского общества и не могла в своем положении признать своего ребенка-бастарда.

— Вам об этом сказал отец? — спросила Клео, чувствуя, как из-за охватившего ее гнева и боли к горлу подкатывается комок.

— Нет, он никогда мне о ней не говорил. Никто не знает, кто она такая, хотя все говорят об этом с большим любопытством.

— Но, по слухам, вы выезжаете на балы, у вас бывают молодые люди, — сказала Клео с легкой, поддразнивающей улыбкой. — Они сплетничают на кухне, вы же об этом знаете.

— Сплетничают и на балах, — резко возразила Орелия. — Да, меня приглашают, но всерьез меня там не воспринимают. — Приятель моего отца, — объяснила она, — сообщил мне скупые сведения об отце. Он сказал, что отец обещал дать мне приданое.

"Что это еще за приятель? — подумала про себя Клео с удивлением. — Неужели Мишель?"

— В таком случае вы намерены выйти замуж, не так ли? — с тревогой в голосе спросила она.

На щеках Орелии появился персикового цвета счастливый румянец. Боже, да это славное дитя влюблена! Клео сразу почувствовала, как страх внутри нее уступил место глубокой нежной чувствительности.

— Он пока еще не сделал мне предложения, — призналась Орелия. — К тому же я не могу принять его, покуда не станет ясно, что отец на самом деле выделил мне часть своего наследства для приобретения приличного приданого.

Значит, все это игры Мишеля. Осторожно Клео спросила:

— Вам предлагает брак приятель отца?

— Да, он много говорит об этом, но я не верю, что он на самом деле любит меня, — ответила Орелия, еще сильнее покраснев. — Нет, речь идет об одном молодом человеке, с которым я познакомилась здесь, когда приехала по делам, связанным с получением доли отцовского наследства.

"Значит, этот молодой адвокат?" — лихорадочно вспоминала Клео о том, что ей говорила о нем Эстер. Ей, конечно, нужно непременно, под любым предлогом, с ним познакомиться.

— А отец счел бы его подходящей кандидатурой, как вы думаете? — беззаботно спросила Клео, срывая с низкой, висящей у нее прямо над головой ветки магнолии цветок и протягивая его Орелии.

Она взяла цветок с улыбкой, осветившей ее лицо таким страстным томлением, что у Клео перехватило дыхание.

— Очень подходящая кандидатура, — сказала она. — В любом смысле.

Клео улыбнулась в ответ, полагая, что ее дочь на самом деле влюблена. Но была ли Орелия достаточно зрелой женщиной, чтобы принять твердое решение по поводу своего брака? И чего от нее хотел Мишель? Клео решила навести справки о молодом адвокате. "Если он на самом деле окажется подходящей кандидатурой, — подумала Клео, — то она своей дочери не понадобится". На самом деле матери лучше оставаться в неизвестности, — только так она сможет обеспечить ей счастье. Но если он окажется не таким человеком, что делать?

Орелия все улыбалась своей новой подруге, искренне удивляясь, как это она рассказала ей так много о своих личных делах, о своей личной жизни. Потому, решила она, что обе мы, и я, и она, — парии в обществе, поэтому мы так быстро подружились.

— Знаете, — призналась она, — мне очень хотелось поговорить с вами с первого момента, когда я увидела вас во дворе после приезда. Вы так похожи на парижанку! Что привело вас сюда, на ручей Террбон?

— Старые друзья, старые воспоминания. Я устала от любителей азартных игр.

У Орелии непроизвольно широко раскрылись глаза, и в них промелькнул немой вопрос. Они были так похожи на ее собственные, что Клео опасалась, как бы Орелия сама не заметила такого разительного сходства. Испытывая сжавшую ей грудь острую боль, она торопливо сказала:

— Я владею двумя казино в Новом Орлеане. Приходится работать по ночам, и я уже давным-давно не видела ни сада, ни таких вот птичек при дневном свете.

— Азартные игры? — неуверенно произнесла Орелия.

— Вы, конечно, считаете такое занятие неприличным для женщины, — сказала Клео, и ваши монахини в монастыре, несомненно, скажут, что вы правы. Я, вероятно, единственная владелица казино. Больше вы никого не встретите! — сказала она, рассмеявшись. — А теперь я должна с вами попрощаться, дорогая, так как вашей дуэньи наша беседа явно придется не по вкусу. Надеюсь, вы обретете счастье с вашим молодым человеком.

Она быстро зашагала прочь от Орелии, которая глядела ей вслед со смешанным чувством. Когда они вдвоем рассматривали гнездо колибри, она вдруг почувствовала странное влечение к этой женщине — она была такой искренней и такой радушной с ней. Теперь она размышляла над причиной такого необъяснимого притяжения к ней. Эта дама не была похожа ни на одну из тех женщин, с которыми Орелии до этого приходилось встречаться. Подумать только, женщина — владелица казино, в которых мужчины, любители азартных игр, просиживали до утра! Она удивлялась себе. Как же она могла так искренне обсуждать с чужим человеком свои самые сокровенные чувства!

"Нужно было спросить у этой женщины, не октаронка ли она?", — подумала Орелия.

Клео вернулась в свою комнату в кухонной пристройке с тем же двойственным чувством. Орелия стала красивой, милой, отлично воспитанной, абсолютно белой девушкой, о чем мечтал Иван, а она, Клео, все еще и ненавидела, и любила ее отца, который смог так мерзко поступить с ней.

Что касается Мишеля Жардэна, то она намеревалась встретиться с этим джентльменом-креолом, чтобы задать ему несколько нелицеприятных вопросов. Она смогла убедиться в том, что Орелия чувствует себя хорошо, и ее дуэнья бдительно за ней присматривает.

Привычка мадам Дюкло подремать после полудня предоставила Алексу возможность поговорить с Орелией без ее навязчивого присутствия. Он долго ее искал. Для того чтобы зря не рисковать и не разбудить бдительного дракона, Алекс просунул под дверь записочку, в которой просил Орелию встретиться с ним внизу в библиотеке. Там он нервно ходил взад и вперед перед полками с книгами, репетируя то, что хотел ей сказать.

Когда она открыла дверь, он бросил на нее быстрый взгляд. Она была такой очаровательной в своем простеньком платье беловато-кремового цвета, и все его заранее заготовленные фразы тотчас же испарились.

— Дорогая Орелия, — выдохнул он. — Ты настолько прекрасна, что я не в силах подобрать нужные слова…

Теплый румянец вспыхнул у нее на щеках. Мадам вдруг заявила, что белый траур больше подходит к летнему периоду. С какой радостью она сняла с себя черное облачение, и теперь чувствовала себя свободной, словно птичка.

— Это и есть то важное, о чем ты хотел поговорить со мной, — поддразнивая его, осведомилась она с серьезным видом.

— Частично.

Он невольно протянул к ней руки, и она, подчиняясь непреодолимому импульсу, вложила свои руки в его теплые ладони. Когда они прикоснулись друг к другу, ее охватило такое волнение, что она тут же попыталась вырвать их, но Алекс не выпускал.

— У тебя есть какие-нибудь сведения о моей матери?

Он колебался, не зная что ответить.

— Так есть или нет, Алекс, — повысила она голос.

Алекс проклинал себя за то, что позволил себе проявить нерешительность.

— Нет, дорогая, но сегодня мне рассказали одну интересную историю, которую, если ты хочешь, перескажу тебе позже. А сейчас я хочу тебе сказать следующее: я люблю тебя, Орелия. И хочу жениться на тебе. Ты выйдешь за меня замуж, дорогая?

Ее окатила такая крутая волна эмоций, что она чуть не лишилась чувств. Глаза у нее увлажнились.

— Ах, Алекс! Мне кажется, я на самом деле в тебя влюбилась! Я так счастлива, просто голова идет кругом!

Он хотел было заключить ее в объятия, но на сей раз она его отстранила, крепко удерживая за руки.

— Ты знаешь, что я не могу сказать тебе "да". Пока не могу.

— Почему же, любимая?

— Как я могу выйти за тебя замуж, если у меня до сих пор нет семьи, которая могла бы порадоваться этому вместе со мной, могла бы радушно, как полагается, встретить тебя.

— Могу заверить тебя в том, что мои родители, мои две сестренки, свояк и юный племянник, все могут стать для тебя членами семьи, о которой можно только мечтать.

Она горестно покачала головой.

— Будет несправедливо по отношению к ним, если ты приведешь в дом безродную авантюристку, не имеющую даже приданого. — Ей было невыносимо от одной мысли, что Алекс возьмет в свою семью незаконнорожденную сироту, которая даже лишена права носить имя своего отца.

— Дорогая, забудь об этом несчастном приданом. Тебе в Беллемонте ничего не потребуется, можешь мне поверить.

Сердце ее все больше наполнялось любовью к нему, она даже опасалась, как бы оно не лопнуло от этой приятной, распирающей силы.

— Речь не о деньгах, а о моем праве носить имя отца, и я должна этого добиться.

Его сердце забилось сильнее. Элизабет и Нанетт Кроули никогда по собственной воле ее не примут. Мог ли он сказать ей сейчас, что Нанетт со своей злобной ревностью настраивает все местное общество против нее? И он частично нес вину за такую ревность!

— Я должна знать, кто родил меня на этот свет, — сказала Орелия. — Я на самом деле люблю тебя, Алекс, но я должна довести до конца то, что начала, и только после этого дам тебе свое твердое обещание.

Он, обняв ее, нежно поцеловал, и она вся затрепетала от его поцелуя.

— Ну, позволь мне отвезти тебя в Беллемонт, — умолял он ее. Он был уверен, что стоило ей хоть раз появиться в лоне его семьи, и она не будет так остро чувствовать свою навязчивую потребность в признании. Все ее члены любили друг друга, были привязаны друг к другу, несмотря на то, что ему открыла мать во время его последнего посещения дома, и она лишь удивлялась, как это им удалось скрыть от него это трагическое событие, не позволить ему омрачить его детство, — этот заброшенный дом "Колдовство", с его таинственной, одинокой, заросшей сорняками могилой. Только глубокая любовь матери с отцом позволили им возвыситься над горем и давними сожалениями. Он был убежден, что если бы Орелия увидела такую настоящую любовь, если бы она сама ее испытала, то могла бы многое понять, — но, увы, она не хотела изменить своего решения. Она отказалась разговаривать на эту тему. Ослабив немного объятия, он сказал:

— Речь идет об одной молодой девушке, отца которой прикончили ножом около восемнадцати лет назад, оставив таким образом ее сиротой. — Он старался сохранить беспристрастный тон, но тут же заметил, как Орелия вся напряглась. — Твой отец проявил к ней интерес, — продолжал он, теперь тщательно подбирая слова. — Видишь ли, она оказалась беременной…

— Только не мой отец! — воскликнула Орелия, отстранясь от него.

— Никто этого не утверждает, любовь моя. Но мне сказали, что твой отец предложил найти хороший дом для нее и для ребенка. — Он помолчал, решая, продолжать или нет. Наконец он закончил:

— Она — представительница болотных людей, коренных американцев, которых многие жестоко называют дикарками.

Орелия побледнела.

— Какая печальная история! Но я рада, что ты мне ее рассказал. Она еще раз доказывает, каким щедрым человеком был мой отец.

— Да, — упавшим голосом сказал Алекс.

Губы у нее задрожали.

— Не думаешь ли ты, что только его доброта заставила его заботиться обо мне, еще одной сироте?

— Нет, дорогая, я верю, что Иван Кроули был твоим отцом.

— А мать — светской женщиной.

— Я уверен в этом, — с серьезным видом согласился с ней Алекс. Он опять заколебался, не зная, продолжать ли, но потом отважно ринулся вперед. — Я должен был рассказать тебе кое что до того, как сделал тебе предложение, Орелия, но у меня не хватило мужества.

Его формальный тон ее встревожил.

— Да, Алекс, что же ты хотел мне сказать?

— Это длинная история, дорогая, речь идет о давнишнем семейном скандале, который от меня тщательно скрывали до последнего времени. У моей матери, очаровательной женщины, которая будет тебя любить так же сильно, как люблю я, был единокровный брат, который выдавал себя за ее белого кузена. По сути дела он был сыном ее отца, метисом, который…

Орелия вся напряглась.

— Для чего ты мне сейчас об этом рассказываешь? — перебила она его. Глаза ее на фоне бледного лица загорелись огнем.

— Ты должна знать об этом до того, как станешь членом нашей семьи, дорогая.

— Ты мог бы рассказать мне и до этого. Почему же ты этого не сделал? Надеюсь, ты не станешь утверждать, что та несчастная сирота, которую опекал мой отец, и есть моя мать?

— Орелия, дорогая! Я этого не говорил. Но это — единственный ключ к тайне прошлого твоего отца. Мне кажется, нам с тобой нужно продолжить расследование. Владелец таверны предложил тебе поговорить с его женой. Может, она расскажет тебе о том, что не хочет доверить мне?

— Не работаешь ли ты по-прежнему на мадам Кроули и мою единокровную сестру? — в запале спросила Орелия. — Или же ты выбрал такой способ, чтобы лишить меня доверия к Мишелю Жардэну, который был всегда так добр ко мне?

— Орелия, любовь моя! Неужели ты считаешь, что я способен обмануть тебя? Особенно в том, что для тебя так важно? Может, я по-своему, пусть весьма неловко, стараюсь сказать, что если даже твоя мать не окажется той женщиной, которую ты рассчитываешь в ней увидеть, то это не будет иметь абсолютно никакого значения ни для меня, ни для моей семьи. Мои родители прошли в жизни через многое, и это объясняет наши совершенно иные представления о многих вещах. Они будут любить тебя такой, какая ты есть. — Он не мог вынести ее печального взгляда. — Ну, а что касается Жардэна, — сказал он в припадке неожиданной ярости, — не заставляй меня сказать то, что я о нем думаю! Он старательно оправдывал все твои надежды и добился того, что ты не хочешь найти тропинку к истине, а довольствуешься той сказочкой, которую он сам придумал!

Бешенство охватило ее.

— Сказочку?

— Не следует сбрасывать со счетов такую возможность, разве я не прав? Жардэн не располагает никакими доказательствами этой истории, и совершенно невероятно, чтобы такое дело, о котором он говорит, происходило в полной тайне в таком городе, как Новый Орлеан или даже в другом месте. Слугам всегда известно гораздо больше, чем мы себе представляем…

— Я не верю, не желаю тебя слушать. — Орелия закрыла ладонями уши.

— Дорогая, прошу тебя. Не будем ссориться. Скажи, что ты выйдешь за меня замуж.

— Как ты смеешь просить меня об этом, полагая, что моя мать была дикаркой?

— Орелия, я ведь люблю тебя, а не твою мать. Даже если бы она была орангутангом, я все равно любил бы тебя!

— В этом нет ничего смешного, Алекс!

— Нет, согласен с тобой. Извини меня. Так ты выходишь за меня замуж или нет?

Она покачала головой. Слезы не позволяли ей вымолвить ни слова. В эту минуту она хотела только одного — как можно скорее уйти от него, чтобы он не видел, как глубоко ранят ее его слова. Она видела все его неуклюжие попытки пощадить ее чувства, продемонстрировать ей, что его семья была одной из тех семей в Новом Орлеане, которая никогда не упоминала о своих родственниках со смешанной кровью. Тем самым он лишний раз подтверждал, что на самом деле верит, что эта жалкая дикарка с болот была ее матерью!

Повернувшись, она схватилась за ручку двери. Рванув ее на себя, она ринулась вон из комнаты и быстро взбежала по лестнице наверх.

— Какой вздор! — воскликнула мадам Дюкло, когда Орелия призналась ей в том, что виделась с Алексом, и описала ей всю сцену. Судя по всему, она не очень сильно расстроилась. Она тут же села за свой маленький письменный столик, вынула перо и чернила. — Не обращай на это внимания, — посоветовала она ей.

— Если вы собираетесь писать Мишелю, — сказала Орелия, осушив слезы, — то прошу вас сообщить ему, что я не верю ни одному слову той истории, которую рассказал мне Алекс. — Она не могла в это поверить, так как для этого ей нужно было расстаться со всеми своими иллюзиями.

— Обязательно скажу, — пообещала мадам Дюкло. Но она писала Мишелю по совершенно другому делу.

Мадемуазель Клодетт, испытывая страшное стеснение, явилась к ней в апартаменты и напомнила мадам, что она запаздывает со второй выплатой за комнаты и стол. Мадам просила в письме Мишеля передать ей деньги, которые он обещал привезти из Нового Орлеана. Она не говорила об этом с Орелией. Если Мишель проиграл все обещанные им деньги, то она об этом сообщит ей позже, а сейчас, конечно, для этого был неблагоприятный момент.

Когда мадам предложила Орелии сыграть в карты, она отказалась под предлогом сильной головной боли. Она ей ничего не сказала по поводу сделанного ей Алексом предложения. Жульенна помогла ей раздеться и лечь в постель. Орелия лежала в кровати в своей легкой хлопчатобумажной рубашке, с открытыми глазами и вновь переживала те минуты, которые она провела с Алексом в библиотеке.

Когда она думала о его поцелуе, то все еще чувствовала странную дрожь в губах. Она вспоминала его жесткие светло-коричневые волосы, завивавшиеся у него на затылке, возле самой шеи, и ей очень хотелось поворошить их руками. Как ей давно хотелось это сделать. Вспоминая его нежный взгляд, когда он сказал: "Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж", — она почувствовала восхитительную, охватившую все ее тело слабость — свидетельство ее сдачи на милость победителя, ее ответа на все его чувства к ней.

Он обладал всем, о чем только можно было мечтать любому мужчине. Он был сильный, способный, уравновешенный человек, готовый всегда прийти к ней на помощь, — что он продемонстрировал, когда на нее неожиданно на балу напала Нанетт. Алекс страстно любил Орелию, хотя и постоянно поддразнивал. Он был достаточно восприимчив, и поверил ей, когда она признала Ивана Кроули своим отцом, хотя и пытался сохранить в тайне его личность.

Вот почему ей было так больно от того, что Алекс не верил рассказу Мишеля о ее матери. Если Алекс ее любил, то как он мог вообразить, что его байка об убийстве и грехе на болотах могла иметь что-то общее с ее матерью?

В доме было темно и тихо, когда она наконец услышала его шаги на лестнице. Она гадала, где это он до сих пор был. Она ожидала, когда скрипнет его дверь, когда раздастся тихий голос его лакея, ожидавшего прихода своего хозяина у него в спальне.

Но она не услыхала ни того, ни другого.

Постепенно она поняла, что он молча стоял за ее дверью. С колотящимся сердцем она ожидала стука в дверь, его шепота. Она чувствовала непреодолимое желание встать с кровати и подкрасться к двери.

Она была уверена, что Алекс стоял там, с той стороны. Ее уверенность в том, что она могла встать и открыть дверь, упасть в его объятия удерживала ее на месте. Чувствуя, как горят у нее щеки, она вдруг вспомнила, что на ней легкая ночная рубашка, что под ней она абсолютно голая, и сознание этого сковало ее, заставило лежать спокойно. Она была напугана собственным желанием.

Ничто, даже слабый писк птички на деревьях над галереей не нарушал тяжелой, томной, давящей тишины. Орелия, крепко зажмурившись, начала читать про себя молитву Деве Марии. Сердце у нее так сильно билось, что его удары, казалось, были слышны там, за дверью.

Наконец легкие шаги проследовали по холлу, и дверь спальни Алекса скрипнула. Все ее мышцы мгновенно расслабились, и она заплакала.

11

На следующее утро Жульенна, принеся утренний чай в комнату мадам Дюкло, сообщила, что новая постоялица съезжает.

— Так быстро? — воскликнула Орелия.

— Да, карета уже приехала, а ее багаж выносят на улицу!

Орелия подбежала к окну, но увидела лишь, как подол ее длинной юбки зеленоватого дорожного костюма исчез за дверцей экипажа. За секунду до этого эта таинственная женщина из Нового Орлеана и ее горничная, как по команде, посмотрели на окно Орелии, словно они видели ее за пожелтевшей кружевной шторой. Выражение лица у той женщины было таким печальным, таким отстраненным, что острая боль пронзила сердце Орелии.

Кучер, захлопнув дверцу, влез на козлы, грум отпустил уздечку ближайшей к нему лошади, и карета покатилась со двора.

Поздним утром, когда Орелия с мадам Дюкло занимались, как обычно, рукоделием, мадам Дюкло принесли записку. Прочитав ее, она густо покраснела. Казалось, что лицо у нее даже немного распухло. Вскочив со своего стула, она закричала:

— Пес! Мне нужно было с самого начала не доверять ему! — Ее шитье упало не пол.

— Что случилось, мадам? — спросила Орелия, встревоженная гневом дуэньи. — Прошу вас, успокойтесь!

Мадам резко смяла записку.

— Месье Жардэн сообщает нам, — сказала она ледяным тоном, — что он промотал все деньги и вынужден отказаться от нашего дела.

— Что? — воскликнула Орелия, не веря собственным ушам.

— Он даже не извинился, этакая свинья! — Мадам, переступив через валявшееся возле ее ног шитье, начала нервно ходить взад и вперед по комнате. — Я должна была об этом догадаться раньше! — сердито причитала она. — За последние недели это стало яснее ясного. На Черном ручье в этот уик-энд состоится очень важный для нас бал, на который Мишель обещал достать приглашения, но он этого не сделал.

— Почему он должен заниматься нашими приглашениями? — возмутилась Орелия. — Разве у нас нет своих друзей?

Мадам повернулась к ней.

— Разве ты не заметила, дорогая, что с тех пор, как Чарлз уехал в Париж, его мать больше не шлет нам приглашений?

Она сказала все это таким ледяным тоном, что Орелию охватил озноб.

— О чем вы толкуете, мадам? — Всего за минуту до этого она вновь размышляла о странном влечении, которое притягивало ее к новой постоялице, которую поместили в доме для слуг. Теперь она была еще больше, чем прежде, убеждена, что для этого существовала своя причина. Обе они были изгнанницами из общества, и это произошло не по их вине. Вот почему их притягивало друг к другу.

— Месье Жардэн увлекается азартными играми, этого не скроешь, — продолжала мадам Дюкло, стараясь выплеснуть весь свой гнев. — Но не из-за своих карточных долгов он нас бросает на произвол судьбы. Мне совершенно ясно, что теперь он ставит на беспроигрышный вариант, на богатую наследницу, на руку которой пока никто не претендует, — на твою единокровную сестру! Вот почему она отказывается от нашего дела.

— Нанетт? Но…

— И он даже не прислал денег, чтобы заплатить за жилье и стол, — горько посетовала мадам. — Мадемуазель Клодетт мне уже дважды напоминала об уплате. — Подойдя к ленте звонка, она позвонила Жульенне. Краска гнева еще не схлынула с ее лица. — Меня унижает, что я должна напоминать ему о его обещании восполнить мне все финансовые затраты. У меня есть важные семейные связи, я обладаю той респектабельностью, в которой он нуждается, но у меня нет большого достатка, дорогая. Мне казалось, что Мишель Жардэн человек чести, но он меня так одурачил! Я не намерена снести такое унижение! — еще больше вспыхнула она.

— Значит, у нас нет денег? — спросила Орелия, придя в замешательство из-за такого приступа гнева. — Что же мы будем делать, — с тревогой эхом откликнулась она.

— Я возвращаюсь в Новый Орлеан, как только смогу отсюда выехать.

Орелия утратила дар речи. В комнату вошла Жульенна, и мадам поинтересовалась, как обстоят дела со стиркой их вещей. Потом приказала девушке как можно скорее начать укладывать их чемоданы.

Орелия чувствовала, как кровь стынет у нее в жилах. Она была абсолютно бессильной, не имея никаких собственных средств. Что же она будет делать?

— Ну, чего ты так раскисла, дорогая? — спросила мадам Дюкло. — Я ведь тебя не бросаю! Я возьму тебя с собой в Новый Орлеан, а там передам заботам сестер монастыря Святой Урсулы. К сожалению, большего я для тебя сделать не в состоянии.

— Но я не могу уехать отсюда, — заикаясь, проговорила Орелия. — Как? Оставить Алекса? Я ведь не отыскала свою мать…

— Дорогая, неужели ты до сих пор не поняла, что Мишель использовал тебя в своих корыстных целях? Он надеялся доказать твое право на наследство, а потом жениться на тебе. Он преследовал единственную цель — заполучить с твоей помощью деньги. И он это еще раз блистательно доказал!

Похрустев еще раз скомканной запиской, она добавила:

— Он обещал мне как следует заплатить за помощь.

— Я никогда бы не вышла за Мишеля, — тяжело вздохнула Орелия.

— На самом деле? Но тебе было бы не просто отказаться от своих обязательств, тем более что Мишель, по его словам, действовал в соответствии с распоряжениями, полученными от твоего отца. — Мадам горько рассмеялась. — Но напрасно он принимал мадам Кроули за дурочку. Она отказалась, несмотря на его угрозы, выдать тебе долю твою в наследстве отца. Теперь Мишель убедил себя в том, что сможет жениться на твоей единокровной сестре, и таким образом завладеть не частью, а всем наследством. Но и здесь ему ничего не светит, — с презрением бросила она, — потому что он не в силах отказаться от карточной игры. Нет, вряд ли мадам Кроули согласится на такого зятя, как он!

Орелия вся дрожала, пребывая в глубоком шоке. Значит, нужно покинуть Террбон? Никогда больше не увидеть Алекса?

— Нет, я не могу возвратиться в монастырь!

— Орелия, дорогая, у тебя нет другого выхода. Что ты будешь делать? Я заплатила мадемуазель Клодетт из собственного кармана. Мы сможем пробыть здесь до конца недели. После этого я уеду, и ты останешься без денег и без дуэньи. Мне очень жаль, что у меня нет средств, которые могли бы тебе позволить продолжить твои поиски. Я бы тебе помогла, но увы…

Орелия видела, что гнев мадам Дюкло из-за постыдного побега Мишеля не заслонил в ней ее искреннюю симпатию к ней. Орелия внутри выражала теплую благодарность этой женщине за ее дружбу.

— Вы были ко мне так добры, мадам, и мне очень жаль, что вы из-за меня понесли растраты. Когда-нибудь я вам заплачу за все сполна…

— Каким образом? — задала мадам Дюкло чисто прагматический вопрос. — Если бы ты не была незаконнорожденной, то могла бы найти место гувернантки, но…

— Я могла бы обратиться за помощью к месье Арчеру, — сказала Орелия, — если бы только он не сделал мне предложения. Теперь и это невозможно.

Мадам в изумлении уставилась на нее.

— Месье Арчер сделал тебе предложение? В таком случае все твои трудности позади! Его семья — одна из самых богатых в Новом Орлеане.

Орелия хранила молчание, и у нее был такой несчастный вид, что мадам недовольно воскликнула:

— Надеюсь, ты ему не ответила отказом?

— Но как я могла принять его предложение, мадам? Как я могу выйти за него, не имея собственной семьи, не имея даже своего законного имени? Он… — остановившиеся было у нее в глазах слезы тихо покатились по щекам. — Он хочет, чтобы я поехала вместе с ним на ручей, чтобы поговорить там с людьми, которые видели, как отец уезжал с одной девушкой. Он считает, что Мишель все время нам лгал…

— В этом не может быть никакого сомнения! Ну, в таком случае мы не сможем ехать в Новый Орлеан до уик-энда, так я говорю? — горестно размышляла мадам. — Потому что ты не можешь туда поехать вдвоем с месье Арчером без меня.

— Эта девушка… она была дикаркой, — сказала Орелия. Губы у нее дрожали.

— Полукровка?

Орелия кивнула. Мадам грузно опустилась на стул.

— Боже мой! В таком случае…

— Лучше бы мне этого не знать, — с несчастным видом произнесла Орелия.

— Лучше бы ты мне не говорила об этом, — наконец вымолвила мадам. — Предполагать всегда лучше, чем знать наверняка, не правда ли? Могу только сказать, что тебе следует туда поехать, самой убедиться, была ли эта женщина твоей матерью. Мне, дорогая, абсолютно все равно. Кем бы она ни была, ты стала миловидной девушкой, получившей образование, достойное настоящей леди. Тот человек, которому ты будешь принадлежать, будет просто счастлив.

Орелия, встав со своего стула, подошла к старой женщине и от всего сердца обняла ее.

— Мне кажется, ты ее не найдешь, — с чувством воскликнула мадам Дюкло. — И для чего она тебе?

— Может, для того, чтобы сказать ей, какого я мнения о ее неблаговидном поступке, — горько сказала Орелия.

— Может, тебе нужно этому только радоваться? Поехали к этим людям, которые притворяются, что много знают. Можешь передать своему молодому человеку, что мы поедем за ним туда, куда он укажет.

— Слушаюсь, мадам. Но мне кажется, Алекс сердит на меня из-за отказа.

— В таком случае я поведу переговоры, — сказала мадам в лучшем драконовском тоне. — В любом случае ему не полагается заниматься самому своей будущей помолвкой. Пусть явится ко мне.

— Слушаюсь, мадам, — ответила Орелия, ласково ей улыбаясь.

Они выехали на следующее утро в нанятой Алексом карете. Выдался ленивый, жаркий день, так как лето уже переходило в август. Воздух был неестественно неподвижным, со стороны залива не доносилось ни малейшего бриза. Деревья, казалось, сникли, ветви их провисли от жары, листья безжизненно замерли, моховые гирлянды печально свешивались, почти не колышась. Не пели птицы. Даже черепахи и крокодилы не осмеливались высовываться из воды, и лишь время от времени пузырили поверхность ручья, открывая свое местоположение.

Орелия с большим удовольствием любовалась Алексом, который сидел перед ними на низкой скамеечке спиной к движению. На нем был желтовато-коричневый костюм с ярко-красным жилетом под светлым пиджаком, который был ему явно к лицу. Она наблюдала за изменениями выражения у него на лице, когда у него то и дело на губах появлялась милая улыбка при разговоре с мадам Дюкло. Их беседа касалась различных сплетен о тех людях, которые были завсегдатаями на балах, куда их с Орелией время от времени приглашали. Иногда Орелия замечала на себе его нежный взор, и от этого боль в сердце отлегала, ей хотелось петь, — ее душевное состояние тоже было переменчиво, — от томительного ожидания к надежде, от надежды к отчаянию.

— Что это за человек, к которому мы едем? — спросила его мадам Дюкло, когда они, приближаясь к концу дороги вдоль ручья, увидели рыбачьи лодки-скифы и пироги покрупнее с креветками, ожидавшие разгрузки у причала возле склада.

— Владелец таверны предложил мне побеседовать с его женой по поводу одной молодой девушки, у которой родился незаконный ребенок.

— Это для меня совершенно новый, неизведанный опыт, — сухо сказала мадам. — Но я не вижу, в какой мере все это может заинтересовать мадемуазель Орелию!

— Как хорошо, что вы поехали с нами! — сказал ей Алекс. Но про себя он искренне желал привести сюда Орелию без ее дуэньи, чтобы она могла поговорить с женой хозяина с глазу на глаз. Он до конца не был уверен, была ли мадам Дюкло партнером Мишеля при разработке им планов захвата наследства Кроули, или же она оказалась всего лишь простодушной сообщницей. Он заранее не знал, что выяснится в ходе предстоящей беседы, и приходил в ужас от возможного унижения, через которое предстояло пройти Орелии.

Кучер остановил карету под деревьями неподалеку от неказистого, побитого непогодой строения. Алекс, соскочив на землю первым, предложил руку дамам. Попросив его подождать, он проводил их к заднему входу на кухню, где какой-то чернокожий, бросая на них подозрительные взгляды, чистил на крыльце рыбу.

— Мадам, супруга Большого Жака дома?. — осведомился он у него.

— Да, мики.

Алекс постучал в дверь. До них донеслись грузные шаги по деревянному полу. Они ждали. Какая-то полная женщина-каюнка, с серыми, стального цвета волосами, открыла перед ними дверь. За ее спиной виднелась большая печка у дальней стены, на которой она, вероятно, готовила пищу для посетителей.

— Слушаю вас, месье? — сказала она, быстро скользнув взглядом мимо него.

Когда она остановила его на Орелии, та вздрогнула. Она сразу поняла, что эта старая женщина ее узнала. Орелии стало плохо, и она схватила мадам Дюкло за руку, чтобы не упасть в обморок. Да, она знала ее мать. Она сразу заметила, как они с ней похожи, Орелия была в этом абсолютно уверена.

Алекс начал ей все объяснять.

— Мадам, ваш муж посоветовал мне привезти сюда к вам мадемуазель Кроули, чтобы поговорить с вами о некоей Коко, которая родила ребенка около восемнадцати лет назад…

В глубине комнаты раздался треск, — вероятно, какой-то предмет упал на пол. Орелия, оттолкнув Алекса и жену владельца таверны, торопливо вошла на кухню и остановилась там как вкопанная. Рядом с опрокинутым стулом стояла темноволосая женщина, с золотистой кожей, в модном дорожном костюме зеленого цвета.

— Это вы? — в изумлении выдохнула Орелия. Впервые она вдруг осознала, что глаза у этой женщины были точно такой же формы, как ее собственные, и почти такого же цвета.

Грудь женщины учащенно вздымалась и опускалась. Орелия заметила, как она бросила предостерегающий взгляд на свою горничную, которая, казалось, окаменела, пытаясь поднять с пола стул.

Орелия первой пришла в себя. Она увидела на половице из кипарисового дерева какой-то золотой предмет, нагнувшись, она его подняла. Это был гравированный золотой браслет. Сделав несколько шагов вперед, она протянула его Клео:

— Это ваш? — холодно спросила она ее.

— Благодарю вас, — ответила Клео, надев его на руку. — Мне его много-много лет назад подарил один поклонник. С тех пор он постоянно хранился в сейфе мистера Вейля у него на складе. Я его никогда не носила.

Стройная фигурка Орелии вся напряглась, глаза у нее блестели от охвативших ее эмоций. Да, это была ее мать. С первого же раза она почувствовала, что какая-то таинственная нить связывала их вместе. Теперь она была в этом уверена. Она строго спросила:

— Почему? Орелия была уверена, что мать поймет, что ее интересовал только один вопрос: "Почему она ее бросила?" Но Клео, недоуменно пожав плечами, ответила:

— Я боялась, как бы отец не отнял его у меня.

Алекс, подобрав с пола две золотые монетки, передал их Клео. Она посмотрела на них такими печальными, такими таинственными глазами, точно такими, которыми она посмотрела на нее тогда, при отъезде из пансиона, когда она стояла у окна.

Мадам — жена Большого Жака, улучив момент, сказала:

— Вот перед вами Коко, месье. Странно, что она заинтересовала вас именно сегодня, когда после восемнадцатилетнего отсутствия неожиданно объявилась здесь впервые. Только что она рассказывала мне, чем занималась в Новом Орлеане все эти долгие годы.

Клео, криво улыбнувшись, вмешалась.

— Если мадам Большой Жак позволит, я закончу удивительную историю своей жизни. Может, она позабавит и ваших посетителей.

— Да, да, — охотно подхватила мадам, испытывая сильное волнение.

— Прошу вас, садитесь, вы, мадам, и вы, мадемуазель…

Орелия посмотрела на Алекса. Тот кивнул. Они расселись за столом на кухне, и Клео начала свой рассказ.

Когда Клео наполовину закончила свой рассказ, слуга жены Большого Жака принес на кухню бадью с морскими окунями. Хозяйка, тут же встав со стула, принялась разделывать рыбу, готовить рыбные блюда для рыбаков, чьи громкие голоса и веселый смех доносился до них через стену из салона.

Орелии казалось, что она видит то сладкий сон, то жуткий кошмар. Та комната, в которой она сидела, те события, которые ей рассказывали, открывали перед ней совершенно иной мир, такой далекий от того, что она видела в монастыре, что уже успела увидеть на светских балах в провинции, за утренним кофе с гостями.

Рассказ Клео о похищении ее ребенка, о предпринятых ею напрасных поисках надрывал ей сердце. Мадам Большой Жак смахивала с глаз слезы, обваливая кусочки рыбы в кукурузной муке. Клео рассказала им о том, как опекал ее Ли Хинь, как он ее нежно любил, о том, как, к ее удивлению, завещал ей всю свою собственность. Она ничего от них не утаивала, кроме того, как она обнаружила Орелию в монастыре, как доверяла Мишелю Жардэну, в котором она жестоко обманулась.

Слова ее сверлили Орелии мозг, и ей было не по себе от испытываемого смущения и чувства неуверенности. Ненависть к матери, покинувшей ее на произвол судьбы, смешивалась с жалостью к Клео из-за тех страданий, которые ей пришлось пережить.

Она осмелилась только дважды взглянуть на Алекса. Он не спускал своих острых, наблюдательных глаз с лица Клео. У него был удивительно серьезный вид. Интересно, о чем он думал в эти минуты?

Орелия повернулась к мадам Дюкло, которая, казалось, сразу же утратила дар речи. Ее дуэнья была поражена тем, что услыхала.

— Что же привело вас в Террбон, мадам Клео? — спросил ее Алекс.

— Ностальгия по моей молодости и связанные с ней события, месье, — ответила она с улыбкой.

— Вы так и не нашли свою дочь?

Не спуская глаз с Орелии, Клео сказала:

— Нет, месье. Я лелею весьма скромные надежды на то, что она еще жива.

— Вот эта молодая девушка считает, что она — незаконнорожденная дочь Ивана Кроули. Ее зовут Орелия.

— В самом деле? — Глаза Клео сузились, почти скрылись за веками. Губы у нее изогнулись. — Выходит, он был весьма энергичным любовником, не так ли?

Слезы выступили на глазах Орелии. Ее лишали шанса признания. Ее мать отрекалась от нее снова.

— Значит, мадемуазель Орелия — не ваша дочь? — продолжал допытываться Алекс.

— Нет, месье, не моя, — твердо заявила Клео. — Такого не может быть.

Мадам Дюкло, вытащив из сумочки носовой платочек, шумно выбила нос.

— Что вы намерены предпринять? — спросил Алекс у Клео. — Вы останетесь на какое-то время здесь, в Террбоне?

— Да, на несколько дней. Сегодня утром я наняла лодку, большую пирогу, на которой хочу поехать в индейскую деревню, где выросла моя мать, а потом на остров Наварро, в тот дубровник, куда привез ее мой отец после свадьбы.

— Все это похоже на весьма интересное путешествие, — сказал Алекс. Потом, к огорчению Орелии, добавил: — Если вы вернетесь сегодня вечером, то мне бы хотелось поехать вместе с вами.

Клео улыбнулась.

— Да, это совсем недалеко. И я буду рада вашей компании. Может, с нами поедет и мадемуазель Орелия?

Не давая Орелии раскрыть рот, мадам Дюкло решительно возразила:

— Что касается меня, то у меня нет никакого желания углубляться в гиблые болота.

— Ваше присутствие вовсе необязательно, так как с нами будет мадам Клео, — успокоил ее Алекс. — Я отправлю вас домой в карете после того, как мы попробуем морских окуньков мадам Большой Жак. Что вы на это скажете?

— Хорошо! — улыбнулась Клео Орелии. Потом, повернувшись к своей горничной, приказала:

— Эстер, отправляйся вместе с мадам в пансион, и возвращайся сюда с каретой к вечеру.

— Слушаюсь, мадам, — покорно ответила Эстер.

Орелия молчала из-за наплыва тревожащих душу чувств. Ее мать все еще отказывалась признать ее, но они с Алексом предоставляли ей возможность поговорить с Клео. Она так желала такого случая, и одновременно испытывала из-за этого страх.

— Я могу отвезти тебя снова в монастырь, Орелия, если ты этого хочешь, — сказала мадам Дюкло. — Но тебе самой принимать решение… Хорошо, дорогая?

Алекс посмотрел на нее. Он не улыбался.

— Ты поедешь с нами или с мадам Дюкло?

Во взгляде его красивых, как у газели, глаз появилось напряженное, серьезное выражение. Внезапно она осознала, что все ее будущее зависит от ответа на этот вопрос.

Ей казалось, что сильное землетрясение разнесло весь ее прежний мир на куски, и вот, когда поднятая стихией пыль улеглась, они, словно в калейдоскопе, сложились в совершенно другую картину. Стоя перед нанятой Клео пирогой, между Алексом и Клео, она чувствовала тупую боль в груди.

Эта лодка была больших размеров, чем обычная пирога, плоскодонка, но с высокой мачтой и поставленной под углом нок-реей с прикрепленным к ней парусом. Гика в лодке не было, нижняя часть паруса была привязана к горизонтальной стреле. Все снасти были закреплены от руля до верхушки нок-реи. На дне пироги лежал длинный шест, один конец которого напоминал весло.

Когда Алекс сказал, что он в детстве на озере Понтчартрен удил с отцом рыбу и управлял парусом, Клео ответила:

— Примерно в таком же возрасте я гоняла с помощью вот такого шеста пироги по этим ручьям.

Алекс, понимавший кое-что в парусах, заметил:

— Если задует северный ветер, то нам шест скорее всего не потребуется.

На самом деле с северо-востока к этому времени донесся легкий бриз, который немного ослабил августовский зной. Алекс вошел в лодку. Клео передала ему корзинку с провизией. Поставив ее под банку, он протянул руку вначале Орелии, потом Клео.

Алекс взял в руки руль. С этого места он также мог управлять такелажем. Клео с Орелией устроились напротив. Как только они отчалили от пристани, парус надулся. Вскоре они плавно и бесшумно заскользили по водной поверхности ручья.

Клео улыбалась, глядя на Орелию.

— Мы проедем мимо индейской деревни моей матери, не будем там останавливаться. Мне хочется, что вы подольше побыли со мной на острове Наварро.

Алексу хотелось знать, поняла ли Орелия, почему ее мать не хочет останавливаться в индейской деревне. Там люди из племени Клео сразу бы признали Орелию дочь Клео.

— Это наносной, песочный остров? — поинтересовалась Орелия.

— Нет, дорогая, он расположен далеко от побережья. Это по сути дела дубровник, расположенный на болотах, который был назван по имени моего отца — Пласидо Наварро. Когда-то он был пиратом, одним из банды Лаффита, и ему нравилось уединяться на этом острове.

Орелию всю передернуло. Значит, ее дедушка на самом деле был морским разбойником! Грабил вместе со знаменитым Лаффитом.

— Месье Вейль сообщил мне, что дом моего отца починили рыбаки, которые используют его в качестве склада и фактории во время охотничьего сезона. Мы там устроим небольшой пикник.

Не о таком пикнике, конечно, мечтала Орелия в своем монастыре. Но все же рядом с ней был Алекс, который воспринимал как должное тот факт, что они путешествуют по болоту с женщиной, которую он сам называл дикаркой.

Как же изменился ее прежний мир после того, как она уехала из монастыря, рассталась с матерью-настоятельницей, со своими подружками-монахинями. Ее новая приятельница — мадам Дюкло сейчас возвращалась в Новый Орлеан, так как этот обманщик Мишель Жардэн оказался неплатежеспособным и не мог заплатить их долги. Ее вновь обретенная сестра ее ненавидела.

Оставался только Алекс, Алекс, к которому она стремилась со всей с трудом сдерживаемой любовью одинокой своей души… да еще вот эта странная женщина, которая любовалась вместе с ней гнездышком маленькой колибри, и потом призналась ей: "Как я устала от любителей азартных игр!", которая хвасталась тем, что владеет двумя казино! Из-за нее она теперь потеряла Алекса. Как же он может жениться на дочери дикарки?

Алекс снял шляпу. Ветер тут же растрепал его волосы, — одна прядь упала ему на лоб. Бросив на него взгляд, Орелия сказала про себя: "Нет, я больше никогда никого не полюблю!"

На всем протяжении этого тихого водного пути передние дворики перед фермерскими домами кайюнов сбегали прямо к кромке берега ручья. Здесь не было никакой земельной дамбы, так как все движение осуществлялось по воде. Повсюду виднелись лишь пристани и причалы, сделанные из кипарисового дерева. Эти познавшие на себе удары стихии дома на высоком фундаменте во избежание наводнений были все похожи друг на друга, — с остроконечными крышами, свисающими над передними галереями.

Рядом с ними на высоких платформах стояли резервуары для сбора и хранения дождевой воды. В некоторых домах внешние лестницы вели на чердак.

— Там, наверху, обычно спят мальчики, — объяснила им Клео.

Многие передние галереи были превращены в обычные жилые комнаты на открытом воздухе. Клео рукой указала на одну из них, которая прежде, вероятно, была грязной, вся покрытая мхом, а потом ее побелили и вдоль стены поставили в ряд стулья для желающих понаблюдать за проходящими мимо судами и лодками.

Они проехали индейскую деревню, в которой увидели всего несколько похожих друг на друга деревянных строений с развешанными рядом с ним рыбацкими сетями и расставленными стеллажами для сушки небольших звериных шкурок. Но большинство жилищ представляли собой хижины с толстыми стенами, обитыми слоем сплетенных из пальмовых листьев циновок. Некоторые из них были квадратные, но большей частью они имели круглую форму.

— Стены сделаны из грязи и мха, — объяснила Клео Алексу. — Слой пальмовых циновок защищает грязь от дождя.

Орелия, глядя на эти странные жилища, со смешанным чувством вспоминала, как она пыталась разглядеть на одной из галерей домов свою мать за чашкой кофе, когда совершала путешествие по Миссисипи.

Дома постепенно редели, потом исчезли из вида вообще. Перед глазами расстилалось лишь плоское водное пространство, болота с высокой травой, через которую лениво протекал ручей. Клео демонстрировала Орелии то, что она сама ни за что бы не заметила. Она называла крупных взлетающих при их приближении птиц, коричневых пеликанов, с их невероятными клювами, белоснежных болотных цапель и громадных тварей, которых она называла "птицы-змеи" из-за их длинной жилистой шеи.

— Это водяные индюшки, — сказал Алекс.

Клео показала им на блестящую, словно металлическую, морду крокодила, который быстро отплыл подальше от приближающейся лодки. Его почти не было видно под водой. Она рассказала им, как нужно различать домики из грязи мускусной крысы в зарослях камыша возле самого берега, показала им несколько этих глянцевых зверюшек, отличных пловцов. Потом она замолчала, но вокруг нее не исчезла жизненная, активная аура, которая говорила Орелии о том, что Клео в данный момент вступает в свой личный мир, что она наслаждается им, но этот мир казался ей, Орелии, совсем чужим и незнакомым.

— Вон остров Наварро! — воскликнула она, махнув вперед рукой.

— Вон там, видите?

— Он похож на мираж, — воскликнул Алекс. — Ты видишь, дорогая?

Орелия видела только крошечные голубоватые черточки над закрытым плотной травой горизонтом.

— Это — дубы в нашем дубровнике, — сказала ей Клео.

Лодка сделала поворот, и далекая голубоватая листва сразу исчезла. Потом через несколько секунд она появилась снова перед глазами. Скоро они уже привязывали лодку к маленькой шатающейся пристани. Здесь было очень мелко. Орелия заметила, что небольшая бухточка повсюду уставлена деревянными кольями.

— Это площадки для выгуливания старых черепах, — объяснила ее мать.

Алекс, прыгнув из лодки на пристань, протянул руку Орелии. Крепко ее сжав, Орелия вылезла из пироги. Теперь, когда Алекс помогал Клео выйти из лодки, она оглядывала остров, который был родным домом ее матери.

Там она увидела обещанные старинные дубы, образующие плотный дубровник, давший название острову. Но все эти заросли кустарника практически не укрывали от ветра, который ей показался гораздо сильнее здесь, на берегу. Здесь не было густых зарослей, лишь высокая, жесткая трава. Несколько хижин стояли на высоте одного этажа на сваях из тонких стволов кипарисовых деревьев, а наверх вели деревянные лесенки.

В хижинах никого не было.

— Здесь мало кто остается во время охотничьего сезона, — сказала Клео. — У них есть другие дома на ручьях Террбон и Лафурш. Мой отец предпочитал жить здесь постоянно.

Ее родная хижина стояла на пригорке. Рядом с ней согнувшийся, расщепленный большой дуб бросал тень на лесенку, ведущую к входу. Выложенная из кирпичей, сделанных из грязи и мха, похожая на улей для пчел, стояла во дворе печка.

— Когда-то я в ней выпекала хлеб, — гордо сказала Клео.

— Посмотрите, индейская пирога! — воскликнул Алекс, указывая на лежавшую возле дома пирогу, выжженную из ствола кипарисового дерева.

— Это моя лодка. Сколько же миль я на ней проделала! — Клео в задумчивости постояла перед ней несколько секунд. — Ее сделали родственники матери.

К грубому забору были приставлены плоские дощечки.

— На этих дощечках я сушила звериные шкурки, — сказала Клео.

Орелия молча вглядывалась в нее, пытаясь себе представить ее красивую, светскую мать за этим ремеслом, когда она свежевала животных и прибивала их шкурки вот к этим дощечкам. Ей для этого не хватало воображения. На планках она заметила пятна крови, но они появились там уже после отъезда Клео.

— Кто-то до сих пор пользуется ими, — сказала она.

— Сккаттеры[3], — сказал Алекс. — Хотите, я их отсюда прогоню?

— Для чего? — спросила она. — Ведь мне они больше не нужны. У них трудная жизнь. Это далеко не просто поймать в капкан зверька, освежевать его и высушить шкурку. На болоте этим зарабатывают на жизнь.

Когда они по лесенке взобрались наподобие галереи, Клео, расправив плечи, подняла голову, оглядывая весь горизонт. Она всей грудью вдохнула солоноватый воздух, не скрывая своего удовольствия от возвращения к родному очагу.

— Здесь так безлюдно, и все вокруг кажется таким враждебным, — выразил свое впечатление Алекс. — Почему вам захотелось вернуться сюда?

— Я хотела приехать сюда сразу после смерти Ли Хиня. Вот этот мир я когда-то завоевала. Мне здесь нравится. — Странные глаза Клео заблестели. — Мне нравилось напрягать зрение, чтобы получше наблюдать за окружающим, знать, когда снова наступит прилив, читать приметы меняющихся времен года, уметь ставить капканы там, где нужно, и сети. Я тогда была молодой и сильной и умела постоять за себя. "Но только не в любви", — подумала она про себя.

— Мой отец построил этот дом, — добавила она рассеянно. "Пират", — подумала Орелия. Монахини рассказывали ей, как морской разбойник Лаффит со своей бандой контрабандистов помогали своим оружием и снаряжением защищать Новый Орлеан от англичан в той ужасной битве на том берегу реки, как отважные женщины-креолки на плотах и в своих каретах переправляли раненых в монастырь, где за ними ухаживали ее сестры.

— Ваш отец принимал участие в битве за Новый Орлеан? — спросила она свою мать.

— Да, принимал.

— Каким он был?

— Он любил выпить, а выпивка действовала на его психику. Он становился безумным, вспыльчивым, устраивал драки в таверне. Однажды ночью кто-то его прирезал.

Вот та семья, о которой она так мечтала! По крайней мере, мать ее оказалась честной женщиной. Орелия в страхе поглядывала на Алекса, пытаясь прочесть мысли на лице. Но на нем ничего не отражалось, кроме беспокойства из-за их нынешнего положения.

— Говорил ли вам Иван Кроули, что он ваш отец? — спросила Клео.

— Нет. Не говорил.

— В таком случае, как же вы выяснили это? — мягко спросила она.

— Я просто знала. Мне кажется, я чувствовала его любовь ко мне. Но он… он даже не признал меня, даже после смерти, в своем завещании, — печально сказала она. — Мать-настоятельница сообщила мне, что он обещал мне приданое, но он ничего мне не оставил. Он… он больше любил мою единокровную сестру.

Клео энергично тряхнула головой. Тень набежала на ее прекрасное лицо.

— Он очень любил вас, дорогая, сделал для вас все, что мог. Но в конце ему не хватило сил, чтобы довести все до конца, не так ли? То есть признать вас своим незаконнорожденным ребенком. Слабый человек, но способный на большую любовь.

"Такого не может быть", — думала про себя Орелия, когда они, рассевшись на стульях вокруг стола на галерее, приступили к пикнику из черствого хлеба, сыра и свежих, вареных креветок, завернутых во влажные листья. Отсюда было плохо видно водные пути и постоянно меняющее свой цвет небо.

— Над заливом идет дождь, — сказал Алекс, указывая рукой на черные собиравшиеся на юге угрожающие облака.

— Ветер меняется, — сказала Клео. — Мы все промокнем до нитки на обратном пути.

Ветер, задувая со стороны залива, менял свое направление: с северо-восточного на юго-восточное. Он крепчал и быстро нес к ним дождевые облака. Не успели они закончить свой скромный обед, как упали на землю первые капли. Вскоре подгоняемый ветром, сминающим траву на болоте, дождь забарабанил по крыше. На них падали косые струи дождя, и они поспешили уйти с открытой галереи внутрь хижины. Они захватили с собой стулья.

В комнате, в которую они вошли, почти не было никакой мебели. Там стояла одна кровать и грубо сколоченный кухонный шкаф, в котором стояли тарелки и большие глиняные горшки. Во второй комнате тоже они увидели кровать и набор капканов и приспособлений для ужения рыбы. Воздух там был тяжелый и влажный. Стук дождя по крыше и завывания ветра мешали им говорить.

Клео не находила себе места. Она все время подходила к двери, прислушиваясь к ветру, выглядывала из дверного проема на падающий плотной завесой дождь, потом с беспокойством возвращалась к ним. Снаружи, хотя только наступил полдень, было так темно, что, казалось, уже наступили сумерки.

— Думаю, нам придется остаться здесь на ночь, — с тревожным видом сказал Алекс. — Нельзя рисковать на лодке в такую непогоду.

Клео все прислушивалась к завыванию ветра. Стоявшие рядом с ней у двери Орелия с Алексом замерли. Небольшой причал уже на дюйм скрылся под водой. Несмотря на рев ветра они слышали, как стучит их пирога бортом о деревянный причал.

Алекс встал со стула.

— Пойду вытащу лодку на берег. Там она будет в большей безопасности.

— Я помогу тебе, — предложила Орелия. Клео вошла в комнату с мотком веревки.

Они начали медленно, осторожно спускаться по скользкой лесенке. Алекс шел первым. Орелия, внезапно почувствовав на себе всю силу мощных порывов ветра, зашаталась. Алекс крепко схватил ее за руку, и они побежали к причалу. Вода уже перехлестывала через доски.

Клео привязывала индейское каноэ к одной из свай, поддерживающих хижину. Алекс позвал ее на помощь. Их оснащенная парусом и мачтой лодка оказалась значительно тяжелее обычной пироги. Алекс спустил парус и привязал его к нижней рее. Порывы ветра натягивали веревку, которой лодка была привязана к причалу. Она, казалось, вот-вот лопнет от напряжения.

Вдруг они услыхали угрожающий скрип. Это закачалась хижина от такого мощного порыва ветра, что Алекс с Орелией, прильнув друг к другу, едва устояли на ногах на скользком причале. С треском их мачта надломилась и начала падать прямо на них. Падая, она, не попав на причал, угодила в натянутую веревку, которая со свистом лопнула.

Орелия в ужасе уставилась на плоскодонку, которую быстро закружили потоки воды, унося вдаль. Вода все прибывала, теперь она покрывала все вокруг, за исключением высокой травы на болоте. Они беспомощно вглядывались в это водяное пространство, на котором, насколько хватало глаз, не было видно ни одного клочка земли под этим темным небом.

— Я перехвачу ее, — крикнул Алекс, пытаясь перекричать завывания ветра. Сняв сюртук, он бросил его Орелии. Но в эту минуту, поднимая брызги, подбежала Клео и, схватив его за руки, что было сил закричала:

— Нет, Алекс! Ни в коем случае! Вам нельзя плыть за ней в такую погоду. Посмотрите, как быстро прибывает вода!

Орелия схватила его за руки с другой стороны.

— Алекс, умоляю тебя! Ты утонешь!

Они все промокли до нитки.

— У нас есть другая пирога, — кричала Клео на ухо Алексу. Помогите мне лучше проводить Орелию в хижину.

Он нехотя согласился, осознавая, в какую беду они угодили. Но все же он был недоволен тем, что бездействовал в такой сложной ситуации. Но Клео была права. Он с трудом через потоки побрел к хижине. Обе женщины крепко прижались к нему с обеих сторон.

Остановившись, чтобы взглянуть на выжженную из кипарисового дерева каноэ, единственное оставшееся у них транспортное средство, он внимательно изучил крепление Клео.

— Вы завязывали веревку морским узлом?

— Нет, морской петлей. Лодку нельзя закреплять намертво, — сказала Клео. — Она должна подниматься вместе с прибывающей водой высокого прилива.

Взяв длинный шест, лежавший в воде, добравшейся уже до хижины, она следом за Алексом и Орелией полезла вверх по шаткой лесенке.

В этом поскрипывающем доме они тесно прижались друг к другу. Через открытую дверь они наблюдали, как под слоем воды с удручающей быстротой исчезала твердая земля. Перед ними до самого горизонта расстилалась водная поверхность. Видны были лишь хижины на высоких сваях и верхушках больших дубов. Их ветви терзал сильный ветер. Вдруг крыша на одной из хижин в дальнем конце дубровника сорвалась и проплыла, переворачиваясь, мимо них.

— Нужно помолиться Деве Марии о спасении нашей жизни, — сказала Орелия. Губы у нее тряслись от страха. — Так как я не могу потерять ни его, ни вас. — Перед тем как включить в эту фразу мать, она даже об этом не подумала, но потом решила, что поступила верно.

Алекс нежно обнял ее.

— Моя самая большая любовь, — сказал он, поцеловав ее. Он протянул свою левую руку Клео. Она прильнула к нему в объятия и так, сидя плотно прижавшись друг к другу, они, словно завороженные, наблюдали за тем, как вода неумолимо поднималась к галерее.

— Что мы будем делать, если она прорвется в дом? — спросила Орелия.

— Сядем в лодку, — деловым тоном ответила ее мать.

"И нас всех унесет в залив", — подумал Алекс. Он был в таком отчаянии, что ему даже не хотелось говорить.

Он знал — и Клео наверняка это тоже знала — что когда шторм пронесется над ними, то прилив кончится. Высокая вода схлынет так же быстро, как и поднялась. Даже если бы у них у всех было по веслу, даже если бы они отчаянно гребли втроем, они не смогли бы противостоять приливу, который, несомненно, вынес бы их пирогу в открытые воды залива, где их спасение зависело от весьма призрачного шанса встретить на пути один из пароходов, курсирующих между Новым Орлеаном и Галвестоном.

12

Они сидели бесконечно долго, не смея пошевелиться, лишь глядя на воду, которая угрожающе поднималась под хижиной, и прислушиваясь к злобным завываниям бури. Каждое мгновение они должны были быть готовыми перебраться в пирогу из кипарисового дерева, которая, как и предвидела Клео, поднималась вместе с приливом, и теперь покачивалась на воде всего в нескольких футах от пола галереи.

Постепенно исчезли, растворились в темноте все просветы. Но до того как тьма окончательно сгустилась, ветер неожиданно ослабел, а дождь почти прекратился. Через щель в темных облаках на несколько минут пробился ярко-красный солнечный луч.

— Посмотрите! — воскликнула Орелия. — Шторм закончился!

— Нет, что вы, — предостерегла их Клео. — Если мы сейчас рискнем и отправимся в плавание, то можем за это расплатиться жизнями. Мы скорее всего выдержали лишь его первый напор. Многие были одурачены таким его поведением и в результате погибли. Нужно все же подождать, посмотрим, что произойдет дальше. — Она оказалась права. Через час ветер, дующий до этого с востока, переместился на юго-восток и снова погнал на них тяжелые дождевые облака. Они поплотнее прижались друг к другу, чувствуя, как необходимо им сейчас быть вместе, молясь, чтобы крыша их уцелела.

Около полуночи Алекс заметил, что шторм снова ослабел. Они убедились в том, что вода больше не поднималась. Он вышел на галерею. Облачный покров у них над головами утончился, и теперь через него проникал рассеянный лунный свет. Он теперь ясно видел, как быстро отступает высокий прилив, с такой же скоростью, как и прибывал.

Когда он сообщил о своих наблюдениях Клео, та сказала с полной уверенностью:

— Ну, теперь шторм наверняка пронесся дальше.

К ее великой радости, у нее в голове промелькнула приятная мысль: "Я снова увижу Поля!" Она знала, что получила еще один шанс стать счастливой, и это вызывало у нее больше удовлетворение. Она поедет с ним в Париж, и они будут жить до конца своих дней вместе.

После того как ее внутреннее напряжение спало, Орелия не чувствовала ничего, кроме изнеможения и усталости. Она могла прямо здесь свалиться на пол и тут же заснуть. Но мать настояла на том, чтобы они сняли мокрую одежду.

— Нельзя спать в мокром! — предостерегла она их.

Они провели в полной темноте столько времени, что их глаза уже к ней привыкли, и теперь они могли различать предметы и передвигаться. Клео, отправив Алекса в смежную комнату, сказала:

— Развесьте на стуле вашу рубашку и штаны. — Потом, обращаясь к Орелии, предложила: — Ну-ка снимите ваше платье. Я развешу его на стуле. По-моему, нижнее белье сухое. Потом отправляйтесь в кровать, я последую за вами, вот только сниму мокрую одежду. — Она задернула хлопчатобумажную занавеску, служившую дверью между двумя комнатами. — Мы так скорее высохнем. Алекс! Не смейте подглядывать!

— Вы мне подбросили отличную идею! — откликнулся Алекс. — В темноте не было видно его широкой улыбки, как и залившей лицо Орелии краски.

Орелия, торопливо снимая мокрое платье и нижнюю юбку, все время бросала настороженные взгляды в сторону их импровизированной двери. Передавая их матери, она почувствовала, как всю ее охватила теплая волна, несмотря на принесенную штормом прохладу.

С помощью занавески Клео попыталась вначале высушить волосы Орелии, а потом и свои собственные.

Алекс из другой комнаты бесстыдно наблюдал за двумя скрытыми темнотой женскими фигурами. За их поразительной красоты формами, которые были так похожи одна на другую, хотя одна отличалась женской зрелостью, а другая девичьей нежной стройностью, за круглыми твердыми возвышенностями грудей, поблескивающих между прядями черных и золотисто-коричневых волос. Его любимая девушка, — он был убежден, — была самым изысканным творением Божьим, созданием, когда-либо рожденным мужчиной и женщиной. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоить растревоженное, учащенно бьющееся сердце.

Вскоре Орелия с Клео забрались под одеяло, и все в комнатах стихло, за исключением барабанившего по крыше дождя и постукивания время от времени борта пироги о сваю галереи.

— Спокойной ночи, — услыхала в темноте Орелия голос Алекса, который звучал так нежно, так сокровенно, так близко от нее.

— Спокойной ночи, Алекс, — ответили в один голос обе женщины.

Орелия чувствовала теплое тело матери рядом с собой, и от этого ей становилось особенно уютно.

— Спокойной ночи, маман, — прошептала она.

Мать ей не ответила, лишь обняла, словно защищая ее, рукой.

— Я — та самая девочка, которую у тебя украли, — снова прошептала Орелия. — Ты — моя мама. Больше ты не можешь этого отрицать, так как если мы здесь умрем…

— Я должна так поступать. Ты не умрешь. Ты займешь подобающее тебе место в мире твоего отца, точно так, как он предполагал сделать. Это было для него очень важно. Спокойной ночи, дорогая.

Клео, убрав пряди с ее лба, поцеловала дочь. Орелия быстро заснула.

Алекс проснулся первым. Завернувшись в одеяло, он прошел через комнату, в которой спали женщины, на галерею. Оглядевшись, он пришел к выводу, что вокруг кое-что изменилось по сравнению с тем, что они увидели, когда приехали сюда.

Короткий, неистовый шторм миновал. Землю, на которой стояла хижина, было снова хорошо видно. Солнечный свет играл на водной поверхности и на мокрой траве на болоте. По его мнению, уровень воды поднялся всего на фут по сравнению с тем, что наблюдалось до шторма, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы изменить окружающий пейзаж. Он не видел теперь тех клочков земли, которые замечал повсюду прежде.

Он не видел нигде поблизости ни их поврежденной лодки, ни сорванной с соседней хижины крыши. Перегнувшись через перила, он, к своему великому облегчению, заметил, что индейская лодка-каноэ лежит на земле, по-прежнему привязанная веревкой к свае хижины. Да, это было их единственное транспортное средство, способное вернуть их обратно к цивилизации. Он понимал, насколько они должны теперь быть благодарны за опыт, почерпнутый Клео в области индейского ремесла.

Услыхав за спиной настороженный шепот, он закричал:

— Я возвращаюсь за своей одеждой!

Женщины взвизгнули.

Рассмеявшись, он, поплотнее обмотав вокруг себя одеяло, вошел в комнату, прошел мимо кровати, где рядышком лежали две головки — черноволосая и та, его любимая, с золотисто-коричневыми волосами. Две пары глаз, удивительно похожие друг на друга по форме, в упор глядели на него.

— Мы снова на твердой земле, — сказал он, входя в свою комнату-склад, где хранились капканы, сети и горшки для хранения крабов, чтобы одеться. Одежда его еще была сырой, и натягивать ее было неприятно.

Когда он снова вышел к ним, на Клео и Орелии уже были надеты их пострадавшие от стихии платья.

— Да, мы собой являем печальную картину, — сказала смеясь Орелия.

— Славу Богу, что все живы, — с чувством ответил Алекс. "Ах, если бы он вдруг потерял ее!.." Такой шальной мысли было вполне достаточно, если бы ему потребовались доказательства его любви к ней.

У Клео в корзине для провизии оказалось еще немного хлеба, сыра и даже полбутылки вина. Они позавтракали. Алекс сбросил вниз шест, который Клео накануне благоразумно внесла в хижину. Потом, закрыв дом, они спустились по шаткой лесенке на землю. Общими усилиями они подтащили пирогу к краю берега, к воде.

Орелия, как никогда, сейчас чувствовала родственную ауру, которая возникла из-за совместно пережитых опасностей, вызванных штормом. Ее охватило чувство семьи, она это остро осознавала, и ее голодное до ласки сердце размякло.

Клео указала Орелии и Алексу, где разместиться в пироге. Она с поразительной ловкостью протащила пирогу по мокрой траве, лихо впрыгнула в нее и, мастерски орудуя шестом, направила лодку на глубину. Удерживая равновесие, она энергичными взмахами шеста отгоняла лодку все дальше от острова Наварро. Так началось их обратное путешествие к складу месье Вейля через преобразившуюся после шторма лагуну.

Алекс был настолько поглощен изменившимся ландшафтом, что вскоре перестал мысленно выяснять, в каком месте они находятся, полностью доверяясь опыту этой замечательной женщины, матери Орелии, которая стояла надежно, расставив ноги, упершись ступнями в дно пироги. Своими сильными руками она залихватски управлялась с похожим на весло шестом, словно не прошло тех восемнадцати лет, когда она в последний раз его держала.

— Такое не забывается, — ответила она, когда он восхитился ее искусством.

— Мадам Клео, я хочу жениться на Орелии. Вы дадите свое благословение?

— Вам его не потребуется, — напомнила она ему, улыбнувшись Орелии.

— А что вы предлагаете? Может, мне нужно обратиться к кому-нибудь еще за разрешением? Может, к матери-настоятельнице?

Клео задумалась.

— Конечно, с ней нужно посоветоваться.

— Ну, а что вы скажете по поводу приемной матери, мадам Будэн, той женщине, которая воспитывала ее первые шесть лет жизни?

Она посмотрела на Орелию.

— Ты мне о ней ничего не говорила. Она была добра к тебе?

— Думаю, что да. Я очень плохо ее помню, но мать-настоятельница утверждает, что я горько плакала из-за нее, когда впервые меня привезли в монастырь.

Тень исчезла с лица Клео.

— В таком случае она обязательно должна присутствовать на свадьбе.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Алекс.

— Месье! — раздраженно спросила Орелия. — Не кажется ли вам, что вы кое-что забываете? Насколько я знаю, я отказала вам, когда вы обратились ко мне с предложением руки и сердца!

— Я клоню к этому, — ответил Алекс, и в глазах у него заплясали смешинки. — Думаю, нужно обратиться с такой просьбой к матери-настоятельнице…

— Вам придется сказать ей, что поиски Орелией своих родителей не увенчались успехом…

— И что она хочет, чтобы месье и мадам Будэн выдали ее замуж.

— Неужели вы способны солгать матери-настоятельнице? — воскликнула Орелия.

— Конечно, нет, если только мне это удастся, — беззаботно ответил Алекс. — Думаю, что все можно уладить очень просто, вообще не упоминая о том, что случилось за последние два дня.

— А вы доверяете мадам Дюкло? — спросила его Клео.

— Я готов в этом даже пойти на такой риск, — ответил Алекс, бросив выразительный взгляд на Орелию, от которого у нее покраснели щеки и шея.

— А вы доверяете своим друзьям в таверне?

— Вам придется пойти и на этот риск, не правда ли? Женитесь на ней, Алекс. Но если вы окажетесь плохим мужем для нее, я сниму с вас голову.

Алекс рассмеялся.

— Не бойтесь, мадам. Я ценю свое сокровище, и думаю, моя семья будет относиться к ней точно так же. Орелия, ты пойдешь за меня?

Орелия бросила на него опасливый, томный взгляд. Что ей ответить? Этот обман был затеян и спланирован давным-давно ее отцом. Но как и чем он обернется для Алекса?

— А что, если твоей семье станет известно, что в моих жилах течет индейская кровь?

— Или даже китайская, французская или португальская, — насмешливо продолжила перечисление Клео. — Какое это имеет значение, если твой отец чистокровный англичанин?

— …Но в законе говорится… Ах, Алекс, не боишься ли ты, предпринимая попытку жениться на мне?

— Это может быть одинаково опасно и для меня, и для тебя, дорогая, — здраво ответил он.

— Ты должна взять фамилию Будэн, — решительно и твердо заявила Клео. И всякому, кто слыхал о твоем расследовании с целью признания со стороны семьи Кроули части наследства отца, ты должна говорить, что тебе так и не удалось раздобыть доказательства того, что Иван Кроули действовал в этом деле от имени другого лица.

— А такое можно сделать? — спросила Орелия с дрожью в голосе, со слабой надеждой.

— Мы просто обязаны, — сказал Алекс. — Я хочу, чтобы ты стала моей законной женой, чтобы у нас были законные дети. Если понадобится, я уеду в такое место, где таких глупых расовых законов не существует. Я буду защищать тебя всей своей жизнью. Клянусь. И в этом я найду мощную поддержку со стороны своей семьи, употребив, если потребуется, все ее важные связи и крупное состояние. Я в этом уверен.

— В таком случае, — прошептала Орелия, — я могу ответить на твое предложение согласием. — Хотя это и проявление моей слабости, но я все равно согласна!

Алекс порывисто вскочил, чтобы обнять ее, но тут же замер на месте, услыхав грозный окрик Клео.

— Боже мой! Да вы нас перевернете! — Потом она рассмеялась.

Алекс с Орелией не поняли, чему она так сердечно смеется, но им и не нужно было этого знать, они и без того были счастливы. Они тоже от всего сердца рассмеялись. Их звонкий смех звучал над болотами и лагуной, а Клео искусно толкала шестом пирогу через мелководье.

В таверне они увидели Эстер, которая ждала их с нанятой каретой. Она встретила их с глубоким вздохом облегчения.

— Я так беспокоилась, мадам! Кучер где-то здесь…

— Нужно отыскать его, — сказала Клео. — Мы уезжаем, нужно поторопиться. Я возвращаюсь в индейскую деревню. Мне жаль, Орелия, но я не смогу тебя взять с собой. Нельзя, чтобы нас там увидели вместе. — Это было самое веское признание с ее стороны на словах их родственных отношений.

— Мне очень хотелось бы, чтобы ты осталась с нами. Теперь, когда я нашла тебя…

В глазах Клео отразилась точно такая печаль, что и в глазах дочери.

— Ты должна забыть обо мне.

Орелия не могла сдержать слез.

— Нет, я никогда, никогда тебя не забуду! А я-то думала, что ты меня бросила! Никогда себе этого не прощу! Я хочу, чтобы ты присутствовала у нас на свадьбе.

— Это невозможно, дорогая.

— Но мы найдем какой-нибудь предлог, чтобы залучить вас в Беллемонт, — пообещал Алекс, но Клео, которая, вероятно, была этим сильно растрогана, только покачала головой. — К тому же вы будете рядом, если мне взбредет в голову пристраститься к азартным играм!

— Да, вот это возможность! — сказала Клео, улыбаясь сквозь слезы. — Но я не смогу побывать у вас на свадьбе. Во-первых, ваши слуги не преминут посплетничать, во-вторых, ваши друзья испытают настоящий шок. Кроме того, я уезжаю в Париж на год, может, даже больше.

— В Париж! — воскликнула Орелия.

Клео сняла с руки золотой браслет.

— Я хочу подарить тебе его, Орелия. Это подарок твоего отца.

Слезы мешали Орелии говорить. Обняв мать за шею, она разрыдалась:

— Не оставляй меня, не оставляй!

Клео крепко прижимала ее к груди.

— Я всегда буду с тобой, дитя мое. Теперь ты знаешь, где я, и я всегда буду там для тебя. Всегда!

— Мадам Клео, я привезу Орелию в Париж во время нашего медового месяца, — сказал Алекс глухим от волнения голосом.

— Ах, какое это будет счастье! Там мы сможем побыть вместе. — Поцеловав Орелию, она, поманив рукой Эстер, быстро вошла в таверну.

Алекс помог Орелии забраться в карету, потом, сев рядом, обнял ее. Она рыдала у него в объятиях, покуда из таверны не вышел их кучер.

В пансионе мадам Дюкло все еще ожидала прихода парохода в Лафурш, чтобы отправиться в Новый Орлеан. Она с радостью согласилась сопровождать Орелию в Беллемонт и приняла приглашение присутствовать на их свадьбе. Через неделю Алекс с Орелией в сопровождении мадам Дюкло приехали в родовое поместье Алекса на ручье Святого Иоанна.

У Орелии расширились от удивления глаза, когда она увидела ватагу чернокожих ребятишек, сломя голову несущихся к чугунным воротам. Они ловко распахнули их перед каретой и громкими возгласами приветствовали молодого хозяина, которого они заметили в окне. Когда пара гнедых рысцой приближалась к дорожке, Орелия разглядывала массивный белый дом с импозантными двумя галереями, поддерживаемыми сверкающими белыми колоннами, и его два крыла с обеих сторон. Она испытывала благоговейный страх от величия дома и красоты его большого сада. Она схватила за руку Алекса. Как она была рада, что мадам Дюкло согласилась сопровождать их, — эта бесстрашная леди настояла на выполнении своих обязанностей дуэньи до передачи Орелии в руки мадам Арчер.

Оставив Лафитта позаботиться о багаже, Алекс подвел Орелию и мадам Дюкло к широкому, освещенному полукругом фонариков крыльцу. Дверь им открыл чернокожий слуга, который поприветствовал с большим достоинством Алекса и его гостей.

— Добро пожаловать домой, мики! Мадам с мамзель Терезой сидят на задней галерее. Не соблаговолите подождать в гостиной, а я тем временем сообщу им о ваших гостях?

— Нет, — ответил Алекс, — я сам провожу мадам Дюкло и мадемуазель Орелию к ним. Принеси нам кофе. И вина! — добавил он. — Пусть это будет для них сюрпризом!

Слуга, окинув быстрым взглядом Орелию, весь просветлел:

— Слушаюсь, мики!

Алекс пошел впереди. Орелия со своей дуэньей следовали за ним по широкому холлу к высоким во всю стену окнам в дальнем конце. Сердце у нее сильно билось от волнения и от легкого, не покидавшего ее опасения, несмотря на все заверения со стороны Алекса, что его семья непременно ее полюбит.

Мать Алекса с сестрой были очень похожи друг на друга — у обеих были темные волосы, глаза и кремового цвета лица, типичные для женщин-креолок французского происхождения. Они посмотрели на них с восторженным удивлением, потом обе встали, воскликнув:

— Ах, это ты, Алекс! — Тереза, подбежав к брату, обняла его.

— Я привез с собой гостью, маман, — сказал Алекс, освобождаясь от объятий сестры, чтобы, в свою очередь, обнять мать. — Это Орелия Будэн, ну, надеюсь, ты знакома с мадам Дюкло, которая была ее дуэньей с того времени, как она покинула монастырь. Орелия, это моя мать, и Тереза…

Мелодия Арчер бросила на сына испытующий взгляд, грациозно протягивая руку вначале мадам Дюкло, а потом Орелии, которая чуть слышно при этом прошептала:

— Мадам.

"Неужели это та самая девушка, о которой он говорил ей, та, которая утверждает, что является незаконнорожденной дочерью Ивана Кроули?"

Вдруг в глазах Терезы вспыхнули огоньки.

— Да, я видела вас, Орелия, в монастыре!

— Я тоже помню вас, — ответила с улыбкой Орелия, — но я была в младшем классе, и к тому же жила в сиротском доме.

— Ну, у Орелии особая история, — небрежно заметил Алекс, — и мы послушаем ее как-нибудь вечерком, собравшись все вместе. Я хочу взять на себя инициативу и предложить выпить кофе прямо здесь, маман.

— Отлично! — согласилась Мелодия. Она сразу поняла, что ее сын глубоко влюблен в эту миловидную девушку, которая, снова повернувшись к ней, сказала:

— Я слышала так много о вашей семье от Алекса, мадам.

Мелодия с грустью подумала о Нанетт, но поспешила поскорее забыть об этом.

— Алекс у нас у всех любимчик, поэтому мы с особым радушием говорим вам "Добро пожаловать", мадемуазель. И вам, мадам Дюкло.

— Теперь я тебя вспомнила! — воскликнула Тереза. — Не ты ли постоянно влезала на дерево-пекан, чтобы заглянуть за монастырскую стену?

Рассмеявшись, Орелия призналась, что это на самом деле была она.

— Сестра Жозефина говорила, что просто сходит с ума, не зная, что с тобой делать!

— Она поручила мне присматривать за сиротами-малышами и заставила нести ответственность за их поведение, — призналась Орелия. — Я очень хорошо справлялась со своими обязанностями.

Они принялись болтать о тех сестрах-монахинях, которых обе знали, и вскоре Орелия почувствовала себя в своей тарелке. Мать Алекса развлекала мадам Дюкло.

— Как хорошо, что ты приехала, — сказала Тереза. — Ты умеешь ездить верхом?

— Что ты, я никогда не приближалась к лошади, только к той, которая запряжена в карету.

— Но мы с Алексом что-нибудь предпримем.

После приятного часа, проведенного за кофе и сладкими пирожками, мадам Дюкло отправили в ожидавшей ее карете к родственникам, у которых она остановилась, а Тереза проводила Орелию в ее будущую очень миленькую спальню голубого цвета, довольно просторную комнату, с широкой кроватью с обязательной противомоскитной сеткой, с изящным столиком из розового дерева и большим шкафом. Широкие французские окна выходили на галерею. На них были голубые бархатные шторы и деревянные закрывавшиеся на ночь ставни. Да, именно о такой комнате Орелия мечтала в своем монастыре!

Оставшись наедине с сыном, Мелодия спросила его:

— Ты ее любишь, правда?

— Да, маман. Ты с папой тоже ее полюбишь.

— Ну, а что будет с Нанетт?

— Я хочу обсудить этот вопрос с папой сегодня вечером, — сказал, немного помолчав, Алекс. — Никакой надежды на примирение нет. Если папа согласится, я могу возвратиться в Новый Орлеан, чтобы работать у него в конторе.

— Нет, я очень хочу, чтобы ты был рядом, сын мой.

Мелодия наградила его счастливой улыбкой.

Алекс твердо решил про себя, что никогда ей не расскажет, почему он поссорился с Нанетт, так как это наверняка вызвало бы у нее боль из-за единокровного брата. Но он расскажет отцу, почему теперь он был готов уехать из Террбона в Новый Орлеан, чтобы работать вместе с ним в его адвокатской конторе.

— Орелия просто очаровательна, — сказала Мелодия Арчер, и сердце ее до краев наполнилось счастьем.

Все новоорлеанцы оплакивали жертвы урагана, пронесшегося прошлым месяцем над Последним островом, островом-курортом, расположенном в Мексиканском заливе в устье ручья Террбон. Этот шторм Алексу с Орелией с помощью Клео удалось пережить, этот страшный шторм, в результате которого уровень в лагунах на болоте поднялся за четыре часа почти на десять футов. На Последнем острове ему за пятнадцать минут удалось стереть с лица земли все здания, включая роскошный, пользующийся большой популярностью у туристов отель. Сообщения об этом слишком поздно были получены в городе, так как на острове мало кто остался в живых. По крайней мере двести отдыхающих расстались с жизнью. Все находились в глубоком шоке, всех глубоко опечалили рассказы о гибели людей и причиненных ураганом разрушениях, все с упоением выслушивали странные рассказы о чудесных спасениях некоторых из них.

По этой причине состоявшаяся в саду в имении Беллемонт свадьба отличалась простотой, и на ней присутствовали лишь родственники и всего несколько гостей. Тем не менее состоялась прекрасная церемония. Старшая сестра Алекса, рыжеволосая Антуанетт, была почетной матроной Орелии, Тереза весьма привлекательной свидетельницей, а муж Антуанетты, Робер Робишо, был шафером Алекса. Среди немногочисленных гостей присутствовали мадам Дюкло и мать-настоятельница монастыря. Месье Будэн с Обманчивой реки отдавал замуж Орелию, а мадам Будэн в это время заливалась счастливыми слезами. Она радовалась не только за нее, но и их новой неожиданной встрече.

С деревьев в саду свешивались гирлянды из осенних цветов, образовывая четырехугольник храма на открытом воздухе, а перед алтарем стояли большие вазы с распустившимися цветами. Трио чернокожих музыкантов на задней галерее играли на скрипках и гитарах. Им активно помогали птицы, рассевшиеся на ветвях магнолий и деревьев-пекан по всему периметру большого сада.

Перед началом брачной церемонии Мелодия Арчер поцеловала Орелию в ее спальне на верхнем этаже, и там официально в частном порядке пригласила влиться в лоно их семьи. Джеф Арчер, импозантный отец Алекса, который был на него похож, словно более позднее издание одной и той же книги, подарил ей бриллиантовое ожерелье, серьезно заметив при этом, что его сын, по его мнению, сделал верный выбор.

Когда Орелия, стоя рядом с Алексом, произносила слова верности своему будущему мужу, сердце ее распирало от счастья. Она не только воссоединялась с человеком, которого была готова любить вечно, но еще получала и близкую, любящую семью, о которой она так мечтала и которую в один прекрасный день надеялась обрести. Но когда она прошептала "Согласна" и подтвердила свою клятву Алексу поцелуем, она вдруг почувствовала, что она была там, возле алтаря не вся, часть ее существа сейчас находилась вместе с той женщиной, которую она так долго искала и наконец после длительных поисков нашла, но тут же потеряла снова. Мать ее в данную минуту, — она это знала, — молилась за ее счастье в элегантном казино на ручье Святого Иоанна, всего в нескольких милях от нее. Если бы только Клео могла присутствовать здесь в этот такой памятный для нее день!

В какой-то мере она все же там присутствовала, так как на торжественном обеде сразу же после брачной церемонии гости начали обмениваться сплетнями о бывшем особом помощнике и близком приятеле мадам Клео Мишеле Жардэне. Все шептались о том, что этот смазливый негодяй, неисправимый игрок, отказался от своего привилегированного положения в казино мадам, чтобы снова приударить за наследницей семьи Кроули, тем более после смерти ее отца, и что снова самым унизительным образом ему был дан от ворот поворот, на сей раз ее матерью. Эта сплетня передавалась от одного гостя к другому с присущей для креольского общества склонностью ко всякого рода вздорным слухам.

— Разве я тебе не говорила? — злорадствовала мадам Дюкло, целуя наедине невесту. — Как бы начал извиваться, словно уж, Мишель, услышь он этот злобный смех в свой адрес! Но найдутся такие, которые ему об этом передадут, тут можно не сомневаться!

Но Орелия не получала никакого удовольствия от сплетен, так как они с таким же успехом их распространяли и о ее матери, постоянно подчеркивая, что она пользовалась дурной репутацией в Новом Орлеане.

После свадебного ужина в столовой под знаменитым беллемонтским хрустальным канделябром, в большом зале начались танцы для молодежи. Алекс с Орелией, кружась в вальсе, сделали первый круг, после чего к ним присоединился красивый отец Алекса с очаровательной Мелодией, а за ними в круг вошли месье и мадам Будэн. После того как она станцевала с его отцом и месье Будэном, а он — со своей матерью и сестрами, он снова привлек ее к себе. Он сразу почувствовал, как она вся напряглась, как, выпрямив спину, сжала кулачки.

— Что с тобой, дорогая?

— Ненавижу, когда они так обидно говорят о моей матери, — прошептала она. — Все трезвонят о ней и о Мишеле.

— Теперь ты понимаешь, почему она так настойчиво хотела уйти из твой жизни. Потому что она тебя любит. — Алекс, продолжая танцевать, кружась, вывел ее на заднюю галерею, где проникновенно поцеловал. — Мы обязательно найдем возможность повидаться с ней и провести ее хулителей, моя дорогая женушка, обещаю тебе, — сказал он, — я хочу тебя на короткое время выкрасть отсюда, нужно кое-что тебе показать.

Он проводил ее вниз по лестнице, где их ожидал Лафитт.

— Мы сейчас прокатимся верхом, — сказал он.

Орелия в ужасе раскрыла рот.

— Но я никогда не сидела на лошади!

— Но это не беда, дорогая, сегодня ты поедешь рядом со мной.

Встав в стремя, он занес над седлом ногу. Лафитт, подняв Орелию, передал ее в руки Алекса. Потом, подобрав шлейф подвенечного платья, он мягким жестом положил его ему на колени. Алекс крикнул, понукая лошадь, и они поехали.

Луна у них над головой была почти полной, и ее свет обливал прекрасный дом и сад, и этот свет был таким ярким, что почти не было видно носившихся под ветвями ярких жучков-светлячков.

Лошадь лениво шагала по дорожке и, выйдя из чугунных ворот, не меняя скорости, направилась по дороге вдоль ручья. Алекс все сильнее прижимал к груди Орелию. Он то и дело искал ее губы своим губами, и они сливались в поцелуе, который каждый раз становился все слаще и все волнительней.

— Что мы собираемся посмотреть?

— Я не в силах тебе этого описать. Ты должна во всем сама убедиться. Это недалеко.

Он направил лошадь в сторону от ручья по тропинке, ведущей в лес. Там луны не было видно, и ночь была темной-темной.

— Куда мы едем? — спрашивала Орелия, напрягая зрение и пытаясь что-нибудь рассмотреть в этой мгле.

— Можешь положиться на меня, — сказал Алекс.

Через несколько мгновений она открыла рот от изумления. Приглушенный крик вырвался у нее из груди. Она увидела перед собой дом, меньших, чем Беллемонт, размеров, но таких изящных пропорций, что не замечалось даже его запустение. Отражавшийся от его выцветших, с облупившейся штукатуркой стен лунный свет их щедро серебрил, и казалось, что эта искусственная окраска гораздо лучше, гораздо драгоценнее белой, первоначальной. Казалось, что в нем в далеком прошлом происходили какие-то важные таинственные события, и вот теперь он, сохраняя свой грациозный вид, отдыхал от всего, расслаблялся.

— Какой красивый! — прошептала Орелия. — Что это?

— Это имение "Колдовство". Колониальный особняк, в котором выросла моя мать. Когда-нибудь здесь будет наш с тобой дом.

— Почему же не сейчас?

— Моя мать никогда не позволяла его реставрировать. Это связано с одной долгой-долгой историей, которая займет не один час, если тебе ее начать пересказывать. Думаю, потребуется время, чтобы мама изменила свое решение. Скорее всего нам это удастся сделать. Когда-нибудь мы вновь зажжем его прекрасные канделябры.

Они разглядывали его до тех пор, покуда луна не скрылась за верхушками деревьев. Потом Алекс, развернув лошадь, направил ее к Беллемонту, к подготовленной для них комнате, где пройдет их первая брачная ночь.

Примечания

1

Октаронка, октарон — человек, имеющий восьмую часть негритянской крови. (Прим. пер.)

2

Маннелука — человек, имеющий одну шестнадцатую негритянской крови. За этой чертой расовые оттенки фактически исчезают. (Прим. пер.)

3

Скваттер — поселенец на незанятой или государственной земле. (Прим. пер.)

Content

Вирджиния Нильсен
Пылкая дикарка
Часть вторая

Пролог

Орелия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания