Линда Эванс — Приблуда

Когда объявился приблуда, доктор Скотт МакДаллан потел и ругался, пытаясь развернуть извивающееся тельце неблагодарного маленького демона — пытающегося родиться ногами вперед младенца.

Если бы не то, что все предыдущие роды миссис Цивоник были лёгкими и проходили без осложнений, он бы уже сделал кесарево сечение. Но повернуть младенца было несложно, и мониторы не показывали тревожных симптомов ни у матери, ни у ребенка, поэтому вместо того, чтобы сделать разрез и уложить женщину на больничную койку на несколько дней, он принял решение дотянутся до ручки ребенка и развернуть его в правильное положение. Миссис Цивоник держалась хорошо, даже отпускала шутки, несмотря на кативший градом пот, и раздававшиеся время от времени, когда наступали схватки, мычание, всхлипы и стоны. Скотт как раз достал до ножек ребенка и задался про себя вопросом, почему он вообще решил, что это будет просто, стараясь при этом не обращать внимания на издаваемые Эвелиной Цивоник звуки, когда на него обрушилась волна эмоциональных страданий, достаточно сильная, чтобы заставить его выпучить глаза.

Невольный всхлип и резкое движение вызвали у его пациентки изумленный возглас:

— Док?

Скотт моргнул, борясь с подступающей паникой, и сумел выдавить из себя:

— Э-э, простите. Никаких проблем, вы в порядке и ребенок в порядке.

“Ради Бога, Скотт, возьми себя в руки! Пока твоя пациентка не решила, что ты такой же псих, как и некоторые из твоих предков. Которых сожгли на костре...”

Эвелина Цивоник приподнялась достаточно, чтобы взглянуть поверх своего раздутого живота.

— Это хорошо. Но вы выглядите не очень.

За дверью спальни семьи Цивоник Фишер — которому дозволялось разгуливать по дому и кабинету Скотта, но не по домам его пациентов — начал очень взволновано мяукать. Скотт на самом деле никогда не слышал, чтобы древесный кот издавал подобные звуки, а эмоциональный поток, который обрушивался на него от спутника, был достаточно мощен, чтобы он признался.

— Я, точнее мой древесный кот, не в порядке.

— Ваш древесный кот? — повторила она. В этой фразе пробился оттенок страха. На своих соседей древесных котов люди смотрели с благоговением и немалой долей тревоги, поскольку практически никто не был уверен, как следует вести себя в их присутствии.

— Да. Он расстроен, очень расстроен. Я не понимаю почему. — “Осторожнее, Скотт... тут ты вступаешь на тонкий лед”. — Я никогда не слышал, чтобы он издавал подобные звуки, — добавил он, взволнованно оглянувшись на закрытую дверь спальни.

— Ну, у меня пока до серьезной стадии дело не дошло, — неуверенно заявила Эвелина, на этот раз с большей тревогой. — Если с древесным котом беда, вам следует пойти посмотреть, что произошло. Если он поранился или заболел... ну, я-то никуда не денусь, так что вам стоит сходить посмотреть.

Профессиональная этика, конечно, не допускала подобных поступков. Оставить пациента посреди операции только для того, чтобы успокоить друга было недопустимо. Но и острое беспокойство Фишера оставить без внимания было нельзя. Фишер, естественно, знал, как открываются двери, а дверь спальни была закрыта, но не заперта. Скотт заколебался, разрываясь между потребностью убедится, что его драгоценный друг не подвергается опасности, и необходимостью помочь появиться на свет этому ребенку.

— Почему бы вам не позвать его сюда? — предложила Эвелина, правильно истолковав его колебания. — Ирина рассказывала нам всем про Фишера и показывала фотографии, но я никогда не видела древесного кота вживую. — Задумчивая нотка в её голосе мгновенно разрешила сомнения Скотта.

— Спасибо. Фишер! Зайди, Фишер, здесь не заперто!

Дверь распахнулась и через комнату по направлению к плечу Скотта метнулась кремово-серая пушистая тень. Он тихо охнул от толчка, так как одна его рука всё ещё была погружена в лоно Эвелины Цивоник, где под его пальцами брыкался и ворочался ребенок.

— Мяу! — Древесный кот коснулся его щеки обеими передними лапами и нетерпеливо показал на окно.

— Что? Снаружи какая-то опасность?

Но ощущение, которое ему передавал спутник, который был рядом с ним вот уже почти двенадцать стандартных месяцев, говорило о другом. Со временем Скотт стал лучше разбираться в эмоциональных “посланиях” Фишера. Благодарить за это надо было нечто вроде способности к эмпатии, доставшейся ему от кельтских предков. “Способности”, которая на рациональном, научном уровне всё ещё казалась ему бредовой. Когда это впервые проявилось с Фишером, он решил, что у него в буквальном смысле галлюцинации. Истина определилась позднее — и это было чуть ли не хуже, чем галлюцинации. На Сфинксе наследие, полученное им от длинной линии знахарей, фокусников-шарлатанов и прочих разнообразных психов, встретило бы только скептицизм и насмешки. Но были человеческие миры, где претензии на способности вроде тех, что заявляли его более... экстравагантные родственники (все по материнской линии, слава Богу, так что фамилия МакДаллан никоим образом с этим не связана), наказывались заключением под стражу за мошенничество — или прямо считались проявлением безумия.

То, что он сейчас получал от Фишера, было ощущением не столько того, что снаружи какая-то опасность, сколько того, что кто-то снаружи в опасности. Или, возможно, в беде. Также было предельно ясно, что Фишер хотел, чтобы он вышел наружу, и немедленно.

— Фишер, я не могу сейчас выйти. Я пытаюсь помочь ребенку родиться.

Травянисто-зеленые глаза огорченно сверкнули. Древесный кот издал жалостный звук. И тут в доме раздался хор детских голосов.

— Папа! Иди скорее!

— Это древесный кот, папа!

— Тётя Ира! Быстрее! Здесь древесный кот!

— Он болен или ранен, или ещё что-то! Скорее, папа! Скорее, тётя Ира!

Скотт и Эвелина Цивоник обменялись удивленными взглядами.

— Идите, — решительно заявила Эвелина. — Я уже родила шестерых. Этот родится нормально, будете ли вы сидеть здесь и изнывать от беспокойства, или оторветесь на пять минут и, может быть, спасете чью-то жизнь. Вы единственный доктор на сотню километров. Если там раненый древесный кот, то прямо сейчас ему вы нужнее чем мне. Кроме того, — она криво, измученно ухмыльнулась, — я смогу передохнуть от этой пытки.

Скотт залился краской; он продолжал попытки развернуть младенца одновременно пытаясь понять, что происходит с Фишером и “пытка”, по-видимому, было правильным словом для описания ощущений бедной Эвелины Цивоник.

Фишер снова прикоснулся к его щеке.

— Мяу? — звук брал за душу, отказать было нельзя.

— Спасибо, — с искренней признательностью сказал Скотт. — Я никогда не видел Фишера настолько расстроенным. Только туда и обратно.

Он вынул руку из матки миссис Цивоник и потянулся за полотенцем. Замечание о том, что Фишер расстроен сильнее, чем когда-либо раньше, не было вполне правдивым; но Скотту не хотелось говорить о ранениях, полученных им в тот день, когда они с Фишером свели знакомство столь достопамятным способом. Древесный кот спас Скотту МакДаллану жизнь. Самое меньшее, что он мог сделать, это отплатить той же монетой попавшему в беду коту.

Поэтому он торопливо вытер руки и выскочил наружу, где дети Цивоников выплясывали вокруг отца, Александра Цивоника, и его младшей сестры Ирины Кисаевой. Александр и Ирина стояли в добрых двадцати метрах от дома, уставившись на нижние ветви частокольного дерева. Скотт едва ступил за порог, когда его пронзил самый наполненный болью звук, какой только он когда-либо слышал от какого-либо живого существа. Звук вздымался и падал, подобно сошедшему с ума баньши, его переполняла боль, выдержать которую было невозможно. Фишер, сжавшийся у него на плече, обернул хвост вокруг горла Скотта и беспрерывно дрожал:

— Мяу!

Скотт перешел на бег, на ходу подняв руку, чтобы приласкать своего спутника.

— Где он?

Александр указал. Скотт уставился на высокое частокольное дерево, ближайшее к дому Цивоников, на одну из длинных, идеально горизонтальных ветвей, из-за которых частокольное дерево и выглядело так необычно.

— Вон там, наверху.

Скотту пришлось присмотреться, и он заметил возле ствола древесного кота, сидящего на задних лапах как земной хорек. Он выглядел тоньше и длиннее хорька, но голова и некоторые другие черты напоминали скорее кошачьих. За исключением, конечно, шести лап — характерной черты, общей у древесных котов и огромных смертоносных сфинксианских гексапум, на которых те были очень сильно похожи во всем, кроме размера. Древесный кот, вопивший на частокольном дереве на заднем дворе Цивоников, был крупнее Фишера, около семидесяти сантиметров в длину не считая цепкого хвоста, вместе с которым он был практически вдвое длиннее. Однако маленький древесный житель выглядел слишком тонким для своей длины. Он действительно выглядел больным — или раненым. Его шубка, как и у Фишера, была крапчатой кремово-серой, но даже с такого расстояния Скотт мог видеть грязь и темные потеки, подозрительно похожие на кровь.

— Фишер? — пробормотал он, пытаясь лаской унять бившую его маленького друга дикую дрожь. — Он ранен? Если я смогу забраться туда и обработать раны...

Вопли, от которых бежали мурашки по спине, оборвались. Странный древесный кот издал жалобный звук, еле слышный из-за расстояния, а затем, запинаясь, начал спускаться по стволу на землю. Пульс Скотта зачастил. Ему хотелось броситься вперед, к нему, но он боялся его спугнуть.

— Александр, — сказал он вполголоса, — Думаю, вам с Ириной следует увести детей назад в дом. Если что-то его спугнет, у нас может больше не оказаться шанса оказать ему помощь, а на мой взгляд помощь ему очень нужна.

Александр кивнул с мрачным выражением на лице.

— Пойдемте, дети. И никаких споров!

Ирина Кисаева невольно бросила взгляд в сторону Скотта. Её ярко-голубые глаза омрачала тревога. Из всех людей, встреченных Скоттом до того, как быть принятым Фишером, похоже только Ирина понимала глубину связи между ним и этим замечательным существом, вошедшим в его жизнь почти целый стандартный год назад. Овдовевшая, когда её мужа унесла эпидемия, опустошившая население Сфинкса, Ирина за последние пару лет стала ему близким другом. Скотту нравилось её общество, её быстрый, острый разум и способность заставить его чувствовать себя отдохнувшим и расслабившимся, даже после трудного дня. Однако когда у Эвелины во время последней беременности обнаружились проблемы, она переехала к брату в усадьбу Цивоников — тем самым лишив Скотта восхитительной компании и случавшихся время от времени интуитивных прозрений сути его связи с древесным котом.

— Ирина, — немедленно сказал он, — я был бы признателен за помощь.

Её прекрасные глаза потеплели.

— Конечно, Скотт. С удовольствием.

Она тоже подалась к медленно спускавшемуся по стволу большого частокольного дерева древесному коту.

Скотт ждал, пока Александр не загонит детей назад в дом. Хнычущий древесный кот спустился до нижней ветви частокольного дерева, где и остановился, жалобно мяукая. Фишер ответил и ткнул в него лапой. Скотт с надеждой истолковал этот знак:

— Ничего, если я подойду к нему?

— Мяу!

Он не мог получить какого-либо осмысленного ответа от Фишера, но в эмоциональном отклике ошибиться было невозможно. Скотт поспешно подошел к стволу дерева и с нетерпением поднял глаза. Странный древесный кот дрожал, прижавшись к нижней ветви. Темные пятна всё-таки были кровью, давно высохшей, склеившей когда-то прекрасный мех в ужасный колтун. Древесный кот был слишком худ. На самом-то деле выглядел истощенным от голода. Был ли это изгнанник, которого не принимала ни одна община древесных котов? Были ли у древесных котов изгнанники? Как бы то ни было, Фишер явно побуждал Скотта помочь пришельцу, так что в поведении его собственного кота ответов на это не содержалось.

— Привет, — тихо сказал Скотт, обращаясь напрямую к сидевшему над ним древесному коту. — Могу ли я помочь? — Он проецировал все теплоту и гостеприимство, какие смог в себе вызвать.

Реакция кота его ошеломила. Изможденный кот издал переливчатый, отрывистый звук, спрыгнул на землю и бросился прямо к Скотту, обхватив его ногу передними и средними лапами и сжав её так, как будто его жизнь зависела от крепости этой хватки. Фишер спустился наземь, соприкоснулся мордочками с пришельцем начал издавать тихое урчание, знакомое Скотту по тем случаям, когда он сам пребывал в эмоциональном расстройстве. Скотт нагнулся и протянул руку. Окровавленный древесный кот ткнулся в неё головой, прося ласки, из-за чего Скотт задался вопросом, не жил ли этот кот раньше с людьми. Он ласково погладил кота, пытаясь осторожными прикосновениями выяснить, насколько серьезны его раны.

Ран, которые могли бы объяснить пятна крови, не нашлось. Не нашлось даже следов воспаления или опухоли. Но древесный кот жался к нему, дрожал и издавал отрывистые звуки, которые ужасали Скотта ничуть не меньше Фишера, судя по эмоциональной ауре, излучаемой его собственным котом. Что-то воистину страшное произошло с этим древесным котом — и у Скотта было сильное предчувствие, что, чем бы оно ни оказалось, это означало серьезные проблемы для него и его спутника. Когда Скотт попытался взять древесного кота на руки, тот издал испуганный вопль, из-за чего Фишер обнял его передними лапами за плечи. Мгновением спустя грязный, испятнанный кровью древесный кот вскарабкался на руки Скотту и прижался к нему. Фишер запрыгнул на своё обычное место на плече Скотта, продолжая тихо урчать.

Ирина колебалась в некотором отдалении, неуверенно закусив губу. Скотт легким движением головы поманил её, и она медленно подошла, пока Скотт продолжал успокаивающе поглаживать болезненно худого древесного кота. Когда Ирина подошла к ним, приблуда издал странный, мяукающий звук, уставившись на неё травянисто-зелеными глазами, глубокими и исполненными боли, как у страдающего ребенка.

— Бедняга, — мягко прошептала она, осторожно протягивая руку.

Дрожащий древесный кот позволил её коснуться себя, и даже слегка выгнул спину оставаясь у Скотта на руках, когда она ласково его погладила. Но прижимался приблуда к Скотту, вцепившись всеми лапами в его рубашку.

— Интересно, позволишь ли ты занести себя внутрь? — спросил вслух Скотт, аккуратно направившись к дому Цивоников. — От тебя остались только кожа да кости. Тебе необходимы вода, еда и Бог знает что ещё. — Торчащие ребра говорили о длительном голодании, а потрескавшаяся, сухая кожа вокруг губ и глаз, а также на ладонях означала, что он также страдает от обезвоживания. Скотт нежно поглаживал несчастного кота и тихо шептал ему, пока они с Ириной медленно приближались к метровой толщины каменным стенам дома Цивоников. Беглое обследование показало, что древесный кот был самцом и — к счастью — не имел ран, не смотря на засохшую у него на шерсти кровь.

Ирина позвала брата.

— Алек, бедняжка умирает от голода. Найди для него остатки мяса, блюдце с прохладной водой, и что там у нас осталось от вчерашнего обеда!

— Карл, вытащи остатки индейки, — сказал Александр, шикнув на детей. — Нет, Лариса, потом посмотришь, когда с котом всё будет в порядке. Надя, пойди проверь, как там мама. Стася, найди коту воды. Грегор, налей горячей мыльной воды и прихвати стопку чистых полотенец.

— Да, папа.

Дети разбежались.

— Кухня здесь, — проводил их в дом Алек.

Скотт осторожно зашел внутрь со своим неожиданным пациентом и идущей по пятам Ириной и оказался в ярко освещенной кухне, где Карл — старший сын — как раз нес блюдо с громадной, наполовину съеденной индюшкой. Мальчик поставил блюдо на широкий деревянный кухонный стол, сделанный с расчетом на растущую семью.

— Кушай, — застенчиво обратился мальчик к взъерошенному древесному коту, щеки его порозовели от волнения. — На здоровье.

Стася, средняя дочь Цивоников, с круглыми от изумления глазами тащила тазик с водой. Скотт опустил на стол тощего древесного кота. Тот помедлил мгновение, как будто убеждаясь, что предложение было искренним, а затем вгрызся в тушку с волчьим аппетитом. Дети не решались приблизиться, увлеченно уставившись на удивительное создание, сидевшее у них на кухонном столе; очень немногие люди на самом деле видели одного из них собственными глазами. Даже флегматичный широкоплечий Александр Цивоник подошел посмотреть, как изголодавшийся древесный кот разделывает тушку удивительно изящными лапами, и явно был очарован видом миниатюрного разумного гостя.

Скотт мягко улыбнулся.

— Фишер, — сказал он, поднимая руку, чтобы погладить друга, — теперь я должен вернуться и помочь родам. Можешь остаться с ним?

Скотт не представлял, сколько из того, что он говорил, древесный кот на самом деле понимал, но у них с Фишером обычно не возникало проблем при общении на простые темы. Фишер просто спустился у него по руке и спрыгнул на стол, мягко урча потрепанному древесному коту, который усердно набивал пасть оторванными кусочками индейки. Скотт стянул с себя испачканную рубашку, благодарно улыбнулся Ирине, потащившей её в прачечную, вымыл руки горячей водой с мылом, продезинфицировал их и заторопился к миссис Цивоник.

— Мама в порядке, — немедленно заявила Надя, старшая из дочерей Цивоников. — Как там древесный кот? — с нетерпением добавила она, бочком двигаясь к гостиной.

— Ест вашу индюшку, оставшуюся от обеда. Иди, посмотри сама.

Девочка метнулась к двери. Когда Эвелина подняла на него глаза, Скотт понял, что его пациентка взволнована не меньше дочери.

— Он не ранен? — с тревогой спросила она.

Миссис Цивоник явно не меньше её мужа была встревожена внезапным появлением больного древесного кота. О них было известно так мало, что появления здорового кота зачастую было достаточно, чтобы вывести из равновесия самых невозмутимых поселенцев; изголодавшийся кот с окровавленным мехом был источником неподдельной тревоги — и Эвелина Цивоник была не единственной, кого пугали мысли о причинах такого состояния кота. Скотт и сам был заметно обеспокоен, хотя почти целый стандартный год ежедневного общения с древесным котом приучил его к их временами странным привычкам и манерам.

И последнее, что было нужно Эвелине Цивоник, пока она не разрешится от своих трудных родов, было беспокойство по поводу такого неожиданного развития событий. Он попытался успокоить её, возобновляя прерванную работу с ребенком.

— Нет, я не нашел каких-либо ран. Конечно, я не рискну предположить, когда он последний раз ел или пил, но индюшку он пожирает так быстро, как только успевает отдирать мясо от костей, так что с аппетитом у него всё в порядке.

— Надя сказала, что он покрыт засохшей кровью? — беспокойство всё ещё бороздило её лоб морщинами.

— Да, но это не его кровь. Что бы там ни случилось, мы не можем достаточно эффективно общаться с древесными котами, так что я сомневаюсь, что мы когда-либо узнаем, откуда взялась эта кровь. Главное, — он уверенно, ободряюще улыбнулся ей, — что ваш маленький сосед в порядке, так что не стоит о нём беспокоиться. Поэтому давайте-ка расслабимся и произведем на свет вашего ребеночка, а?

Эвелина Цивоник ответила ему бледной улыбкой, кивнула, вцепилась в кровать и застонала, когда очередные схватки сотрясли её тело. Скот снова потянулся к непокорному младенцу, пытающемуся родится ногами вперед, и сосредоточенно нахмурился, действуя полагаясь на осязание и инстинкт. После нескольких минут неловкой борьбы, за время которых Эвелина простонала только несколько раз — терпеливая женщина, — усилия Скотта наконец-то увенчались успехом.

— Ага! Готово! — Скотт осклабился, когда ребенок, наконец, поддался его шарящей руке в достаточной степени, чтобы развернуть его внутри утробы его матери. — Головой вниз и готов к появлению. Так, Эвелина, давайте-ка наконец родим вашего очередного сыночка!

* * *

Человечество узнало о существовании сфинксианских древесных котов всего лишь пятнадцать стандартных месяцев тому назад, когда одиннадцатилетняя Стефани Харрингтон застала одного из них за набегом на теплицу своих родителей — с несколькими пучками похищенного сельдерея, закреплёнными на спине при помощи аккуратно сплетенной сетки* [подробнее в повести Д. Вебера “Прекрасная дружба” (Beautifulfriendship)]. Никто не знал причин такой тяги древесных котов к сельдерею, но после той роковой встречи по всему Сфинксу древесные коты полезли, скажем так, изо всех щелей, выпрашивая у новых друзей каждый лишний росток сельдерея, который только могли предоставить человеческие огороды. Само число внезапно появившихся котов говорило о существовании разветвлённой и достаточно совершенной системы связи неизвестной природы. И всё это было только более примечательно в свете того факта, что древесные коты ухитрялись прятаться от высокотехнологичной цивилизации на протяжении полувека.

Понадобились одиннадцатилетний гений с камерой и разбитый вдребезги дельтаплан, чтобы пятьдесят лет скрытного наблюдения с верхушек деревьев подошли к концу и древесные коты вышли на свет в поисках спутников-людей точно так же, как древесный кот Стефани Харрингтон, будучи искалеченным, пришел ей на помощь и оставил своих родичей, чтобы жить у неё в семье. Хотя количество принятых людей в сравнении со всем населением было невелико, — примерно один на миллион или около того, — в сравнении с пятьюдесятью стандартными годами полной скрытности, когда человечество даже не подозревало о существовании древесных котов, внезапное изменение тактики котов было поразительным.

Очевидно, древесные коты были столь же ненасытно любопытны в отношении людей, как люди в отношении них — однако человечество всё ещё практически ничего не знало о своих новых соседях. Даже их уровень разумности не удавалось точно определить, хотя в этом отношении у Скотта начало формироваться собственное мнение. До некоторой степени благодаря причудливому генетическому наследию — он скорее позволил бы поджарить себя на медленном огне, чем признался в этом кому бы то ни было, тем более одному из изучающих древесных котов ксенологов — Скотт каким-то образом оказался “настроен” на эмоции этих мыслящих инопланетных созданий, которые, как он начал подозревать, были куда разумнее, чем готов был предположить кто-либо из людей на Сфинксе. Также он заподозрил, что одиннадцатилетняя Стефани Харрингтон тоже не сказала всей правды о её древесном коте, во всяком случае, если опыт общения с Фишером мог служить образцом. И он начинал подозревать, что знает причины её молчания.

Одним из самых интенсивных ощущений, которые вызывало близкое общение с древесным котом, было непреодолимое желание защитить, практически подсознательное знание того, что о чем бы принятый не узнал в отношении своего кота, это ни в коем случае не следовало торопиться доводить до всеобщего сведения. Древесным котам, несомненно, требовалась помощь друзей, чтобы избежать судьбы многих туземных низкотехнологичных исконных культур, с которыми человечество сталкивалось на протяжении своей истории. Осторожность и скрытность казались достаточно мудрой политикой, пока не станет известно больше об основах биологии, социологии и культуры древесных котов. Не говоря уже о том, как будет реагировать человечество в близкой — а уж тем более в дальней — перспективе.

А это было трудной задачей, даже для принятого. Даже для такого, как Скотт, у которого оказалось несколько неожиданное преимущество в виде наличия раздражающей приверженности его предков к “внутреннему взгляду” и вспышек эмпатии, или что это было, ежедневно происходивших между ними с Фишером. То, что древесные коты до какой-то степени обладали телепатией или эмпатией, было очевидно из сообщений “принятых” людей. Но инструментов, способных измерить что-то вроде телепатии, а тем более эмпатического дара, не существовало. Понятно, что ксенологи в своей массе пребывали в расстройстве.

В настоящий момент это относилось и к Скотту МакДаллану.

“Приблуда”, как дети Цивоников окрестили изможденного древесного кота, набил свой бездонный желудок и немедленно завалился спать. После благополучного появления на свет вопящего маленького Льва Цивоника приблуда милостиво дозволил Скотту засунуть себя в горячую мыльную воду, чтобы удалить запекшуюся кровь и грязь. Но после того он — а приблуда однозначно был самцом — не позволял оторвать себя от Скотта, чем бы его ни пытались приманить. Он просто вцепился в рубашку Скотта, которую Ирина тщательно выстирала, пока рождался маленький Лев, и принялся дрожать.

А Фишер передавал Скотту срочную потребность выйти наружу. Скотт подозревал, что Фишер транслирует ему чувства приблуды; хотя возможно Скотт улавливал ощущение неотложности от прижавшегося к нему тощего кота. Но вот чего он не мог постигнуть, так это почему древесный кот так настоятельно хотел, чтобы он отправился в гущу частокольных деревьев. Долгие и трудные роды вымотали его настолько, чтобы хотеть отправится прямо домой, и прилечь на остаток вечера.

Однако каждый раз, как он тихо предлагал отправиться назад в город, а сюда вернуться позже, Фишер приходил практически в неистовство, а странный древесный кот начинал издавать полузадушенные мяукающие звуки, словно котенок попавший в челюсти собаки-убийцы. Скотт сглотнул и попытался призвать их к благоразумию.

— Но Фишер, через пару часов станет темно, а мне действительно надо поспать. Я не хочу лететь в темноте, во всяком случае настолько устав.

— Мяу...

— Можете вы понять, насколько далеко они хотят, чтобы вы пошли? — спросил Александр.

Скотт помотал головой.

— Я не могу получить такие детали. Никто не может. Всё, что кто-либо на самом деле может уловить, это что-то вроде подсознательного ощущения разумных чувств, — не краснея, солгал он под острым взглядом Ирины. — Ну, временами знаки или пантомима могут передать смысл вполне четко, но попытки общения с разумным существом, которое не может говорить на твоём языке, зная, что и его язык ты тоже не в силах выучить, могут свести с ума.

Он какое-то время обдумывал проблему и после этого предложил:

— Фишер, можем мы туда полететь?

Он получил сбивающую с толку вспышку перемешанных эмоций и закрыл глаза, пытаясь их рассортировать. Беспокойство, острый страх, ярость... Скотт моргнул и уставился на своего друга. Ярость? Фишер свернулся перед ним на столе и выглядел мрачно и одиноко.

— Не знаю почему, — медленно произнес он, — но я не думаю, что древесные коты хотят, чтобы мы использовали аэрокар. Они его боятся. Не Фишер, конечно, он летал со мной десятки раз, но, если я читаю его реакцию правильно, — а это большое “если”, скажу я вам — приблуда безумно боится этой идеи.

Алек приподнял одну из мохнатых бровей.

— Правда? Ну, мы можем отправиться пешком. Если ничего не найдем в течение часа, можем вернуться, устроить вас в комнате мальчиков, хорошенько выспаться, а завтра утром начать сначала.

— Мяу! — одновременно выдали оба кота.

— Думаю, они одобряют, — улыбнулась Ирина.

— У меня есть лишнее ружье, — добавил Алек. — Вряд ли мы наткнемся на гексапуму, а скальные медведи обычно не спускаются настолько низко в долину, но я не хожу на прогулки без доброго ружья в руках.

Скотт взглянул вверх.

— Не стану порицать вас за это. Я видел, что гексапума или скальный медведь могут сделать с плохо вооруженным человеком. Спасибо, однако у меня в аэрокаре есть собственное ружьё. — Они пригладил волосы и подставил плечо Фишеру, который легко запрыгнул на свой обычный насест. — Только достану его.

Приблуда даже не подошёл к аэрокару Скотта. Тот доставал оружие, бросая тревожные взгляды на истощенного древесного кота, сидевшего и обеспокоено мяукавшего на ближайшем дереве, и задавался вопросом, почему древесный кот так нервно реагирует на аэрокар. Конечно же, никто не стал бы пугать колонию древесных котов аэрокаром? Котов защищало Элиссейское Правило и неистово покровительственная реакция их новых соседей, большинство которых всерьез желало, чтобы этот последний, личный для них случай межрасового контакта проходил в наилучших условиях. Но Скотт не мог себе представить никакой другой причины такой реакции древесного кота, так что его изрядно беспокоило, кто бы это мог так “развлечься” с колонией древесных котов. Пока он собирал всё необходимое даже для краткой прогулки по дикой природе Сфинкса, его посещали всевозможные мрачные подозрения.

Ирина Кисаева вызвалась пойти вместе с ними, и Скотт всерьез подумывал согласиться; её помощь во время первых месяцев его привыкания к обществу Фишера была неоценима. Но Эвелина Цивоник всё ещё приходила в себя после родов, и Александр беспокоился, оставляя её одну, без других взрослых в доме, поэтому Ирина неохотно согласилась остаться.

— Будь там осторожнее, Скотт, — торопливо произнесла она, прежде чем вернуться в дом. — Мы не знаем, что случилось, или что древесные коты хотят от тебя. Я встревожена.

Скотт кивнул и нежно её поцеловал.

— Я тоже. Поверь, я буду очень осторожен.

— Ладно. — Она ему улыбнулась. — Тогда иди. Раскрой для нас эту тайну, Скотт. Я знаю, что тебе не терпится.

Он застенчиво потер нос. Ирина знала его слишком хорошо.

— Мы свяжемся с тобой, если что-нибудь найдем, хорошо?

— Буду сидеть возле динамиков, и ждать, — улыбнулась она, снова целуя его.

Спустя ещё четверть часа, они наконец-то направились в лес. Впереди шёл Александр Цивоник. Его старший сын Карл, который в свои пятнадцать лет был отменным стрелком, составлял арьергард. Скотт шёл в относительно более безопасной позиции посередине. Его собственное ружье вместе с аптечкой было закинуто за спину. Он на горьком опыте научился брать с собой хорошо укомплектованную аптечку, куда бы ни шёл — особенно в поход по сфинксианскому частокольному лесу, который, благодаря экзотическому способу размножения частокольных деревьев, представлял собой мешанину переплетенных ветвей и узловых стволов.

Частокольное дерево размножалось выпуская параллельно земле на высоте примерно от трех до десяти метров четыре длинные прямые ветви, которые напоминали спицы примитивного колеса и располагались друг относительно друга примерно под прямым углом. Периодически эти ветви пускали вниз “корни”, которые врастали в землю и образовывали новый узловой ствол, от которого выше и ниже отходили совершенно обычные, расположенные в случайном порядке ветви. Одно частокольное “дерево” могло разрастись непрерывным зеленым ковром на сотни километров во всех направлениях, покрывая речные долины, карабкаясь по склонам гор и безудержно распространяясь по равнинам тысячами генетически идентичных друг другу “индивидуумов”. Соответственно, поход по частокольному лесу был вызовом умению ориентироваться, поскольку переплетённые между собой заросли не позволяли выдерживать хоть что-то напоминающее движение по прямой на протяжении более чем пары метров за раз. Сумасшедший метод размножения, но он обеспечил идеальную среду обитания для древесных котов. Частокольные деревья создали что-то вроде системы “суперхайвэев” во всех, насколько можно было судить, уголках Сфинкса, где только могли расти деревья.

Едва Скотт и Цивоники вошли в лес, коты нырнули в путаницу веток; они устремились вперед, делая нетерпеливые паузы, чтобы позволить людям догнать себя, а затем снова устремляясь вперед, пока солнце неуклонно опускалось к горизонту.

Скотт не был профессиональным лесничим, но он страстно любил рыбалку и немало помотался по удаленным уголкам Сфинкса, эмигрировав сюда с Мейердала три стандартных года назад. На Сфинксе не было “настоящей” рыбы, во всяком случае ничего подобного земным породам. Но что бы там ни водилось в воде, оно там жило и плавало, и клевало на крючок, заманчиво раскачивающийся перед тем, что им заменяло рот, а это было всё, чего прирожденный рыбак мог просить у жизни. Скотту нравился плотный частокольный лес. Нравился запах его листьев и косые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь густой покров зелени. Нравились чистые быстрые ручьи и бурные реки, текшие в этих лесах. А ещё ему нравились свежие краски весны, когда земля возвращается к жизни после невообразимо суровых зимних снегопадов, продолжавшихся пятнадцать стандартных месяцев даже столь глубоко в субтропической зоне планеты.

Благодаря долгому году Сфинкса, весна — любимое время года Скотта — также длилась восхитительные пятнадцать стандартных месяцев, что означало, что весна продолжалась всё то время, когда они с Фишером были спутниками. Всё то время, если уж на то пошло, пока человечество и древесные коты знакомились друг с другом. Было что-то уместное в том, что зарождение новых связей, новой дружбы с совершенно новой разумной расой происходило в момент возрождения к жизни их общей планеты.

Идя сейчас по распускающемуся частокольному лесу, Скотт вдыхал неистовые запахи возрождающегося вокруг него мира и улыбался. Но тут он взглянул вверх, где двое древесных котов нетерпеливо их ждали, и почувствовал, что улыбка тает, как снег на солнце. Что бы ни хотели древесные коты, чтобы он увидел там, куда они направляются, это вряд ли могло вызвать улыбку. Что такое могло случиться, чтобы этот странный древесный кот так пострадал от голода и жажды? Откуда вся та кровь? И почему этот древесный кот так боится аэрокаров? Кстати, он явно опасался людей, пока не показался Фишер, ведущий Скотта, и не собирался подходить к кому-либо из семейства Цивоников. Почему этот древесный кот боялся людей, но при этом так громко заявлял о своем присутствии — а когда появился человек в компании древесного кота, вцепился в него как пиявка и потребовал, чтобы тот пошёл с ним в глухую чащу?

Несмотря на подавляюще позитивную реакцию человеческого населения Сфинкса на их древесных соседей и учитывая историю взаимоотношений внутри человеческой расы, Скотт мог себе представить несколько неприятных причин, по которым древесный кот мог бояться людей. Хотя в большинстве своём колонисты были хорошими людьми, в каждой компании найдутся свои проблемные, неприятные личности. Кроме того, временами можно было слышать ропот по поводу выделения ранее распределенных участков, представлявших собой немалую ценность, под неприкосновенные заповедники для древесных котов.

Ни одна из мрачных мыслей, посещавших Скотта по мере углубления в лес, не внушала уверенности в счастливом исходе этого путешествия. Поэтому он сжимал в руках ружьё, всматривался и вслушивался в поисках знаков обозначавших приближение гексапумы или скального медведя, и следил за ходом времени, пока солнце плавно опускалось за деревья. К тому моменту, когда истек часовой лимит, Скотт тащился за Александром, чувствуя, что всё сильнее стирает ноги — он не надел походные ботинки, а обычные туфли не были рассчитаны на сфинксианский частокольный лес, — и вполне был готов повернуть назад. Когда раздался сигнал наручных часов, он утомленно остановился и отключил его.

— Час прошел, — сделал он излишнее объявление.

Древесные коты разразились исступленным мяуканьем, возбужденно носясь по горизонтальным ветвям частокольного дерева прямо у них над головой и отбегая в направлении, в котором они двигались вот уже целый час. Ощущение настойчивости, которое он получал от Фишера, усилилось как минимум втрое. Также он получил отчетливое ощущение, что они уже очень близко от того, что изможденный древесный кот хотел им показать.

— Пять минут, — неохотно согласился он. — Пять минут, и мы поворачиваем назад.

— Мяу! Мяу, мяу, мяу!

Пятнадцатилетний Карл Цивоник ухмыльнулся.

— Пять минут, а? И насколько же трудно сказать “нет” древесному коту, доктор МакДаллан?

— За собой последите, молодой человек, — улыбнулся Скотт, — а то как-нибудь одна из хорошеньких древесных кошечек решит, что ты — именно то, что она ищет. Вот тогда и узнаешь!

Глаза юноши округлились.

— Правда? Вы думаете, меня когда-нибудь примут?

Скотт хмыкнул и потрепал молодого человека по плечу.

— Честно говоря, не имею представления. Древесные коты не могут поделиться с нами принципами отбора друзей, в конце концов потому, что не могут говорить с нами.

— А древесные кошки кого-нибудь принимали?

Скотт медленно нахмурился.

— Это интересный вопрос, Карл. Если подумать, я о таком не слышал. Надо будет проверить. Может быть это знает команда ксенологов, которые прибыли их изучать.

Они перешли вброд мелкий ручей — рабочие ботинки и туфли Скотта прохлюпали по грязи — и взобрались на противоположный берег, направляясь глубже в густое переплетение стволов частокольного дерева. Спустя пару минут Скотт отметил, что сквозь полог леса пробивается всё больше света. Это было знакомым признаком, неоднократно отмечаемым им во время поисков рыбных мест, означавшим приближение естественного разрыва лесного покрова. Такие разрывы часто оказывались маленькими озерами или старыми пожарищами, или были вызваны изменениями рельефа или почвы, препятствовавшими росту частокольных деревьев. Ещё минуту спустя они обогнули толстый древесный ствол и, как он и ожидал, оказались на краю небольшой прогалины. Но едва бросив на неё взгляд, Скотт замер на месте. Как и Цивоники.

Прогалина не была естественной. В лесном покрове была вырвана неровная дыра, и на протяжении девяноста метров тянулся хвост обломков. Что-то большое и сделанное человеческими руками с силой пробороздило путаницу ветвей, разбрасывая щепки во все стороны на своем пути к земле. Рваные кусочки и клочки металла наряду со сломанными ветвями и расщепленными стволами отмечали траекторию падения. Еще большее количество металлических фрагментов усеивали нетронутые деревья, куда их забросило силой удара, по обе стороны от пути, отмеченного разрушением. Взгляд Скотта скользнул вдоль траектории вниз и налево, мускулы болезненно напряглись, пока он искал то, что неизбежно должен был найти.

Там это и было, примерно в десятке метров от них. Массивный грузовик падал, должно быть, с ужасной скоростью. Корпус, в конце концов, разбился о слишком толстый, чтобы сломаться от удара, ствол частокольного дерева примерно в двух метрах от земли. Металлический остов смяло ударом как туалетную бумагу, а затем он рухнул наземь совершенно изуродованным.

Скотт сглотнул.

Сколько человек погибло в нём?

Древесные коты издали резкий, высокий звук и ринулись к месту крушения сквозь изломанные и переплетенные ветви. Скотт поймал взгляд Александра. Он было хотел предложить Карлу оставаться на месте, но передумал. Цивоники были первопроходцами, их ферма располагалась в сотне километров от ближайших соседей. Мальчика не стоило прятать от превратностей жизни. Колонистам следовало обзаводиться толстой кожей. Взгляд в глаза Алека показал, что в голове фермера промелькнули те же самые мысли. Александр резко кивнул и принялся пробиваться сквозь нагромождение обломков и расщепленных стволов деревьев. Юный Карл не сказал ничего и, хотя выглядел довольно бледно, без колебаний последовал за отцом. Аптечка, которую Скотт взгромоздил на себя перед выходом с фермы, казалась перед лицом смерти совершенно бесполезным грузом.

Они карабкались через лежащие ветви и расщепленные пеньки деревьев пока не добрались до обломков аэрокара. Тут Александр сказал:

— Давайте-ка, прежде чем искать люк, проверим, насколько устойчиво он лежит.

Скотт кивнул. Фермер изучил его положение, осмотрел обломки ветвей под корпусом в том месте, где он частично зарылся в землю, а затем толкнул каркас и навалился на него всем весом. Судя по результату, он стоял устойчиво, как горы. Пока они пробирались по искореженному корпусу в поисках люка в кабину, Скотт с содроганием ожидал увидеть то, что их ждало. По дороге на сильно вдавленной секции корпуса он обнаружил поврежденный, но смутно знакомый логотип. Стилизованное изображение частокольного дерева, вместо ствола у которого была двойная спираль ДНК. Краска так сильно пострадала, что название компании оказалось полностью уничтоженным, да и от двойной спирали, изображавшей ствол, осталась половина. Александр Цивоник заметил, что он уставился на изображение, и взглянул ему через плечо.

— Это логотип компании “БиоНерия”, — тихо сказал фермер. — У них где-то здесь исследовательская станция, но от нашей фермы она далеко.

— Так и думал, что логотип знакомый, просто не мог вспомнить, где его видел.

У них над головой коты издали высокий свистящий звук и спрыгнули на задранную вверх часть останков аэрокара, а затем метнулись по боковой части корпуса, чтобы остановится на полпути вниз.

— Похоже, они нашли, где можно забраться внутрь, — нервно сказал Карл и сглотнул.

— Начинаю подозревать, — медленно произнес Скотт, — что приблуда знал кого-то из тех, кто внутри. — Он не мог представить себе другой причины для древесного кота вести себя настолько возбужденно, как и для того, чтобы кот пришел в столь жалкое состояние. Возможно, пилот был принят приблудой и оставил того на базе, отправляясь в рейс? Как же давно упал аэрокар? Чтобы древесный кот так исхудал, должен был пройти не один день. Мысленный образ Фишера, милю за милей бегущего по лесу, чтобы добраться до него, вызвал комок в горле Скотта. Он принялся осторожно подниматься по смятому, искореженному корпусу и обнаружил не люк, а разбитые окна пилотской рубки.

Бросив внутрь первый же взгляд, Скотт резко сглотнул. Не сложно понять, откуда взялась кровь, испачкавшая шубку древесного кота. Пилотская рубка вся была в крови, брызги и лужицы которой засохли, образовав ржавую корку.

— Люк здесь, сзади, — раздался справа голос Александра. — Корпус достаточно сильно покорёжен, но запоры не пережили удара. — В неестественной неподвижности взвизгнул гнущийся металл; осквернения могилы было не избежать. Скотт переместился ближе, чтобы помочь открыть люк. Тот протестующе заскрежетал, но, наконец, поддался. Первым внутрь нырнул Скотт. Смрад разлагающейся плоти заставил его поперхнуться. Он остановился, кашлянул, утер губы и надел хирургическую маску из своих запасов. Не говоря ни слова, протянул такие же Цивоникам. Отделение управления сильно сократилось по сравнению с исходным размером. Судя по останкам, там в момент удара было три человека. Пилот и, наверное, второй пилот, а также может быть руководитель или сотрудник компании, направлявшийся на упомянутую Алеком станцию или возвращавшийся с неё.

Маска приглушила шёпот Александра Цивоника.

— Должно быть, упали во время одного из сильных штормов, а ты мы услышали бы грохот. Здесь звук далеко разносится. А до дома не больше двух-трёх километров максимум. Как давно, по вашему мнению, это произошло?

— Предположительно, судя по состоянию тел, они мертвы минимум неделю. И на прошлой неделе было несколько достаточно неприятных штормов, которые могли привести к этой катастрофе. Мне пару раз пришлось лететь в достаточно серьезных условиях, а это были всего лишь краевые зоны.

Как далеко может убежать пришедший в неистовство древесный кот за неделю, если не будет делать пауз для еды или отдыха? Мысли о Фишере заставили его крепко зажмуриться. Открыл глаза он только услышав звук, издаваемый изможденным древесным котом. Звук этот был бледной тенью привычного, успокаивающего урчания Фишера. Древесный кот жался к тому, что когда-то, должно быть, было вторым пилотом. Он дрожал, тяжело дышал, и горевал настолько остро, что Скотт обнаружил, что слишком быстро моргает и в горле стоит комок. Встретить лицом к лицу призрак смерти всегда трудно, даже для врача, который уже множество раз видел нанесенные им удары; быть свидетелем глубины страдания инопланетного создания потерявшего своего спутника-человека...

Он отвернулся, не будучи способным скрыть влагу в глазах иным способом.

Его плечо опустилось под грузом, и Фишер обернул хвост вокруг его горла, мягко урча, и стал тереться головой о щеку Скотта. Он запустил пальцы в густой мех своего друга и просто стоял так какое-то время, стараясь совладать с могучими эмоциями, которые, как он знал по опыту, больше не были только его. До него донесся голос Александра, тихо говорящего по наручному коммуникатору.

— Башня Твин Форкс, вы меня слышите?

— Твин Форкс слушает, говорите.

— Это Александр Цивоник. Со мной доктор МакДаллан. Мы, э-э, только что нашли разбившийся аэрокар, который, похоже, потерялся несколько дней тому назад.

Последовала короткая пауза, во время которой Скотт подобрался ближе к горюющему древесному коту. Он поколебался, затем нежно погладил кота. Тот вздрогнул, но не выразил недовольства. Снова раздался голос Башни Твин Форкс.

— Грузовой аэрокар?

— Верно.

— Да, у нас есть заявление о грузовике, пропавшем около шести дней назад. Его аварийный маяк, должно быть, был неисправен, поскольку нам не удалось его отследить, и поиск с воздуха тоже не дал результата. Я вас запеленговал. Святый Боже, что они там делали? Это в пятистах километрах от их маршрута. Не удивительно, что нам не удалось их найти.

— Ну, теперь они нашлись. Похоже, здесь три тела. Док, не хотите сообщить подробности?

Скотт прочистил горло и ввел в собственный наручный коммуникатор код Башни Твин Форкс.

— Говорит Скотт МакДаллан.

— Это Уайли Бишоп, док.

Скотт встречался с ним раз или два по поводу мелких недомоганий.

— У нас три подтвержденных жертвы в пилотском отсеке. Сколько человек в списке пропавших?

— Только трое. Конрад Варрен, пилот, Арвин Эрхардт, второй пилот, и Пол Рафферти, пассажир. Как вы нашли этот аэрокар, док? Судя по карте сектора, он в трех, а то и в четырех километрах от дома Цивоников, не то, что я бы назвал легкой прогулкой. Цивоники слышали, как он падал?

— Нет. — Ему пришлось прочистить горло. — Думаю, что второй пилот был принят древесным котом, потому что сегодня в дом Цивоников заявился полумертвый от голода древесный кот и привел нас сюда.

— Древесный кот? — Потрясение в голосе Уайли Бишопа было очевидным.

— Ага. Мой древесный кот, Фишер, настаивал, чтобы я шёл сюда. Я не понимал почему, пока мы не нашли место крушения.

В коммуникаторе раздался резкий треск.

— Святый Боже. Ксенологи захотят узнать всё это в деталях. Док, у меня тут мэр Сапристос, подключаю его.

— Скотт? — голос мэра Твин Форкс звучал устало. Никому не хочется, чтобы его общину потрясла авиакатастрофа, а Сапристос был славным человеком, который без устали работал, чтобы сделать Твин Форкс и окружающие его поселения приятным, безопасным местом, для того чтобы жить, работать и растить детей. Смерть кого бы то ни было из общины он принимал очень близко к сердцу.

— Да, мэр?

— Вы можете остаться у места крушения? Аварийная команда уже в воздухе и направляется к вам. Будут у вас максимум через тридцать минут.

— Хорошо, мы остаёмся. Будем благодарны, если нас подбросят до дома Цивоников. Я оставил там свой аэрокар, а Цивоники не хотят добираться пешком в темноте.

— Хорошо, они вас подвезут, без проблем.

— Спасибо. Мне принимать на себя обязанности официального коронера?

— Да, это на вас. Спасибо, Скотт. Признателен вам за помощь.

— Ладно. Я начну предварительное медицинское исследование, хотя причина смерти более чем очевидна.

— Принято. Сожалею, что именно вам выпало найти их.

— Ага. Спасибо. Просто давайте сюда аварийную команду, ладно? Ночь, похоже, будет долгой.

— Хорошо. Кавалерия уже скачет.

Коммуникаторы смолкли. Юный Карл выглядел так, словно ему очень дурно и держался только на силе воли. Скотт ему сочувствовал.

— Кому-то следует покараулить снаружи. Только Богу ведомо, кого может приманить запах, проникающий в открытый люк. Кого ещё, — добавил он, поскольку мелкие падальщики очевидно уже нашли дорогу через разбитые окна, чтобы устроить жуткую трапезу. — Возьми ружьё. — Протянул он своё Карлу.

— Да, сэр, — пробормотал мальчик через маску и принял ружьё достаточно твердой рукой. Но выскочил наружу поспешно.

— Что мне делать? — тягостно спросил Александр.

— Покопайтесь в грузовом отсеке, посмотрите, не найдётся ли портативный генератор и какие-нибудь светильники. Нам тут придется задержаться, а солнце садится. И позвоните Ирине, расскажите что случилось.

Старший Цивоник кивнул и принялся за поиски, связываясь по наручному коммуникатору со ждущими сестрой и женой. Его тихий голос доносился до Скотта, пока Александр излагал новости своей семье.

Скотт ещё один, последний раз попытался утешить горюющего кота, и ему пришлось бороться со слезами, когда кот вцепился в его руку смотря снизу вверх с таким умоляющим выражением, что Скотт едва мог выдержать упорный взгляд древесного кота.

— Прости, — прошептал он. — Я ничего не могу сделать. Мне жаль.

Тонкие трехпалые руки на мгновение сжали его пальцы.

— Мяу...

Он сел на корточки, лицом к лицу с древесным котом.

— Что? — безнадежно спросил он, ненавидя языковой барьер, который проложил между ними такую непреодолимую пропасть. — Ты же понимаешь, что тут никто ничего сделать не сможет? Я не могу помочь ему. Что же ты пытаешься мне сказать?

— Мяу!

Скотт усиленно вслушивался в свои эмоции тем шестым чувством, что он унаследовал от поколений шотландских “экстрасенсов”, пытаясь выудить смысл из эмоций отраженных Фишером и, возможно, даже из идущих напрямую. Хаос бурлящих сейчас в нём ощущений был куда сильнее, чем бывал когда-либо наедине с Фишером. Подавляющие всё горе и одиночество... боль и изнеможение... и проходящий сквозь всё это струйкой горячей крови нескончаемый, мучительный гнев. Он прикрыл глаза, пытаясь оценить глубину гнева, который он почти мог почувствовать на вкус, настолько тот был силён. Почему гнев? Было ли это просто выражением гнева, ощущаемого теми, что потерял любимого в бессмысленной катастрофе? Или что-то другое, что-то более глубокое? Более... зловещее?

Скотт моргнул и уставился на возбужденного кота в приступе изумления. Зловещее? Почему именно это слово пришло ему на ум? Древесный кот прочно вцепился ему в руку, его кожу кололи острия не до конца втянутых когтей. Скотт смотрел в глаза цвета летней травы и задавался вопросом, почему его охватывает мрачное подозрение, что что-то в этой на первый взгляд банальной катастрофе не так. Что именно не так, он пока не мог даже рискнуть предположить — а попытаться вычленить конкретные причины из неясных ощущений, полученных от древесного кота, было почти столь же трудно, как совершить межзвездный перелёт без парусов Варшавской.

Но подозрение оставалось, как подоплека гнева, столь мощно передаваемого древесными котами. Испытывал ли горюющий кот подозрения по поводу причин гибели его друга? Или это второй пилот что-то подозревал, а кот теперь пытается передать это чувство Скотту? Судя по логотипу, это был грузовой аэрокар компании “БиоНерия”. Скотт мало что о ней знал, за исключением того, что они начали свой бизнес пару стандартных лет назад и с тех пор постоянно расширялись, обеспечивая желанные рабочие места и приток средств в ориентированную на экспорт экономику Сфинкса.

За исключением этого, компания не привлекала его внимания, поскольку ему хватало других забот. Разбросанные на большой площади, безумно изобретательные и довольно склонные к травмам пациенты; редкие вылазки на природу чтобы порыбачить; и — с той самой последней, катастрофической вылазки — изучение всего, что только можно было узнать о сфинксианских древесных котах, одновременно записывая свои собственные ежедневные всё более удивительные открытия. С того раза у него не было времени на рыбалку, но он и не жалел об этом, поскольку был занят попытками наладить взаимопонимание со своим замечательным новым другом.

Сидя на корточках на перекошенном полу залитого кровью отсека, Скотт смотрел, не отрываясь, в светящиеся зелёные глаза убитого горем древесного кота и дал себе слово, что доберется до сути этой тайны, куда бы это его ни завело. Если подозрение принадлежало древесному коту, то это являлось основанием для тщательного расследования. Если подозрение принадлежало второму пилоту... то требовалось куда более осторожное расследование. Подозрения, достаточно сильные, чтобы оставить древесного кота в столь жалком состоянии, не заводятся без достаточных на то оснований.

А если эти основания существовали, Скотт МакДаллан был намерен до них докопаться.

* * *

Они собирались в мрачной тьме, куда не доставало искусственное освещение, бесшумно появляясь и рассаживаясь по ветвям деревьев вокруг места катастрофы. Охотники и разведчики клана Бродящих в Лунном Свете оплакивали погибших, прислушиваясь к голосам двуногих, которые наконец-то нашли летающую машину, упавшую с неба две руки дней тому назад. Двуногие в конце концов пришли на эту скорбную прогалину, чтобы подобрать своих. Клан Бродящих в Лунном Свете пришел выслушать песню их горюющего брата из клана Яркого Сердца.

В кольце настороженных охотников и разведчиков сидела Ясная-Певица, обернув хвост вокруг задних лап и повернув уши в сторону чужих голосов, которых раньше никогда не слышала вживую. Певицы памяти не покидали без веской причины основных гнездовий клана. Но Истинный-Ловчий не собирался оставлять останки своего друга до тех пор, пока двуногий, ответственный за его смерть, не будет наказан, — а чтобы это случилось, другому двуногому, пришедшему вместе с Быстро-Бьющим из клана Смеющейся Реки, надо было каким-то образом дать понять, что произошло.

Изможденный, погруженный в горе охотник и простой разведчик, даже действуя сообща, не могли надеяться заставить мыслеслепых двуногих понять то зло, что было содеяно здесь. Но если Ясная-Певица добавит свой мыслеголос, то, возможно, удастся донести до мыслеслепого двуногого, именуемого “Скоттом”, достаточно, чтобы открылась правда? Ясная-Певица надеялась на это, поскольку тяжкое зло было совершено, и если она преуспеет, то, по крайней мере, о нём станет известно, даже если исправить ничего нельзя.

В Ясной-Певице бурлило отчаяние от неуверенности в себе, которого она не испытывала никогда, пока дело касалось праведного и неправедного только среди Народа. Они так мало знали о двуногих! Среди Народа, даже среди её собственного клана, были такие, кто стал настаивать на немедленном уходе от двуногих, как слишком опасных, чтобы поддерживать с ними дальнейшую связь, когда разлетелось известие о произошедшей на этой поляне аварии и её ужасной причине.

Но бегство не было мудрым решением. Для Ясной-Певицы это было столь же очевидно, как было для Поющей-Истинно из клана Яркой Воды тогда, когда весна только наступила, и Лазающий-Быстро впервые установил связь с детенышем двуногих. Да, двуногие могли быть опасны. Народ знал это, принимая решение раскрыться и искать больше связей с двуногими. То решение было правильным, это Ясная-Певица понимала всем сердцем, поскольку двуногие могли быть и потрясающими союзниками. Народ уже научился вещам, которые неизмеримо улучшили жизнь в десятках — сотнях — кланов.

И убийство не было чем-то неслыханным даже среди Народа.

Чего Ясная-Певица не знала, так это как отнесутся двуногие к преднамеренному убийству одного из них другим. Если Ясная-Певица свершит невозможное, если она каким-то образом войдёт в контакт с мыслеслепым созданием, каким был двуногий Скотт, если она каким-то образом даст ему понять, что на этой усеянной обломками деревьев прогалине произошло убийство, то как отреагируют двуногие? Созданию, убившему трех собственных товарищей, нельзя было позволять оставаться на свободе среди подобных ему, не мог Народ и рисковать позволить подобному созданию бродить где-то поблизости. Больному разумом двуногому, уничтожившему собственных товарищей, нельзя было доверять, что он воздержится от убийства кого-то из Народа — а после того, что Истинный-Ловчий видел, слышал и сделал с тем двуногим, у него были более чем достаточные основания опасаться за собственную жизнь.

Если Истинный-Ловчий отправится с двуногими, пытаясь вывести на свет действия убийцы — без того, чтобы двуногий Скотт понял, зачем тот вернулся — Ясная-Певица боялась, что горюющий охотник Яркого Сердца не проживет ещё одной руки дней. Но если он останется с кланом Бродящих в Лунном Свете или даже вернется в свой далёкий клан, убийство останется известным только Народу. А этого Ясная-Певица позволить не могла. Не могла хотя бы не попытаться. Поэтому она направила свой зов на прогалину, где ждали двое, призвавшие её в это место.

“Я готова”.

“Мы придём”.

Настал черёд ждать Ясной-Певицы.

* * *

Быстро-Бьющий тихо заурчал и прикоснулся передней лапой к лицу Скотта, чтобы привлечь внимание своего друга. Любимый им мыслесвет во всей своей прекрасной яркости сфокусировался на коте.

— Фишер?

Он, ещё в тот день, когда впервые увидел двуногого по имени Скотт МакДаллан, узнал, что звук “Фишер” в устах его друга означает имя, которое ему дал его двуногий, не будучи в состоянии слышать мыслеголос Быстро-Бьющего, чтобы узнать его подлинное имя. Новое имя по смыслу было настолько удивительно близко к его собственному* [Фишер (fisher) означает “рыболов”. Кошачьи ловят рыбу выбрасывая её из воды быстрым ударом лапы], что его звук в исполнении Скотта приводил кота в восхищение.

— Что такое, Фишер?

Кот указал в темноту, прочь от упавшего аэрокара, туда, где собрался и ждал их клан Бродящих в Лунном Свете во главе со своим драгоценной, незаменимой старшей певицей памяти. Он знал, что двуногие боятся ночного леса, и не без причины, но Скотт должен был понять. Он снова ткнул в том же направлении.

— Мяу?

В этот жалобный звук Быстро-Бьющий вложил всю необходимость, которую он ощущал в том, чтобы Скотт пошёл с ним. Рядом с ним Истинный-Ловчий — чьё горе резало сознание Быстро-Бьющего словно ножевая рана — добавил свой собственный призыв, безмолвно усиливая мольбу Быстро-Бьющего, и даже схватил ближайшую к нему руку Скотта обеими своими.

Скотт недовольно поморщился.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл с вами? Туда?

Упрямое сопротивление, которое Быстро-Бьющий научился распознавать, пылало в мыслесвете его друга. В лесу ночью было опасно. Скотт не хотел приближаться к деревьям на краю прогалины.

— Мяу! — горюющий Истинный-Ловчий отбежал к разбитым окнам изломанной летающей машины, расстроено мяукнул, вернулся и снова схватил Скотта за руку, потянул за неё, потащил Скотта за пальцы в направлении леса и ждущей Ясной-Певицы. — Мяу! Мяу!

Реакция Истинного-Ловчего поразила Скотта; его голубые глаза расширились.

— Да что такое с вами обоими?

Во всяком случае, таков был эмоциональный подтекст вопроса. Быстро-Бьющий ещё только изучал язык шумов изо рта двуногих, и, хотя он освоил множество базовых слов, сложные идеи и абстрактные понятия поддавались переводу только с огромным трудом. Он знал, что Ясная-Певица, ждущая в темноте, испытывает такое же отчаяние и даже с большим основанием. Если старшая певица памяти с помощью всего клана не сможет донести до Скотта то, что так отчаянно хотел сообщить Истинный-Ловчий, то кто среди Народа сможет?

— Мяу! — Быстро-Бьющий предпринял ещё одну попытку, озвучивая своё отчаяние единственным доступным ему способом. — Мяу!

Он тоже потянул Скотта за руку одной из передних лап, в то же самое время нетерпеливо указывая в сторону ждущей певицы памяти. Быстро-Бьющий знал, что если только им удастся отвести его достаточно далеко от остальных двуногих, чтобы он узнал, что здесь есть и другие древесные коты, все ждущие его, то Скотт рискнет даже встречей с клыкастой смертью, чтобы попытаться понять, что они пытаются ему сказать. Любовь, которую он испытывал по отношению к своему двуногому другу, была только пронзительнее от тьмы в сознании Истинного-Ловчего в том месте, где больше не засияет возлюбленный мыслесвет.

Горе охотника пробивалось в сознании Быстро-Бьющего ноткой агонии, которую не мог игнорировать никто из Народа, поскольку Истинный-Ловчий ощутил, несмотря на разделявшую их громадную дистанцию, что его друг Эрхардт знал, что его и его спутников преднамеренно убили, ещё когда летающая машина падала, искалеченная, с небес. И двуногий, несущий ответственность за эту катастрофу, пытался убить Истинного-Ловчего, атаковал его в наихудший момент боли и горя, неся смерть в своем сердце. Его клан, уже погруженный в хаос ужасной, непостижимой аварией в месте исследований двуногих, — аварией, опустошившей территорию клана, — уже паковал припасы, кремневые инструменты, корзины и сети для переноски, а также котят в лихорадочной спешке, даже пока Истинный-Ловчий бежал, спасая свою жизнь.

Так как больной разумом двуногий нападал как на своих сородичей, так и на Народ, само выживание клана Яркого Сердца требовало покинуть центральное гнездовье, над которым нависла двойная опасность. Мало того, что их охотничьи угодья были опустошены, многие животные, на которых они охотились, были мертвы, отравлены ядом, который выделяли растворяющиеся деревья, чтобы не дать животным перенести таинственную заразу двуногих от поврежденных, умирающих деревьев к здоровым и невредимым. Центральное гнездовье клана находилось слишком близко от обиталища двуногих, чтобы можно было рискнуть оставить котят и певиц памяти там, где этот больной разумом убийца-двуногий мог слишком легко найти и напасть на них.

Народу временами приходилось устраивать охоту и убивать одного из своих собственных охотников или разведчиков, которые заболевали разумом и становились одержимы убийством. Так пришлось поступить клану Яркой Воды с охотником клана Высокой Скалы, который нападал на их разведчиков, пытаясь похитить котят с ужасными намерениями. Однако клан Яркой Воды не счел мудрым поступить так же с больным разумом двуногим. Пришельцы были просто слишком могучи, представляли собой слишком большое неизвестное, чтобы рискнуть будущим всего Народа, даже если дело их было правое. Непонимание между теми, кто не мог говорить друг с другом, было слишком большим риском, чтобы подвергнуть опасности будущее Народа; не было и гарантий, что двуногие смогут постигнуть, что произошло, во всяком случае достаточно своевременно, чтобы защитить котят и самок клана Яркого Сердца от своего больного разумом сородича. Поэтому клан Яркого Сердца оставил свой дом, чтобы найти укрытие в другом месте, а горюющий Истинный-Ловчий, видя бегство всего клана, изгнанников в собственном доме, решил, что найдет убитого друга — и любых двуногих, которые смогут помочь ему доказать, что было совершено убийство.

Он нашёл Быстро-Бьющего и Скотта МакДаллана.

Быстро-Бьющий, съёжившийся рядом с останками убитого друга Истинного-Ловчего, сжал передней лапой пальцы Скотта, в отчаянии пытаясь дать понять своему другу.

— Мяу?

Скотт долгое мгновение смотрел на него, его светло-голубые глаза потемнели от беспокойства. Искусственное освещение, изливающееся столь ярким потоком на столь ограниченном пространстве, пробивалось сквозь огненные завитки его головного меха. Быстро-Бьющий никогда не видел двуногого до встречи со Скоттом, и никогда не видел какого-либо создания с мехом цвета яркого пламени в очаге. Бледная кожа Скотта, светлее чем кремовые волоски меха Быстро-Бьющего, была почти также испещрена пятнами, как шубка кота. Не мех, поскольку тот по большей части был голым и практически безволосым, но кожу покрывали золотистые точки и пятнышки, сотни пятнышек, как будто брызги солнечного света выплеснулись на неё и теперь просвечивали изнутри.

Из всех двуногих, который поныне увидел Быстро-Бьющий, Скотта МакДаллана он считал куда как более броско украшенным; то, что его мыслесвет был столь же ярок и уникален, как и его внешность, заставляло Быстро Бьющего только больше его любить. И он ощущал решимость своего друга разобраться в произошедшем здесь, и знал, что если только Скотт пойдёт с ним, шансы на то, что он узнает правду, будут куда больше.

— Мяу? — снова взмолился он.

— Мне стоит сходить к доктору проверить голову, — пробормотал Скотт МакДаллан.

Но он двинулся к разбитому люку и Быстро-Бьющий мог ощущать в нём решение по крайне мере немного проследовать за ними. Ликование понеслось в его мысленном зове к ждущей Ясной-Певице:

“Мы пошли!”

Истинный-Ловчий выпрыгнул в окно, а Быстро-Бьющий догнал Скотта и устроился на любимом месте, на плече друга. Процедура извлечения погибших внутри летающей машины двуногих была завершена и теперь двуногие, которых Быстро-Бьющий никогда не видел, возились повсюду внутри с разными её частями, используя инструменты, о предназначении которых Быстро-Бьющий не имел даже отдалённого представления. Один из этих двуногих окликнул Скотта.

— Док, вы будете делать ... ?

Быстро-Бьющий пока не мог интерпретировать некоторые слова, что приводило к огорчительным провалам в понимании общения двуногих.

— Нет, я ... их позже.

Что бы это ни было, Быстро-Бьющий получил ощущение отвращения, как от чего-то отталкивающего.

— А что у вас? — Отозвался Скотт.

— Почти закончили. Куда вы собрались? Аэрокар спасателей в той стороне, не под деревьями.

— Я только хочу проверить кое-что под ...

У Быстро-Бьющего сложилось впечатление, что имелось в виду “под передом летающей машины”.

— У вас есть пистолет?

Это слово Быстро-Бьющий знал. Скотт брал с собой либо пистолет, либо ружьё, когда направлялся из города в лес, или в один из далеко разбросанных домов, которые они столь часто посещали. Быстро-Бьющий однажды видел, как он воспользовался пистолетом. Хотя и не настолько разрушительный, как большее и более длинное оружие, называемое ружьём, пистолет Скотта всё-таки убил молодого снежного охотника всего двумя громоподобными звуками, исходящими из его длинного, тонкого, трубчатого конца. Ружьё, как он знал из песен памяти тех, кто был свидетелем его применения, могло убить атакующую клыкастую смерть всего одним подобным громоподобным звуком.

— Да, мой пистолет со мной, Гарви. Я не новичок на Сфинксе, ты же знаешь!

Другой двуногий рассмеялся, хотя Быстро-Бьющий мог ощущать печальный фон. Все двуногие, прибывшие на прогалину, были расстроены тем, что обнаружили. Быстро-Бьющий знал, что это расстройство резко усилится, если они поймут причину, по которой они нашли здесь своих товарищей мёртвыми. По крайней мере, он знал, что это произойдет со Скоттом. Относительно остальных двуногих он не был настолько уверен. И в этом была одна из причин, по которым певица памяти клана Бродящих в Лунном Свете ждала их среди деревьев. Быстро-Бьющий узнал многое о двуногих и надеялся, что узнал достаточно, чтобы судить, как отреагируют некоторые из них, когда полностью поймут причину крушения. Но он не переставал учиться. И никогда не перестанет.

Поэтому он обернул хвост вокруг шеи друга и одобрительно заурчал, пока Скотт с осторожностью пробирался через нагромождение изломанного, расщеплённого дерева и рваных кусков металла. Истинный-Ловчий ждал их у края леса, подняв переднюю лапу, чтобы ухватить Скотта за руку.

— Мяу!

Скотт осторожно продвигался к угрожающе выглядевшим деревьям, и осторожность была ярка в его мыслесвете. Руку он держал возле рукоятки оружия. Когда они добрались до первых толстых стволов раскинувших ветви, он остановился, не собираясь идти дальше. Быстро-Бьющий знал, что он не покинет безопасность освещенного места, по крайней мере не получив стимула большего, чем они уже ему предложили.

“Он боится темноты и клыкастой смерти, — Быстро-Бьющий обратился к ждущему их клану Бродящих в Лунном Свете. — Он не пойдет дальше, если только мы не покажемся. Если мы дадим ему достаточный повод для любопытства, он пойдёт дальше. И двуногие знают, что собравшийся клан легко может убить клыкастую смерть, поскольку детеныш Лазающего-Быстро видела, как клан Яркой Воды уничтожил клыкастую смерть, которая чуть не убила её и Лазающего-Быстро”.

Быстро-Бьющий чутко вслушивался в реакцию, слышал торопливый обмен обеспокоенными мыслями между охотниками и драгоценной старшей певицей клана Бродящих в Лунном Свете. Мгновением позже, мыслеголос Ясной-Певицы, куда более мощный, чем у любого охотника или разведчика, четко ответил:

“Мы покажемся”.

Как духи предков, приходящие по ночам, собравшийся клан Бродящих в Лунном Свете материализовался из темноты, появившись на ветвях расположенных широкой дугой вокруг Быстро-Бьющего и его любимого двуногого. Горя глазами в отблесках света, падавших с прогалины, они показались молчаливой приглашающей массой.

* * *

— Святый Боже!

Древесные коты — сотни котов — материализовались в тени на пустых мгновение назад ветвях частокольного дерева. Волоски на руках Скотта МакДаллана встали дыбом. Волна теплоты, приветствия и одобрения прокатилась по нему с силой урагана. С его плеча Фишер произнес:

— Мяу...

... и указал в направлении темноты под деревьями.

Древесные коты хотели, чтобы он пошёл туда?

— Но почему? — задохнулся от изумления он, пытаясь понять, почему несколько сотен древесных котов так заботит простое крушение аэрокара. Они, конечно же, видели другие аварии? Вряд ли это был первый аэрокар, рухнувший в сфинксианский лес за последние полсотни стандартных лет, убив при этом экипаж и пассажиров.

С места аварии донесся голос Оррина Гарви.

— Док? Вы там в порядке? Кажется, я слышал, как вы что-то крикнули.

— Да, всё в порядке. Я просто был поражён кое-чем, что увидел, вот и всё. Собираюсь посмотреть поближе.

— Не задерживайтесь. Мы почти готовы собираться и лететь домой.

— Хорошо.

Скотт не был уверен, почему не сказал Гарви о собравшихся древесных котах, столь пристально уставившихся на него сверху вниз, но у него было очень сильное ощущение, что он — единственный из людей, кого здесь и сейчас рады видеть. И эта мысль, вместе с тревогой по поводу катастрофы и горюющего кота, который привел их к месту крушения, беспокоила его намного сильнее, чем он готов был признать. Человечество так мало понимало о крошечных древесных жителях, что любой контакт с “дикими” древесными котами был нервирующим, даже после почти полного стандартного года проведенного в компании кота, недавно обращенного в городского жителя. Встреча лицом к лицу с по меньшей мере двумя или тремя сотнями диких древесных котов, которые все решительно собирались поучаствовать в этом неприятном деле, вызывала страх, который натянул нервы Скотта как струны. То, что эти самые триста или около того диких котов при всём при этом сосредоточили свое жутковатое внимание прямо на нём, делало ситуацию только ещё более внушающей страх.

Скотт МакДаллан не был дипломатом.

В данный момент, однако, он, похоже, был единственным человеком, с которым коренные обитатели Сфинкса собирались установить дипломатические отношения. Древесные коты могли показаться в любой момент Цивоникам, Гарви, Воллни или пилоту аэрокара спасателей, но они этого не сделали. Они ждали, прячась в темноте, пока Фишер и обезумевший приблуда не убедили его пойти за ними к деревьям.

“Похоже, я, в конце концов, стал дипломатом...”

— Хорошо, — тихо сказал он, обращаясь к сотням древесных котов, которые столь пристально смотрели на него. — Я знаю, что здесь не будет гексапумы, не тогда, когда здесь такое множество вас. Однако почему вы хотите, чтобы я... — гадать большого смысла не было. Это он вскоре выяснит. Скотт оглянулся через плечо на команду следователей, завершавшей предварительное обследование места аварии, а затем осторожно шагнул в лежавшую под деревьями темноту. Он чувствовал, как коты взглядами провожают его, оставившего позади безопасность и теплый свет, заливавший прогалину. Из-за нервозности и страха по его спине бегали мурашки, но он безоговорочно доверял Фишеру, поскольку компаньон в ходе их невероятной дружбы множество раз заслужил это доверие.

Пройдя какое-то расстояние, он заметил слабое свечение под деревьями и ошарашено осознал, что прямо впереди горит небольшой костёр. Старые листья и сухие ветки хрустели у Скотта под ногами, пока он неуверенно пробирался к нему в темноте. До него донесся запах дыма, который невозможно было ни с чем перепутать в неподвижном весеннем воздухе. Затем его глаза приспособились к тусклому освещению, и он различил рассевшиеся вокруг костерка маленькие, покрытые мехом фигуры. Их расположение и некое не поддающееся определению чувство, которое он получал от Фишера, сказало Скотту, что это крайне официальное собрание, строго соответствующее протоколу. Он резко сглотнул и задумался, что же ему делать. “Я не ксенолог! Что, если я совершу грубую ошибку и смертельно обижу высокопоставленного древесного кота?” Ксенологи ещё не разобрались в устройстве семейной и общественной организации древесных котов, куда уж там знать их политическую организацию.

На короткое, ослепительное мгновение Скотт горько пожалел о полном отсутствии камеры или звукозаписывающего оборудования, несмотря на то, что инстинктивное побуждение хранить всё, что он узнал, при себе работало на полную катушку. Фишер легко спрыгнул наземь, а изголодавшийся кот вынырнул из темноты наверху. Скотт понял, что сессия совета — или что это такое могло быть — готова к обсуждению главного вопроса повестки дня. Фишер и приблуда двинулись через ряды крупных древесных котов явно мужского пола к костру, где приветствовали намного меньшего, изящного древесного кота. Скотт внимательно уставился на него, проклиная тусклое освещение. Красноватый свет костра, мерцавший на меньшем коте, наводил на мысль о более темном, коричневатом оттенке его меха. Однозначно более темном, чем серые участки шубки Фишера. “Самка?” — задумался Скотт. Прочие коты относились к ней с почтением, и Скотт ощутил переполняющее собравшихся древесных котов чувство готовности её защищать.

Может быть, древесные коты хотели видеть его, поскольку Скотт, единственный, по-видимому, из всех людей на Сфинксе, мог столь ясно ощущать их эмоции? Впервые в жизни нежеланное генетическое наследие Скотта внезапно стало заметным плюсом, а не обременительной помехой, которую следовало любой ценой скрывать от друзей, коллег и знакомых. “Если древесные коты общаются при помощи телеэмпатии, может быть я, в конце концов, и не такой плохой кандидат в послы? — Эта мысль несколько ободрила его, хотя сама идея о том, чтобы рассказать кому-либо о том, что он сейчас ощутил у этого костра совета, заставляла его поёжиться. — Лучше держать рот на замке и разобраться самому, чем рискнуть открыться какому-нибудь инопланетному ксенологу: Ну, да, я типа читаю эмоции древесных котов, э-э, вроде как медиум, знаете ли...”

Нет, это решительно отпадало. Что бы ни собирались рассказать ему здесь древесные коты, он займется этим в одиночку.

Они были в полудюжине шагов от небольшого, потрескивающего костра, когда Фишер повернулся и вернулся к нему.

— Мяу? — Фишер сел на задние лапы, выглядя невероятно похоже на земную луговую собачку-переростка, и ухватил Скотта за пальцы. — Мяу? — Он потянул Скотта вперёд.

— Ладно. — Скотт позволил повести себя к костру. Взгляд меньшего, более темного древесного кота был загадочен. Её глаза тоже были зелеными, но более темного оттенка. Скорее хвоя, чем трава. Скотт башней возвышался над ней. Всплывший в памяти обрывок основ психологии подсказал ему сесть, скрестив ноги, что поставило их лицом к лицу и должно было представлять для крошечного создания, сидевшего по другую сторону костра, менее пугающее зрелище.

— Привет.

Она склонила голову в сторону, серьёзно изучая его.

— Мяу.

Нежный голос, чистый, как серебряный колокольчик. Скотт, не сознавая, что делает это, улыбнулся. Она была изысканным созданием.

— Почему вы хотели видеть меня? — медленно спросил он, без большой надежды, что его поймут, поскольку у Фишера ушло немало времени на то, чтобы изучить человеческую речь настолько, насколько он её знал. А инстинкт, к подсказкам которого он, имея дело с древесными котами, научился относиться со вниманием, сказал Скотту, что эта кошка никогда прежде не видела человека. Во всяком случае, живого... Преобладающая аура любопытства и удивления давила на его чувства, но исходила ли она от неё, или от сотен собравшихся котов, он уверен не был. Неожиданная роль посла всей своей расы навалилась на Скотта, заставляя его с удвоенным усердием сосредотачиваться на каждом получаемом эмоциональном впечатлении. Чего бы ни хотели эти древесные коты, было более чем очевидно, что бремя выяснения этого ляжет на плечи Скотта.

Он собрался с духом и стал ждать.

* * *

Обследовав двуногого Быстро-Бьющего, Ясная-Певица ощутила всплеск надежды. Он действительно был мыслеслеп, как она и ожидала, исходя из песен памяти тех, кто отправлялся к двуногим и возвращался со знанием и ощущением их мыслесвета. Но мыслесвет этого двуногого, в сравнении с теми, что она ощущала в услышанных и усвоенных песнях, был силен, как лесной пожар. Быстро-Бьющий сделал хороший выбор тогда, в лесу, когда он впервые увидал этого двуногого.

“Это песня Быстро-Бьющего и его двуногого, имя которого в речи двуногих звучит как Скотт МакДаллан, — сказала она собравшимся охотникам и разведчикам своего клана. — Я спою её, чтобы вы могли ощутить глубину отваги и целеустремлённости этого двуногого, чьей помощи мы ищем, поскольку этот двуногий — лучшая надежда Народа в это судьбоносное время”. С многолетним мастерством и врожденной силой и остротой разума Ясная-Певица принялась раскручивать песню памяти перед ожидающим кланом.

* * *

Солнечный свет пробивался сквозь деревья неровным узором, отбрасывая пятна света и тени на стремительно бегущую под насестом Быстро-Бьющего воду. Мягкий весенний воздух нёс в себе привкус пробуждающейся зелени, а снизу поднимался пьянящий запах прогревающейся сырой земли. В этом месте река была узка, и, благодаря острову, горизонтальные ветви смогли пересечь поток и пустить корни, сформировав узловые стволы на самом каменистом островке. Образовавшийся таким образом мост через реку был одним из многих выше и ниже по течению этого участка реки, на котором она неслась и шумела, скатываясь по крутым утесам по направлению к лежащей далеко внизу долине.

Быстро-Бьющему нравилось это место, в котором бегущая вода пенилась и кружилась, образуя глубокие, темные заводи, полные загадок и затаившейся рыбы. Он выделялся умением замечать её сверху, тщательно её выслеживать, осторожно... прыжок! Бросок был точен, сантиметровые когти погрузились в извивающееся, мокрое тело, находящееся на глубине длины лапы под поверхностью воды. Замочивший мех Быстро-Бьющий, держась за ветку задними лапами и хвостом, передними и средними вытащил из воды тяжелую, бьющуюся рыбу и перекусил ей хребет, тем самым мгновенно прикончив. Мокрый трофей Быстро-Бьющего, оказавшийся длиной почти в две трети его собственного тела, будет желанной добавкой у трапезного костра сегодня вечером. Размотав с пояса сеть для переноски, он надежно спеленал рыбу и взгромоздил её на спину. Когда вода намочила мех у него на спине, он недовольно повел усами, однако приятный, нежный запах печеной рыбы в воображении дразнил обещанием восхитительного удовольствия.

Рыбачить проще — ухмыльнулся он про себя, направляясь по покрытым грубой корой ветвям к центральному гнездовью клана Смеющейся Реки, — когда это делается при помощи больших сетей и с участием множества тянущих их лап. Но скучная работа по вытаскиванию на берег полной бьющейся добычи сети никак не могла сравниться с удовольствием от молниеносного броска и восторгом от поимки захваченного врасплох хитроумного старого монстра и вытаскивания его на прочную ветку при помощи одних только когтей. Впрочем, Быстро-Бьющий не был единственным из Народа, кто думал подобным же образом; молодежь, достигшая возраста, когда впервые начинают учить охоте, умоляла его раскрыть свои секреты, и даже старики, лучшая часть жизни которых была далеко позади, улыбались, вспоминая о долгих часах, проведенных, скорчившись, над глубокой заводью, уставившись вниз, в пронизываемую солнечным светом зеленую глубь, терпеливо выжидая подходящего момента.

Стремление запустить лапу в изобилие, таящееся в глубине вод, было у него в крови. Это была страсть и радость, доступная лишь немногим избранным, которые сердцем понимали, что снова и снова тянет его на ветви, нависающие над заводями и омутами в струящейся, пенящейся реке. И именно эта радость, сияние которой было подобно яркому пламени очага в промороженный зимний день, заставила Быстро-Бьющего с внезапным трепетом остановиться на ветке, высоко нависшей над бурлящим речным перекатом, и наполнила его травянисто-зеленые глаза потрясением, когда он ощутил её с совершенно неожиданного направления. Обрушившийся на его чувства мыслесвет был горяч и силен, как свирепствующий лесной пожар, необъятен, полон треска и жизни. Он никогда не ощущал ничего подобного, однако тут же понял, что это такое, ибо певицы памяти его клана повторили песни памяти клана Яркой Воды о той невероятной, вызывающей благоговение связи, которая установилась между разведчиком клана и одним из двуногих пришельцев, спустившихся с небес.

Двуногие!

Когда мощь мыслесвета двуногого и его собственного изумления прокатилась по нему, Быстро-Бьющий содрогнулся от восхищения. Затем, встряхнувшись, как будто он намочил мех, погрузившись в воду с головой, Быстро-Бьющий медленно пополз вперед по ветви и осторожно взглянул вниз, сквозь просвет в густой листве, с головокружительной высоты на поток воды и заросли, покрывавшие усеянные валунами берега реки. Двуногие никогда раньше не заходили так глубоко в горы, их никогда не видели поблизости от земель клана Смеющейся Реки. Что они делают здесь? Пришли ли они, чтобы построить гнездовья из камня и не-дерева, вроде тех, что он видел в песнях памяти, полученных от других кланов?

Высунув мордочку в прореху между тёмно-зелёными листьями, Быстро-Бьющий оглядел каменистое русло реки и заметил яркое пятно огненного цвета, выделявшееся на фоне тёмно-зелёной листвы. Быстро-Бьющий в восторге уставился на находившееся внизу создание. Двуногий практически неподвижно стоял в тени, где основные ветви пересекали водный поток по направлению к ещё одному маленькому островку, расположенному посреди реки, на каменистой почве которого вырос ещё один узловой ствол, позволивший дереву перебраться на другой берег. Дрожь возбуждения сотрясала Быстро-Бьющего от кончика чуткого носа, до кончика пушистого, цепкого хвоста, который теперь, когда он впервые видел одного из пришедших в их мир, неудержимо подёргивался.

В отличие от двуногих из песен памяти, воспроизведённых певицами клана, мех на голове этого был ярок как пылающее пламя и вился непредсказуемо, как лоза. Как и у виденных Быстро-Бьющим в песнях памяти двуногих, лицо его было лишено меха, покрыто только гладкой кожей. Бледной, но испещрённой россыпью точек и пятнышек золотистого цвета, из-за чего эта странная кожа выглядела не менее причудливо, чем узор на шубке Быстро-Бьющего.

У высокого, угловатого двуногого, казалось, не хватало конечностей, поскольку их было только четыре, однако была в нем некая сверхъестественная, чуждая красота. Он неподвижно стоял на валуне, пристально уставившись в глубину каменистой заводи, и столь же рад был быть здесь, и столь же был поглощен задачей поимки трофея, как сам Быстро-Бьющий всего несколько минут назад. У двуногого на похожих на обрубки пальцах не было когтей, чтобы удерживать бьющуюся добычу, а его задние лапы были заключены в тяжелые, нескладные чехлы, полностью закрывавшие ступни. Вообще-то всё тело двуногого было укутано в одежды из заманчиво чуждых материалов, разных цветов и фактуры.

Двуногий держал длинный, тонкий прут, сделанный из чего-то, на первый взгляд выглядевшего как древесина. Однако при более тщательно осмотре оказалось, что это не могло быть древесиной ни одного из тех деревьев, которые Быстро-Бьющий когда-либо видел. Не-дерево блестело белым, как зимний лед, его украшали странные, блестящие кусочки и колечки, серебристые, как броня рыбы. Длинная, чрезвычайно тонкая, практически бесцветная нить уходила от конца прута в воду заводи. Нить была тоньше, чем кончик когтя Быстро-Бьющего. Как двуногие спряли столь тонкую нить? Волокна какого растения они для этого использовали, и почему она так поблескивает, практически вообще не имея цвета?

Пока Быстро-Бьющий зачарованно наблюдал, рука создания — столь же испещрённая пятнышками, как и его лицо — шевельнулась, дотронулась до чего-то сбоку прута, и нить двинулась, расплываясь от движения, втягиваясь в кончик дрожащего прута. Движение запястья двуногого отправило нить обратно в воздух и блестящая, выглядевшая пушистой штучка на её конце шлепнулась в глубоком месте за валуном. Прицел был безупречен, несмотря на сложность, которую должен был представлять подобный бросок. Быстро-Бьющий не думал, что без множества часов практики был бы способен метнуть нить с прута в такую маленькую заводь так, чтобы не попасть ни в один из камней, и не запутать её в густом сплетении ветвей, и не отправить её нестись вниз по потоку там, где река пенилась между торчащими серыми валунами.

Быстро-Бьющий устроился на ветви поудобнее, не обращая внимания на воду, капавшую с его добычи и мочившую его мех, и принялся ждать, сложив передние лапы под подбородком, зачарованный находившимся внизу двуногим. Бросок за броском миновал шумно струящуюся воду и попадал в темную зелень глубокого места. После нескольких минут наблюдения за интересным ритуалом ему в голову пришло, что блестящая штучка на конце нити выглядела и издавала звук подобно толстому, сучащему лапками жуку, упавшему в воду. Эта мысль заставила его насторожить уши. Он видел, как донная рыба поднималась из мрачных глубин, чтобы ухватить подобный вкусный кусочек, когда жук неуклюже шлепался в воду. Идея, что рыболов может хитро подсунуть своей жертве фальшивого жука вместо настоящего, заставила его усы затрепетать от жгучего интереса.

Внизу нить снова просвистела в воздухе, и фальшивый жук плюхнулся в неподвижную, глубокую воду, — которая тут же вскипела, как будто что-то огромное рванулось вверх. Вспышка интенсивного возбуждения в мыслесвете двуногого поразила Быстро-Бьющего приятным потрясением. Его когти поползли наружу, вонзаясь в ветку так, словно он вонзал их в бьющуюся рыбу. Затем нить загудела, и прут согнулся, почти касаясь концом воды. Громадная рыба, больше самого Быстро-Бьющего, поднималась из глубины, каким-то образом пойманная на конце нити. Его пульс участился. Он осознал, что припал к ветви, а его задние и средние лапы подергиваются от возбуждения. Чудовищная рыба дергалась и билась на конце шнура как взбесившаяся клыкастая смерть. Брызги воды разлетались во все стороны от рывков громадной сверкающей рыбины на конце нити двуногого. Как мог такой тонкий шнур выдерживать лихорадочные усилия такого монстра? Двуногий взорвался движением, оставив своё укрытое в тени место на громадном валуне. Он плюхнулся прямо в реку, мгновенно намочив свои странные одежды, борясь, чтобы удержать конец прута над водой, медленно и непреклонно подтягивая нить и бьющуюся у неё на конце добычу.

Оступаясь и поскальзываясь на подводных камнях, двуногий боролся со своим трофеем и пыхтел с видимым удовольствием. Его глаза горели как солнечный свет в глубоком голубом озере. Его испещрённая золотом кожа окрасилась в красноватый цвет, которого не было раньше, когда он безмолвно стоял на берегу и ждал, знавший, как и сам Быстро-Бьющий, как терпеливо надо ждать. В конце концов, после битвы, которая оставила бы Быстро-Бьющего без сил, выглядевшая обманчиво хрупкой нить достаточно подтянулась и двуногий вытянул большую рыбу из воды. Ясный, неожиданный звук раздался от двуногого, радостный и переливающийся, удивительно удачный аккомпанемент яростному свечению восторга в его разуме. Рыба, с которой срывались капли воды, была длиннее руки двуногого, а рука двуногого была длиннее Быстро-Бьющего, но двуногий поднял рыбу с такой легкостью, что Быстро-Бьющий задохнулся от удивления. Чтобы вытащить подобную рыбу из воды понадобилось бы много охотников клана; двуногий же держал её одной рукой, бредя назад к берегу и к покинутому им валуну.

“Силен, так же как и высок”, — понял он с чувством удивления и открытия. Удовольствие, ощущаемое двуногим от того, что он брёл через быстрый поток, держа свой трофей в руке, пока тепло солнечного света проникало сквозь кроны деревьев, а бегущая река наполняла воздух музыкой, затронуло струнку глубоко в сердце Быстро-Бьющего. “Не такой уж он и другой”, — радостно вздохнул он, начиная понимать, как разведчика клана Яркой Воды настолько потянуло к детенышу двуногих, что неведомым образом установилась связь. Его собственный клан усомнился в правильности решения клана Яркой Воды, что двуногих следует изучать непосредственно, что тем из Народа, кто сможет, чтобы узнать всё, что возможно было узнать о пришельцах, следует устанавливать такие же связи, какую установил оставшийся калекой Лазающий-Быстро из клана Яркой Воды.

Слушая песни памяти клана Яркой Воды, Быстро-Бьющий ощущал глубокое возбуждение, обнаруживая, что в его собственном сердце бьются те же ужас и мрачная решимость, которые испытывал Лазающий-Быстро, в одиночку встав против клыкастой смерти, зная, что не сможет победить в битве за жизнь своего детеныша двуногих. В конце концов, клан Смеющейся Реки пришёл к согласию относительно того, что клан Яркой Воды был прав, решив искать общества двуногих и изучать их. В частности потому, что детеныш двуногих, несмотря на свои раны и переломы, бросилась на помощь упавшему разведчику Яркой Воды, чтобы защитить его от набросившейся клыкастой смерти. И защищала она своего друга ничуть не менее яростно, чем защищал бы Быстро-Бьющий любого из членов клана Смеющейся Реки.

Но двуногие не забредали глубоко в горы, где находилось центральное гнездовье клана Смеющейся Реки. Они даже никогда не проносились над ними на своих замечательных, носившихся по воздуху с поразительной скоростью летающих машинах, вроде той, на которой жестоко израненного Лазающего-Быстро увезли, чтобы вылечить, в гнездовье двуногих. Быстро-Бьющего печалило, что он вряд ли встретится с двуногим и вряд ли ему, в отличие от Лазающего-Быстро и других представителей Народа, представится шанс установить связь с двуногим теперь, когда Народ начал осторожно выходить из тени, в которой прятался на протяжении стольких смен сезонов.

Однако же вот он сидит, прижимаясь к ветви, так близко к двуногому, что Быстро-Бьющий, очарованный чудесной яркостью его мыслесвета и не имеющий представления, откуда же этот двуногий появился, или как он забрался так далеко от ближайшего гнездовья двуногих, мог и ощущать его бурлящий, изменчивый мыслесвет, и слышать смех в его голосе. Песни памяти клана Яркой Воды оказались верны и насчет разума двуногих. Этот восхитительный двуногий был мыслеслеп. Его мыслесвет представлял собой нагромождение эмоций, которые не образовывали каких-либо осознанных мыслей, в отличие от Народа. Однако в глубине этого мыслесвета он ощущал разум, который тянул и манил Быстро-Бьющего с силой, которой он даже не хотел сопротивляться. Он поймал себя на том, что ползёт по ветвям вниз по направлению к берегу реки, не желая ничего больше, чем взглянуть в светлые глаза своего двуногого, прикоснуться к его странному, безволосому лицу и узнать всё, что можно было узнать в чарующих глубинах яркого разума этого создания.

Быстро-Бьющий почти добрался до валуна, к которому возвращался двуногий, когда это случилось. Громадная рыба всё ещё билась и металась на конце нити, громоздкая и тяжёлая, а двуногий пересекал шумящую пенную стремнину между массивными округлыми валунами, тщательно выискивая в пенящейся воде место, куда можно поставить ногу. Рыба рванулась как раз в тот момент, когда в поисках надежной опоры двуногий поставил ногу между валунами. Толчок нарушил равновесие двуногого, тот издал короткий, резкий звук и начал падать вбок. Обжигающая вспышка изумления и боли, разнесшаяся вместе с его мыслесветом, обрушилась на Быстро-Бьющего там, где он остановился, замерев от внезапной тревоги на качающейся ветке.

Тут двуногий тяжело упал и нога его, всё ещё погруженная в бурлящую воду, вывернулась из-под него, остро отдавшись болью в щиколотке. Двуногий рухнул на полупогруженные в воду валуны спиной, плечами и головой. Обрушившаяся на Быстро-Бьющего боль на мгновение ослепила его. Громадная, всё ещё бившаяся, покрытая бронёй рыба плюхнулась на двуногого, впечатав его голову в твёрдый камень. Раскалённая добела, ослепительная боль отдалась в Быстро-Бьющем так сильно, что тот издал резкое мяуканье. Затем опустилась темнота, унеся прочь всё, кроме тончайшей струйки бывшего могучим и ярким мыслесвета.

Быстро-Бьющий сжался на месте в глубоком шоке. Громадная рыба, продолжая биться, упрыгала в сторону, оставшись в ловушке кружившейся чуть ниже по течению воды. Ещё какое-то мгновение Быстро-Бьющий в неподвижности цеплялся за ветку, а двуногий, наполовину погрузившись в яростно бегущую воду, неестественно раскинулся на валунах. От его головы потянулась темная струйка, окрашивавшая пенную воду в неприятный оттенок красного.

Затем Быстро-Бьющий вышел из неподвижности, метнувшись по нависающим над бурной рекой веткам, по покрытой грубой корой ветви, которая подобно мосту протянулась к островку. Привязанная к спине тяжелая рыба мешала ему, и он нетерпеливо рванул удерживавшие сетку узлы, освободив её и небрежно сбросив рыбу в воду. А затем метнулся вниз по концевым веткам, проходившим на расстоянии нескольких длин лапы от неподвижного тела двуногого. По спине Быстро-Бьющего потянуло морозом, когда он понял, что лицо упавшего двуногого было частично погружено в воду. Его нос и рот находились под пенящейся поверхностью воды. Ещё несколько секунд такого купания и двуногий захлебнётся!

Он повис вниз головой, удерживая себя задними лапами и хвостом, на ветке, проходившей прямо над головой двуногого, и вцепился во вьющийся у того на голове мех, потянув за него изо всех сил. Он смог вытащить безволосое лицо из воды и услышал неровное, поверхностное дыхание. Но удерживать так голову двуногого он мог не больше нескольких секунд. Мускулы его лап и спины уже протестовали против усилия, с которым он удерживал тяжелую голову. Сетка для переноски, всё ещё обернутая вокруг его талии, размоталась, хлестнула его по туловищу и повисла. Идея, полыхнувшая у него в мозгу, заставила его вцепиться средними лапами в уцелевшие узлы и полностью освободить сеть. Закинув сетку вниз, он подцепил ею лицо двуногого, а затем напрягся и потянул её вверх, чтобы накинуть петлю на сук, с которого сам же и свисал.

Веревка скользнула по грубой коре ветки до развилки и там зацепилась. Лицо двуногого повисло в сети прямо над водой, которая омывала его странной формы нос, но теперь двуногий мог дышать, и был настолько в безопасности, насколько мог обеспечить Быстро-Бьющий, пока тот был без сознания. В мозгу двуногого билась боль, несмотря на то, что мозг этот находился в беспамятстве. Быстро-Бьющий тихо захныкал, будучи не в состоянии облегчить эту боль и ощущая сильную, как никогда прежде в жизни необходимость сделать именно это. Двигаясь осторожно, всё ещё свисая вниз головой с ветки, Быстро-Бьющий раздвинул шелковистый, цвета пламени, мех у двуногого на голове, чтобы осмотреть всё ещё кровоточащую рану на затылке. Вокруг неё уже начала распространяться опухоль, и тело там было горячее, чем в других местах. Другая рана пересекала верхнюю часть лица двуногого, у него над глазами, там, где на его голову обрушилась рыба. Повреждение здесь было даже хуже и казалось, что с костями что-то неправильно, как будто удар огромной, закованной в панцирь рыбы их сломал. Медленно стекавшая из ран по валуну кровь тревожила Быстро-Бьющего.

Он прикрыл глаза, вспоминая песни памяти, спетые певицами его клана о детёныше двуногих, которая остановила ужасное кровотечение Лазающего-Быстро там, где когти клыкастой смерти безжалостно разорвали тело разведчика. Она накинула жгут выше раны и затянула его. Но у двуногого Быстро-Бьющего раны были не на передней конечности, которую можно было бы перетянуть жгутом, кровоточили раны на голове. Но всё-таки, если он чем-нибудь туго обвяжет раны, это может остановить кровь. Покрытие тела двуногого, безусловно, предоставит достаточно материала.

Быстро-Бьющий переместился вдоль ветви на задних лапах, осторожно меняя позу нашарил свой кремнёвый нож, а затем потянул на себя кусок покрывавшей неподвижную руку двуногого ткани. Осторожно кромсая её, Быстро-Бьющий отделил от покрытия длинные полосы. Затем приступил к кропотливой работе, делать которую приходилось прямо через сетку, которой он подцепил лицо двуногого. Работать было неудобно, но после недолгой борьбы Быстро-Бьющему удалось затянуть полосами обе раны. Кровь, темно-красная и пугающая, сочилась сквозь них, но её поток замедлился и стал понемногу затухать. Двуногий оставался без сознания, но всё ещё был жив.

Быстро-Бьющий, встревожено урча, погладил гладкую кожу щеки двуногого. Это прикосновение к двуногому потрясло Быстро-Бьющего ощущением странного удовольствия. Мех на голове двуногого был длиннее и шелковистее чем у него, но и лицо, такое гладкое и мягкое, не было, как он теперь понял, полностью лишено волос. Пучки меха росли над его закрытыми глазами, образуя дуги. Его скулы и щеки ворсились остатками волос, как будто двуногий скоблил лицо чем-то настолько шершавым, что оно стерло волосы до самой кожи. Остатки щетины кололи лапы Быстро-Бьющего через ячеи сети, покрытая золотистыми пятнышками кожа была снежно-белой.

Быстро-Бьющий принюхался к ветру, но не смог уловить оттенка какой-либо опасности, во всяком случае ни вони клыкастой смерти, ни мускусного запаха снежного охотника. Клыкастые смерти хоть и не были шибко умны, но знали, что не стоит так углубляться на территорию клана. А снежные охотники предпочитали держаться крутых склонов и скалистых горных пиков. Риск был невелик. Быстро-Бьющий отпустил захват задних лап и хвоста и мягко приземлился на валун рядом со своим поверженным двуногим. От беспокойства он тихо заурчал, не в силах сделать большего. Двуногому, слишком большому и слишком тяжелому, чтобы его можно было вытащить из ледяной воды, придётся оставаться там, где он есть, пока он не придёт в сознание.

Обеспокоено урча, Быстро-Бьющий гладил яркие, мокрые волосы двуногого и ждал.

* * *

Сознание возвращалось неохотно, рваными кусками. На протяжении неопределенного времени внимание Скотта безраздельно поглощала ужасная боль в голове, но постепенно начали появляться и другие ощущения. Частично он был погружён в струящуюся холодную воду, отчего местами закоченел и весь дрожал. Глубоко лежащие вдоль спины очаги боли говорили о повреждениях мускулов и мягких тканей. Щиколотка ныла в высоком болотном сапоге. Жесткие камни давили на плечо, рёбра и бедро. Непонятный шум в ушах постепенно превращался в узнаваемый звук бегущей воды. Воспоминания, отрывистые и нечеткие, начали вставать на место. Он брёл по каменистому руслу и оступился. Должно быть, он лежит в воде и под ним камни.

Это имело смысл.

Но что-то лежало у него на лице, врезаясь в кожу подобно верёвочной сети, и это смысла не имело. Он вяло пошевелился, сглотнул подступившую к горлу желчь и сдержал стон. На долгие секунды единственным шумом, который он мог слышать, был шум крови в ушах, а голова, казалось, собиралась отделиться от плеч и покатиться вниз по течению подобно детской игрушечной лодочке. К моменту, когда голова решила всё-таки остаться на плечах, Скотт знал, что у него серьезные проблемы. В конце концов, он был доктором медицины и знал признаки и симптомы шока и сотрясения мозга не хуже любого другого медика на Сфинксе.

Тот факт, что он лежит, не в состоянии пошевелиться, распростершись в ледяной горной реке и испытывает все классические симптомы шока и черепно-мозговой травмы в сотнях километров от ближайшей больницы и в нескольких десятках метров от собственного аэрокара, обдал Скотта МакДаллана холодом страха, подобного которому он не испытывал ни разу в жизни. Болезненная судорога в шее подвигла его на осторожную попытку изменить положение головы. Он закусил губу и начал понемногу смещать голову, сдерживая крик боли. И тут он понял, что ощущение сети на лице не было иллюзией.

Скотт медленно приоткрыл глаза, вздрогнув от боли в голове, которую вызвал яркий свет, и обнаружил нечто, что заставило его мысли замереть. Лицо его опутывала какая-то сеть ручной вязки, которая удерживала голову так, что нос оказался всего в нескольких миллиметрах над водой. Каким образом могло получиться, что он лежит лицом вниз головой в сети? Движение руки заставило Скотта судорожно сглотнуть, но рука повиновалась, хотя сведенные мускулы плеч и шеи буквально взвыли в протесте. Он осторожно ощупал голову и нелепо изумился, когда его пальцы наткнулись на грубые узлы и то, что на ощупь показалось полосами ткани, обматывающими его раскалывающийся от боли череп. Сеть была натянута, будучи зацепленной, как он обнаружил, за нависающую над водой ветвь дерева. Когда он опустил руку, та была испачкана в крови.

Поначалу низкий урчащий звук даже не фиксировался сознанием. Скотт лежал, пытаясь понять, когда и как он умудрился затянуть повязку вокруг головы, находясь без сознания после удара. Однако тут он обнаружил, что его страх быстро отступает. Именно тогда он заметил присутствие почти неслышимого звука, который пробивался сквозь головную боль и каким-то образом успокаивал его.

Громадным усилием он раскрыл глаза и сумел взглянуть вверх... и уперся прямо в обеспокоенные травянисто-зелёные глаза.

Скотт с судорожным воплем подскочил в воде, а затем беспомощно распростерся на валуне, застигнутый рвотой и заполнившей его мозг болью. Он чувствовал, как крошечные, ласковые руки прикасаются к его голове, щекам, лбу, и безотчётно понимал, что склонившееся над ним существо — кем бы оно ни было — не только не намерено причинить ему вреда, но и пытается помочь. Скотт не знал, как он это понял; он просто знал это с той же степенью уверенности, как и то, что умрёт, если не выберется из ледяной воды, не спустится с горы и не попадет в ближайшую больницу. При всех чудесах человеческой медицины, побеждавшей болезни и разрабатывавшей клонирование, а также прочие генинженерные технологии и даже некоторые кибернетические усовершенствования, простые и нелепые инциденты по прежнему приводили к чудовищному количеству смертей, особенно на недавно колонизированных планетах вроде Сфинкса. Долгие мгновения Скотт лежал, содрогаясь, на валуне, борясь с тошнотой и сознавая, что вполне может оказаться очередной строчкой в официальном списке погибших в результате несчастного случая на Сфинксе.

Через какое-то время, собравшись с силами, он осторожно ощупал сеть, всё ещё опутывавшую его лицо, и почувствовал не менее аккуратные движения других рук, действовавших возле его затылка и выше. Тут сеть ослабла, и он освободился. Скотт медленно открыл глаза и обнаружил длинный, гибкий силуэт, покрытый крапчатым кремово-серым мехом, деловито обматывавший сеть вокруг талии изящными движениями четырех передних лап.

Древесный кот!..

Когда в его ноющей голове осел шок этого открытия, до Скотта МакДаллана дошло, что если бы древесный кот не накинул эту сеть ему на лицо и не зацепил её за ту ветвь, он утонул бы задолго до того, как пришел в сознание. В горле пересохло от осознания того, что это маленькое животное преднамеренно, действуя вполне разумно, спасло ему жизнь. Древесный кот склонился над ним, тихо урча, и прижался мордочкой к лицу Скотта, потершись о его щеку мягким мехом в жесте, который очевидным образом должен был успокоить и ободрить. Изумление пробилось сквозь поглотившие Скотта боль и страх. И понемногу до него стало доходить, что следует начать думать, как выжить в таком затруднительном положении. А для этого он должен выбраться из ледяной воды.

Скотт по сантиметру неловко подтянулся выше на валун, пытаясь вытащить большую часть себя из ледяной хватки реки, а затем, сжав зубы, более тщательно исследовал свои раны, обнаружив пропитавшуюся кровью повязку, которая, очевидно, была затянута древесным котом вокруг ран на его голове. Ощупывая затылок, Скотт застонал. Но как только он коснулся лба, в голове, казалось, взорвалась бомба. Нахлынула леденящая паника вместе с приступом рвоты, которую он беспомощно изверг в реку, борясь с болью в голове, которая, как он знал, очень быстро убьёт его, если он не получит помощи и не получит её быстро.

Даже если череп не был пробит, что было вполне возможно, при наличии трещины, одно только сотрясение мозга было достаточно тяжелым, чтобы, возможно, не позволить ему даже встать, а уж тем более добрести до отдаленной излучины реки, где он оставил свой аэрокар. Скотт попытался набрать код центра спасателей Твин Форкс на наручном коммуникаторе, но ничего не произошло. Коммуникатор был поврежден, разбит в результате падения на камни. У него был запасной коммуникатор в рюкзаке, но тот находился под ближайшим раскидистым стволом частокольного дерева, отделенный от Скотта стремительным речным потоком, усеянным валунами, и покатым берегом реки. Если он, раненный, не сможет выбраться из реки и преодолеть путь до этого рюкзака, то даже не сможет позвать на помощь.

На него нахлынул беспросветный ужас, поднимавшийся из бездны потоком куда более холодным, чем река, в которой он неуклюже развалился. И прямо сквозь этот ужас, внезапно, к Скотту пробилась и окутала его неожиданная теплота. Она оттянула его от края той ужасающей мрачной бездны, вернула от паники к реальности залитой солнечным светом реки и прикосновений крошечных чужых рук к его щекам. Он судорожно вдохнул и сумел открыть глаза, которые резало сверкание солнечного света. Древесный кот жался к нему, обеспокоено урча. Мгновением спустя, он просто прижался к нему, прижал своё теплое тело как смог ближе к сердцу Скотта. Три пары лап решительно вцепились в его рубашку, как будто говоря: “Я не позволю тебе уйти”. Теплота и любовь, обрушившиеся на него, вырвали у Скотта отрывистый звук. Его страх и паника отступали, а по лицу катились слёзы.

С учетом сотрясения мозга, шока, кровопотери, которые надо было преодолеть, и немаленького куска пересечённой местности, которую надо было пересечь, чтобы хотя бы дотянуться до устройства связи, его шансы погибнуть были неимоверно высоки... но он был не совсем один.

* * *

Быстро-Бьющий прижался к своему двуногому, насколько мог плотно, и погрузился в глубину транса связи. Мыслесвет двуногого был достаточно похож на мыслесвет Народа, чтобы позволить, в каком-то смысле, установить связь, хотя двуногий, со всей очевидностью, не мог её завершить. Но кот был способен оттянуть резкий, пронизывающий ужас, который перекатывался в сознании двуногого, и осознавал в нём некую неправильность, которая отличалась от ощущения мыслесвета двуногого перед злополучным падением того на камни. Быстро-Бьющий видел однажды детёныша, который получил повреждение головы в результате плохо рассчитанного прыжка с ветки на ветку. Падение не было роковым, но сокрушительный удар головой о землю оставил мыслесвет детёныша повреждённым навсегда. Он, после того ужасного падения, оказался совершенно не в состоянии формировать разборчивые мысли. Меньше чем полсезона спустя детеныш незаметно для прочих покончил с собой.

Ужас двуногого и испорченное ощущение от его мыслесвета заставили Быстро-Бьющего со страхом вспомнить ту трагедию. Он изливал через связь любовь и ободрение, полный решимости защитить это прекрасное, огненноголовое создание, чтобы оно благополучно вернулось к своим. А он останется с двуногим, будет урчать... ему, понял кот, погружаясь глубже в транс... удержит его от отчаяния, которое испытывал мыслеслепой детёныш, насколько это в силах Быстро-Бьющего. В конце концов, двуногим привычно быть мыслеслепыми; возможно постоянной поддержки Быстро-Бьющего будет достаточно, чтобы помочь, что бы там на самом деле не случилось с его головой?

Исполненный решимости добиться успеха, Быстро-Бьющий успокоил безумный хаос в мыслесвете своего двуногого, рассеял его страх, утешал его, урчал и, как только мог, оттягивал телесную и душевную боль. Колотящееся сердце двуногого постепенно перешло к менее безумному, только слегка нерегулярному ритму, его дыхание успокоилось, а закаменевшие мускулы расслабились и снова стали подвижными. Его двуногий всё ещё был напуган, но застилающий глаза ужас ушёл.

Быстро-Бьющий потёрся головой о влажную щёку двуногого и тихо мурлыкнул, а затем поднял голову и прикоснулся к лицу двуногого передней лапой. “Ты должен выбираться из этой холодной воды”, — решительно подумал он.

Бесполезно, естественно. Двуногий был мыслеслеп и не мог понять. Но когда Быстро-Бьющий нетерпеливо указал в сторону берега, его двуногий издал несколько странных звуков изо рта, что было языком двуногих, и слегка пошевелился. В эмоциональной ауре двуногого теперь ощущались робкая, возродившаяся надежда и решимость попробовать. Детёныш Народа, настолько израненный, ни за что бы не сумел сделать всё то, что должен был сделать двуногий, если собирается выжить. Быстро-Бьющий принюхался к ветру и тщательно прислушался к признакам поджидающей на берегу опасности, а затем поощрительно мяукнул. Даже позови он на помощь весь клан Смеющейся Реки, Быстро-Бьющий не мог надеяться дотащить своего нового друга до безопасного места. Его двуногому придётся спасать себя самому... с той ничтожной помощью Быстро-Бьющего, которую тот сможет предоставить.

Он боялся, что этого будет недостаточно.

* * *

Древесный кот торжественно уставился в глаза Скотту, по-прежнему указывая в сторону берега, и издал тихий звук.

— Мяу?

Скотт потянулся к нему, мокрой, дрожащей, измазанной в крови рукой. Поколебавшись, он окунул пальцы в ледяную воду, чтобы смыть кровь. Древесный кот сидел совершенно неподвижно, позволяя Скотту прикоснуться к себе неуверенными пальцами, с которых капала вода. “Мягкий, как пух одуванчика...” Когда Скотт погладил его сырой мех, древесный кот закрыл травянисто-зелёные глаза, а затем выгнул свою длинную спину и издал звук, очень похожий на мурлыкание. Несмотря на застилающую глаза боль, на страх, на коченеющие в воде свисающие с валуна ноги, Скотт МакДаллан зачарованно улыбнулся.

Древесный кот сел, взглянул ему в глаза, а затем склонил голову в сторону и поднял лапу, вне всякого сомнения, снова указывая в сторону берега. “Угу, хорошая идея, — как в тумане согласился Скотт. — Надо выбираться из этой ледяной воды”. Однако встать нечего было и пытаться. Скотт скорчился в полуэмбриональной позиции на боку, а затем осторожно попытался перевернуться на четвереньки. Голова у него закружилась, к горлу подступил комок; но он оказался на четвереньках сумев сдержать рвоту. Скотт стоял на коленях на валуне, ногами в струящейся воде, опустив голову, дрожа и стараясь преодолеть тошноту. На его обнаженную руку плеснула вода и он, словно сквозь туман, догадался, что полосы ткани обматывавшие его голову были оторваны от рукава. Точнее отрезаны, судя по ровным, прямым линиям разреза. “Умный кот, замечательный кот...”

Он пополз к отдалённому берегу.

Стройное шестилапое создание перепрыгивало с камня на камень, пританцовывая непосредственно перед ним по мере движения. Пока Скотт перетаскивал себя с одного валуна на другой, временами припадая к нагретому солнцем камню, чтобы отдышаться и передохнуть, оно настойчиво подбадривало его мяуканьем. И каждый раз, когда Скотт останавливался, вытянув себя наполовину из бегущей холодной воды, чтобы только перевести дыхание и сглотнуть подступавший к горлу комок ужасной тошноты, он поднимал глаза и видел прямо перед собой древесного кота, сидящего на следующем валуне, ждущего с тревогой и озабоченностью.

Если он останавливался слишком надолго, древесный кот начинал настойчиво мяукать низким, страдающим тоном. Если же это не помогало, он перепрыгивал обратно на валун, к которому припал Скотт, и касался его лица, подгоняя его продолжить движение. Затем, по истечении неизвестного периода времени, Скотт растянулся поперёк валуна с острыми краями с чувством, что не сможет двигаться дальше, настолько он был измождён, и древесный кот пришёл в неистовство.

— Мяу! Мяу-мяу-мяу!

Он не был уверен, как долго повторялся этот звук, но резкий вопль наконец-то пробился сквозь ледяной туман, окутывавший его мозг. Скотт медленно поднял взгляд, содрогаясь от холода текущей вокруг ледяной реки, и уставился в странные глаза цвета летней травы. Взгляд древесного кота вонзился в него, явственно требуя очнуться от фатального ступора. Кот обхватил его лицо обеими лапами, тонкими и гибкими пальцами с втянутыми когтями. Это необычайно непреклонное действие произвело эффект встряски, как от пощёчины. Скотт ощутил, что подымающаяся волна безнадёжности отчасти отступила.

Он почти мог ощутить, самым краешком сознания, испуг древесного кота. При других обстоятельствах Скотт мог бы убедить себя, что это галлюцинация в результате удара головой. Но лежа здесь и ощущая нарастающую тревогу спутника, прикасающегося к его лицу одной лапой, а другой нетерпеливо указывающего в сторону берега, Скотт обнаружил, что без тени сомнения верит в то, что этот древесный кот искренне боится за его жизнь в ледяной реке.

Этот страх заставил Скотта двигаться дальше. “Ты не дал мне утонуть, я не могу теперь тебя подвести...” Он соскользнул с валуна и плюхнулся лицом вперёд снова в воду, полуползя, полуплывя к следующему, ощущая, как его сносит бурным течением и борясь, чтобы удержать свою пострадавшую голову над поверхностью воды. Скотт знал, что будь он один, то просто остался бы лежать и умер.

По ощущениям, он так продвигался многие часы, обещая себе, что на ближайшем валуне растянется в изнеможении. Но тут Скотт понял, что река стала настолько мелкой, что погруженными в воду оставались только его колени и кисти рук. С бесконечной медлительностью ползущего ледника он поднял голову, закусив губу, чтобы сдержать рвоту. По глазам резанул свет, отражавшийся от блестящих камней и глины, склоном поднимавшихся перед ним, сухих и нагретых солнцем.

Он добрался до берега.

У него вырвался неподдающийся переводу звук; но он уже цеплялся и карабкался по камням, впиваясь пальцами в мягкую глину, подтягиваясь и затаскивая себя наверх, прочь от смертоносной хватки реки. Камень под его животом был восхитительно горяч, прогоняя отчасти ледяной озноб. Затем земля под ним стала ровнее и Скотт, неистово содрогаясь, перевалился через край согретого солнцем уступа. Измождение накрывало его сознание, затягивая в забытье, и последним осознанным ощущением Скотта было прикосновение к его щекам крошечных трехпалых рук.

* * *

Когда двуногий наконец-то добрался до каменистого берега и втащил, содрогаясь от слабости, себя на его склон, Быстро-Бьющий одобрительно заурчал и прикоснулся к мокрому лицу двуногого, стараясь побудить его двигаться дальше, в безопасность под деревья. Но борьба с ледяной водой и кошмарными ранениями не прошла даром; его двуногий рухнул в полнейшем изнеможении и потерял сознание, явно вымотавшись до потери способности двигаться дальше. Его чудесная гладкая кожа, испещрённая замечательными золотыми пятнышками, на ощупь была холодна. Двуногому нужен был костёр, чтобы согреться.

Быстро-Бьющий метнулся к деревьям в поисках сухостоя, используя передние лапы, а также кремневые нож и топорик, подвешенные к его поясному ремню, чтобы ломать и срезать ветки, которые он затем кидал на землю, пока не набралась приличная куча. Недостаточно большая, чтобы согреть создание размером с двуногого, но для начала неплохо. Хлеща от возбуждения хвостом, Быстро-Бьющий снова спрыгнул на землю и принялся складывать самый большой из когда-либо разожжённых им костров. Он наскрёб ножом коры и сухих стружек для растопки, а затем принялся высекать на них искры кресалом.

Быстро-Бьющий осторожно раздул тлеющие искорки и начал подкладывать в огонь тонкие веточки... и почувствовал на себе пристальный, жгуче пытливый взгляд своего двуногого. Он поднял взгляд и обнаружил, что на него смотрят широко распахнутые светло-голубые глаза, а удивление в мыслесвете двуногого перетекает в наслаждение огнём, который, потрескивая, лизал крупные ветки. Измождённый двуногий издал ещё несколько звуков, значение которых Быстро-Бьющий был твердо настроен выучить как можно скорее, поскольку двуногий никак не сможет научиться разговаривать так, как говорит Народ. А затем двуногий слегка приоткрыл рот забавным движением, приподняв уголки странных по форме губ. Его мыслесвет подсказал Быстро-Бьющему, что необычная гримаса является выражением радости.

Он радостно мяукнул и подбросил дров в костёр.

Его двуногий вытянулся, оглянулся вокруг, и подтянулся лежа на боку. Рука его ухватила сук слишком большой, чтобы Быстро-Бьющий смог его утащить, и подтянула его ближе к костру. Быстро-Бьющий сел на задние лапы, вновь изумляясь силе двуногого. Он-то собирался разрубить этот сук топориком на более приемлемые для переноски куски, но двуногий, несмотря на раны, с лёгкостью подтащил его целиком. Двуногий пошарил по обхватывавшей бедра части своих одеяний и достал нечто. Какой-то инструмент, судя по его виду, хотя Быстро-Бьющий не мог даже представить, каково его предназначение.

Вибрирующее жужжание напугало его. Нечто появилось из руки двуногого как продолжение сжимаемого им инструмента странной формы. Что бы это ни было, оно прошло сквозь крепкий сук как сквозь пустое место. В течение нескольких секунд сук толщиной почти с туловище Быстро-Бьющего и втрое его длиннее превратился в растопку. Усы Быстро-Бьющего подергивались и трепетали от возбуждения. Ему хотелось осмотреть изумительный инструмент, но он боялся, что без знания как правильно с ним обращаться может сам причинить себе серьёзное ранение. Его собственный кремневый нож рядом с этим казался нелепым и смешным. Народ обязан научиться большему у двуногих!

Когда раскромсанный на части сук ярко разгорелся, двуногий сделал что-то, что остановило жужжание, и убрал чудесный нож-инструмент в какой-то держатель на бедре. Огонь заманчиво потрескивал и двуногий подвинулся поближе к его жару, так чтобы только не подпалить свой вьющийся рыжий мех на голове, закрыл глаза и несколько долгих минут неподвижно лежал. Быстро-Бьющий подбросил в огонь ещё несколько кусков большого сука, ощутил собственными лапами идеально гладкие, ровные края и задумался над тем, на какие ещё чудеса способны двуногие. Понемногу в тепле костра мокрые кожа и волосы двуногого начали подсыхать. Покрывающие его одежды оставались мокрыми, но вода с них теперь уже не капала, а на передней части того, что покрывало туловище, начали даже появляться сухие участки.

Когда, в конце концов, дрова закончились, и костёр начал угасать, двуногий пошевелился, снова открыв глаза. Пальцы, наделённые такой огромной силой, коснулись меха Быстро-Бьющего, дрожа от слабости как у новорождённого котёнка. Вода покатилась каплями из ярко-голубых глаз вниз по усеянным золотом щекам. Дыхание двуногого по мере нарастания эмоционального страдания укоротилось, превратилось в короткие, отрывистые всхлипы. Волна страха и одиночества в сознании двуногого была непереносима.

Быстро-Бьющий снова прижался поближе, обернул хвост вокруг руки двуногого, терся головой о его щёку, сосредотачивая всю доступную энергию на том, чтобы унять глубокий поток страха и отчаяния, который кот столь мощно ощущал в повреждённом сознании двуногого. Похоже, это помогло. Дыхание углубилось, и из глаз перестала течь вода. Было издано несколько негромких звуков изо рта, колыхнувших дыханием мех Быстро-Бьющего, а затем его двуногий попытался сесть. Быстро-Бьющий заурчал и мягко уперся двуногому в плечо, помогая насколько мог. Секунду двуногий сидел, тяжело дыша, после чего снова прикоснулся к меху Быстро-Бьющего и ласково провел рукой ему по спине. Кот выгнул спину и заурчал в экстазе, наслаждаясь лаской, так не похожей ни на что испытанное ранее.

Его двуногий издал низкие звуки и указал в сторону деревьев вниз по течению реки. В значении жеста ошибиться было невозможно. Его двуногий, по неизвестной, но важной причине хотел отправиться вниз вдоль берега реки. Безотлагательность этого, как её ощущал в мыслесвете двуногого Быстро-Бьющий, горела ярким пламенем, игнорировать которое было невозможно. В том направлении было нечто отчаянно необходимое его двуногому. А еще он вглядывался в кусты, явно разыскивая что-то находившееся гораздо ближе. Быстро-Бьющий, став похожим, — если бы он мог знать — на нечто вроде земного хорька с лишней парой лап и головой скорее кошачьей, чем куньей, сел на задние лапы, пристально всмотрелся в тень под деревьями и обнаружил то, что, должно быть, разыскивал двуногий. У подножия дерева лежал выглядевший тяжёлым мешок, сделанный из какой-то не-кожи. Рядом с ним был прислонён к дереву длинный, трубообразный, не-деревянный прут, толще того, который двуногий использовал для рыбалки.

Быстро-Бьющий ни разу не видел изрыгающих гром инструментов. Но Мурлыкающая-Песни пела самые старые из песен памяти, пришедшие от кланов Танцующей Синей Горы и Быстро Бегущего Пламени, которые ясно показали, как подобные инструменты были использованы впервые замеченными в их мире двуногими, чтобы убить бросившуюся на них клыкастую смерть. Очевидно, двуногий искал именно это. Быстро-Бьющий возбуждённо мяукнул и указал в сторону чуждых ему инструментов. Губы двуногого снова изогнулись, и по нему прокатилась волна радости, вызвав в ответ вскипевшее в Быстро-Бьющем довольство. Его двуногий пополз к инструментам, двигаясь с болезненной неровностью, и, наконец, добрался до дерева, под которым оставил свои инструменты. Не обращая внимания на длинную трубу, он, вместо того, порылся в не-кожаном мешке и достал ещё один инструмент странной формы, постичь предназначение которого Быстро-Бьющий был не в силах.

Его двуногий издал в сторону нового инструмента звуки изо рта и затих. Инструмент странно потрещал... и из него донеслись голоса двуногих! Быстро-Бьющий в изумлении издал отрывистый звук и подкрался поближе, впившись в прибор взглядом. Тот снова заговорил, голосом, который со всей очевидностью принадлежал двуногому, хотя Быстро-Бьющий и знал, что двуногий никак не может поместиться в такой крошечной коробочке, да и не ощущал присутствия двуногих где-либо поблизости ни по мыслесвету, ни по запаху.

Его же двуногий снова продемонстрировал коту гримасу радости, и произвел ещё несколько звуков в инструмент. Но радостная аура его двуногого протянула недолго. Быстро-Бьющий ощутил поднимающееся в нем беспокойство, когда инструмент снова заговорил и двуногий начал прислушиваться к нему с растущим возбуждением. Затем он уставился вверх, очевидно пытаясь рассмотреть что-то сквозь кроны деревьев. Двуногий сидел, прислонившись к стволу дерева, и слушал бесплотный голос из инструмента, а Быстро-Бьющий чувствовал в нем крушение надежды и беспомощность. Что хотел увидеть в небе его двуногий? В поисках отгадки Быстро-Бьющий потянул носом. Не пахло ничем необычным, хотя ветер был пропитан запахом приближающегося дождя...

Дождя?

— Мяу!

Быстро-Бьющий взлетел по стволу, проскочил сквозь сплетение ветвей и вцепился в тонкие веточки на самой верхушке кроны. Ветер взъерошил его мех, когда он уставился на отдаленные горные вершины. Над ними собирались тёмные грозовые облака, тяжелые от готовых обрушиться ливня и молний. Подобные грозы весенней порой были настолько обычным делом, что Быстро-Бьющий не придавал значения признакам приближающейся непогоды. Центральное гнездовье его клана было неподалёку, в конце-то концов, и он с лёгкостью мог опередить любой шторм, добравшись до дожидающегося его уютного плетёного укрытия.

Но его раненый двуногий едва мог сидеть без посторонней помощи.

Надвигающийся шторм обрушится на них с необузданной силой. А его двуногий не может добраться никуда, где мог бы укрыться от ветра, дождя и — если он правильно понял запах принесённый ветром — вдобавок града. Быстро-Бьющий не представлял, как двуногий мог узнать о приближении шторма, но он явно знал, или, по крайней мере, об этом знал голос двуногого из инструмента, поскольку именно после его звуков двуногий Быстро-Бьющего попытался разглядеть небо и его мыслесвет резко окрасился беспокойством. И не зря, уныло заключил Быстро-Бьющий, наблюдая за переваливающимися через вершины гор облаками. Не представляя, где могут найтись ближайшие двуногие, Быстро-Бьющий не мог даже предположить, как скоро сородичи двуногого смогут его спасти. Вряд ли достаточно скоро, даже если прибудут на одной из летающих штуковин, вроде той, что увезла раненого Лазающего-Быстро и его детёныша...

Летающие штуковины!

Конечно же! Двуногий Быстро-Бьющего должен был воспользоваться такой, чтобы забраться так далеко от ближайшего гнездовья двуногих. А значит, должен был оставить её где-то неподалёку. Если его двуногий сможет добраться до неё до того, как разразится гроза, она предоставит укрытие от скатывающегося со склона горы ветра с градом. Быстро-Бьющий обшарил взглядом полог листвы со своей выгодной позиции на верхушке дерева, гадая, где двуногий мог оставить свою машину. Он знал, как выглядят летающие машины двуногих по песням клана Яркой Воды и тех кланов, которые жили ближе к двуногим. А ещё его двуногий показывал вниз по течению реки, желая отправиться в том направлении.

Ветер посвистывал в верхушках деревьев, раскачивая его насест с вызывающим головокружение размахом, когда Быстро-Бьющий, наконец, заметил прогалину у поворота русла реки. Паводок, вызванный таянием снега, ранней весной пронёсся по реке, обрушившись на этот поворот и унося потоком воды деревья целиком. Он видел раньше, в прошлые вёсны, как такое случается, и здесь, и возле других извивов реки, там, где она пробивала свой путь вниз по склону горы. Там была плоская, лишённая деревьев полоска земли, более чем достаточная, чтобы на ней поместилась летающая машина двуногих. А когда ветер удачно наклонил деревья, Быстро-Бьющий разглядел чуждый, яркий отблеск, жёлтый как солнце, блестящий и необычный, и достаточно большой, чтобы оказаться изогнутой частью летающей машины двуногих. Испытывая торжество, наверное неоправданное в сложившемся положении, Быстро-Бьющий осторожно спустился к более надёжной опоре нижележащих ветвей, где разыгравшийся ветер ещё не вполне достиг столь лютой силы, и помчался к земле, к своему раненому другу.

* * *

— ... никак не сможем вовремя добраться туда на аэрокаре, Скотт, — голосом Джиффорда Бида донеслись из запасного коммуникатора плохие новости. — Приближается шторм второй категории. Даже если мы взлетим прямо сейчас, шторм оттеснит нас назад в город не позднее, чем через полчаса. У тебя он будет примерно через десять минут. Ты можешь добраться до своего аэрокара?

— Да, конечно, — солгал Скотт, зная, что никак не сможет доползти до аэрокара за десять минут по такой пересечённой местности. У него более чем вдвое больше времени ушло только на то, чтобы проползти несколько метров выбираясь из реки. Первый же взгляд на часы запасного коммуникатора показал, что с того момента, как он выудил ту здоровенную рыбу, прошло больше тридцати минут, так что он провёл без сознания примерно десять минут лёжа лицом в сетке своего маленького друга. Если бы он не упал туловищем и плечами на валун, так что большая часть его тела не была погружена в ледяную воду, то погиб бы от переохлаждения, прежде чем смог бы выползти на относительно безопасный берег. А теперь у него было только десять минут на то, чтобы протащить своё избитое тело несколько десятков метров по заросшему лесом и усеянному камнями берегу реки до аэрокара, прежде чем здесь разразится сфинксианский шторм второй категории.

Древесный кот выслушал их с Джиффордом Бидом беседу, а затем издал необычно резкое “Мяу!”, молниеносно взлетел прямо по стволу дерева, и исчез в ветвях кремово-серым пятном, несущимся стрелой к верхушке дерева. Наблюдая за удаляющимся котом, Скотт испытал приступ чувства, что его бросили. Он привалился к покрытому грубой корой стволу частокольного дерева, закусил губу, и начал думать, что, чёрт побери, делать дальше. Ему нужно было соорудить что-то вроде костыля, потому что преодолеть дистанцию до аэрокара требовалось быстрее, чем ползком, а также перетянуть пульсирующую болью лодыжку, чтобы закрепить вывихнутый сустав в мягком сапоге. А если он здесь задержится, то, завывая как баньши, налетит шторм и тогда только Господь сможет сказать, переживёт ли он ветер, дождь и град.

— Говори со мной, Джифф, — сдавленным голосом сказал Скотт. — Я здесь совсем один.

— Ладно. Держись, Скотт. Просто доберись до аэрокара, и всё будет хорошо. Как у тебя с остальными частями тела?

Скотт рассказал про вывихнутую лодыжку и необходимость в шине и костыле.

— О’кей, Скотт, давай делать всё последовательно. Вибронож у тебя с собой, так ведь?

— Да, со мной. Я... — Он поколебался, глядя на угасающий костёр. — Я воспользовался им, чтобы рассечь на части здоровый сук, который был отрублен древесным котом от частокольного дерева, под которым я сижу.

Запасной коммуникатор замолчал, потрескивая, на долгие секунды.

— Что ты сказал, Скотт? Древесный кот? — В голосе Джиффа слышалась неуверенность, даже несмотря на помехи, вызванные штормом в сигнале коммуникатора пробивавшемся к используемому им спутнику. Так уж сложились обстоятельства, что прошло всего пара стандартных месяцев с момента, когда Стефани Харрингтон первой была принята древесным котом, и каждый контакт человека с коренными разумными обитателями Сфинкса вызывал во вновь пришедших на планету разумных всплески изумления, возбуждения и неуверенности.

— Древесный кот, — медленно повторил Скотт. — Здесь со мной древесный кот. Точнее, был здесь. Он только что вскарабкался по частокольному дереву, у которого я сижу, и исчез. Кот был со мной в реке, когда я очнулся. — Скотт обнаружил, что слова эти даются ему на удивление трудно, поскольку последствия этого, глубина заботы проявленной представителем одной разумной расы в отношении представителя другой, повлияли на него настолько сильно, что перехватывало дыхание. — Он накинул мне сетку на голову, и вытащил лицо из воды, зацепив чертову сеть на ветви дерева. Спас меня от опасности утонуть, пока я был без сознания. А когда я выполз из реки, он каким-то каменным инструментом нарубил сухих веток частокольного дерева, под которым я сижу, а затем разжёг костёр. Я видел, как он высекал искры при помощи кремня.

— Боже правый! — В бесплотном голосе Джиффорда Бида отразилось то же самое ничем не прикрытое потрясение, что ощущал и Скотт, лично видевший невероятные деяния, совершенные его маленьким древесным другом в его отношении. — Ты сказал, что древесный кот был с тобой с тех пор, как ты пришёл в себя?

— Ага.

— И его там не было, прежде чем ты упал и ударился головой?

— Нет. По крайней мере, его не было там, где я мог бы его увидеть, поскольку я весь день высматривал признаки присутствия древесных котов. Очнувшись, я обнаружил себя лежащим, распростёршись, на валуне лицом в сети. Ещё он отрезал часть моего рукава, чтобы затянуть повязку вокруг ран на голове. Вероятно, тем самым, спася меня от смерти от кровопотери.

Шорох над головой привлёк внимание Скотта. Он крепче сжал запасной коммуникатор и потянулся за ружьём. И тут нахлынули надежда и радость столь интенсивные, что это изумило его, а знакомая кремово-серая тень метнулась вниз между ветвей. Древесный кот слетел со ствола частокольного дерева и легко спрыгнул рядом с ним. Кот положил одну лапу на руку Скотта, а другой нетерпеливо ткнул вниз по реке.

— Мяу!

— Скотт? — Коммуникатор трещал от диких помех, наводимых приближавшимся штормом. — Что это был за звук?

— Это древесный кот, — прошептал охваченный благоговением Скотт. — Он вернулся. И он указывает в сторону моего аэрокара. Боже мой, наверное он забрался на дерево и увидел его!

— Ну, если он говорит тебе пошевеливать задницей, то тебе лучше прислушаться. Этот шторм — настоящий монстр и твой транспондер прямо у него на пути. Мы ожидаем сильный ветер, крупный град и больше молний, чем ты когда-либо желал понаблюдать с близкого расстояния.

Учитывая уровень помех, шумевших в приёмнике, это удивления не вызывало.

— Ладно. Сделаю что смогу, Джифф.

— О’кей. Первым делом надо зафиксировать лодыжку, наложить шину из чего-нибудь, что найдётся под рукой.

Скотт порылся в рюкзаке и вытащил ленту из пластигласового волокна и несколько секций разобранного удилища, всегда имевшиеся у него про запас. С кружащейся от боли в черепе головой Скотт подтянул колено, чтобы можно было дотянуться до пульсирующей лодыжки, и попытался приложить к ней секции удилища и обмотать всё это пластигласовой лентой. Немедленно выяснилось, что для этого ему понадобится примерно четыре дополнительные руки, а имевшиеся в наличии дрожат так сильно, что почти бесполезны. Древесный кот склонил голову к плечу, наклонил уши вперёд, изучая жесткие секции фиберглассового удилища, продолжавшие валится из рук Скотта, и тихо мяукнул.

Ловкими четырёхпалыми ладонями с сильными противопоставленными большими пальцами древесный кот подхватил разобранные секции и крепко прижал их к лодыжке Скотта, задействовав все четыре передние лапы, чтобы удерживать их на месте. Глаза Скотта внезапно защипало.

— Спасибо, дружище, — пробормотал он, отделяя конец ленты от мотка и обматывая ею лодыжку дрожащими руками.

— Что делает древесный кот? — нетерпеливо спросил Джифф. Скотт знал, что Джиффорд Бид будет тщательно записывать их беседу. Теперь, когда он знает, что в деле замешаны древесные коты — хотя бы на тот случай, если Скотт не вернется, чтобы доложиться ксенологам.

— Он...

Скотт запнулся, не сказав “он прижимает секции моего запасного удилища мне к лодыжке, чтобы я мог их примотать лентой”. Шестое чувство только что выдало самое мощное из всех когда-либо полученных им от подсознания предупреждений. Очевидно разумная, спасительная помощь, оказанная способом, потребовавшим всплеска изобретательской интуиции, очень похожего на найденное котом решение как не дать ему утонуть, позволило Скотту в значительной степени постичь разумность древесных котов. “Ты можешь использовать каменные инструменты, маленький друг, но к твоему разуму слово “примитивный” не относится. Стефани Харрингтон была права на этот счёт, и, может быть, есть многое, о чём она не рассказала, если верна хотя бы половина того, что мне подсказывает на твой счёт интуиция. Ксенологи не получили ключа к разгадке, так ведь? Таких сведений они не получали, на самом-то деле даже ничего отдалённо похожего. И, может быть, маленькая Стефани права, что держит рот на замке, когда вокруг неё крутятся ксенологи. Ты умён и заботлив, а сколькие из нас, людей, готовы воспользоваться тем, что ваша технология состоит из каменных ножей и кремнёвых огнив?” Ну, если Скотт выберется из всего этого, отнего никто не узнает, насколько умным проявил себя этот древесный кот. Лучше пусть они ошибаются в сторону осторожности, не будучи уверенными, что могут и чего не могут древесные коты, чем воспользуются ими так, как человечество поступало практически с каждой встретившейся на его пути аборигенной популяцией просто потому, что знало, что может это себе позволить.

Но это не удержит Скотта от желания узнать всё, что только возможно о данном конкретном древесном коте. Несколько хорошо информированных и неболтливых людей могут принести древесным котам гораздо больше пользы в политическом, социологическом и юридическом смыслах, чем несколько бюро исполненных благих намерений ксенологов. Стефани Харрингтон было только одиннадцать лет. Скотт МакДаллан же был взрослым и пользующимся уважением практикующим врачом широко раскинувшейся общины. Он многое сможет сделать, защищая этого древесного кота и сотни тысяч, возможно миллионы прочих. Если выживет, чтобы этим заняться. “Боже, насколько же больше я мог бы узнать о тебе, чего я мог бы добиться, защищая тебя и твой род, если бы у меня был шанс?”

Шанс этот был нужен, очень нужен Скотту.

К тому моменту, когда он намотал достаточно ленты, чтобы зафиксировать лодыжку, яркий свет послеполуденного солнца сменился зловеще сгущающимся сумраком. Ветер свистел и завывал в верхушках деревьев, а воздух насыщали запахи влаги и озона.

— Пора отправляться вниз по течению, — пробормотал он сам себе. — Надо добраться до аэрокара.

— Скотт? — голос Джиффорда Бида в приёмнике прерывался шумом помех.

— Да? — Скотт напрягся, вслушиваясь в помехи.

— ...шину на лодыжку?

— Да, наложил.

— ...стыль...

— Тебя плохо слышно, — сказал Скотт, непроизвольно взглянув вверх снова ощущая подступающий страх. — Повтори.

— ...костыль...

— Понял. Я постараюсь вырезать себе костыль, Джифф. Что-нибудь достаточно прочное, чтобы можно было опереться и доковылять до аэрокара.

— ...

Дело было неладно. Помехи от надвигающегося шторма были слишком сильны. Скотт закрепил коммуникатор на поясе, глубоко вдохнул и улыбнулся своему нервничающему другу, смотрящему на него снизу вверх яркими зелёными глазами. Затем подтащил себя поближе к стволу дерева, борясь с головокружением и приступом тошноты. “Господи Иисусе, не дай мне упасть. Не дай мне упасть и снова удариться головой”. Он сумел-таки выпрямиться, тяжело опираясь на дерево, открыл глаза и посмотрел вверх.

Ближайшие ветви были как раз в пределах досягаемости. Скотт нащупал вибронож, вынул его из зажима на поясе и включил. Его лезвие могло пройти буквально через любой известный материал и много усилий на то, чтобы отсечь часть ветви толщиной с запястье Скотта не потребовалось. Ветвь рухнула на землю, а Скотт выключил нож, осторожно сполз по стволу и пополз вокруг импровизированного посоха, обрезая боковые сучья и ветки.

Древесный кот тенью следовал за ним, с любопытством глазея на гудящее лезвие, но, к счастью, не попытался его коснуться даже усами.

— И что же ты должен об этом думать? — спросил Скотт, сознавая, что кот его не поймёт, но, почему-то, нуждаясь в общении с созданием, которое столь терпеливо старалось удержать его в мире живых. Также он отчаянно пытался удерживать сосредоточение, борясь не только с дикой болью в голове, но и с пугающей склонностью к затуманиванию сознания и потере контроля над разбредающимися мыслями. С учетом надвигающегося прямо на них шторма второй категории Скотт не мог позволить своему сознанию погрузится в туман и дать мыслям разлететься как пушинкам одуванчика на ураганном ветру. Поэтому он говорил с древесным котом, ползая вокруг упавшей ветви, отсекая боковые ответвления и придавая форму своему костылю.

— Знаешь, приятель, я не могу продолжать называть тебя “созданием”, так ведь? Держу пари, у тебя есть имя, но как же оно звучит на вашем языке?

Пока что единственными звуками, которые он слышал от древесного кота, были странное, перекатывающееся трелью подобие “мяу”, гудящее урчание и тихое ободряющее мурлыкание.

Продолжая работу со сводящей с ума медлительностью, Скотт обдумал эту проблему.

— Есть предложения? — спросил он своего спутника, который, по мере того, как Скотт продвигался на четвереньках, заботливо убирал с его дороги заострённые ветки и прутья, чтобы уберечь его от порезов и заноз. — Нет? Ну, ты выудил меня из воды, это так. Может быть, так я тебя и назову, приятель. Фишер* [позволю себе ещё раз напомнить, что “фишер” (fisher) по-английски означает “рыбак, рыболов” — прим. перев.].

Реакция древесного кота его изумила. Тот сел на заднюю пару лап, издал резкий свистящий звук видимого возбуждения, и поразил его, прикоснувшись к разобранному удилищу, послужившему шиной для лодыжки Скотта, показав на реку и произнеся “Мяу?”.

Скотт остановился, мгновенно забыв о надвигающемся шторме и головной боли.

— Фишер? — повторил он, прикоснулся к фиберглассовой секции удилища, указал на реку, изобразил заброс и сказал: — Фишер. — Затем указал на кота и снова сказал: — Фишер.

— Мяу!

Находящийся в экстазе древесный кот обвился вокруг его руки, крепко прижавшись головой к щеке Скотта, и его покрытое шерстью гибкое тело завибрировало от урчания, подобного исходящему от настоящего земного домашнего кота. Скотт потрясённо рассмеялся и приласкал древесного кота дрожащей рукой.

— Полагаю, это должно означать, что ты одобряешь имя? Ты это пытаешься мне сказать, Фишер?

Древесный кот издал удовлетворённо звучащее переливчатое чириканье и нетерпеливо ткнул в небо.

— Мяу!

— Верно. — Скотт всё-таки позволил своим мыслям уйти в сторону от насущной задачи, будучи в растерянности от ошеломительного взаимопонимания, которое кот каким-то образом установил с ним. Мрачная усмешка появилась и пропала, когда до Скотта дошло, что то, что он испытывает, вполне может быть тем же самым, чем бабушка пугала его до потери речи, когда он был всего лишь ребёнком. Бабуля МакЧайт регулярно предугадывала то, что он хотел сказать, или что ему было нужно. Она узнала, находясь на другой стороне планеты и без того, чтобы кто-либо позвонил ей, что он, направляясь в заповедник, пострадал в аварии аэрокара, и просто появилась на пороге его палаты в больнице. А ещё она потихоньку раздавала советы соседям, которые, у неё за спиной, крутили пальцем у виска и шептались об “этой сумасшедшей старой шотландке”...

Мысль о том, что он мог унаследовать то же самое проклятье — по мере взросления он не мог думать об этом никак иначе, — сильно его беспокоила. Даже притом, что он понимал, что “воспринимает” от Фишера намного больше, чем о том рассказывал кто-либо ещё из принятых древесными котами, даже Стефани Харрингтон. И даже притом, что возможность получать столько информации от древесного кота на эмоциональном уровне однажды может оказаться чрезвычайно ценной.

— Замечательно, мало того, что я ползу с разбитой головой и выведенной из строя лодыжкой, пока на меня надвигается шторм второй категории, теперь, оказывается, я такой же экстрасенс как бабуля МакЧайт и настроен на волну древесного кота.

Эта идея — в его тяжёлом положении — была настолько абсурдной, что он не удержался и расхохотался. “Я умру, если не доволоку собственную задницу вниз по течению, но сижу здесь и ржу как маньяк!”

Может быть это просто истерика?

— Мяу? — озадаченно спросил Фишер, обеспокоено уставившись на него.

— Не обращай внимания, Фишер, — прохрипел Скотт, утирая лицо дрожащими руками, и вздрогнул, когда над пологом листвы, трепетавшей в усиливающемся ветре со звуком похожим на яростное шипение тысячи змей, прокатился раскат грома. — Надо двигаться.

Скотт закончил удалять торчащие сучки, снова отключил вибронож и вернул его на место, в ножны, а затем пополз задом, таща за собой по неровной земле получившуюся толстую жердь, пока снова не достиг ствола дерева. Скотту хотелось прижаться к нему, закрыть глаза и не двигаться, пока не придёт помощь, но гром грохотал и перекатывался над частокольными деревьями, и с каждой минутой всё ближе. Зловещую темноту разгоняли вспыхивающие над пологом листвы зарницы.

— Пора двигаться, так ведь, Фишер?

Скотт, сдерживая стон, сумел снова подняться на ноги. Он взглянул в сторону реки, чтобы сориентироваться, закинул на плечо рюкзак и ружьё, сжал обеими руками получившийся у него тяжелый деревянный посох, и, опершись на него всем весом, сделал первый неровный шаг. Он не упал, но колени его затряслись, лодыжку пронзила боль, а боль в голове полыхнула протуберанцем, как будто там разорвалась зажигательная бомба. Скотт постоял секунду, пошатываясь и борясь с подступившей тошнотой. По всему его телу крупными градинами высыпал пот. Если бы ему хватило ума не оставлять аптечку в аэрокаре, а взять её с собой, то, по крайней мере, можно было бы принять что-нибудь от тошноты. Это сделало бы его путь немного легче, даже притом, что он не осмелился бы принять болеутоляющее из-за травмы головы.

К его сознанию пробилось тихое урчание, и Скотт открыл глаза, чтобы обнаружить древесного кота вцепившимся в ствол частокольного дерева на уровне его глаз и глядящим на него с почти осязаемым беспокойством.

— Мяу?

Скотт сглотнул желчь.

— Туда, — выдавил он из себя, указывая в сторону изгиба реки и находящегося там аэрокара.

— Мяу! — древесный кот показал в том же самом направлении и вскарабкался по стволу дерева до одной из прямых горизонтальных ветвей, благодаря которым частокольное дерево было столь уникально.

Фишер мог бы в мгновение ока обогнать его, но этого не делал. Древесный кот оставался поблизости у него над головой и громко урчал, пока Скотт мучительно медленно ковылял вдоль берега реки к своему аэрокару. Ветер наверху усиливался, и раскаты грома раздавались всё ближе. Над головой в разрывах бешено раскачивающихся ветвей сверкали молнии, бьющие между облаками. Спустя недолгое время они начнут бить в землю — или в ближайшее подходящее дерево. Скотту не хотелось оказаться под деревом, которое послужит проводником для водопада дикого электричества. При мысли об ударе молнии в частокольное дерево его беспокойство обострилось страхом за жизнь древесного кота.

— Надо добраться до аэрокара. — он повторял это отчасти про себя и пробивался вперёд, всем весом опираясь на посох. При каждом его шаге лодыжка пульсировала и вспыхивала острой болью, но эта боль была ничем по сравнению с ослепляющей болью в голове. Лес расплывался перед его глазами, уплывал куда-то, как и его тающие силы. Окружающий мир сузился до вызывающего страх узла боли в голове и необходимости вымучить ещё один шаг, и ещё один после него, переползать, неуклюже, на дрожащих конечностях, через упавшие деревья, острые скальные выступы и иззубренные валуны, вынесенные на его путь ревущим паводком одного из прошлых сезонов. Он хватал ртом плотный, насыщенный влагой воздух, пытаясь загнать в легкие достаточно кислорода, чтобы продолжать мучительное ковыляние по пересечённой местности, окаймлявшей реку.

Дождь обрушился совершенно неожиданно. Скотт чуть было не поскользнулся на ставших внезапно скользкими листьях и грязи и встал, сгорбившись под ливнем, задыхаясь и дрожа, пытаясь собрать достаточно сил для продолжения пути. Дождь хлестал его по спине и голове со свирепостью только слегка смягчаемой находящимися между ним и небом деревьями. Скотт пытался восстановить ориентировку, полностью потеряв из вида ранее просвечивавшую сквозь подлесок реку, но тут он почти ослеп и оглох из-за ярчайшей вспышки молнии и громового раската, отдавшегося у него во всём теле. Ещё одна ослепительная вспышка высветила грязную мохнатую фигурку на ветке, находившейся прямо над ним.

— Почему ты не идёшь домой? — прокричал сквозь шум дождя и грохот грома Скотт. — Если останешься здесь, в тебя ударит молния!

Между раскатами грома он расслышал резкий звук сверху и задохнулся от удивления. Древесный кот спрыгнул с ветки прямо ему на плечо. Ощущение тепла Фишера его мокрой кожей было потрясением. Прикосновение к лицу крошечных ручек со втянутыми когтями внушало благоговение.

— Мяу! — в этом звуке было острое расстройство. Скотт мог ощущать настойчивость беспокойства исходящую от древесного кота, чувствовать каким-то образом, что Фишер останется с ним не смотря ни на что, точно также, как древесный кот Стефани Харрингтон не оставил её, а бросился на гексапуму. Он оказался лицом к лицу с таким самоотверженным благородством, что оставалось только устыдиться трем четвертям истории человечества.

Теплое, покрытое мехом тело прижималось к его голове, а мордочкой древесный кот тёрся о щёку Скотта, не обращая внимания на проливной дождь. Фишер урчал Скотту на ухо, прикасался к его лицу, нежно обернул хвост вокруг его шеи, только что не тряс его в попытке дать знать, что Скотт не один в этой ужасной ситуации посреди неистовствующей грозы. Скотт рискнул оторвать одну руку от костыля, чтобы поднять её и прикоснуться к сидящему у него на плече разумному созданию; урчание кота он мог не только слышать, но и ощущать, поглаживая мокрый мех дрожащими пальцами.

— Откуда ты пришёл? — прошептал Скотт. — Вы, ребята, должны жить неподалёку. Я не знаю, почему ты, Фишер, помогаешь мне, но ты просто не представляешь, как я рад этому. — Тут, оценив интенсивные эмоции, изливавшиеся на него от кота, он поправился: — Хотя, может быть и представляешь.

— Мяу... — звук был тихим, успокаивающим. Древесный кот указал на пелену ливня в направлении примерно соответствующем месту, где, казалось целую вечность назад, Скотт оставил свой аэрокар. — Мяу!

Древесный кот был настойчив; Скотт практически ощущал нараставшее в нём нетерпение. Поэтому и поковылял в том направлении, всё ещё пытаясь сориентироваться. Если бы он считал, что сможет найти пещеру поблизости, то с радостью бы заполз в неё; но единственное место, где он наверняка мог найти убежище, был его аэрокар, где-то впереди примерно в этом направлении. Во всяком случае, он думал, что в этом направлении. При очередной вспышке молнии наверху он, наконец, разглядел отблеск реки, но сказать, сколько он уже прошёл не смог. Хлещущий дождь не давал определить как далеко он от места, где столь неудачно упал, уж тем более от места, где он оставил аэрокар.

— Мяу! — древесный кот указывал прямо вперёд.

— Надеюсь, ты знаешь, куда мы идём, Фишер. — Скотт продолжал медленно брести вперёд, не доверяя опоре для ног в грязи и толстом слое разнообразных наносов, составлявших поверхность почвы в лесу. Ветки и сухостой, и скользкие от дождя камни подворачивались каждые несколько секунд. Только костыль не давал ему упасть. Древесный кот оставался с ним, согревая плечо и верхнюю часть руки. Утешающее присутствие кота удерживало отчаяние на расстоянии. Стоило Скотту остановиться, задыхаясь и безнадежно заблудившись, как древесный кот уверенно указывал направление в озаряемом молниями мраке и проливном дожде, явно зная, куда ему надо, даже если Скотт больше не был уверен, куда на самом деле они идут. Скотт совершенно не представлял, сколько он так шел, ссутулившись под секущим ливнем, когда услышал подобную ружейным выстрелам первую дробь ударов градин по деревьям.

Боль от удара градины пронзила его спину, и Скотт охнул, едва не утратив равновесие. Он удержался от падения в последний момент, вцепившись в посох, и секунду стоял, содрогаясь, а вокруг него в грязь падали градины, пробившие кроны деревьев. Скотта шатало так, что он даже не был уверен, удержится ли он на ногах ещё шаг. Град падал повсюду вокруг, обрушиваясь на частокольный лес разрушительным ливнем, который сшибал наземь обломанные ветки и сучья.

— Мяу! — древесный кот переместился у него на плечах, выгнулся защитной дугой над головой Скотта. Четырёхпалая рука, появившаяся на краю поля зрения Скотта нетерпеливо ткнула вперёд. Ярко полыхнула молния...

И тут Скотт увидел разрыв между деревьями, а в нем отблеск ярко-жёлтой краски его аэрокара.

— Аэрокар! О Боже, Фишер, ты замечательный, удивительный кот!

Он побрёл по грязи вперёд, задыхаясь от напряжения и втягивая голову в плечи каждый раз, когда градина щелкала по ветвям над ним и шлепалась наземь неподалёку. Почти дошёл... ещё всего несколько метров... Он вышел из-под деревьев и поскользнулся в разлившемся здесь грязевом озере. Скотт вскрикнул, понимая, что не сможет удержаться на ногах, что упадёт и очень неловко. Он ударился левым плечом, услышал вопль боли... и обнаружил, что лежит, раскинувшись в грязи, а голова его покоится на мокрой, дрожащей меховой подушке. Слабый стон боли вырвался у древесного кота. Скотт тоже стонал, почти ничего не видя из-за собственной боли, но этот страдающий звук заставил его подняться на четвереньки, склонившись над котом. Градины сыпались потоком, барабаня его по спине, но он не обращал внимания на резкие, болезненные удары, фокусируя глаза на древесном коте.

При вспышке молнии он увидел Фишера лежащим под его плечом со странно вывернутой относительно тела кота одной из средних лап. Когда Скотт попытался осторожно её ощупать в поисках повреждений, древесный кот вскрикнул. “О Боже, его средняя лапа должно быть сломана. Ты же мог отпрыгнуть... почему не сделал этого?”

Потому, что если бы он отпрыгнул, Скотт ударился бы головой о раскисшую, усеянную булыжниками землю и древесный кот это понимал. И понимал, какой урон это причинит. Скотту не нужно было объяснять, что сделал кот. Его глаза защипало, и он сморгнул слёзы. Скотт подхватил древесного кота одной рукой и прижал к груди, поражённый в самое сердце вырвавшимся у того мяукающим звуком. Вглядевшись сквозь пелену дождя, он разглядел свой аэрокар меньше чем в двух метрах. Скотт пополз на трёх конечностях по раскисшей земле, разбрызгивая лужи и вздрагивая, когда в его ладонь или колени вонзались расщепленные останки деревьев, унесённых отсюда половодьем, создавшим эту прогалину. Казалось прошла вечность, хотя это не могло занять больше чем несколько минут максимум. Наконец, Скотт нащупал рукой борт аэрокара, открыл дверцу и заполз, содрогаясь всем телом, в сухое убежище.

Ему хотелось свалиться прямо там, на полу.

Вместо этого Скотт закрыл дверцу, прополз дальше и включил питание. О взлёте в шторм, подобный бушевавшему снаружи, в других обстоятельствах нечего было бы даже и думать, но ему — а теперь и Фишеру — крайне была нужна медицинская помощь. А такой шторм обязательно станет выворачивать деревья с корнем и пускать их по течению реки вместе с паводком, обрушившимся вниз по каньону. Вполне возможно, прямо в его запаркованный аэрокар. Скотт щёлкнул тумблерами, включая свет и активируя системы аэрокара. Измождённый, мучащийся собственной болью, он затащил себя и своего спутника в сиденья среднего ряда и зарылся в аптечке, которую всюду брал с собой — и по глупости оставил в аэрокаре.

— Больше я никогда не сделаю такой ошибки, — вслух пробормотал он, доставая бинты и шину.

Скотт закусил губу, зная, что сейчас причинит боль древесному коту, но на лапу того надо было наложить шину. Он мягко прикоснулся к пострадавшей конечности кота. Фишер застонал, как большой ребёнок, но позволил ему выпрямить лапу. Она, слава Богу, не произвела впечатления сломанной, когда Скотт аккуратно ощупал её кончиками пальцев. Он, однако, ощутил воспаление и опухоль, а также ригидность, что предполагало серьезное растяжение связок. Скотт не был ксеноветеринаром, но всё-таки доктор медицины, а повреждение мягких тканей оставалось повреждением мягких тканей произошло ли оно у человека, у птицы, у лошади, или у разумного древесного кота.

— Прости, парнишка, я не хотел так тебя ушибить. Боже, в какое дерьмо я нас впутал. Держись, Фишер, я собираюсь вытащить нас, о’кей?

Скотт достал болеутоляющие из аптечки и сделал своему маленькому другу инъекцию, выбрав одно из лекарств, которые, как он читал, Ричард Харрингтон успешно опробовал на раненом древесном коте его дочери. Фишер тихо мяукнул. В этом звуке смешались страдание и благодарность, поскольку лекарство начало действовать. Скотт попытался улыбнуться:

— Ага. Тебе должно быть немного лучше. Жаль, что я сам не могу использовать это.

Но Скотту надо было вести аэрокар, а болеутоляющие плохо сочетаются с черепно-мозговыми травмами, равно как и с пилотированием в условиях шторма второй категории. Он наложил на вывихнутую среднюю лапу амортизирующую повязку из пластипены, а затем передвинул Фишера и тщательно пристегнул его к привязным ремням кресла второго пилота. Это позволило оставить его в своего рода стабилизирующем подвесе, который должен был смягчить болтанку, которая непременно начнётся, как только аэрокар поднимется в воздух. После этого Скотт принял крайне необходимое ему противорвотное и пристегнулся к креслу пилота. Попытавшись воспользоваться коммуникатором аэрокара, он не услышал ничего, кроме помех.

Его грызла тревога, но прямо сейчас он ничего с этим поделать не мог, а у Джиффорда Бида должен быть записан код его транспондера. Придётся лететь, прижимаясь к земле, чтобы не попасть в зону самого яростного ветра, так что река была для него лучшим шансом. Скотт беззвучно помолился, включил двигатели и поднял машину. Его руки потели на управлении, а голова раскалывалась от беспощадного ритма боли и пронзительного страха, но он вывел аэрокар на открытое пространство над рекой и направил его вниз по течению. Порывы ветра были кошмарны, даже на такой малой высоте, а дождь заливал окна сплошным, тёмным покрывалом; но приборы показывали рельеф местности внизу и впереди, а антигравы автоматически включались каждые несколько секунд, противодействуя внезапным нисходящим потокам, пытавшимся размазать их по руслу реки.

Скотт не смог бы сказать, сколько времени провел, вцепившись в управление. Он сражался с ветром и разворачивал их туда и сюда вслед за извилистой речкой пробивавшей свой путь вниз по горе. Нырял, чтобы избежать ветвей частокольного дерева, перекинувшихся через изменчивое русло, чтобы пустить корни узлового ствола на островках посреди реки. Град как из пулемёта барабанил по крыше машины, а молнии слепили его каждые несколько секунд, сверкая столь близко, что временами удары грома сотрясали корпус машины. Но, наконец, наступил момент, когда Скотт осознал, что худшее осталось позади. Он вырвался к передней кромке шторма и теперь летел горизонтально над долиной.

Скотт вознес искреннюю благодарность небесам и дрожащей рукой потянулся к креслу второго пилота, погладить влажный мех Фишера. Ласка вызвала у его раненого друга сонный всхлип удовольствия и вспышку любви и теплоты в сознании.

— Держись, парнишка, — тихо прошептал Скотт. — Осталось уже недолго.

Он набрал высоту, выжал из аэрокара максимальную скорость и лёг на курс домой.

* * *

Низкое урчание нескольких сотен голосов вернуло Скотта к реальности, к потрескивающему костерку и скоплению такого количества древесных котов, какого он раньше никогда не видел. По другую сторону костра тихо урчала стройная, в половину меньшая размерами остальных, древесная кошка с крапчатым коричневым мехом и темно-зелёными глазами. Урчание её сошло на нет, когда она взглянула Скотту в глаза. Остальные коты также умолкли, оставив только шорох ветра высоко в ветвях частокольного дерева и доносящиеся от места крушения грузовика “БиоНерии” лязг и эхо возгласов людей. Скотт сморгнул и почувствовал, что щёки его заливает краска стыда. “Ну и посол из меня вышел. Сижу тут и вспоминаю о том, как Фишер спас мою задницу, пока эта коричневая кошка явно пытается сказать мне нечто важное”. Он строго приказал самому себе перестать витать в облаках, хоть чёткость этих воспоминаний, память о страхе, шоке и удивительном открытии были столь пронизывающими, что его руки и торс до сих пор покрывала гусиная кожа.

— Прости, — сокрушённо сказал он древесной кошке.

— Мяу, — последовал тихий ответ голосом, похожим на перезвон колокольчиков на ветру.

Случившееся в следующий момент застало Скотта совершенно врасплох. Изголодавшийся приблуда, которого он подобрал у фермы Цивоников, прикоснулся лапами к коленям Скотта...

... и реальность опрокинулась, смазывая цвета и звуки, и наполняясь неожиданной, мучительной злобой. Перед его внутренним взором пронеслись лица, раздались выкрики бурной ссоры. Скотт судорожно вдохнул, отшатнувшись от внезапного всплеска страха и ярости, буквально ощущая на вкус чей-то гнев и непоколебимую решимость остановить... нечто. Он успел увидеть в своём сознании высохший, завядший частокольный лес, лишённые листвы деревья, кору, отслаивающуюся неровными, гнилостными пластами, уловить всепоглощающее ощущение страха, отчаяния и душераздирающего гнева...

А затем перед его внутренним взором осталась единственная картина: искорёженные обломки грузового аэрокара и изувеченные, разлагающиеся останки второго пилота Арвина Эрхардта и иссохшего от голода древесного кота, прижимающегося к нему плача от горя и ярости.

Долгие мгновения Скотт сидел, содрогаясь и глотая пахнущий дымом и смертью воздух, ощущая прижавшегося к боку мягко урчащего Фишера. Скотт сморгнул заливавший глаза пот, медленно фокусируя взгляд на пляшущих языках пламени костра совета древесных котов и дрожа от неожиданной прохлады весеннего вечера. “Как это произошло? И что, во имя Господа, они пытаются мне сказать?” Скотт поднял к лицу трясущуюся руку, вытер пот и потёр глаза, пытаясь вернуть самообладание. “Может быть то, что только что было со мной, всё-таки не было грёзами. Господи Иисусе, как она сделала это? Она ли сделала это?” Как ещё мог он объяснить случившееся с ним?

Ни Фишер, ни приблуда никогда не добивались ничего, хотя бы отдалённо похожего на только что произошедшее с ним: кристально чётких вспышек видения и звука, спроецированных ему непосредственно в мозг, изображений мест, которых он никогда не видел, и голосов, которых он никогда не слышал, но настолько же отчётливых, как и любые воспоминания, которые он мог назвать своими. Древесная кошка пристально смотрела на него чарующими темно-зелёными глазами, и от ощущения разума стоящего за этим взглядом Скотта снова затрясло. “Боже, бабуля МакЧайт, как тебе вообще удавалось жить с этим? Видя и слыша происходящее с другими людьми в сотнях километров от тебя? С людьми, которых ты даже не знала?..” Он задышал медленно, успокаиваясь, и почти на уровне подсознания ощутил прикосновение Фишера — и, возможно, многих других древесных котов — гасящее шок, всё ещё сотрясавший его.

Подняв глаза, Скотт обнаружил, что древесная кошка с тёмным мехом припала к земле прямо рядом с ним. Она жалась к приблуде, привёдшем сюда Скотта, и тихо мурлыкала ему. Скорбь изливалась из приблуды почти видимыми волнами, обжигая растревоженную восприимчивость Скотта. Он поймал себя на том, что поглаживает худую спину кота, тоже тихо нашёптывая ему что-то утешительное, и ощутил, так же как и услышал, одобрительное урчание собравшихся котов. Тёмно-зелёные глаза поднялись, и они с кошкой встретились взглядами.

Скотт не знал что сказать, и что сделать. Вернувшись к своему видению, он пытался разобраться в том, что увидел, услышал и почувствовал. Бурная ссора между людьми... эта часть была отчетливой. Ссора, наполненная в основном резкими эмоциями и мрачными подозрениями. Это, как минимум, соответствовало ощущениям, полученным им от Фишера и приблуды на месте аварии. Бурная ссора, приправленная подозрением и решимостью остановить... нечто... за которой последовала катастрофа аэрокара, вызывала в сознании у Скотта определения весьма далекие от “несчастного случая”. Не это ли пытались донести до него древесные коты? Что авария не была несчастным случаем? Что это было — у него перехватило дыхание — убийство?

— Боже мой, — прошептал он.

Он знал, во вспышке интуиции, которая могла быть не совсем его собственной, что прав. Но почему? Что такое пытались остановить погибшие в грузовике, чтобы некто рискнул убить троих человек, дабы сохранить тайну? Это выходило далеко за рамки ссоры со смертельным исходом между любовниками, было куда серьёзнее, чем пьяная драка между шахтёрами, набравшимися в городе субботним вечером. Это означало преднамеренное, хладнокровное убийство с целью сокрытия чего-то, имевшего чрезвычайную важность для убийцы, который должен быть тесно связан с теми исследованиями, что проводились на станции “БиоНерии”. Хуже того, что бы это ни было, это явственно затрагивало и древесных котов. Осознание этого потрясло Скотта до глубины души.

Убийство, корпоративные секреты и древесные коты сплетались в клубок потенциального кризиса гигантского масштаба, последствия которого отразятся на всех будущих взаимоотношениях Звездного Королевства с недавно найденной аборигенной разумной расой. Перед глазами Скотта вновь пробежали образы, неведомым путем полученные от древесных котов. Высохшие, лишенные листвы деревья частокольного леса, их оголенные, теряющие кору ветви, торчащие под безжалостным солнечным светом, как жертвы чумы. Он медленно сдвинул брови, снова мысленно прокручивая эту картину. Что-то, несомненно, уничтожило это скопление деревьев. Что-то настолько важное, что люди, попытавшиеся рассказать о причине, были убиты.

— Мяу... — раздался жалобный, наполовину умоляющий, наполовину исполненный надежды звук. Скотт опустил взгляд и встретился глазами с приблудой, с ожиданием смотрящим на него снизу вверх.

— Где? — тихо спросил Скотт.

В его сознании возник направленный “толчок”, указывающий на юго-запад с непреклонностью стремящейся к северному полюсу стрелки компаса. Скотт, припоминая карту Сфинкса, мысленно прикинул, что в том направлении мало что было. Шахта, почти полностью автоматизированная, несколько ферм... и опытная станция “БиоНерии”. Грузовик был аэрокаром “БиоНерии”, все жертвы катастрофы были работниками “БиоНерии”. Знакомый логотип компании “БиоНерия” — раскинувшее ветви частокольное дерево, узловой ствол которого представлял собой двойную спираль ДНК — всплыл перед его мысленным взором. Скотту потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это не воспоминание о последнем месте, где он видел такой логотип — избитом, исцарапанном борте рухнувшего грузовика. Он “видел” украшенное этим логотипом длинное низкое здание, прекрасно зная, что никогда не видел его собственными глазами. Шоком как от холодного душа пришло осознание, что все “виденные” им возле здания частокольные деревья были мертвы, их ветви высохли, а кора отслаивалась гнилостными пластами...

Скотт очутился на ногах, не помня как вскочил. Он задыхался, желудок сжимала болезненная судорога. Произошла какая-то авария, выброс чего-то, что уничтожило частокольный лес вокруг опытной станции. И кто бы ни был тот, кто возглавлял станцию, он пошёл на убийство, чтобы не дать работавшим с ним рассказать правду. Как далеко могло распространиться поражение с тех пор? И что, во имя Господа, было в выбросе? Был ли тот вообще случайным? Конечно же, ни один идиот не окажется настолько сумасшедшим, чтобы преднамеренно выпустить непроверенный генинженерный организм в окружающую среду в нарушение Элиссейского Правила? Экосистема целой планеты, Элиссеи, была разрушена благодаря такому непродуманному вмешательству.

Скотт не собирался стать в сторонке и допустить, чтобы подобное произошло на Сфинксе!

И пока он стоял в отблесках разведенного древесными котами огня, сжав кулаки и зубы, до него дошло, что трое погибших в грузовике должны были испытывать те же самые чувства, что и он сейчас. Где-то там темная, больная, запачканная кровью душа ждала возвращения команды Скотта. Тот человек однажды уже пошёл на убийство. Он или она убьёт снова, чтобы защитить себя сразу же, как только Скотт или кто-либо ещё начнет расследовать мрачную тайну этой катастрофы.

Но он собирался выяснить кто и почему убил этих людей, чего бы это ни стоило. Он добьётся правды. Древесные коты совершили невозможное, стараясь донести срочную весть до человечества, и он не намерен обмануть их ожидания. Скотт обнаружил, что смотрит в темно-зелёные глаза покрытой тёмным мехом древесной кошки. Она уставилась на него снизу вверх, и Скотт ощутил, что его охватывает нечто похожее на пронзительный всплеск радости, исходящий, как он с благоговением осознал, от неё. И эхо этого же ощущения волнами накатывало на него со всех сторон от пристально глядевших на него древесных котов.

— Я не знаю кто, — сказал он тихим, твёрдым голосом, не отводя взгляда от темно-зеленых глаз древесной кошки, — и не знаю как. Но, клянусь Богом, я узнаю. Как бы ты этого не добилась, спасибо за то, что рассказала мне.

Скотт повернулся и пошёл прочь сквозь давящую тьму, слыша шорохи в нависающих ветвях, где собравшиеся древесные коты провожали его обратно, до границы ярко освещённой прогалины. Ему придётся проявить осторожность, это он понимал. В настолько потенциально взрывоопасной ситуации, с древесными котами, замешанными во впечатляющее тройное убийство в человеческой среде, с Бог только знает какими последствиями для будущих отношений между двумя расами, ему придётся действовать с предельной осмотрительностью до тех пор, пока у него не будет доказательств. Он не мог просто взять и выложить свои подозрения. Дело не только в том, что придётся собрать доказательства, которые будут убедительными для мантикорских властей, ему нужно было нечто конкретное, а не полученные от древесных котов смутные ощущения. И уж конечно он не мог себе позволить признать, что получил информацию при экстрасенсорной вспышке интуитивных подозрений и в виде образов, полученных посредством чтения мыслей. Над ним весь Сфинкс будет смеяться. Или ещё чего хуже.

Даже самые непредвзятые люди настолько плохо разбирались в своих новых соседях, что идея насчет того, что древесные коты сообщили — посредством ясновидения, никак иначе — о чём-то вроде убийства или заговора с целью сокрытия крупной аварии на производстве, скорее всего, вызовет реакцию в диапазоне от неприкрытого скептицизма до откровенной враждебности и вульгарной паники. Скотт знал, что понял всё правильно; но очень немногие из людей провели порядка стандартного года, приходя к пониманию нюансов странной связи, что существовала между человеком и принявшим его или её котом.

Так что действовать он будет чрезвычайно осторожно, подталкивая расследование катастрофы в нужном ему направлении, и самостоятельно собирая сведения об активности “БиоНерии”, пользуясь официальной ролью коронера. Слава Богу, он предусмотрительно попросил мэра Сапристоса оформить это официально, прежде чем приступать к делу. Но даже к Сапристосу он обратиться не сможет до тех пор, пока у него не будет чего-то конкретного, не требующего заявления: “Ну, сэр, так сказали мне древесные коты”. Ведь все знают, что древесные коты ничего никому сказать не могут, во всяком случае непосредственно, а он не может отважиться рассказать правду о собственных способностях, и не станет этого делать.

Неужели для того, чтобы передать ему эти несколько картинок и эмоций потребовалось объединить в едином порыве эмпатические, или телепатические, или что там они использовали, таланты такого большого числа котов? Или они обнаружили, что нечто переданное ему шотландскими предками сделало его более восприимчивым к тому, с помощью чего общались древесные коты? Коты не могут знать старые земные легенды о том, что шотландцы и ирландцы немного “с чудинкой”, продолжавшие существовать, несмотря на полное отсутствие возможности измерить подобные проявления, но наверняка они могут принимать эмоции людей и передавать собственные, во всяком случае Скотту.

Мысль о том, что коты каким-то образом знали, что только Скотт МакДаллан будет способен понять их сообщение, только придала ему решимости добраться до истины — и сделать это не подвергая опасности будущее древесных котов тем, что раскрыл посторонним слишком много информации о них. По крайней мере, пока людей на Сфинксе не удастся убедить или принудить к установлению подобающих, цивилизованных дипломатических отношений, которые защитят их маленьких соседей.

Действительно ли древесные коты выбрали его из-за его генов, или нет, он знать не мог и сомневался, что он, или кто-либо ещё когда-либо узнает правду; но он, безусловно, мог начать находить ответы на вопросы, вызванные аварией. И начать он намерен был собственно с аварии, с того, чтобы попытаться выяснить, что именно вызвало падение большого грузовика, не останавливаясь на предположении, что это произошло из-за шторма. Прежде чем он вышел из-под последних деревьев, на его плечо опустилась знакомая тяжесть, и Скотт ласково погладил Фишера. Но тут на другое плечо тоже опустилась тяжесть, и он обнаружил, что смотрит в сверкающие травянисто-зелёные глаза непоколебимого приблуды.

— Мяу! — указал тот с отчетливой напористостью в сторону ожидающей аварийной команды.

— О, да, — тихо согласился Скотт, — Так мы и поступим!

Он вышел на прогалину и обогнул деформированный нос разбившегося аэрокара.

— Воллни! Киган!

Следователи показались из двух разных мест. Один высунулся из открытого грузового люка, а другой обогнул смятую корму машины.

— Док?

— Кое-что касающееся этой аварии не даёт мне покоя. Я десятки раз летал во время грозы, пытаясь добраться до пациентов, которым требовалась помощь доктора. Однажды мне пришлось сделать это, страдая от контузии, чтобы доставить в больницу своего друга, Фишера, и себя самого. Не могу сказать точно, что искать, но, что бы оно ни было, оно привело к тому, что этот аэрокар отклонился от курса на несколько сотен километров и разбился, не подав ни сигнала бедствия, ни включив аварийный маяк. Я не могу поверить в то, что опытный пилот, попав в грозу, не сообщит своего места, или, в самом крайнем случае, не включит аварийный транспондер. Что вы уже нашли? Нет ли повреждений оборудования молнией, скажем, что могло не дать им позвать на помощь?

Ник Воллни и Маркус Киган обменялись удивлёнными взглядами, и Воллни заявил:

— Хм, раз уж вы заговорили об этом, Док, я не видел признаков поражения их оборудования ударом молнии. Нет и характерных следов от удара градин на корпусе, хотя это не является решающим признаком, поскольку достаточное количество гроз не сопровождаются образованием града в нижних слоях атмосферы. Но насчёт оборудования, тут вы правы, Док. Мы просто предполагали, что шторм не дал им позвать на помощь или включить маяк, но тщательной проверки каким образом и почему не проводили. Я немедленно займусь этим.

Киган добавил:

— Если не молния, может быть это был сильный нисходящий поток, швырнувший их на кроны деревьев, когда они шли на малой высоте? Но это должно означать, что их антигравы были неисправны, а я их даже не проверил. — Он нахмурился. — Это может потребовать времени.

Скотт поморщился.

— Как бы я ни устал, Маркус, но все же я предпочту узнать, что вызвало эту катастрофу. Принимайтесь за дело, хорошо?

— Ладно. — Следователь полез внутрь остатков разбитого аэрокара.

Скотт устал настолько, что был бы счастлив прикорнуть хоть на ветке частокольного дерева. Но, вместо того, он закатал рукава, достал инструменты и маску и полез в грузовой отсек аэрокара спасателей. Его ожидали три вскрытия, а время на месте не стояло. Вероятность того, что убийца чем-то опоил свои жертвы, была слишком велика, чтобы её игнорировать, а это могло объяснить, почему они так сильно отклонились от курса и не сообщили о своих проблемах. Находящийся без сознания или в невменяемом состоянии пилот не мог удержать аэрокар на курсе, когда, находясь где-то между исследовательской станцией “БиоНерии” и городом, тот попал в шторм, который, должно быть, скрыл звуки крушения от Цивоников.

Когда он взялся за работу, в его памяти прочно засел образ темно-зелёных глаз. Сев рядом с ним, исхудавший от голода древесный кот наблюдал, как Скотт принялся за неприятную работу по вскрытию останков его убитого друга. Скотт испытал приступ ярости, но на этот раз эмоция была его собственной. Древесный кот полагался на него в доказательстве того, что то, во что он прямо сейчас пристально вглядывался, представляло собой результат убийства.

Скотт не был намерен обмануть его ожидания.

* * *

Над фермой Цивоников уже занималась заря, когда на просторную лужайку у огорода опустился аэрокар. Скотт, перед глазами которого от недосыпания всё плыло, выкарабкался из него и поплёлся к дому вместе с Александром Цивоником и его старшим сыном. Всё, чего Скотт хотел — плюхнуться на кровать и надолго погрузиться отмокать в большое количество исходящей паром воды. У двери их встретили заспанные дети Цивоников. Ирина Кисаева появилась мгновением спустя, когда они подошли к двери. Выглядела она абсолютно проснувшейся и настолько излучавшей здоровье, что это отогнало ауру ужаса, казалось намертво приставшую к Скотту.

— Как там Эвелина? — спросил Александр севшим от измождения голосом.

— Спит. Как и Лев.

Александр просто кивнул.

Ирина поцеловала брата в щёку, и заявила:

— Отправляйся в постель. Я позабочусь о Скотте.

Фермер извинился и поплелся в сторону своей спальни. Ирина подхватила Скотта под руку и, не обращая внимания на взгляды двух древесных котов, поцеловала и его, хотя и не в щёку. От Ирины исходил запах дома, аромат теплоты и здравомыслия; Скотт притянул её к себе и секунду просто так и стоял, не желая думать об убийствах, вскрытиях и ожидавшем его расследовании. Оба древесных кота тревожно заурчали прямо со своего места, с его плеч.

— Ты устал, все вы устали, бедняги, — тихо сказал Ирина, отстраняясь, чтобы улыбнуться ему. — Пошли Скотт, я покажу тебе гостевую кровать.

Она увлекла его за собой по короткому коридору в открытую дверь. Кровать была достаточно широка, чтобы на ней могли поместиться трое, не пихаясь локтями и коленями; места для одного вымотанного доктора и двух клюющих носами древесных котов было более чем достаточно.

— Спасибо, Ирина.

Его собственный голос тоже сел от усталости. Скотт ввалился в затемнённую спальню, на ходу избавляясь от одежды, и рухнул в кровать, вряд ли даже расслышав мягкий щелчок, с которым Ирина закрыла за ним дверь. Когда он открыл глаза, в окна бил яркий свет, а обоняние щекотали ароматы горячего кофе и жарящегося бекона. Судя по часам, он проспал пять часов. Недостаточно, но лучше чем ничего. По-видимому, он проснулся от сосущего ощущения в желудке — его, и его маленьких друзей. Душ Скотт обнаружил прямо рядом со спальней и простоял под ним следующие четверть часа, просто позволяя горячей воде литься. Ему не хотелось вспоминать прошедшую ночь, зная, что от мрачной ответственности, поджидавшей его этим ослепительно-солнечным утром, ему не скрыться.

Сегодня ему придётся найти убийцу.

Кто-то — наверное, снова Ирина — постирал запачканную одежду, пока он спал. Скотт пожелал доброго утра Фишеру и приблуде, спавшим свернувшись у него под боком, приласкал истощенного кота и пробормотал ему нечто ободряющее. Затем он оделся и в сопровождении жутко голодных котов направился на кухню. Там старшая дочь Цивоников разливала кофе, а их второй сын раскладывал по тарелкам яичницу, бекон и оладьи. Ирина, босиком и в переднике, с отдельными непослушными прядями, выбивавшимися из-под ленты, которой она стянула волосы сзади, составляла на огромный поднос щедро наполненные тарелки, миски, чашки с кофе и стаканы с соком. Без сомнения всё это предназначалось её брату и невестке. Притормозившего в дверях Скотта приветствовали широкие улыбки.

— Доброе утро, доктор МакДаллан!

— Доброе утро. Не возражаете, если я нагружу себе горку всего этого?

— Угощайтесь, — прошепелявил, улыбаясь, светлоголовый поварёнок. Одного из передних зубов у него не хватало. — Ещё я накрошил мяса индейки для древесных котов.

— Спасибо.

Скотт улыбнулся, подтащил себе стул и приступил к поглощению пищи. Ирина с тяжелым подносом направилась к выходу.

— Кушай, Скотт. Я только отнесу это Алеку и Эвелине и вернусь.

Он только кивнул и улыбнулся, не в силах сказать что-либо из-за набитого мягкими оладьями и хрустящим беконом рта. Древесные коты ели не менее жадно, а потом, когда Стася внесла переполненное сельдереем блюдо, замяукали от неприкрытого восхищения.

— Я слышала, древесные коты это любят, — смущенно улыбнулась она.

Оба кота к этому моменту уже жевали, заходясь в экстазе и измельчая сельдерей в липкую, вязкую массу.

— Так и есть, — кивнул Скотт. — Бог знает почему. Я так и не понял.

Дети захихикали, поддразнивая древесных котов упругими волокнистыми стеблями сельдерея. Вернулась Ирина, налила себе кофе и подсела к нему за стол, дуя на горячую жидкость в чашке.

— Собираешься сегодня вернуться в город?

— Придётся, — ответил он. — Не возражаешь, если я до того воспользуюсь твоим компьютером? Хочу проверить кое-что в сети, прежде чем уезжать.

— Конечно. Доешь, и я тебе покажу, где он.

Заканчивая с едой, Скотт ощущал на себе её пристальный взгляд. Ирина знала его достаточно хорошо, чтобы догадаться, что с ним что-то не то, что-то не исчерпывающееся утомлением после неприятной работы, вроде той, что он делал прошлой ночью. Усталость она ожидала увидеть, но Скотт не смог полностью скрыть напряжение, охватившее его в результате поиска наилучшего способа решения проблемы розыска необходимых ему доказательств. Он попытался улыбнуться ей, и она с готовностью вернула улыбку, но взгляд Ирины остался мрачным и встревоженным. Но вопросов она не задавала, что было одной из причин, по которым Скотт ценил её компанию: она не выпытывала недосказанное. Может быть потому, что не в обычаях людей фронтира было лезть в чужие дела, или, может быть, дело было во врождённом уважении Ирины к частной жизни других. Даже когда её распирало от любопытства после внезапного появления Фишера в жизни Скотта, она никогда не пыталась добиться большего, чем желал рассказать Скотт.

В чём бы ни заключалась причина, Скотт это ценил, и сейчас больше чем обычно.

Она отвела его к терминалу семейного компьютера и поцеловала в макушку, а затем вышла, чтобы “проведать Эвелину и ребёнка”. Скотт улыбнулся и подключился к планетарной сети. Вскоре Скотт уже выкачивал карты и данные аэрофотосъёмки, копался в открытых данных по корпоративной структуре и экспортной активности компании “БиоНерия”, и изучал всё возможное об исследовательском подразделении компании, расположенном к юго-западу от фермы Цивоников. Он понимал, что ему нужно поторапливаться, если он хочет лететь к станции “БиоНерии” и успеть обратно в город до заката. Скотт не собирался ошиваться у этой станции в сумерках.

Проверяя очереди сообщений на домашнем и рабочем сетевых аккаунтах, чтобы быть уверенным, что его профессиональные обязанности не требуют срочного внимания, — хотя по-настоящему срочные сообщения были бы перенаправлены на его наручный коммуникатор, — Скотт обнаружил письмо из недавно основанного Ксенологического Института. Помечено оно было личным кодом доктора Сануры Хоббард, старшего ксенолога группы, отправленной Звёздным Королевством Мантикоры для изучения древесных котов. Очевидно, слух о том, что они обнаружили место катастрофы, разошёлся с молниеносной скоростью. Сообщение было отправлено меньше чем через десять минут после того, когда они с Александром Цивоником прошлым вечером об этом сообщили.

Скотт нахмурился, читая вежливо сформулированную просьбу о встрече для обсуждения “важных особенностей поведения вашего и Арвина Эрхардта древесных котов, касающихся обнаружения места катастрофы”. Ему придётся что-то рассказать, это он понимал; но после года в компании Фишера инстинкт умолчания о разумности котов и прочих их уникальных особенностях был заточен до бритвенной остроты. Скотт ответил коротко, пообещав связаться, как только вернётся к себе в офис. Беседа её не осчастливит, но он не собирался нарушать сложившийся, как он подозревал, среди принятых древесными котами кодекс молчания. Даже крошка Стефани Харрингтон становилась уклончивой в ответах, как только речь заходила о котах.

Тем не менее, он подготовил более-менее подробное изложение всей истории, зашифровал его и собирался уже было отправить на свой домашний компьютер, чтобы оно могло быть обнаружено, если с ним случится что-нибудь нежелательное. Если что-то пойдёт не так, он хотел, чтобы хоть кто-нибудь узнал, что случилось, и чтобы расследование убийства всё равно продолжилось. Уже было собравшись нажать на кнопку “отправить” он притормозил, задумавшись о разумности передачи таких данных через сеть, хоть и в зашифрованном виде. На случай если с ним действительно что-нибудь случится, он хотел быть уверен, что файл прочтёт кто-то, кому он мог доверять. Кто-то, кто на самом деле поверит ему. Это означило либо кого-то из принятых древесными котами, — которых было относительно мало, и встречались они редко, а Стефани Харрингтон, вероятно из всех наиболее способная принять полную историю, была всего-то ребёнком, — либо кого-то, кто достаточно хорошо знал его, чтобы поверить в историю не имея непосредственного опыта связи с котом.

Скотт переправил файл Ирине Кисаевой, вдвойне довольный тем, что это можно было сделать прямо здесь, не пересылая зашифрованный файл через планетарную сеть, где оставалась возможность, что кто-то мог его скопировать и дешифровать. Где-то там был убийца, который в течение ближайших дней будет следить за каждым его действием в сети, зная, что он действует в качестве официального коронера расследующего обстоятельства катастрофы. Передача файла на аккаунт Ирины требовала всего лишь скопировать его прямо в директорию личной почты на семейном компьютере. Скотт добавил заголовок “раскодировать только в случае смерти Скотта МакДаллана” и мысленно взмолился, чтобы Ирине не пришлось читать эту проклятую штуку.

Закончив с неприятными обязанностями, он вернулся к данным, собранным о компании “БиоНерия”. Судя по сведениям самой компании, во всяком случае выложенным для открытого доступа, штат экспериментальной исследовательской станции был невелик, а возглавляла её некая доктор Мариэль Убель. Убель значилась старшим научным сотрудником станции, которая в основном была автоматизирована, как и расположенная в нескольких сотнях километров от неё у Медностенных гор шахта. Пол Рафферти значился её ассистентом. Тело Рафферти находилось в аэрокаре спасателей, подбросивших Скотта на рассвете, на пути в Твин Форкс, где состоятся похороны. Кроме него в штате станции значились обе прочие жертвы крушения, совмещавшие должности пилотов грузового транспорта и механиков автоматизированного оборудования.

Работой команды Убель, по всей видимости, было выделение соединения, с помощью которого частокольный лес растворял древесину между здоровыми и пораженными заболеванием либо паразитами частями системы. У подобного соединения было множество потенциально прибыльных применений, находящихся в разработке в “БиоНерии”. Генетический материал, ответственный за его секрецию, извлекался из древесины, собираемой на станции, служившей Мариэль Убель основной исследовательской лабораторией. Последние два года она возглавляла работы по выделению действующего химического вещества и генов, управлявших его распространением по системе частокольного леса, оказавшегося под угрозой.

Если верить размещенным в сети новостям, в настоящий момент Мариэль Убель на станции не было. Она улетела в Твин Форкс на принадлежащем исследовательскому подразделению пассажирском аэрокаре, чтобы встретиться с начальством, опознать останки коллег и набрать работников им на замену, дабы станция продолжала работу и проводимые на ней важные исследования не прервались. Поскольку станция была по большей части автоматизирована, некоторое время работы на ней могли продолжаться без непосредственного участия людей, что и позволило ученой отлучится в город для набора нового персонала. Это прекрасно устраивало Скотта. Чем меньше народу будет вокруг, когда он туда доберётся, тем лучше.

Реакция древесных котов на фотографию Мариэль Убель, выведенную на экран компьютера, подтвердила мрачные подозрения Скотта: оба кота пришли в очевидное возбуждение и начали издавать звуки недовольства и гнева при первом же взгляде на изображение поразительно красивой белокурой ученой. Фишер не мог раньше видеть Убель в живую; а вот приблуда вполне мог быть с ней знаком лично, и гнев, излучаемый обеими котами, серьёзно свидетельствовал в пользу того, что взаимоотношения между ними дружескими не были. “Да и не могли быть, если она несёт ответственность за убийство друга приблуды”.

Скотт задумался, о чём же мог бы рассказать приблуда, если бы был способен говорить по-человечески? Чему он стал свидетелем на станции “БиоНерии”, что произошло между Мариэль Убель, Арвином Эрхардтом и прочими? Убийство вполне могло бы сойти Мариэль Убель с рук, если бы Скотт не наткнулся на приблуду, место катастрофы и пару сотен древесных котов, исполненных решимости донести истину хоть до кого-то. И всё ещё может, если они со следователями не смогут обнаружить доказательств того, что крушение не было трагическим несчастным случаем. За нарушение Элиссейского Правила “БиоНерия” может быть оштрафована, — крупно оштрафована, — или даже лишиться лицензии, но устранения Мариэль Убель из этого бизнеса не было достаточно. Скотт МакДаллан стремился подтвердить историю, которую древесные коты так мучительно пытались передать ему, значит, ему требовалось заполучить железные улики, указывающие на хладнокровное убийство.

И единственным местом, где он мог это сделать, была дальняя исследовательская станция “БиоНерии”.

Скотт распечатал документы, касающиеся Мариэль Убель и её автоматизированной установки по переработке древесины, рассовал их по карманам куртки и поднялся с кресла. Пока достаточно. Пришло время расследованию двигаться дальше. Он разыскал Эвелину Цивоник и бегло осмотрел её и новорождённого Льва, заверил семейство, что и она и ребёнок в замечательном состоянии, попрощался, поблагодарил за гостеприимство, поцеловал Ирину под хихиканье детей и откланялся. В качестве меры предосторожности, чтобы, по крайней мере, хоть кто-то знал, куда он отправился, он оставил Ирине копию плана полёта, изложив другую причину, зачем ему туда нужно:

— Готов спорить, что приблуда родом из колонии древесных котов обитающей где-то там, — тихо сказал он, — и теперь, когда его человек мёртв, думаю, он хочет домой. Для древесного кота, Ирина, это большая дистанция. Полагаю, именно поэтому он так измождён — он уже прошёл весь этот путь, в эту сторону, чтобы добраться до тела своего друга. Думаю, наименьшее что я могу для него сделать — это подбросить до дома.

— Конечно, Скотт.

Стоящий рядом Александр кивнул и крепко сжал руку Скотта.

— У вас золотое сердце, док. — Здоровенный фермер, чьи родители эмигрировали непосредственно с Украины на старой Земле в первой волне колонизации, тем самым дав семейству престижный статус первых пайщиков, взглянул на Фишера, восседавшего на правом плече Скотта, затем на приблуду, пристроившегося на левом. — Несложно понять, почему ваш древесный кот вас принял. И можете быть уверены, что этого маленького приблуду я ещё не скоро забуду. Всего доброго, док.

Закончив с рукопожатием, Скотт забрался в аэрокар, а древесные коты спрыгнули с его плеч, присоединившись к нему в кокпите, когда он начал заводить двигатель и проверять системы. Убедившись, что его пистолет и ружьё полностью заряжены, Скотт убрал пистолет в кобуру, а ружьё защелкнул в держателе, где оно находилось удобно под рукой. Также он убедился, что его аптечка надёжно закреплена и натянул предохранительную сеть для древесных котов, что всегда делал, летая с Фишером на месте второго пилота. Приблуда и Фишер прижались носами к остеклению кабины, чтобы полюбоваться взлётом. Он улыбнулся, махнул Ирине, ответившей воздушным поцелуем, Александру и детям, а затем медленно поднялся над домом фермера, над его зеленой конической крышей с крутыми скосами, с которых зимой должен был скатываться тяжелый слой выпавшего снега, и направился на юго-запад.

* * *

С воздуха зона поражения не казалась такой огромной, как в мыслеобразах древесных котов, но и этого было довольно, чтобы желудок Скотта скрутила судорога. Выброс явно разносился ветром, поскольку от исследовательской станции по его направлению протянулся конус засохших деревьев. Более того, первоначальной зоной поражение не ограничилось. Что бы там ни было выброшено, оно продолжало распространяться во все стороны расширяющимся клином увядших, теряющих кору частокольных деревьев, простершимся не менее чем на пять километров от станции. Зараженную область окружала четкая демаркационная линия, по одну сторону от которой были высохшие деревья, а по другую — здоровая, полная жизни система частокольного леса. Причина такого явления стала очевидна, как только он завис над самыми кронами.

Линия была прорехой в лесу, где древесина была растворена последним защитным механизмом частокольного леса, чтобы отсечь пораженную часть. Скотт видел раньше фотографии пораженных частокольных лесов с именно такими прорехами, но никогда настолько близко и никогда в результате поражения, вызванного сотворённой человеком причиной. Что бы это ни было, оно, по всей видимости, подействовало на всё живое, поскольку Скотт не видел никаких признаков присутствия разнообразной сфинксианской живности между засохшими деревьями или в районе разрыва в кронах. Лесная тишина выглядела зловеще, и он в беспокойстве задумался, не могло ли вещество, вызвавшее поражение частокольного леса, также оказаться смертоносным для местной фауны. Взгляд на сидящего рядом с Фишером в кресле второго пилота болезненно-худого приблуду заставил Скотта стиснуть зубы. Если дичь в данной местности вымерла, или откочевала из-за исчерпания пищевых ресурсов, то местную популяцию древесных котов в ближайшие месяцы вполне может ожидать голодная смерть.

Его аэрокар не был оборудован серьёзной записывающей аппаратурой, только самой простой камерой, которую он использовал для выбора подходящих для рыбалки мест. Ей Скотт и записал каждый сантиметр своего облёта, включая и глубокие вырубки в пораженной области леса, где пять механических лесозаготовительных машин в буквальном смысле слова зачищали свидетельства бедствия. Лесозаготовительные машины исследовательской станции были предназначены для лесоповала и последующего измельчения древесины и, очевидно, кто-то там запустил их в автоматическом режиме, решив стереть все следы случайного — Скотт искренне надеялся, что это было случайным, а не преднамеренным действием — выброса того, что они здесь выпустили на свободу. К тому времени, как Мариэль Убель вернётся с новой командой, дело будет сделано.

— Она, должно быть, начала уничтожение улик в тот же момент, когда её коллеги отправились сообщить о допущенном нарушении, — пробормотал себе под нос Скотт. — Шесть дней круглосуточной работы. Семь, считая сегодняшний. Ей почти это удалось, чёрт её дери.

Если он хотел собрать пробы с повреждённых деревьев, ему следовало этим заняться прямо сейчас. Он провел аэрокар на малой высоте над оставленной машиной усыпанной мусором просекой, чтобы заснять и её. Даже если выброс сам по себе и не повлиял на фауну, при таком массовом разрушении местной биосистемы, усугубленном масштабом устроенной Мариэль Убель вырубки, жившие в этой части леса животные давно её покинули в поисках новых источников пропитания и спасения от гигантских машин, пожирающих их прежнее место обитания. Если приблуда родом из колонии древесных котов, обосновавшейся в непосредственной близости от исследовательской станции, то без дичи, которую можно загнать, или поймать в ловушку, или как там охотятся за добычей дикие древесные коты, они весьма скоро окажутся весьма голодны. Коты ведь в первую очередь плотоядные создания, — достаточно взглянуть на их зубы, — а стоит только травоядным исчезнуть, и плотоядные останутся голодными.

— Надо пробраться внутрь станции, — пробормотал Скотт, — и разузнать, что же, чёрт побери, такое выпустила Убель.

Как он обнаружил, приближаясь на аэрокаре к исследовательской станции, та не являлась единым сооружением. Станция состояла из нескольких строений, соединённых тем, что в другом климате могло бы быть крытыми дорожками, но на Сфинксе, с его суровыми зимами, приняло вид закрытых коридоров, словно у средневековой крепости, накрытых крышами с крутыми склонами, чтобы зимой с них скатывался снег. Несколько меньших построек, очевидно, были жилыми помещениями научного персонала. Скотт заметил теплицу, несколько мастерских или складов, и то, что выглядело как сарай для скота с огороженными загонами. Несколько ухоженных лошадей подняли головы от кормушки и проводили его взглядом. Сама станция была огромным прямоугольным сооружением, достаточно большим, чтобы укрыть дорогостоящие лесозаготовительные машины от непогоды. Круглая посадочная площадка у больших раздвижных ворот обозначала погрузочную платформу ныне разбившегося грузовика. Ворота находящегося неподалёку ангара были распахнуты, открывая взгляду два бокса. Один для отсутствующего грузовика, другой для пассажирского аэрокара, на котором Мариэль Убель улетела в город.

Тут сердце Скотта пропустило удар.

Второй бокс не был пуст.

— Мяу! — одновременно предупреждающе взвыли древесные коты.

У входа в ангар солнечный свет блеснул на дуле мощного ружья, направленного прямо на его аэрокар. Скотт рванул на себя штурвал, направляя машину вверх, и в тот же момент увидел след выстрела, прошедший под уязвимым днищем. Он заложил вызывающий тошноту вираж, когда раздался очередной выстрел. Древесных котов, зашипевших от боли, впечатало в борт. Бац! Попадание сотрясло аэрокар. Панель управления расцветилась огоньками как Пикадилли на Рождество. В нос ударил запах горящей проводки. Аэрокар дико затрясся, сопротивляясь управлению, кренясь, шарахаясь в стороны и вверх-вниз как пьяный. Скотт выругался, подключая запасные системы, перенаправляя энергию, пытаясь набрать высоту и уйти от открытых дверей ангара.

БАЦ!

Второе попадание заставило аэрокар бесконтрольно закрутиться. Скотт боролся с антигравитационными генераторами, подключил аварийные, сражался с системой управления в ручном режиме, летя по старинке, без помощи компьютера. Древесные коты исступлённо мяукали, их ужас и ярость волнами обрушивалась на него, пока аэрокар сперва крутился в одну сторону, а потом встал на дыбы и шарахнулся в другую. Их несло прямо на засохший лес. Одновременно с попытками набрать высоту Скотт нажал на тангенту, пытаясь послать широковещательный вызов, но в ответ услышал только помехи. Убель глушила его сигнал, делая всё, чтобы он не мог ни связаться с кем-нибудь, ни передать аварийного сигнала.

Аэрокар, всё ещё непредсказуемо шарахаясь из стороны в сторону, пока повреждённые системы с трудом удерживали его в воздухе, нехотя набирал высоту, но недостаточно быстро, чтобы избежать столкновения с приближающимися деревьями. В качестве последней, отчаянной меры Скотт полностью отключил антигравы. Аэрокар камнем рухнул вниз, навстречу россыпи обломков веток и расщепленным пням. Древесные коты взвыли.

Скотт пытался выбрать самый ровный участок на жутком минном поле торчащих во все стороны ветвей. Он снова включил работающие с перебоями антигравы в попытке перемахнуть скопление смертоносных щепок размером с человеческое туловище, затем рванул управление, снова вырубил антигравы и они рухнули на днище, потом подскочили. Удар тряхнул Скотта, привязанного к креслу, голова его мотнулась вперёд, несмотря на все усилия. Предохранительная сеть поймала котов, предотвратив удар.

Последовал второй удар. Они скользили боком по торчащим острым ветвям и обломкам дерева. Металл скрежетал, гнулся и рвался. Скотта снова мотнуло вперёд, его зубы лязгнули, и он застонал от боли, когда рядом с ним обшивка смялась и была содрана толстым обломком дерева, распоровшим аэрокар как консервную банку, пока тот скользил мимо. Наконец они остановились, меньше чем в метре от ближайшего из стоящих деревьев. Скотт сморгнул пот и втянул полной грудью пахнущий дымом воздух. Панели управления трещали и искрились. “Надо выбираться, Убель скоро будет прямо здесь...”

Скотт неловко потянулся к привязным ремням, открывая замки и выбираясь на свободу. Его рука была разрезана обшивкой аэрокара, когда ту содрало обломком, мимо которого их протащило. Рана не была особо опасна, — только кожа и мускул, — но кровоточила и чертовски болела. Добравшись до кресла второго пилота, он обнаружил, что коты уже выпутываются из предохранительной сети.

— Мяу!

— Вы, ребята, в порядке? — хрипло спросил он, стараясь сфокусировать глаза, чтобы проверить котов на предмет ран.

— Мяу! Мяу-мяу-мяу!

Это был их способ сказать “Быстро наружу!”. Скотт вытащил свою громоздкую аптечку, повесил её на плечо, достал ружьё из зажима, убедился, что пистолет по-прежнему находится в кобуре и начал пробираться к люку. Тот заклинило. Стиснув зубы, Скотт достал вибронож и прорезал себе дорогу наружу сквозь смятый борт. Скользнув наружу ногами вперёд, он неловко приземлился в слой щепок и переломанных ветвей доходящий ему до лодыжек.

Вслед за ним, пробравшись по разгромленным внутренностям аэрокара, наземь спрыгнули древесные коты и тут же, едва касаясь на бегу неустойчивых обломков, бросились прямиком к засохшим деревьям. Скотт последовал за ними настолько быстро, насколько мог передвигаться по коварному слою раздробленной, расщеплённой древесины. Достигнув деревьев, коты немедленно запрыгнули на ближайший ствол. Двигавшийся с осторожностью Скотт наконец их нагнал, вывалившись на свободное от мусора пространство подлеска умирающего леса. Древесные коты чирикали и излучали гнев и страх. Скотт попробовал воспользоваться наручным коммуникатором, но тщетно. Убель глушила связь во всей долине чем-то достаточно мощным, чтобы не дать ему воспользоваться ничем, что могло у него найтись.

Притормозив под голыми ветвями и судорожно втягивая воняющий разлагающимся деревом и гниющими листьями воздух, он прислушался. Деревья здесь высохли и приняли коричневый цвет. Кора с них отслаивалась и висела клочьями. Он попробовал на прочность нижние ветви, подумав, не будет ли забраться на дерево умнее, чем бежать. Движущуюся цель заметить проще, чем затаившегося хамелеона. Но ветки были трухлявыми и лишенными листвы, и даже самые толстые ломались под его весом.

Скотт вслушивался, пытаясь различить шум двигателей приближающегося аэрокара, но слышал только посвист ветра и отдалённый рык работающих машин. По дороге к здоровому лесу треск и хруст сухих сучьев у него под ногами выдал бы его местоположение любым готовым прислушаться ушам, но оторваться от несомненно идущей за ними погони нужно было как можно скорее. Убель не могла позволить кому-либо из свидетелей покинуть отравленную долину живым.

Они почти добрались до разрыва между мертвыми деревьями и здоровым лесом, когда Скотт услышал звуки издаваемые крупным животным, пробивающимся сквозь мёртвый частокольный лес в их направлении. Ощущение тревоги пронзило его одновременно с резким предупреждающим воплем остроглазых древесных котов. Скотт потянул из кобуры пистолет, проклиная Мариэль Убель и собственную неосторожность, позволившую ей сбить их. “Может быть это гексапума, учуявшая первую за неделю живую добычу? Гексапуму я могу убить без особых проблем, но у меня нет на это времени!”

Он добрался до бреши, где частокольный лес растворил сам себя, оставив двадцатиметровую полосу открытого пространства вокруг пострадавших деревьев, и рванул вперёд, торопясь укрыться за толстыми деревьями. На бегу он оглянулся через плечо...

... и из погубленного леса на открытое пространство вырвалась лошадь, отрезав Скотта от безопасности густого подлеска и громко заржав, когда её всадница натянула поводья. Скотт прыгнул в сторону в попытке срезать угол, но Убель выстрелила в сухостой у него под ногами, из-за чего он споткнулся и жёстко рухнул, неэлегантно раскинувшись на гниющих листьях и трухлявых ветках, когда-то составлявших лесную подстилку. Критические секунды он пролежал оглушенный падением, пока пот стекал у него по спине и пропитывал рубашку под мышками.

Мариэль Убыль была превосходной наездницей. Она управляла лошадью одними коленями, в руках держа смертоносное ружьё, в данный момент направленное прямо в грудь Скотту. По лошади было видно, что та скакала галопом, и Скотт проклял себя за то, что не подумал о такой возможности. Конечно же, она не стала охотиться за ним с воздуха. Она не хуже него понимала, что разглядеть человека сквозь пышные зелёные кроны практически невозможно, даже при помощи инфракрасной оптики. Излучаемое им тепло наверняка потеряется на фоне яркого света, отраженного от составляющих настолько плотный полог нагретых солнцем листьев. Да и в любом случае, при дневном свете от инфракрасной оптики не много толку. Гораздо лучше выследить его по земле, где его слышно и видно.

Долгие мгновения он лежал, задыхаясь, под холодным взглядом Мариэль Убель, понимая, что не сможет вытащить пистолет достаточно быстро, чтобы опередить её выстрел. Его собственное ружьё висело на плече. Жёсткие, голубые как лёд глаза поднялись, и они встретились взглядами.

— Брось.

Колышущиеся на ветру светлые волосы обрамляли лицо, которое можно было бы назвать красивым, если бы она не собиралась хладнокровно прикончить его. Убель держала его на мушке, и оба они это знали.

— Тебе это с рук не сойдёт, — сказал он, пытаясь отвлечь её разговором, надеясь хотя бы на секундное нарушение сосредоточенности, которое он мог бы использовать, чтобы выхватить пистолет и выстрелить. Его ладонь, сжимавшая пластиковую рукоятку, взмокла.

Она рассмеялась.

— Уже сошло.

— Две авиакатастрофы с твоим участием? — отреагировал он. — И без шторма в качестве объяснения на этот раз?

Она пожала плечами.

— Если я вынуждена бежать, то всё что мне нужно — это достаточно времени, чтобы покинуть планету, а сделать это я могу меньше чем за час. Задолго до того, как хоть один аэрокар доберётся досюда из города. Они всё ещё будут в пути, когда мой корабль поднимет импеллер.

Должно быть, она планировала бегство с того момента, как задумала и исполнила первое убийство. Всё что ей был нужно сделать — это уничтожить свидетельства нарушения Элиссейского Правила, тихо прикрыть лавочку, подать в отставку и исчезнуть, прежде чем у кого-то могут возникнуть подозрения. Даже если бы вскрылся факт убийства, она бы благополучно сбежала.

— Но зачем?

Светлые брови поднялись.

— Зачем? — голос её сочился презрением. — Конечно же потому, что моя карьера будет разрушена.

— Я имел в виду то, что ты выпустила. Что это было, и зачем?

Её губы неприязненно искривились.

— Дело рук Рафферти. Мы разрабатывали опытный состав, чтобы провести эксперимент и посмотреть, какой эффект вызовет синтезированный продукт. Это была не моя вина.

— Так всё-таки ты допустила выброс.

— Это была не моя вина! — резко повторила она. — Это могло случиться с кем угодно! А если бы не эти чёртовы надоедливые древесные коты, этого вообще бы не случилось! Я говорила Эрхардту избавиться от этой твари!

— Древесные коты? — тихо переспросил Скотт. — Как могут древесные коты нести ответственность за допущенный тобой выброс смертоносного биоагента?

Он остро сознавал, что Фишер и приблуда подбираются к Убель по нависающим над прогалиной ветвям, чувствовал их решимость остановить её, и даже ощущаемые ими гнев и отвращение. Лошадь нервно вскидывала голову, фыркая раздувающимися ноздрями и недовольно мотая гривой. Резкая команда заставила животное стоять на месте, но ненадолго. Она закатывала глаза и украдкой отступала от скрытно приближающихся древесных котов. Они ли вызвали беспокойство лошади? Скотт не знал, но хотел бы надеяться на это. К сожалению, Убель была достаточно хорошим всадником и её сосредоточенность была непоколебима. Она постоянно удерживала чёртово ружьё направленным точно на него.

— Древесные коты, — едко заявила она, — отвратительные шпионы и воры! Чёртова зверюшка Арвина вломилась в лабораторию, когда я там работала ночью одна и перепугала меня прямо посреди важной операции. Колба разбилась прямо под вытяжкой! Я пыталась пристрелить маленького ублюдка, но тот был шустёр, чёрт его дери, и сбежал. Боже мой, да представляешь ли ты, сколько денег, времени и труда отправилось коту под хвост, когда разбилась та колба? Три разные биохимические компании сражались за то, чтобы получить права на результаты моих исследований. Но с учетом штрафов, которые наверняка назначит Мантикора, мне придётся отправиться с ними на Мезу, если я хочу вообще получить хоть какую-то чёртову прибыль. И благодарить за это надо гадких древесных котов!

Меза... Домашний мир корпорации “Рабсила”, производившей клонированных и генинженерных рабов для корпоративных колоний, ищущих легко адаптирующуюся к природным условиям рабочую силу, которой не придётся платить за вредность условий на производстве. Во всех цивилизованных звёздных системах мезанские фирмы обходили десятой дорогой из-за творимого ими беспредела. То, что Мариэль Убель собиралась бежать прямиком в объятия мезанских биомедицинских компаний, не было удивительно; это всего лишь подтверждало степень алчности и хладнокровия её натуры.

— И что же мезанцы сделают с твоим открытием? — гневно спросил Скотт. — Превратят в биологическое оружие очередной войны?

— Довольно болтовни! Бросай пистолет.

Она в любом случае собирается убить его. “Будь я проклят, если буду просто лежать и ждать, пока она меня прикончит, не пытаясь сопротивляться!” Он отвел руку в сторону, как будто собираясь последовать её приказу, и позволил пистолету повиснуть на пальце. Он не смог бы вскинуть его достаточно быстро, чтобы подстрелить её, но лошадь была куда более крупной — и ниже расположенной — мишенью.

— Пристрелишь меня здесь? — спросил он. — Или отконвоируешь к разбитому аэрокару, чтобы не пришлось тащить тело?

— Бросай!

Сейчас или никогда...

Скотт крутанул пистолет на пальце, видя как Убель начала выжимать спуск ружья, зная, что вот-вот умрёт. Воздух разорвал исполненный ненависти пронзительный вопль. Размазанная полоса кремово-серого меха метнулась к лошади Мариэль Убель, находившейся всё ещё слишком далеко, чтобы достать саму её. Фишер приземлился на круп лошади, выпустив когти и вонзив их в плоть животного. Та встала на дыбы с громким ржанием. Скотт резко перекатился в сторону одновременно с выстрелом Убель. Висевшая у него на плече аптечка разлетелась вдребезги, спину обожгло огнём. Лошадь завизжала от боли. Скотт, шатаясь и теряя равновесие, отчаянно пытался подняться на ноги. Убель как пиявка вцепилась в чёртово седло и наводила своё ружьё быстрее, чем Фишер успевал добраться до неё.

Скотт пригнулся, разворачиваясь и пытаясь навести на неё пистолет. Он ощущал безумные страх и ярость приблуды, прыгающего с дерева на дерево, отстав от Фишера из-за истощения. Ружье Мариэль Убель повернулось, нацелившись прямо на Скотта. Тот всё еще поворачивался, нетвёрдо стоя на ногах, но пытаясь успеть навести пистолет. Фишер, выпустив когти и завывая в ярости, бросился к горлу Убель, но он никак бы не смог отвести ружьё в сторону. Скотт неприцельно выстрелил, зная, что не попадёт...

... и тут исхудавший от голода древесный кот, завывая от ярости и ненависти, бросился с дерева прямо на дуло ружья. Прямо навстречу выстрелу. Бросок кота сбил ружьё немного в сторону, но сам он оказался прямо перед дулом, когда грянул выстрел. В голове у Скотта, который как раз оказался на ногах, но не успел поднять пистолет, полыхнул взрыв боли. Выстрел пробил древесного кота насквозь и ушёл в сушняк возле ног Скотта, лишь немного промахнувшись. Потрясённый и побледневший, он едва удержался на ногах. Пушистое тельце рухнуло наземь. Скотт продолжил движение, поднимая оружие, и выстрелил навскидку, дрожащими руками наведя оружие на сидевшую на лошади убийцу, уже снова целящуюся, чтобы на этот раз забрать его жизнь.

Его пуля ударила её прямо в грудь в то же мгновение, как Фишер дотянулся до её горла. Мариэль Убель дернулась в седле и издала жуткий булькающий звук. На её лице отразилось потрясение. Когти Фишера вырвали половину её глотки за время достаточное, чтобы вскрикнуть. Ружьё с глухим стуком выпало на землю из бесчувственных пальцев, а за ним вслед рухнула и сама Убель. Лошадь, пришедшая в неистовство, встала на дыбы, а затем опустилась подковами прямо на неё. Раздался тошнотворный хруст. Больше Убель не двигалась, а Скотт упал на колени, задыхаясь, и его вывернуло наизнанку. Затуманенным зрением он видел древесного кота, спрыгнувшего с продолжавшей визжать, исполосованной в кровь лошади, которая взбрыкнула ещё раз и стрелой бросилась к деревьям. Кот склонился над лежащим в неподвижности на земле тельцем.

Скотт подавил стон и почти вслепую проковылял к ним, заранее зная, что увидит. Приблуда был мёртв, прострелен оружием, способным остановить бросок гексапумы. Фишер безутешно оплакивал товарища, раскачиваясь над ним вперёд и назад. Скотт подобрал изломанное тельце приблуды, зарылся лицом в окровавленный мех и заплакал. Древесный кот преднамеренно бросился между ружьем и Скоттом... И он знал, что может сделать ружьё. Видел, как разлетелась на части аптечка Скотта, знал, что это то самое оружие, которым был сбит аэрокар. И всё равно, приблуда бросился навстречу выстрелу, отклонил ружьё в сторону и спас ему жизнь. Скотт опустился на колени на неровную землю, и зарыдал, погрузив лицо в испачканную в крови и грязи шерсть.

“Ты знал, что это тебя убьёт, ты знал...” Скотт не мог простить себя за то, что взял с собой приблуду, за то, что поставил его в то мгновение перед выбором. Вина и ответственность навалились на него таким грузом, что уж лучше бы тот выстрел попал в него. После всего, что сделал приблуда, после того, как он добился невозможного, рассказав правду о том, как был убит его человеческий друг, Скотт позволил убийце Арвина Эрхардта забрать и жизнь приблуды.

А Скотт даже не дал ему имени.

Он плакал, склонившись над убитым безымянным древесным котом.

* * *

— Нелегко потерять друга, верно?

Сидевший в кресле Скотт медленно поднял глаза и увидел тихо стоящую в дверном проёме Сануру Хоббард. Он забыл о её визите. Скотт провёл пальцами по шелковистой шерсти Фишера, нуждаясь в тихом урчании своего друга, и привстал.

— Простите, доктор Хоббард. Заходите.

Фишер негромко приветственно мяукнул.

Улыбка её была неуверенной, а глаза серьёзными.

— Спасибо, доктор МакДаллан. И тебе спасибо Фишер.

То, что она поздоровалась и с его другом, смягчило тупую холодную боль где-то глубоко внутри. Он поднялся на ноги, пожал её руку, указал на кресло и добавил:

— Да, нелегко.

— Мне жаль. Нам всем жаль.

На мгновение на скулах Скотта вспухли желваки.

— Спасибо, — тихо ответил он.

— Мы нашли откочевывающую группу древесных котов, — тихо произнесла она в наступившей тишине, — в нескольких километрах от станции. Они явно пытаются мигрировать прочь от опустошённой зоны. Мы уже сбросили им первые порции корма. Большой процент дичи на пораженной площади, по всей видимости, был убит токсинами, выделяемыми растворяющимся частокольным лесом. Теперь, когда мы знаем что произошло, мы спасём пострадавших древесных котов от голода, пока они не найдут себе другого места.

Скотт кивнул. Выходит, его подозрения оправдались. И это хорошо, устало подумал он. Это не возместит потерю приблуды... но поможет.

— Я рад.

— Ещё я говорила с Николасом Воллни. Они нашли причину крушения.

Скотт, отвлёкшийся разглядывая плавные переходы оттенков на кремово-серой шелковистой шубке Фишера, поднял голову:

— А?

Ксенолог кивнула.

— Дело было в компьютере аэрокара. В нём, конечно же, похозяйничали. Что и заставило его отклониться от курса, отключить маяк и оборудование связи, вызвало сбои в антигравах, а потом, в критический момент, когда они теряли высоту, вообще отключить энергию. Вот так она это и сделала. Если бы не ваши подозрения, этого бы никто не обнаружил.

Санура Хоббард поколебалась, очевидно разрываясь между желанием задать вопрос и нежеланием причинять ему боль. Но она, всё же, прежде всего была ксенологом. Щепетильность в отношении к чувствам других людей пока что ни одного из них не остановила.

— Понимаете, я обязана спросить. Это важно, нет даже нужды вам говорить насколько важно, чтобы мы поняли это. Как вы узнали? Пожалуйста, расскажите.

Скотт сжал губы и покачал головой.

— Нечего тут рассказывать, доктор Хоббард. Я неоднократно летал в грозу. Опытный пилот, уж как абсолютный минимум, включил бы маяк. Никаких тайн, старая добрая человеческая интуиция.

Она вперила в него холодный, разочарованный взгляд.

— Древесный кот проходит пять сотен километров, чтобы найти тело своего убитого друга, едва сам не погибнув при этом. Потом находит ближайших людей и вытаскивает их на место крушения. Затем бросается между убийцей и человеком, которого каким-то образом убедил расследовать подозрительную катастрофу, а вы собираетесь сидеть здесь и заявлять, что нечего тут рассказывать? Доктор МакДаллан, я не вчера родилась.

Скотту было жаль её. Действительно жаль. Она знала, что он не собирается ей рассказать обо всём. На её месте, ему бы хотелось придушить того, кто умалчивал бы о таком. Но населявшие Сфинкс люди просто пока не были готовы услышать о том, что сделали древесные коты. Ни эмоционально, ни психологически, ни даже политически не готовы. Стефани Харрингтон была права, разыгрывая перед ксенологом роль “Я просто маленькая девочка, доктор Хоббард”. Пока Скотт не будет уверен, что Звёздное Королевство Мантикоры или кто-то вроде Мариэль Убель не сможет накинуть ярмо на древесных котов, стратегия Стефани останется единственно верной.

— Мне жаль, доктор Хоббард, — устало произнёс он. — Но тут действительно мало что ещё можно сказать. Приблуда отвёл нас к месту крушения. Я сделал всё остальное. И я всё ещё не знаю, что заставило его совершить тот прыжок...

Его неровный голос заставил ксенолога отвести глаза.

— Мне тоже жаль, — тихо сказала она, встала несколько напряжённо поднялась и добавила: — Надеюсь, вы передумаете, доктор МакДаллан. У вас есть мой номер.

— Да. Есть.

Оба они понимали, что он не позвонит.

Она несколько неловко попрощалась и вышла. Скотт вздохнул и погладил Фишера. Когда он снова поднял глаза, в дверях, прислонившись к косяку, стояла Ирина Кисаева и просто смотрела на него. Он попытался улыбнуться.

— Я слышала, что она сказала, — спокойно произнесла Ирина.

Скотт просто кивнул.

— Я не собиралась подслушивать, просто подходила к офису, чтобы проведать тебя, а дверь была открыта...

— Всё в порядке.

Она пересекла комнату, села рядом с ним, и просто взяла его руку в свои. Он сжал её пальцы в беззвучной благодарности. Странное выражение появилось в её взгляде, пока она сидела, тихо изучая его.

— Ты же не рассказал ей всего, верно? Нет, я не читала файл, который ты оставил у меня на компьютере. Но я знаю тебя, Скотт, ты не рассказал всего этой женщине. И близко того не было.

Он снова ласково провёл рукой по шерсти Фишера. Его друг тихо заурчал и прикоснулся ему к запястью крошечными тёплыми пальчиками, разделяя бьющуюся в нём неослабевающую тупую печаль. Мыслями он вернулся к крошечному костру и ярким, тёмно-зелёным глазам уставившейся на него снизу вверх древесной кошки, к прикосновению лап истощённого голодом кота и к калейдоскопическому потоку образов, звуков и эмоций, обрушившихся на него из памяти приблуды.

Из всех людей на Сфинксе уж Ирина-то его поймёт — и сохранит тайну.

И в тишине нарушаемой только мягким, утешающим урчанием Фишера, Скотт МакДаллан рассказал ей историю приблуды.

Content

Линда Эванс — Приблуда