Белва Плэйн

Карусель

Глава 1

Март 1990 года

После того, что произошло за последний час, она была не в состоянии ехать домой, где придется общаться с пятилетней дочерью и с малышкой, отвечать на телефонные звонки, просто разговаривать, как подобает цивилизованному человеку. Салли Грей, превратившись в сплошной комок нервов, сидела за рулем автомобиля, мчавшегося из города. Она никогда еще не чувствовала себя такой несчастной, такой маленькой, словно уменьшившейся физически.

На первом же плато горной цепи, которая протянулась до Канады, для туристов была устроена смотровая площадка, откуда открывался живописный вид. В этот ветреный день, который близился к концу, здесь было пустынно, и она остановила машину. Внизу раскинулась Скифия, старый город, в котором маленькие фабрики оказались в кольце новеньких бунгало и многочисленных шоссе. Далее на восток, на запад и на юг протянулись фермы, на север — темные горы.

В городе повсюду мерцали огни, но по левую сторону от Салли, где находилась главная контора компании «Грейз фудс», огни создавали яркое продолговатое свечение, отмечая место, с которым так или иначе была связана жизнь четверти населения города — люди работали на компанию или приходились родственниками этим работникам. Что касается остальных трех четвертей населения Скифии, то все они тем или иным образом были облагодетельствованы семейством Грей: библиотека, больница, плавательные бассейны — все это были подарки семьи.

— Вы думаете, что в таких семьях, как ваша, подобные вещи не случаются. Я понимаю, — так сказала та женщина-врач.

«Нет, — подумала Салли, — вы не понимаете. Вы считаете, что я ощущаю своего рода превосходство над пороками обычных людей, что я отвратительная идиотка, сноб. Но я думала только о том, как счастливы мы были, какой чистой была наша жизнь. Чистой. Какое викторианское слово! Однако оно точно отражает суть. До сегодняшнего дня в нашей жизни не было ничего грязного.

Где-то внутри этого плотного сгустка света, в этот самый момент работает за своим столом Дэн, работает и ничего не знает. Сегодня ему придется об этом узнать. И если это окажется правдой… Нет, разумеется, это не может быть правдой, конечно же, нет… Каким это станет для него ударом! Его ребенок! Его милая Тина…»

— Нет, сомнений у меня нет. К вашей Тине приставали. С сексуальными домогательствами.

Доктор Лайл уже долго ей все это растолковывала, но Салли сидела молча, уставясь на врача. У нее, у этой женщины, которая на самом деле была не старше Салли, но уже облечена авторитетом, подкрепленным профессиональными знаниями, были некрасивое квадратное лицо и довольно неприятная манера держаться.

Салли подумала: «Она отчитывает меня как школьницу и не говорит как с женщиной, обладающей личным опытом, объехавшей со своими камерами весь свет — и там, где царит мир, и где идет война, и фотографии которой опубликованы во всех странах. Что ж, думаю, дело в том, что мы просто друг другу не понравились. С чего ей говорить мне такие ужасные вещи?»

Она обвела взглядом скромный, простой кабинет. Недорогой стол и кресла были новыми. Дипломы и сертификаты получены недавно. Окно смотрит на обшарпанный трехэтажный доходный дом в запущенном центре города. Неуютное казенное место, где нельзя найти помощи. Но этого врача так рекомендовали!

— Это неправдоподобно! — резко произнесла Салли.

— Нет, правдоподобно.

— Я вам не верю. И не поверю. Как вы только могли подумать такое?

— Ваше сопротивление естественно. Какой родитель захочет этому поверить?

— Я живу с Тиной! Я ее купаю и никогда не видела никаких признаков…

— Не обязательно должно быть проникновение. Есть и другие способы, как вы знаете.

Вспыхнули отвратительные образы. Она почти почувствовала, как они жгут, распирают ее голову.

— Да, знаю. Я читала. Но почему вы так уверены? Тина вам что-то рассказала?

— Не прямо, другими словами. Дети редко говорят об этом открыто. Они слишком напуганы.

— Что ж, тогда я спрашиваю вас — откуда вы знаете?

— Есть много способов. Например, они играют в куклы. Куклы в моем кабинете полностью соответствуют в анатомическом отношении людям. Я наблюдаю за ребенком, разговариваю с ним и слушаю, пока он разговаривает сам с собой.

— Скажите мне, что говорит Тина. Что вы запомнили — слово в слово.

Врач надела очки для чтения. Как же долго она возилась с футляром и пристраивала их на носу! Наблюдать за ней было пыткой.

И теперь в автомобиле, когда Салли, вспомнив, снова пережила это, в голове у нее застучало.

— Вот. Пятница, десятое, предпоследнее посещение. Я цитирую: «Ты снимаешь штанишки, потом берешь эту штуку…»

— Нет!

— «И берешь ее в рот…»

— Нет!

— Потом она схватила куклу, швырнула ее в дальний угол и расплакалась. Вы хорошо себя чувствуете, миссис Грей? Если хотите, я могу прекратить чтение.

— Да, прекратите. Вполне достаточно.

Именно тогда ее вдруг охватил ужас — неожиданная, резкая боль в груди, влажные пальцы сжимались все сильнее, пока кольцо не врезалось в палец. И именно тогда она расправила плечи и села прямо. «Потому что, если ты впадешь в панику, Салли, ты пропала!..»

— Тину никогда не оставляют с чужими, — твердо произнесла Салли. — За ней очень хорошо присматривают — я, когда нахожусь дома, и прекрасная няня, добрая женщина, похожая на бабушку, которая помогает и с Сюзанной, моей младшей, и отвечает за все, когда я уезжаю в деловые поездки. Я фотограф, как вы помните. Но я никогда не отлучаюсь больше чем на несколько дней подряд. Нет, это невозможно, доктор. Это… это странно. Вы, должно быть, ошиблись с диагнозом.

— Тогда скажите мне, как вы объясните, например, разговор Тины с куклой?

— Ну, дети в ее возрасте часто подглядывают, познавая таким образом мир, не правда ли? И я уверена, что в школе учатся дети, у которых есть старшие братья и сестры, которые рассказывают им о сексе. Боже мой, да стоит только включить телевизор! Мы не разрешаем Тине смотреть телевизор подолгу, но сколько других родителей позволяют, и это доходит и до остальных детей.

Врач ждала. Ее учили наблюдать и слышать то, о чем люди умалчивают. Салли это знала и еще больше выпрямилась в кресле.

— Как прошла последняя неделя? — спросила врач.

«Да, — подумала Салли, — давайте вернемся к реальности, давайте-ка я изложу вам простые факты, а вы скажете мне, что и как делать, если сможете. Факты, а не фантазии».

И она ответила честно:

— По-прежнему. То так, то этак. Иногда это обычная пятилетняя девочка, а иногда — нет.

— Расскажите мне про «иногда — нет».

— Ну, например, в школе, как мне говорят, она по-прежнему кусается и дерется. Дома у нее бывают вспышки гнева. И каждую ночь она писается в постель. По-прежнему спрашивает меня, когда мы отнесем Сюзанну обратно в больницу. И как бы доходчиво я ей ни объясняла, она продолжает спрашивать. По-моему, доктор, это и есть источник всех проблем.

— Так просто? То, что я сказала, не произвело на вас впечатления?

— Я все время с Тиной, я ее мать! Она играет в куклы и дома, неужели бы я не заметила каких-то странностей? Наверняка она сказала бы мне, если бы кто-то… что-то с ней сделал.

— Я объясняла вам, что не обязательно. На самом деле более вероятно обратное. Ребенок может испытывать смутное чувство вины. Она понимает, что-то не так, хотя и не может это объяснить. Она может бояться предать человека, который совершает над ней насилие. Этот человек даже может почему-то ей нравиться. Все не так просто, миссис Грей.

Салли молчала. И врач, вдруг неожиданно сменив тон, мягко произнесла:

— Вы должны очень-очень серьезно подумать над тем, что я вам сказала. Я могу прочитать вам гораздо больше из своих записей, если вас нужно убедить.

Салли протестующе выставила вперед ладонь.

— Нет! Прошу вас, не надо.

— Вы боитесь, миссис Грей.

— Доктор Лайл, пожалуйста, поверьте, что я уважаю ваши знания, но никто… простите меня, даже вы, не застрахован от ошибок… и в этом конкретном случае вы ошибаетесь. Учитывая наш образ жизни, это просто невозможно.

— Люди всегда так думают, пока не увидят что-либо своими глазами.

— Все было прекрасно, пока не появился младенец. У нас не было дома никаких проблем, совершенно никаких. Наверное, вы думаете, что я преувеличиваю, когда говорю, что мы с Дэном жили как в сказке. Полагаю, что некоторые говорят так, чтобы скрыть правду. Но это было бы глупо. Зачем бы я пришла к вам за помощью и лгала вам при этом? У нас хорошая семья. Я бы хотела, чтобы у всех детей в мире была такая семья, как наша, и такой отец, как Дэн. По воскресеньям мы вместе готовим, Дэн гордится моей работой, мы любим друг друга. Это счастливый дом, и Тина наверняка должна была чувствовать это счастье. Все говорили, что она была такой солнечной девочкой…

Сейчас, вспоминая свои слова, Салли чувствовала, что, видимо, выглядела в тот момент глупо. Но она чуть было не потеряла над собой контроль, ее уверенная, жесткая поза была показной.

Пока она там лепетала, на нее был устремлен серьезный взгляд. Она чувствовала себя неуютно под этим взглядом, но и избегать его было неловко, поэтому она периодически переводила глаза на убогий дом за окном. Она все говорила, но никаких замечаний не поступало. «Я напрасно теряю время, — подумала наконец Салли. — Завтра мы найдем другого врача». Эта женщина, как бы настоятельно ее ни рекомендовали, походила на хирурга-паникера, который дает вам всего месяц жизни, если вы немедленно не ляжете на операционный стол. Это выводило Салли из себя.

— Вот что я решила, — закончила она свою речь, — мы на некоторое время прекращаем наши посещения. Или до тех пор, пока к Тине снова не вернется нормальное поведение. Да, именно так я и поступлю. Я уверена, что в целом с Тиной все в порядке.

— Учитывая все эти симптомы, вы говорите, что с ней все в порядке? Она дерется и кусается… и все остальное, о чем вы рассказывали мне раньше, — что она не позволяет вам обнимать ее, что не хочет отпускать вас из дома…

— Я хочу сказать… да, конечно, с ней, разумеется, не все в порядке. Поэтому мы и привели ее сюда. Я чувствую, что должна уделять ей больше внимания, пока она не привыкнет к младенцу, и я собираюсь…

— Вы совершаете ошибку, миссис Грей.

Звучит как приговор. И этот приговор основан лишь на косвенных уликах, предположениях и сухой книжной теории. Салли встала и надела пальто.

— Тогда посоветуйте, что мне делать.

— Я советую вам не прерывать лечения Тины — у меня или, если я вас не устраиваю, у кого-нибудь другого. И я настоятельно советую вам повнимательнее разобраться в обстоятельствах вашей жизни. Ребенок подвергся насилию, миссис Грей.

Сидеть в машине с выключенным мотором было холодно, и Салли поплотнее закутала шею шарфом и скрестила руки на груди.

Насилие! Какой ужас!

Но может ли это быть правдой? И кто в таком случае это сделал? Отец в одном из домов, куда Тина ходит играть? Салли мысленно прошлась по этому списку, прикинула возможные контакты. Или тот умственно отсталый мужчина на проселочной дороге около дома ее родителей несколько месяцев назад? Ну разумеется, нет. Бабушка была фанатично осторожна. Нет. Это неправда. Этого не может быть.

Но эта докторша так уверена… Может ли врач допустить такую чудовищную ошибку? Конечно, может. Об этом пишут в газетах. И тем не менее подобные вещи случаются не каждый день.

Она должна взять себя в руки и вернуться домой. В сгущавшихся сумерках город внизу оделся тысячью огней, словно узором в электрический горошек. Поздно. Салли повернула ключ зажигания и направила машину под гору.

По обеим сторонам дороги высились старые ели. В промежутках этих естественных стен скрывались каменные ворота, за которыми уходили в глубь леса длинные подъездные аллеи, а изредка можно было разглядеть красивый дом. Слева у поворота стояли внушительные ворота «Боярышника» — огромного фамильного гнезда Греев. Сюда семилетний Дэн переехал жить к своим родственникам, когда его родители погибли в авиакатастрофе. За домом, в четверти мили отсюда, скрытый от глаз, начинался лес, восемь тысяч акров девственного драгоценного леса, который принадлежал Греям. Он с их любезного согласия был открыт для всех, при условии, что не будет срублено ни одно дерево, не погублено ни одно животное. Так было на протяжении многих поколений, Салли не помнила скольких, и продолжалось и поныне. Выдающаяся семья эти Греи.

На равнине, несколькими милями дальше, стоял квадратный белый дом с зелеными ставнями, выдержанный в стиле суровой простоты Новой Англии и ставший домом для Салли. Она всегда думала, как думала и сейчас, ставя машину в гараж, что трудно найти дом, более несхожий с «Боярышником» или любым другим домом, принадлежавшим Греям. Но она была родом из штата Мэн, а Дэн не был типичным Греем, так что их жилище стало именно таким, каким его хотели видеть они оба. На переднем крыльце сидел неуклюжий ньюфаундленд. Его присутствие делало этот вид почти банальным. «Домик из книжки с картинками и семейная собака, — с иронией подумала Салли. — Не хватает только ребенка, сидящего рядом с собакой и обнимающего ее за шею».

Вообще-то Тина иногда так и делала. Пес был единственной «персоной», которую она обнимала. Очаровательная девочка в рюшечках и с бантиками в косичках больше не была солнечным ребенком и ни к кому не испытывала симпатий. Совместные выходы, которых все они всегда так ждали, предпринимались теперь с опаской, потому что родители никогда не знали, чего от нее ожидать. По вечерам, когда Тина наконец засыпала, они могли спокойно почитать и спокойно поговорить друг с другом… хотя и не умиротворенно. Так что же случилось с образцовой семьей? Что не так с очаровательной маленькой девочкой?

«Возможно ли, что я не хочу верить этому врачу, потому что мы больше не любим друг друга, потому что «не сошлись характерами»? Если так, то это глупая причина. Не знаю…»

Тина вместе с миссис Дуган заканчивала ужинать на кухне.

— Здравствуй, милая. Какой аппетитный пудинг!

Тина нахмурилась:

— А вот и нет. Сама его ешь.

— Я бы с удовольствием. Но мы с твоим папой идем сегодня ужинать. У дяди Оливера день рождения.

— Вы всегда уходите.

— Нет, моя радость. Мы никуда не уходили целую неделю, — сказала Салли, обнимая Тину и целуя ее в макушку.

— Не делай этого. Я не хочу, чтобы ты меня обнимала.

Озадаченная няня встретилась взглядом с расстроенной Салли.

— Но почему? Мамы всегда обнимают своих маленьких дочерей.

— Мне все равно. Когда ты отвезешь Сюзанну обратно в больницу?

Не проходило и дня, чтобы она хоть раз не высказывала своего вздорного требования.

— Я говорила тебе, что младенцев назад не относят, — прошептала Салли. — Мы же не отнесли назад тебя. Мы любим наших детей.

— Я ее не люблю. Я хочу, чтобы завтра вы отнесли ее назад.

— Подъехал мистер Грей, — сказала стоявшая у окна няня.

— Господи, а я еще не одета! Побегу переодеваться, Тина.

— Увези ее завтра назад, — заныла девочка, — вместе с ее кроваткой, одеялами и игрушками!

Считается, что лгать или уклоняться от ответа нельзя, и Салли редко так поступала, но этот случай был особенным. У нее больше не было сил, и она помчалась наверх, оставив няню управляться с Тиной. «Именно в этом все и дело, — в который раз сказала она себе. — Обычная ревность, только и всего. Какие еще нужны доказательства? Просто у Тины она приняла преувеличенные размеры, потому что Тина чувствительный ребенок. Со временем и с нашей помощью все это пройдет».

Глава 2

Март 1990 года

— Да, да, — ответил восседавший в своем кресле во главе стола Оливер Грей. — Я очень хорошо помню, когда мой отец пристроил этот эркер. Мне было тогда лет пять, значит, в тридцать втором году. Или около того, — добавил он, чтобы быть точным. — Мой дед посчитал это кощунством. Он поддерживал все в неизменном виде с того времени, как тут жил его отец. Если бы это было возможно, он сохранил бы в городе конку и газовое освещение. Он обладал тем, что называют характером.

Худощавый, с прекрасной осанкой и седеющими волосами, которые, как и у его предшественников, превратятся в белый венчик, Оливер не выглядел на свои шестьдесят три.

Небольшая группа гостей, собравшихся в столовой, почтительно слушала эти семейные воспоминания. Йен и Клайв, его сыновья, Дэн, его племянник, жены Йена и Дэна — все смотрели на патриарха.

— Да, он любил этот дом, свой «Боярышник», и каждый год сажал новое дерево. Самому старому из них теперь уже больше восьмидесяти, и, как видите, они по-прежнему каждое лето цветут. Надеюсь, вы продолжите эту прекрасную традицию, когда я уйду.

Он пребывал в приподнятом настроении. Помогло, конечно, и шампанское, потому что пил он редко, однако все они знали — его устами говорит истинная любовь. Его взгляд был устремлен на портрет жены Люсиль, написанный незадолго до того, как она погибла в своем перевернувшемся автомобиле. Ее улыбка соответствовала ее царственной позе и вечернему платью, однако кто-то заметил однажды — какая глупость! — что она выглядит печальной, словно предвидит обстоятельства своей смерти.

Скорбь Оливера была безмерна. Возможно, именно в этом крылась причина его личной благотворительности, которая простиралась гораздо дальше простого выписывания чеков на огромные суммы, гораздо дальше горного лагеря для городских мальчиков и гораздо дальше инвалидных колясок в прекрасном саду его дома для престарелых.

С уверенной улыбкой он посмотрел на красивых молодых людей, затем на эркер с его ромбовидными стеклами в обрамлении тяжелого пунцового шелка. Было ясно, все, что он видел, ему нравилось: бледно-лиловые розы на столе, позолоченные свечи, два шоколадной масти немецких пойнтера послушно лежат на старом коврике в углу. В этой комнате не было ничего лишнего, всё и все были исполнены достоинства.

— Да, да, — заключил он, — задолго до того, когда о подобном доме можно было хотя бы мечтать, Греи были захудалыми фермерами из шотландских долин. Что заставило их обосноваться в штате Нью-Йорк, не знаю, если только эти края не напоминали им родину. Но думаю, что зимы здесь не такие, как в Шотландии. Как бы то ни было, давайте выпьем за них, за их мужество и честный труд.

«Беспроигрышный тост, — подумал Дэн, когда они подняли бокалы. — Люди, которые наверняка не станут хвастать своим возвышением из бедности, так гордятся своими «захудалыми» предками!» Забавное, безобидное чудачество Оливера и его старомодная галантность умиляли своей наивностью.

Сколь же многим он был обязан Оливеру, своему дяде, своему второму отцу! Когда его родители погибли во время экскурсионного полета на вертолете, его, семилетнего, вместе с сестрой Амандой, которой было тогда двенадцать, привезли в «Боярышник», и до того дня, как он женился на Салли, «Боярышник» был его домом.

Дэн посмотрел на руку жены и улыбнулся. Кольцо, единственное ее украшение, помимо бриллиантовых сережек-«гвоздиков», было идеей Оливера.

— Ее кольцо должно быть таким же значительным, как у Хэппи, — настаивал он. — По-другому просто нельзя.

И поэтому Дэн, не то чтобы нехотя, прислушался к совету Оливера. Впрочем, Дэн подозревал, что Салли согласилась бы с любым кольцом, как и Элизабет, которую все звали Хэппи.

В свете свечей «важное» кольцо так и искрилось. Дэн погладил жену по руке, прошептав:

— Ты что-то очень тихая.

— Да нет. Просто спокойно ем.

— Ты такая красивая в этом платье. Оно сочетается с красными шторами.

— Ну разве не красавица? — спросила услышавшая их Хэппи.

Хэппи Грей была широкой в кости блондинкой, с розовой кожей, щедрая и добросердечная. Слишком умная, чтобы вести праздную жизнь за городом, и не имевшая, к глубокому своему сожалению, детей, она организовала детский сад и трудилась не покладая рук, чтобы сделать его самым популярным детским учреждением в округе.

— Ты, должно быть, устал от всех своих разъездов за последние недели, Дэн. — Быстрый взгляд Оливера не упускал ничего. — Думаю, вы хотите попасть домой пораньше. Так что уезжайте, когда сочтете нужным.

— Спасибо, но я чувствую себя нормально. Вы же знаете, в самолетах я сплю.

— Полагаю, все прошло хорошо, иначе ты не выглядел бы таким бодрым.

— Да, да. — Дэн перенял у Оливера некоторые манеры. — Да, да. Новый управляющий в Брюсселе — лучший из всех, что у нас были. Он молод, умен и так и сыплет предложениями. Чего еще можно желать?

Оливер кивнул:

— Мне повезло, что у меня у самого три умных и деятельных молодых человека. Теперь, когда дело целиком в ваших руках, я могу сидеть и ничего не делать.

— Ну, ничего не делать — это вряд ли получится, отец, — возразил Йен. — А Фонд Грея и сколько там благотворительных советов? По моим последним подсчетам, одиннадцать.

Взгляд его широко расставленных глаз был так же быстр, как и у Оливера, и он был столь же привлекателен, но Йен был напористым и вспыльчивым, тогда как его отец — мягким и сдержанным. В ранней юности он был наказанием семьи — его исключили из двух закрытых школ за игру в кости. Но со временем взялся за ум, блестяще окончил Йельский университет, где учился Оливер, пославший туда и Клайва с Дэном, женился и жил теперь обычной жизнью, разве только тратил деньги, по ехидному замечанию Оливера, «как раджа». Кроме того, он любил держать пари практически на что угодно от Монте-Карло до Лас-Вегаса.

Два брата были разительно не похожи друг на друга. Росту в Клайве было пять футов и один дюйм. Он страстно любил сладкое, о чем свидетельствовал второй подбородок. Он безостановочно курил и страдал от этого. Говорили, что ему следовало бы преподавать в каком-нибудь университете математику. Его любовно называли «живым компьютером» компании «Грейз фудс», который проверял работу дочерних предприятий, следил за иностранными вложениями компании, разбирался в тонкостях страхования и колебании курсов валют.

В свободное время он любил поработать в своем уютном кабинете над трудными уравнениями. Цифрами, этими безликими значками, мог управлять кто угодно, даже тот, кто не умел управлять ничем другим, за исключением лошадей. Клайв был опытным наездником. Верхом на лошади человек кажется выше ростом.

Молчавший на протяжении всего ужина, он теперь заговорил:

— У меня готов подарок Тине к дню рождения. Это пони, спокойный, очень маленький шотландский пони, и я научу ее ездить на нем. Вы сказали, что можно, — напомнил он Салли и Дэну.

— Ты будешь хорошим тренером, — с любовью отметил Оливер. — Если б я не знал наверняка, то сказал бы, что ты родился верхом на лошади. Кстати, я соскучился по Тине. Надо было привезти ее сегодня.

— Ты забываешь, что ей всего пять, — ответил Дэн. — Она уже спит крепким сном.

— Тогда захватите для нее кусок праздничного торта. А вот и он.

Два человека несли это огромное белое сооружение, которое ослепительно сиявшие свечи словно укрыли покрывалом мерцающего пламени. Внутри, как всем было известно, чередовались слои темного шоколада и измельченной клубники со взбитыми сливками. Это был традиционный любимый торт семейства Греев. Без него ни один день рождения, ни одно торжество не считались достойно завершенными или достойно завершенными без чьих-либо жалоб на лишние калории или без мягкого подшучивания насчет способности Клайва съесть две порции, на которое Клайв неизменно по-детски хихикал в ответ.

— Внимание, отец! — воскликнула Салли, доставая из-под стула свою камеру. — Посмотрите на меня, а затем задувайте свечи. И не волнуйтесь насчет движения. Эта камера очень быстрая.

Все это было ритуалом, как и короткое заключительное слово Оливера:

— В этом и состоит смысл жизни: семья, собравшаяся в мире и гармонии. — Он отодвинул свой стул. — Перейдем внутрь?

«Внутрь» означало, разумеется, в библиотеку, где будут поданы ликеры, невзирая на то что в 1990 году вряд ли кто-то еще пьет ликеры, и где будут открыты подарки. Как и все комнаты в Большом доме, библиотека была просторной, и, как и в большинстве комнат, здесь имелся камин. В этот вечер в нем жарко пылал огонь. Перед камином полукругом стояли кресла и два дивана. Здесь на низком столике уже красовался серебряный кофейный сервиз. Общий подарок от семьи стоял у рояля, в дальнем конце библиотеки.

— Ты, Салли, и открой его для папы, — сказала Хэппи. — Это была твоя идея, ты все устроила — тебе и честь.

Но Салли покачала головой:

— Я заслуживаю этой чести не больше остальных. Сделай это ты, Хэппи.

На переносице Дэна залегли две вертикальные морщинки, он посмотрел на Салли, но промолчал. Хэппи перерезала бечевку, и оберточная бумага упала, явив картину с изображением большого приземистого бревенчатого дома — роскошного «лагеря» в горах Адирондак.

— Ред-Хилл в мое самое любимое время года! И все дубы и сумахи — какая красота! — воскликнул Оливер.

— Мы подумали, — сказал Йен, — что тебе будет приятно напоминание о нем, когда ты будешь здесь, поскольку в Ред-Хилле у тебя есть картина с «Боярышником».

— Великолепно! Прекрасный подарок, спасибо вам всем! Я повешу его в своем рабочем кабинете наверху.

Потрескивали в камине дрова. Ревел на улице мартовский ветер, отчего в комнате, по контрасту, казалось еще теплее и светлее. Корешки книг на доходивших до потолка полках образовывали мозаичный узор мягких тонов. На полированных столах тоже лежали книги. На полках, на столах, в специальных витринах были выставлены коллекции и диковинки — римские монеты, миниатюры восемнадцатого века на эмали, усыпанные драгоценными камнями наперстки, черный шелковый японский веер, старый глобус пергаментного цвета, серебряная карусель.

Клайв, обожавший дочь Салли и Дэна, заметил:

— Тина просто помешана на этой карусели.

И Дэн, на лице которого еще сохранились слабые следы озабоченности, обнял жену за плечи.

— Подумай, если бы не двойник этой вещи, мы бы никогда не стояли сейчас здесь вместе.

— То был твой счастливый день, Дэн, — сказал, подойдя, Йен.

Он, казалось, всегда обшаривал Салли взглядом, не настолько явно, чтобы оскорбить жену своего двоюродного брата, но достаточно открыто, чтобы она знала, что он оценивает ее в качестве сексуального объекта. И затем, когда их взгляды встречались, в его глазах всегда вспыхивал едва уловимый заговорщический огонек.

— И мой счастливый день тоже, — чуть резковато отозвалась Салли.

Йен осторожно флиртовал на всех вечеринках даже с молодыми официантками, подающими закуски. Салли была уверена, что несколько лет назад видела, как она заигрывал с женщиной в закусочной, в то время как Хэппи сидела за столом. И Хэппи его обожала! Неужели она ничего не видит? Скорее всего просто не хочет. На ум приходила старая поговорка, кажется, французская, о том, что один любит, а другой позволяет себя любить. Она как-то напомнила ее Дэну, и он ответил, что это не всегда так и уж точно к ним не относится.

Салли внезапно стало жаль Хэппи, и она подсела к ней, говоря:

— Тине очень понравилось то желтое платье. Как это мило с твоей стороны, что ты все время о ней думаешь.

— Никогда не могу удержаться, постоянно что-нибудь покупаю в детском отделе. Я так и представила ее в этом желтом платье с ее черными косичками. Кроме того, после рождения второго ребенка ей нужны неожиданные подарки, немного больше внимания.

— Да, — согласилась Салли.

— Конечно, вы с Дэном все это ей даете. — Хэппи налила кофе. — Присядь с нами, Клайв, возьми печенья. Я знаю, что ты хочешь, и это никого, кроме тебя, не касается, — твердо заявила она и добавила, обращаясь к остальным: — Так что воздержитесь от комментариев.

Объект ее сочувствия, Клайв, вгрызаясь в миндальное печенье, думал в этот момент: «Вот к чему все пришло. Или так это всегда и было?» Разумеется, предостережение Хэппи было адресовано Йену. Как-то раз Оливер, не зная, что Клайв слышит, просил Йена «быть подобрее к своему брату». И Йен ответил: «Я хорошо к нему отношусь. Просто он все время думает, что с ним обращаются пренебрежительно». На что Оливер только вздохнул: «Знаю».

«Наверное, — думал сейчас Клайв, беря еще одно миндальное печенье, — я считаю, что мной пренебрегают, даже когда это и не так, просто вошло в привычку. В конце концов, все так вежливы, так щедры на комплименты. Но разве я не гений в области цифр? Гений! Что они знают о волшебстве цифр, об их фокусах? Цифры так честны и так ясны, цифры искренни: они не лгут, не льстят. Все эти очень уважительные сотрудники думают, что я не знаю, как они меня называют: «полпинты», а Йена — «галлон».

Почему на меня иногда накатывают эти волны — да, я признаюсь в этом — ненависти к Йену? И никогда по отношению к Дэну, у которого есть все, чего нет у меня. Вот сидит, непринужденно скрестив свои длинные ноги, Йен и вполголоса разговаривает с нашим отцом. Вполне возможно, что одновременно он смакует воспоминание о своей последней женщине. Я, конечно, ничем не могу это подтвердить, но я знаю. Знаю. Я довольствуюсь купленными женщинами, ненавижу себя за то, что покупаю их, тогда как все его женщины красивы, да и почему бы им не быть красивыми? Посмотрите на него! Скажите мне, какому проклятому предку я обязан своим телом? И помимо всего прочего, я начинаю лысеть!»

Клайв вернулся к наблюдениям. Для него, исключенного из активного центра, основной ролью во время светских мероприятий стало анализировать и наблюдать. От него мало что ускользало. Сегодня, например, Салли была погружена в себя, смотрела куда-то в пустоту. На нее это было не похоже. Поразительная молодая женщина — очень светлая кожа и очень темные волосы, живая, всегда наготове интересный рассказ о людях и местах, которые попали в объектив ее камеры. Он гадал, что такое могло приключиться, что она рассматривает в пустоте.

Она смотрела не в пустоту, а на серебряную карусель. После шока этого дня Салли была погружена в ностальгическую меланхолию…

* * *

Женщина в антикварном магазине, обратив внимание на красивую вещь, сказала:

— Это литое серебро, сделано в девятнадцатом веке придворным ювелиром в Вене. Настоящее сокровище.

— И цена тоже редкостная, — заметил молодой человек. — Нет, я просто смотрю, потому что у нас дома есть такая же. Мой дядя купил свою в Вене много лет назад.

— Эта играет «Весенние голоса».

— А наша — вальс «На прекрасном голубом Дунае».

Именно в тот момент их взгляды встретились. Салли привыкла к тому, что на нее смотрят, и умела отворачиваться. Но на этот раз она не отвернулась, и из магазина они вышли вместе.

Они находились в Париже. Послеполуденный свет превращал затянутое облаками небо из голубого в отливающее опалом зеленое. Он спросил, как ее зовут. Она колебалась. Вид у него был вполне приличный — темно-синий деловой костюм, полосатый галстук, начищенные туфли. Он был высокий и мускулистый, рыжеватые волосы и добродушное загорелое лицо. И все равно она не решалась.

— Глупый вопрос. Зачем вам называть свое имя? И не называйте. Я, правда, представлюсь. Вот моя карточка.

— «Дэниел Р. Грей», — прочла она, и ниже: — «Грейз фудс», отдел международных связей». Так это вы? Кофе, пицца и консервы?

Он кивнул:

— Я приехал во Францию купить компанию по производству шоколада. Чудесные конфеты с начинкой из миндаля, с ликером и с другими вкусными вещами.

Разумеется, любой человек может иметь визитные карточки. И все же что-то в этом мужчине говорило: «Поверь мне».

— Я Салли Морроу. Фотограф. Фотографирую знаменитостей и авторов для книжных обложек, ну и тому подобное. Я только что позволила себе недельный отпуск в Париже.

— А вы можете позволить себе выпить со мной кофе? У меня есть любимое местечко на острове Сите. Мы сможем посидеть на солнце, понаблюдать за людьми.

«Он ко мне клеится, — подумала она, — только и всего. Никакого вреда не будет, если мы посидим вдвоем в общественном месте».

Абсолютно никакого вреда. Спустя полгода они поженились…

— Ты словно где-то далеко. И выглядишь печальной. Что случилось? — спросил у Салли подошедший к ней Дэн.

Ей захотелось встать и обнять его, и сказать, что она его любит, что так за все благодарна и так напугана и что совсем не хочет взваливать на него свои страхи.

Но она только произнесла:

— Я просто вспоминала, глядя на карусель.

— И от этого расстроилась?

— Да нет, я не расстроилась. Правда. — Она улыбнулась, и глаза ее заискрились.

— Эй, Дэн, — позвал Йен, — я сказал, Дэн…

— Прости, я прослушал.

— Сегодня мне снова звонили из того шведского консорциума.

Мгновенно насторожившись, Дэн сказал:

— А я думал, что с тем предложением покончено.

— Похоже было, но оно ожило. Кое-какие крупные деньги из Британии и Голландии горят желанием поучаствовать. Они снова хотят начать переговоры.

— Я не хочу переговоров, Йен, — покачал головой Дэн. — Я не передумал.

— Но ты не слышал, что они предлагают. Двадцать восемь миллионов. — Подождав реакции и не дождавшись, Йен добавил: — Это при условии, что мы продадим все, и я не вижу причин, почему бы нам этого не сделать.

— Я привел тебе много причин, когда мы говорили об этом полтора года назад, — сказал Дэн.

— Но тогда их предложение было совсем не таким.

— Если бы оно в два раза превышало нынешнее, я бы все равно сказал «нет».

Расслабленная поза Йена сменилась напряженной, и, наклонившись к Дэну, он резко бросил:

— Все еще переживаешь за деревья и птичек?

Если бы ему дали жесткий отпор, Йен назвал бы это добродушным подтруниванием. Обычно Салли это не беспокоило: они все привыкли к манерам Йена, всегда резким, а иногда и грубым. Но сегодня, когда ее нервы были натянуты как струны, ей стало неприятно.

— Да, переживаю. Мы убиваем их направо и налево.

— Честно говоря, меня больше заботят люди, Дэн.

— О них я тоже думаю, Йен. О людях, которые гуляют или просто сидят и наслаждаются окружающей природой.

— Ты сентиментален.

— Не думаю. Я считаю себя в высшей степени практичным. Ты построишь свой «новый город», поселишь здесь тридцать тысяч человек — ты эту цифру называл в прошлом году? — и уничтожишь источники воды бог знает на сколько миль вокруг. Я не инженер и не могу привести точные цифры, я только знаю, как, впрочем, и ты, что без лесов не будет воды. Но какой прок повторять все это снова и снова?

— Ты сам сказал, что ты не инженер, так, может, оставишь воду и все остальное инженерам? Послушай, Дэн, послушай… ты хотел бы остановить прогресс, но это невозможно. Обрати свои мысли в двадцать первый век.

Лицо Дэна помрачнело.

— Мои мысли уже там.

— Если так, то тогда ты осознаешь, как увеличивается население. Людям понадобится крыша над головой. У этой группы, о которой я говорю, есть блестящая концепция, прекрасно продуманная идея города, никаких случайностей…

— Крыша над головой! — перебил Дэн. — Прежде чем ты испоганишь горы, расселяя людей за многие мили от места их работы, почему бы не убрать из центра города старые, обветшалые фабрики и склады? Построй город заново из тех же самых прекрасных домов, но чтобы они были доступны людям.

— Ладно, сделаем и это. Я — «за». Но одно никак не связано с другим. Ты не хочешь вырубать деревья, но это все равно делается по всему миру. Зачем нам строить из себя святош? Говорю тебе, если мы не примем это предложение, нам стоит сходить проверить наши головы. Спроси любого встречного человека на улице, откажется ли он от такого предложения, и он рассмеется тебе в лицо. Он скажет: «Хватай деньги и беги». И будет прав.

— Это твое мнение, не мое.

— Послушай меня. Мы слишком напряженно работаем. Ты постоянно летаешь по свету, чтобы дело двигалось… чем больше я об этом думаю, тем больше мной овладевает искушение наслаждаться жизнью, пока я молод, избавиться от этой земли, ликвидировать наш бизнес и жить как-нибудь полегче. Приведи хоть одну вескую причину против.

— Да сколько угодно! Ты шокируешь меня. — Голос Дэна дрожал. — Ведь эта земля была собственностью семьи на протяжении… скольких поколений, Оливер?

Теперь Оливер выглядел постаревшим и поникшим, а голос его прозвучал устало:

— Сначала, в восемнадцатом веке, в долине у подножия гор была ферма. Потом, когда в семью пришли деньги, купили земли в горах по два пенни за акр, полагаю. — Он усмехнулся и продолжил: — Во время Первой мировой войны мой дед прикупил еще земли, думаю, просто потому, что любил эти места. С тех пор они наши.

— Любил их, — с горечью повторил Дэн. — Да, да. Наследство, траст. И теперь, спустя два столетия трудов, мы говорим о том, чтобы выбросить все это за тысячи долларов.

— За миллионы, хочу напомнить, — вставил Йен.

— Да какая разница! — воскликнул Дэн. — Нет, дай мне закончить. Ты просил назвать причины. Хочешь ликвидировать бизнес, ты сказал. Четыре поколения труда! Виноград на западе, яблоки на востоке. Фермы, продавцы, упаковщики, рабочие на консервных фабриках, пекари, водители, разливщики — одна из четырех семей в трех округах так или иначе связана с Греями. Поговори с любым из этих людей и узнаешь их настроение. Они хотят сохранить свою работу и хотят работать в привычном окружении. Мы — система, Йен, еще один траст. И я не знаю, о чем, черт побери, ты думаешь!..

— О деньгах, — рассмеялся Йен.

Дэн промолчал. Никто не шевелился. Хэппи сидела, уставясь на затухающий огонь, Салли озабоченно смотрела на своего мужа, Клайв рассматривал пожелтевшие от никотина пальцы, а Оливер гладил по голове подошедшую собаку.

Потом Дэн спросил:

— Ты хочешь что-нибудь сказать, Оливер?

— Все это для меня очень тяжело, Дэн. Полагаю, нет нужды говорить вам о моих чувствах по отношению к нашему бизнесу и земле. Но теперь все это принадлежит вам, молодежи, вам и решать между собой. Я это четко изложил, когда передавал вам компанию. Я от дел отошел. И сказал, что отныне не стану участвовать в принятии каких бы то ни было решений, и не собираюсь от этого отступать.

Снова воцарилось молчание. Затем Дэн задумчиво произнес:

— Забавно, я не колеблясь расстался бы с частью земли, сколько бы они ни взяли, если группа по консервации навсегда сохранит этот уголок нетронутым. Таким образом можно было бы защитить лес от любых безумных строительных проектов будущих поколений.

— Да что ты говоришь? — поднял брови Йен. — Видимо, ты спустишь ее за бесценок. Почему бы тебе тогда вообще не отдать ее, а?

— Скажи мне, Йен, зачем тебе еще больше денег? Неужели тебе недостаточно? По-моему, ты живешь очень неплохо.

— Покажи мне хоть одного, кто считал бы, что ему достаточно. Всем мало. Это противоречит человеческой натуре. — И снова Йен рассмеялся, обнажая свои здоровые зубы. — А ты что скажешь, Клайв?

Клайв оторвался от созерцания собственных пальцев.

— Ты меня спрашиваешь? Почему меня? Предполагается, что я не умею думать и могу только считать. Я запрограммирован.

При этих словах он зашелся в жестоком приступе кашля, от которого его лицо побагровело и сам он согнулся пополам. Никто не пришел ему на помощь, потому что помочь было нечем, можно было только смотреть, как он кашляет, выбегает из комнаты и возвращается все еще с — красным лицом, но уже успокоившийся. Такое случалось по меньшей мере раз в день.

— Что ж, — заметил Йен, — тебе все лучше и лучше, да? Ты продолжай курить, Клайв, не останавливайся. Эмфизема тебе обеспечена.

— Уверен, — вмешался Дэн, — что Клайв пытался расстаться с этой привычкой, но это пристрастие. Как игра в азартные игры.

Йен, который недавно вернулся из Монте-Карло, не нашелся что ответить, но за него вступилась Хэппи:

— Йен — трудоголик. Периодически ему необходимо расслабляться.

— Ты говоришь как верная жена, — сказал Оливер. — Ничего. Я знаю, что мой сын — прожигатель жизни, и я его прощаю. Верно, Йен?

— Прожигатель жизни? Растолкуй мне, отец, я не знаю, что ты имеешь в виду, — сказал Йен, пресекая обмен любезностями.

— Это еще одно из моих устаревших выражений. Во времена моего деда так называли людей, живущих в свое удовольствие.

— Грешников? Ты заставляешь меня чувствовать себя преступником.

— Я не понимаю, что здесь происходит, — пожаловался Оливер. — За столом мы все были в хорошем настроении — и вдруг ссоримся. Мне не нравится, когда такое случается в этом доме. — Он по-прежнему поглаживал собаку. — Даже Наполеон расстроен. Он к этому не привык.

— Это я виноват, отец. Начал я. Мне нужно было догадаться, что по этому вопросу мы с Дэном сшибемся лбами. Я это знал. Дело в том… скажу и об этом, раз уж мы зашли так далеко… последние два дня у меня выдались нелегкими. Пока тебя не было, Дэн, мне звонила Аманда, и позволю себе заметить, что твоя сестра за десять минут разговора способна украсть у человека год жизни. Во всяком случае, две ночи.

— Моя сестра? Почему ты мне не сказал? Я ведь уже два дня дома.

— Потому что не хотел проблем перед днем рождения отца. Ну а теперь уже все равно. Прости.

— Почему она тебе позвонила?

— Она спросила тебя, не зная, что ты в отъезде. Ее соединили со мной.

— И чего она хотела?

— Во-первых, обычный список жалоб. Что ей нет места в совете, потому что она женщина. Я сказал ей, как часто говорил до этого, что ее пол не имеет к этому никакого отношения. Но разве можно урезонить этих феминисток? Неудивительно, что она уже дважды разведена.

— Только один раз, — поправил его Дэн.

— В любом случае она ничего не знает о наших делах и никогда не будет в курсе, пока живет за три тысячи миль отсюда. Со своей четверти акций она получает хороший доход, так чего еще ей надо? О, она говорит, несправедливо, что мы, трое мужчин, имеем гораздо больше денег, чем она. Зарплата, говорит она. Бога ради, да это же и ребенку ясно. Мы работаем восемь дней из семи, разве не так? Она хочет, чтобы мы выкупили ее долю, ей нужны хорошие деньги для инвестиций.

— Выкупить ее долю? — Дэн не верил своим ушам.

— Да, да. И слушай дальше. Если мы этого не сделаем, она продаст свои акции тому, кто предложит больше. Она уже советовалась с банкирами по поводу оценки акций. — Йен говорил торопливо, с нарастающим волнением. — Мне очень неприятно об этом говорить. Я все время предупреждал, только вы не обращали внимания. Нам нужно было, как советовали наши юристы, составить соглашение, чтобы компания принадлежала семье, чтобы не прилетел такой вот шальной снаряд, как Аманда. Тогда она не смогла бы сделать то, что собирается сделать сейчас, — продать свою долю. Чтобы не явился неизвестно кто и не вмешался в расстановку голосов. Да, нужно было это сделать, но Аманда не хотела, и мы все спрятали голову в песок. Не могу не повторить, отец, что от женщин нет ничего, кроме беспокойства. Они годятся только для того, чтобы забирать деньги и устраивать при этом допрос третьей степени, чтобы удостовериться, что ты не утаил ни гроша. А теперь она хочет целое состояние на какой-то свой дурацкий проект.

— На бездомных девушек, — сказал Дэн. — Помню, она как-то говорила об этом.

— Она хотела заговорить меня до смерти, но я ей не дал. Сказать честно, я начинаю думать, что она ненормальная.

— Нет, — спокойно поправил его Дэн. — Я бы сказал, что она может быть трудной, сложной и шокирующей. Но она не сумасшедшая. Я считаю, что это слово нельзя употреблять так необдуманно. И проект, направленный на помощь отчаявшимся девушкам, едва ли можно…

— Отчаявшимся? Это мы впадем в отчаяние, если она осуществит свою угрозу и подаст в суд.

— А она грозится это сделать?

— Да, если мы не выкупим ее акции, — сказал уже потерявший терпение Йен. — У какой компании найдется достаточно наличных, чтобы откупить двадцать пять процентов своей стоимости, я тебя спрашиваю? И тем не менее, если мы этого не сделаем, она выставит свои акции на рынок, а когда мы попытаемся заблокировать ее действия, состоится битва в суде, издержки по которой нас задушат. Не говоря о том, что мы можем и проиграть. Вероятно, мы и проиграем. И все потому, что вы не заставили ее подписать договор о выкупе ее доли много лет назад. Она тогда не была такой склочной. Если бы ты, отец, настоял, она бы это сделала.

Желая спасти Оливера от нападок, Дэн твердо сказал:

— Это прошлое. Какой прок оглядываться назад?..

Йен подошел к окну, все смотрели на него. В комнате царила мертвая тишина, пока Йен не вернулся и не встал спиной к камину.

— Теперь вы видите, что Аманда — это еще одна причина, почему европейский консорциум для нас выгоден, — сказал он. — С такими деньгами мы сможем выкупить ее долю и избавиться от нее.

— Дело только в том, что ты хочешь продать эту землю, — отозвался Дэн.

— Хорошо, хорошо, я не отрицаю. Я лишь говорю, что теперь появилась еще одна причина. И все они взаимосвязаны.

Дэн сжал спинку стула, рядом с которым стоял, и, сдерживая себя, рассудительно проговорил:

— Я поговорю с Амандой и улажу это дело.

— Удачи, — сказал Йен. — Держу пари, ты ничего не добьешься. Убедить ее невозможно. Ты ее не знаешь.

— Я ее не знаю? Странные вещи ты говоришь, она же моя сестра.

— Дэн, ты ее не знаешь. И никто из нас не знает тринадцатилетнюю девочку, которая уехала в пансион в Калифорнию и больше сюда не вернулась. — И снова Йен воззвал к Оливеру: — Может, ты с ней поговоришь, отец? Ты же всегда был миротворцем, посредником.

— Я же сказал вам: я больше ни в чем не принимаю участия. Ты просишь меня выбирать между детьми моего брата и моими собственными. Вы сами должны все уладить. Проголосуйте.

— Прекрасно, — бодро отозвался Йен. — Я — за продажу. Дэн — против. Аманда будет «за», потому что тогда она уж точно получит то, что хочет. Исход голосования зависит от Клайва: или большинство, или тупик. Что скажешь, Клайв?

Клайв ненадолго задержался с ответом из-за небольшого приступа кашля. Когда он закончился, Клайв раздраженно ответил:

— Я никогда не решаю с налета. В любом случае этот разговор преждевременный. Пройдет не меньше года, пока та сторона сведет воедино свои планы и финансы. Предлагаю вам отложить решение на год.

— Прекрасно! — саркастически рассмеялся Йен. — Любыми способами отодвинем Аманду на год.

Внезапно решение принял Оливер. Он встал, давая понять, что вечер окончен.

— Клайв говорит разумно. Как и всегда, — сказал он, ободряюще улыбаясь сыну. — Что до угроз… люди часто угрожают, не собираясь эти угрозы осуществлять. Мой совет таков: что бы вы все ни сделали, не делайте этого поспешно. И второй совет: сходите завтра в церковь. Я редко пропускаю воскресную службу, где бы я ни был. Помолитесь о мире, внутреннем мире. Да, да, о внутреннем мире.

Они все уже стояли, когда он закончил:

— И даже несмотря на все разногласия, это был чудесный день рождения, спасибо вам. Я вас всех люблю. Желаю вам всем благополучно добраться до дома.

Добираться им было недалеко. Два автомобиля проехали по длинной подъездной дорожке и выехали за кованые ворота. «Бьюик» Дэна следовал за «мазерати», пока тот не свернул на другую, посыпанную гравием дорожку, не такую длинную, как в «Боярышнике». По обеим сторонам этой аллеи горели фонари, освещая невысокий элегантный дом во французском стиле.

Дэн озабоченно повторил:

— Ты была такой тихой. Скажи, что случилось?

Не обращая внимания на ухнувшее вниз сердце, Салли просто ответила:

— Ужасный был вечер. Мне было так жаль Оливера! Йен не имел права портить ему день рождения. Мог бы подождать и до завтра.

Справа за деревьями мелькнули огни раскинувшегося под горой города. Дэн сбавил скорость.

— Посмотри туда. Скифия, дом «Грейз фудс». Я бы Йену шею свернул. Готов спорить, что и Хэппи свернула бы, если б посмела в этом признаться. Может, и посмеет. Не пойму, что на него нашло. За все эти годы мы, пожалуй, и двух раз не поспорили. Я думал, что знаю его как облупленного. Я знаю, что он любит деньги, но даже при этом… Если он доведет свою мысль до конца — продаст землю и выйдет из дела, — как мы с Клайвом сможем управлять компанией без него? От Клайва прок только в конторе, я не смогу выполнять работу за двоих.

— Мне так жаль, дорогой. Ты этого не заслужил.

— Моя сестрица — это отдельная история. Она с рождения была загадкой. Какой бес в нее вселился? Четверть акций в бизнесе, ради всего святого!

— Ты всегда говорил, что она была трудным ребенком.

— Трудным! Что это значит? Что мне известно? К моему сожалению, я не слишком хорошо ее знаю. Как можно узнать человека, с которым проводил не больше нескольких недель в детстве, во время ежегодной поездки в Калифорнию? А теперь, в эти последние суматошные годы, я вижу ее не больше нескольких часов, если пролетом останавливаюсь в Сан-Франциско, или если ей случается лететь на восток, тогда мы встречаемся в Нью-Йорке. Она никогда не приезжает сюда. Это и смешно, и печально, но с этим ничего не поделаешь.

Салли остро чувствовала боль Дэна. Сама она всегда была до некоторой степени одиночкой, не сходилась близко с людьми и поэтому до сих пор не переставала изумляться тому, что с ней случилось. После шести лет замужества, не утратив при этом своей личности, она иногда чувствовала, что они с Дэном словно слились воедино. И сейчас, понимая, что он больше не хочет говорить об Аманде, она промолчала.

Затем, несмотря на темноту, она поняла, что он внимательно поглядывает на нее.

— Салли, что-то с Тиной, да? У тебя был плохой день, и ты не хочешь мне говорить?

— О, там было все то же самое. Слава Богу, что у нас есть няня. Ее ничем не испугаешь.

«Правильно, не нужно драматизировать. Подождем до приезда домой, посмотрим, что нас там ждет, и тогда я успокоюсь и все ему расскажу…»

Няня читала газету, когда вошла Салли, сразу же спросившая:

— Все в порядке?

— Все в порядке, не волнуйтесь. Немножко поспорили в ванной комнате. Она не хотела, чтобы я ее раздевала. Но все уладилось, и сейчас она спит. А Сюзанна — это просто ангел, а не ребенок: выпила свою бутылочку, и после этого из ее комнаты не доносилось ни звука.

Что-то в выражении лица Салли, видимо, тронуло пожилую женщину, потому что она мягко добавила:

— Вы, молодые матери, слишком много волнуетесь. Я воспитала четверых, и все они разные. С кем-то легко, с кем-то трудно, но в конце концов все они выросли обычными людьми.

Пока Дэн принимал душ, Салли зашла к детям. Малышка, сладко пахнувшая тальком, спала в своей розовой колыбели. У двери Тины Салли разулась и буквально затаила дыхание, потому что девочка спала очень чутко. Бледный свет от лампы в коридоре полоской протянулся в комнату, и в его мерцании Салли различила маленькое тельце на кровати.

Салли сжала кулаки и стиснула зубы.

— Если кто-то обидел моего ребенка, я убью этого человека, — пробормотала она.

Дэн подошел к двери в ванную комнату: Салли принимала душ уже десять минут. Она оттягивала момент, когда ей придется сказать то, что она должна сказать.

— Ну хватит, — позвал Дэн, — ты собираешься сидеть там всю ночь? Выходи, я тебя вытру. Ну, теперь ты готова рассказать мне, что все-таки с тобой происходит?

— Да, готова.

Когда Салли закончила свой рассказ, они сидели в спальне на маленьком диванчике в изножье кровати. Дэн обнял жену, потому что она опять начала дрожать, вновь переживая свой визит к врачу.

Она думала, что повергнет его в шок, страшилась увидеть его боль, думала, что он, может быть, встанет и начнет в волнении ходить по комнате. Она должна была бы лучше его знать. Дэн был человеком проницательным и сразу же спросил:

— Что мы можем сделать?

— Это я и хочу понять. Что мы можем сделать? Что нам следует делать?

— Во-первых и в главных, найти другого врача. Сказать тебе правду, эта женщина не произвела на меня впечатления. Она очень молода и неопытна.

— Она была так уверена, Дэн…

— Она обязана быть такой, утверждая подобное. Иначе она не производила бы должного впечатления, не так ли?

— Но многое из того, что она сказала про Тину — что она не дает себя обнимать, не хочет, чтобы мы уезжали, — верно. Помнишь, как вела себя Тина, когда две недели назад мы на выходные улетели в Вашингтон?

— Салли, — терпеливо начал он, — когда-то у меня был пес, который забирался в мой чемодан. Маленький фокстерьер, который был достаточно смышлен, чтобы понимать — я уезжаю. Если это может проделать собака, то что ожидать от ребенка?

— Не знаю…

— Ну а я знаю. Послушай, давай это проанализируем. Где Тина бывает? Почти нигде, кроме детского сада. И я скажу тебе, что я думаю. Мне кажется, что кто-то из мальчиков в детском саду развит не по годам, скажем так. Дети все играют в игры ниже пояса. Черт, я помню, как сам этим занимался, а ты?

— Ну да, но… но это совсем другое.

В кабинете врача она упорствовала в своем неверии. Сейчас же почти что его защищала, желая, чтобы Дэн разбил все ее аргументы.

— Ты же помнишь, ее очень рекомендовала Хэппи.

— Я знаю, что Хэппи ее рекомендовала, так что она, без сомнения, хороший специалист. Но мне станет легче, если мы поговорим с кем-то еще. Завтра мы оба поспрашиваем у знакомых, сравним наши сведения и к кому-нибудь Тину определим, пока такое поведение не вошло у нее в привычку. Она ревнует, хочет внимания, а нам нужно, чтобы нас научили, как с ней обращаться. Я убежден, что дело только в этом и ни в чем больше.

— Ты действительно не боишься, что доктор Лайл может оказаться права?

— Нет, не боюсь. Я не вижу никаких признаков того, о чем она говорит. Это невозможно, если учесть наш образ жизни, то, как с ребенком обращаются и присматривают за ним. Послушай, многие из этих обвинений в педофилии преувеличены. Я уверен, давно пора сделать эти страсти достоянием гласности. Я обеими руками за это. Но нельзя упускать из виду и добрых намерений. Ты знаешь, что я имею в виду. Люди неправильно воспринимают абсолютно невинные действия. Говорят, что в наши дни учителя в школе боятся обнять ребенка.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — пробормотала Салли. — И надеюсь, что ты прав.

— Ну что ж, когда у нас будет мнение другого специалиста, мы узнаем, прав я или нет. Но я настолько в этом уверен, что не собираюсь жертвовать ради этого сном. Более того, скажу тебе так: если я из-за чего и перестану спать, так это из-за того, что мы слышали сегодня вечером.

— Из-за Йена и твоей сестры?

— Да, и я боюсь, что, прежде чем улучшиться, это дело сначала значительно ухудшится. Ладно, милая, давай ложиться спать.

Они лежали рядом в теплой и спокойной темноте. В мозгу Салли мелькнула мысль, что секс — источник не только экстаза, но и покоя. Это единение лечит, придает сил, так что отступают страхи. Когда Салли посмотрела на окно, за которым темнела ночь, мир показался ей менее враждебным, чем на протяжении всего прошедшего дня. Свершилось чудесное превращение: ей показалось, что она, что Дэн, что оба они вместе справятся с любыми испытаниями, касается ли это Тины, Йена или Аманды. И в отношении Тины Дэн был прав, эта докторша перепугала ее совершенно напрасно. И, прижавшись губами к шее мужа, Салли уснула.

Глава 3

Апрель 1990 года

В долине Сонома голая земля лежала тусклыми золотистыми полосками между рядами виноградников, которые протянулись такими же ровными рядами, как строчки на разлинованной бумаге. Вздымавшиеся до самой Напы холмы были покрыты зеленью, отливавшей синевой, густо-зеленой, светло-зеленой, а потом, когда свет внезапно изменил свое направление из-за огромных кучевых облаков, они сделались черными. На пруду у подножия холма, где стояла Аманда, села на воду стая уток, их движения словно прочертили воду серебристым карандашом. Прошел дождь, и яркий незнакомый лист, плоский, как тарелка, сорванный Амандой с куста, все еще блестел в ее руке.

— Фантастический вид, как на картинке, — заметила она.

Тодд смотрел на нее, а не на листок или на великолепный вид. Знакомы они были недавно, всего несколько месяцев, но она уже привыкла к его внешности, к этой легкой, задумчивой улыбке, которая немного напоминала улыбку ее брата, хотя сами мужчины друг на друга не походили. Он был темнее Дэна и не такой высокий. Тем не менее от него исходило такое же спокойствие, и такой же тонкий юмор светился в его глазах. Глаза Тодда даже за очками в тонкой металлической оправе сияли поразительной голубизной. Голос у него был звучный, низкий. Возможно, именно его голос, перекрывавший всю эту разноголосицу болтовни на вечеринке — жутком, вульгарном массовом мероприятии, которые, как выяснилось, он ненавидел не меньше Аманды, — и привлек ее.

— У вас голос, как у актера, — сказала она ему.

— Должен вас разочаровать. Я адвокат, — ответил он с притворным отчаянием.

Но она не разочаровалась…

— И что ты об этом думаешь? — поинтересовалась она, обводя рукой, в которой держала листок, раскинувшиеся перед ними земли.

— Об этой красоте? Просто рай.

Будучи юристом, он продумывал каждое свое слово, и она быстро уловила нерешительность.

— Что же тогда не так?

— Ничего, кроме цены, Аманда.

— Мои друзья-риэлторы сказали, что она вполне разумна.

— Это так, если ты хочешь пустить ее под коммерческое предприятие, например виноградник. Тогда ты окупишь свои вложения. В конце концов, это виноградные места. Но то, что хочешь сделать ты, — это чистой воды авантюра.

— Я вкладываю деньги не в виноградники, а в людей. Если бы ты видел девочек, с которыми я работаю, четырнадцатилетних проституток…

— Ты чудесная женщина, и план твой замечательный. Но это место не подходит.

Нахмурившись, Аманда резко отбросила листок в сторону.

— Я разочарована, — сказала она.

— Ты попросила меня приехать и высказать свое мнение. Мне кажется, что тебе нужно начать с чего-то поменьше, гораздо меньше, с просторного дома на нескольких акрах в одном из ближайших пригородов.

— Я хочу совсем другого.

Слова эти прозвучали так, будто она была раздражена, будто он каким-то образом подвел ее. И поскольку она не имела этого в виду, то почувствовала неловкость. За подобной неловкостью всегда приходила злость на себя.

И Тодд мягко пожурил ее:

— У тебя злой вид.

— Нет. Я просто разочарована, я же сказала.

Когда он пошел к машине позвонить, Аманда осталась на месте. Оглядываясь вокруг, она думала о том, как сильно может пленить человека кусок земли. Налетел, взметнув легкую юбку Аманды, северо-западный ветер — с океана или с далекой Аляски? Она снова обвела взглядом эту желанную землю, мысленно представляя: вот здесь, на склоне, вырастет основное здание, слева полукругом встанут коттеджи, как дома в деревне девятнадцатого века — каждый с передним крыльцом, где девушки смогут сидеть и заниматься или просто блаженствовать, ничего не делая. И Аманда воскликнула про себя: «Я должна все это построить и работать здесь, мне это нужно!»

Она посмотрела на Тодда, который стоял у машины и разговаривал по телефону. Поймав ее взгляд, он помахал ей. Ей так хотелось удержать его! Но скорее всего она потеряет его, как и многих других. Она никогда не рассчитывала на мужчин. Их притягивали ее мозги, ее густые светлые волосы и отличная фигура, которой она была обязана теннису. На какое-то время они оставались рядом, спали с ней, затем начинали избегать ее, придумывая разные предлоги, приезжали все реже и наконец не приезжали вообще.

— Ты холодна, — сказал ей Гарольд после трех лет жизни в браке.

Она любила его, но ему было так трудно угодить. Поднимаясь вверх по служебной лестнице в своей финансово-инвестиционной фирме, он обретал все более высокие, совершенные стандарты, касающиеся всего: друзей, развлечений, домашней обстановки, еды и одежды.

Ей, которая добровольцем работала с недавними иммигрантами и только начала учить китайский язык, вдруг вручили список скучных обязанностей: ежедневные встречи с нужными женами за важными благотворительными ленчами и ночная жизнь, во время которой завязывались «контакты» — за ужинами, в опере, в клубах. Все эти люди были лощеными, гладкими и говорливыми, уверенными в себе и в правильности выбранного пути. Они были вполне достойными людьми и относились к Аманде дружески, возможно, потому, что Гарольд сообщил им о ее принадлежности к семье, владеющей «Грейз фудс». Будучи членом этой семьи, она находилась под пристальным и полным любопытства вниманием.

Она это ненавидела, ненавидела растрачиваемое попусту время — на покупку одежды, на консультации с дизайнерами, на вытирание пыли с растущих коллекций французского фарфора и английского серебра, которые были слишком ценны, чтобы доверить их специальной службе. Эти коллекции напоминали ей о «Боярышнике»: по стенам развешаны аляповатые и очень дорогие предметы, книги в кожаных переплетах с золотыми обрезами, которые никто не читает, черный шелковый японский веер, серебряная карусель.

Они часто ссорились. Перерывы между ссорами становились все короче, а перерывы между сексом — все длиннее. Секс стал автоматическим и безрадостным. Как-то ночью, встав с постели, Гарольд наклонился над Амандой.

— Тебе ведь все равно, занимаемся мы этим или нет, да? — спросил он.

Она не ответила сразу, потому что, признав правду, отрезала бы все пути к отступлению. Каким бы неудачным ни был ее брак, Аманда не хотела, чтобы он закончился.

Гарольд продолжал:

— Думаю, дело не только в том, что у нас разные вкусы. Люди к этому привыкают, ищут компромиссы. Думаю, что чего-то не хватает в тебе. И я говорю это не со зла, Аманда.

Нет, он не был злым. Он просто был таким большим, таким подавляющим. Его манеры, голос, тело — все было подавляющим. Возможно, если бы у них был ребенок, стала подумывать Аманда, она начала бы испытывать к мужу другие чувства: он был бы его отцом, и все изменилось бы. Да, она хотела ребенка, так хотела!

Но когда она заговорила об этом с Гарольдом, он отказался.

— Мы не готовы заводить детей. Люди не решают свои проблемы с помощью детей.

Вскоре после этого он нашел другую женщину. Брак распался.

Жизнь утекает сквозь пальцы как вода. А ей уже тридцать четыре… Аманда улыбнулась Тодду.

— И все равно мы славно прокатились. Хочешь на ужин салат из омара? Я приготовила его сегодня утром, — сказала она.

— Вкусно было, — похвалил Тодд. — Ты кормишь лучше всех в городе.

— Я люблю готовить. Даже когда одна, я ем как следует.

Она подала горячее пресное печенье, молодой картофель со свежим горошком и взбитые белки с лимоном и сахаром с легким французским вином. Аромат распускающихся во влажных папоротниках роз смешивался с запахами пищи и подслащивал воздух. Из окна открывался вид на мост «Золотые ворота».

— Вид как на туристической открытке, — заметила Аманда.

Квартира ей нравилась, она сама ее обставила, так что больше ничего подобного в городе не было. Это жилище воплотило в себе все вкусы и привычки Аманды — от голубых, цвета летнего неба, стен и потолков и простой светлой шведской мебели до темно-красных восточных ковров.

— Твоя квартира похожа на тебя, — сказал Тодд. — Если бы я оказался здесь, не зная, кому она принадлежит, я бы догадался, что она твоя.

— Правда? — Аманде было приятно, и она захотела услышать больше. — Почему?

— Боюсь, это невозможно объяснить. Это все равно что пытаться объяснить внезапное влечение. Или любовь. — Он улыбнулся. — Тем не менее я попытаюсь. В этой комнате царит твой дух. Здесь ощущаешь себя свободно, как на улице. Просто и легко. Ничто не давит. И в то же время здесь достаточно весьма элегантных предметов. Все пребывает в едва уловимом противоречии, как и ты сама.

— В противоречии? Это звучит ужасно.

— Нет-нет, это лишь искушает. Это загадка, интригующая головоломка, которая превратится в великое живописное полотно, когда будет собрана.

— Значит, ты говоришь, что я не закончена?! — Она поддразнивала его, сознавая, что ее легкомысленный тон всего лишь продлевает разговор, маскирует извечное человеческое желание узнать о себе побольше.

— Нет, просто это я не закончил собирать головоломку, — внезапно серьезно произнес он. — Ну и поскольку мы начали, ты не против, если я соберу ее до конца?

Холодок страха пробежал по спине Аманды. И в то же время ей необходимо было услышать остальное.

— В тебе есть что-то неуловимое, — сказал он. — Может, я схожу с ума, но у меня часто создается ощущение, что при всей своей компетентности и элегантности ты себя не любишь.

— Откуда у тебя такие мысли? — воскликнула она, все еще пытаясь успокоиться.

— Ты сдержанна. В тебе есть что-то, чего ты не хочешь показать.

На мгновение их взгляды встретились.

— Забудь. Я сам не знаю, о чем говорю, — сказал он.

Холодок страха отступил. Она подала десерт и снова наполнила чашку Тодда, как будто ничто не прерывало этот изысканный ужин.

Спустя какое-то время Тодд сказал:

— Я никогда не видел этой фотографии твоего брата.

— Я сняла ее с книжного шкафа.

— Внешне вы похожи. А на самом деле?

— Я не очень хорошо его знаю, так что не могу сказать. Вероятно, нет.

— Что заставляет тебя говорить «вероятно, нет»?

— Он, как говорят, «устроился», — ответила Аманда. — Нашел свою нишу.

— В этом нет ничего особенного, тем более для мужчины, у которого жена и двое детей.

Эти слова «жена и двое детей» растревожили ее. В них как бы слышался подтекст: «У него есть обязанности, бессердечно взваливать на него дополнительную ношу». Ничего не ответив, поскольку ответа и не требовалось, она принялась убирать со стола.

Тодд помог ей унести на кухню несколько тарелок, а потом обошел гостиную.

— У тебя здесь просто музей в миниатюре. Этот Бон-нар — настоящее сокровище, луг, изгороди, а этот маленький натюрморт — зеленые виноградные грозди… прекрасные вещи, Аманда.

— Добровольные пожертвования семьи.

— Несколько лет назад Фонд Грея сделал местному музею очень щедрый подарок — шесть великолепных работ американских примитивистов.

— Как всегда, лучшее во всем, — с иронией отозвалась Аманда.

— А что с твоей семьей, Аманда? Ты все время на что-то намекаешь, и не более того.

— Да не знаю, — сказала она, пожимая плечами и желая, чтобы он прекратил свои будоражащие расспросы. — Во всяком случае, родственники со стороны матери у меня есть, они живут в Сан-Хосе. Я была у них в прошлый День благодарения. Филлис и Дик были мне как отец и мать, следили за моей учебой в школе, забирали меня на каникулы, водили к стоматологу, покупали одежду, ну и все прочее. И к Дэну, когда он приезжал летом, они хорошо относились.

— А другая сторона? Ты же никогда к ним не ездишь. Даже к брату…

— Он сам сюда приезжает. Много лет назад, когда я только переехала на запад, я страшно по нему скучала. Но люди теряют связи, когда их разделяет три тысячи миль. Отношения… — она колебалась, — …охлаждаются, иногда даже становятся несколько натянутыми. Печально, но это правда.

— Да, это печально, когда отношения в семье становятся натянутыми и прохладными. Мир — холодное место. Вы нужны друг другу. И с возрастом, чем старше вы будете становиться, все больше.

Сама того не желая, она ответила довольно резко:

— По-моему, я прекрасно справляюсь и одна.

— О, разумеется, справляешься. Я же говорю о душевной близости. Возьми, например, моего брата. Мы с ним абсолютно разные, не согласны ни в чем, но все равно близки, как два пальца на одной руке. И когда моя младшая сестра получила грант на изучение скульптуры в Риме, я ощутил это как свою личную победу, как бы глупо это ни звучало. Но так и было.

Он читал ей мораль, и Аманде это не нравилось. Разумеется, он действовал из лучших побуждений, но выбрал неподходящий день, который не задался с самого начала. А Тодд все говорил:

— Похоже, Греи делают много добра. Мой брат учился в медицинской школе в Нью-Йорке и рассказывал мне об исследованиях в области рака, финансируемых Греями…

— Так пусть же они для разнообразия распространят часть своей благотворительности и на меня! — взорвалась Аманда. — Чтобы я могла тоже заняться благотворительностью! Ты знаешь, что я делаю! В прошлый раз ты ездил в приют, когда я отвозила туда бедную малышку, которую подобрала на улице. Она весила девяносто фунтов, насквозь мокрая, размалеванная сак клоун, дерзкая, наглая и до смерти напуганная. Она только что приехала из какого-то захолустья, из «неблагополучной» семьи, как это называют. Просто ужас!..

— Да, я видел, — мрачно сказал Тодд. — Не старше моей племянницы. Трагедия.

— Вот именно. Люди, которым все это небезразлично, могут помочь таким девочкам, но для этого, естественно, нужны деньги. Всегда деньги! За время своей деятельности я это хорошо усвоила, Тодд. Для этого не нужно быть квалифицированным социальным работником. Их можно нанять, были бы деньги. В том доме, который я снимаю в центре города, сейчас живут семь девочек, за ними присматривают две женщины. Ты бы видел, как они переменились! Пять вернулись в школу, одна пошла работать, одна снова ушла на улицу.

— Очень неплохой результат, я бы сказал.

— До знакомства с тобой я возила двух из них отдохнуть, я тебе не говорила? Мы жили в палатках в Йосемитском парке, на высокогорных лугах. Они были как собаки, которых долго держали на привязи, а потом отпустили: бегали, высматривали, вынюхивали. Мне кажется, величие природы поразило их, просто у них не было слов, чтобы это высказать. По ночам я плакала. Поэтому мне так нужна земля, которую мы сегодня видели.

— Понимаю, Аманда. Но повторюсь, ты должна пойти на компромисс.

— Я не хочу идти на компромисс! Почему я должна? Черт возьми, деньги там есть! Ты бы видел эту усадьбу, этот «Боярышник». Прямо британские аристократы, мелкопоместное дворянство! Только у меня другой образ жизни.

— Создается впечатление, что ты и не хочешь жить по-другому.

— Нет, но почему у меня не должно быть средств, которыми я могла бы распоряжаться по собственному усмотрению? И если на то пошло, деньги мне нужны для более благородных целей.

— Тебе понадобятся миллионы, чтобы купить землю, построить, управлять. Миллионы!..

— Хорошо, пусть они выкупят мою долю. Я владею четвертью акций «Грейз фудс» — от апельсиновых рощ до картофельных чипсов.

— Ты обсуждала это с ними?

— В прошлом месяце, со своим кузеном. Моего брата не было, но это ничего не меняет. Они держатся вместе. Разумеется, ответ был отрицательный. Объяснения? У них нет наличных выкупить мою долю.

— Это естественно, — заметил Тодд. — Им нужно быть на четверть ликвидными, такого нет ни у кого.

— Это их проблемы. Пусть станут ликвидными. Иначе я продам свои акции тому, кто больше предложит. Я сказала об этом Йену, так с ним чуть удар не случился. Даже по телефону я почувствовала, как он покраснел.

— Я его не виню. В долю войдут какие-то чужаки, у которых в руках окажется четверть доходов с семейного дела, — от этого кто угодно покраснеет. — Тодд задумался. — Но я удивлен, что они не заключили специального соглашения, запрещающего подобные действия со стороны любого члена семьи.

— Ха! Они хотели его заключить, когда мое поколение пришло к управлению, но я не из тех, кого можно удержать. Они могли бы проголосовать против, их было больше, но не стали. Их заставил отступить старик. Я могу быть страшной, когда попирают мои права. Я не позволю подавить себя, Тодд, не позволю! — Ее негодование нарастало. — Между прочим, трое мужчин — кузены и Дэн — получают огромные зарплаты! А я, женщина, что получаю я?

— Равную с ними сумму дивидендов, — быстро вставил Тодд.

— Я хочу зарплату!

— Ты неразумна, Аманда.

Едва ли она его услышала, глядя на часы.

— Сейчас на восточном побережье семь часов. Я не откладывая позвоню брату. Можешь послушать наш разговор по параллельному аппарату.

— Нет, — отказался он. — Я пойду посижу у телевизора.

Когда трубку сняли, Аманда услышала сердитый детский крик и голос Дэна, сказавший: «Забери ее, Салли», и потом: «Алло?» Она представила комнату, которой никогда не видела. Возможно, из нее открывается вид на горы Адирондак — те дома стоят практически на этих горах, — которые в апреле еще едва подернуты зеленой дымкой.

Она сразу ринулась в бой:

— Догадываешься, зачем я звоню?

— Думаю, да.

— Ну так вот, сегодня я снова ездила смотреть тот участок. И я хочу его, Дэн. Правда. Он чудесен!

— Знаю. Я прочитал проспект, который ты прислала вместе с фотографиями.

— Кажется, я это от тебя уже слышала. Я оставила тебе в офисе два сообщения.

— Я знаю, что прошло около двух недель, но у меня были… кое-какие проблемы. Извини.

Ровный тон Дэна только распалил ее.

— Мой проект очень важен, Дэн. Я пытаюсь вернуть жизнь туда, где сейчас царит смерть. Йен не хочет этого понять. Надеюсь, что ты поймешь.

— Это прекрасная идея. Но, к сожалению, мешает цена, как это обычно бывает. Ни ты, ни мы не можем себе этого позволить.

— Вообще-то я могла бы, если бы вы как следует мне платили.

— Ты получаешь такие же дивиденды, как и мы, Аманда.

— А как насчет ваших славных зарплат?

— Мы очень много за них работаем.

— Потому что вы мужчины. — Она сразу же поняла, что это прозвучало сварливо, но уже не могла остановиться. — Ты не считаешь, что я, женщина, способна работать так же много и зарабатывать столько же, сколько и вы?

— Конечно, можешь. Приезжай и покажи нам.

— Я не хочу. У меня другие цели. Выкупите мою долю, и вы избавитесь от меня.

Дэн тяжело вздохнул, но по-прежнему терпеливо ответил:

— Никто не хочет от тебя избавляться. Но твои требования нереальны. Мы просто не можем позволить себе выкупить твою долю, вот и все.

— Тогда это сделает кто-нибудь другой. Я тут поспрашивала, и мне уже назвали приблизительные цифры.

— Аманда, послушай, могу я тебя спросить? Ты действительно хочешь, чтобы пришли чужие и разрушили нашу старую фирму, которая, в конце концов, так хорошо тебе служила?

— Я не хочу ничего разрушать, Дэн, но если это единственный способ достичь моей цели, тогда я это сделаю.

— Аманда, нам придется продать большую часть нашего дела, чтобы дать тебе то, что ты хочешь. Мы превратимся в повозку на трех колесах. Это невозможно.

— Вы можете взять деньги в долг.

— И обременить себя этим долгом? У меня такое чувство, будто меня бьют по голове одновременно с двух сторон. И все это из-за алчности.

— Из-за алчности?! Я живу в трех комнатах, да, очень милых, но я почти ничего себе не покупаю, все идет на мой проект, и ты называешь меня алчной?

— Может, ты жаждешь восхищения? Почему бы тебе не сделать свой проект менее грандиозным?

— Грандиозный? Приятно услышать это от брата. Я думала, что ты будешь заодно со мной, а не против.

— Не говори глупостей, я не против тебя. — Дэн снова вздохнул, его терпение подходило к концу. — Боже всемогущий! — воскликнул он. — Мне кажется, что я скоро лишусь рассудка: с одной стороны, ты хочешь купить участок земли в Калифорнии, который тебе не по карману, с другой — Йен, который хочет продать участок в штате Нью-Йорк, уже два столетия принадлежащий семье.

— Йен хочет продать?

— Да, он связался с какой-то иностранной группой, которая хочет приобрести несколько тысяч акров леса Греев, чтобы построить «новый город». Это бессмысленный вандализм, а все для того, чтобы набить карманы деньгами, которые им не нужны.

— Кто ты такой, чтобы говорить людям, что им нужно, а что — нет? Лично я думаю, что это не такая уж плохая мысль, учитывая, что тогда появится достаточно средств, чтобы удовлетворить и мои нужды.

— О да, — с горечью отозвался Дэн. — Более чем достаточно, я бы сказал.

— Что ж, тогда, надеюсь, это произойдет.

— Улицы и дома возникнут в историческом лесу. Исчезнут деревья, исчезнет среда обитания. Это земля, которая должна оставаться нетронутой для штата, для людей. Я был о тебе лучшего мнения, Аманда.

— Может, тебя заботят олени, лисы и деревья, а вот я волнуюсь за людей.

— Может, твои цели и отличаются от целей Йена, но сейчас ты говоришь совсем как он, хотя мне и неприятно это признавать.

— Значит, у нас с Йеном есть что-то общее! Похоже, что, хоть и по разным причинам, мы с ним в одной лодке.

— А у нас с Клайвом останется хвост огромного производства.

— И целые сундуки наличных, не забывай.

— Ты забываешь, что они нам не нужны. Нет, — повторил Дэн, — от тебя я этого не ожидал. Никак не ожидал.

— Поверь, я бы не стала так настаивать, но мне нужно о себе позаботиться. В этом мире, Дэн, если ты сам о себе не позаботишься, никто о тебе не позаботится.

— Я совершенно с тобой не согласен.

— Позволь мне сказать тебе…

— Давай поговорим в другой раз, Аманда, хорошо?

— Ладно, я не настаиваю. Земля, которую я хочу купить, является частью поместья, пройдет несколько месяцев, прежде чем уладят все формальности. А до того времени у меня будет на нее право покупки. Так что я могу подождать и посмотреть, как будут развиваться события у вас. Если я смогу получить то, что хочу, мне все равно, как это будет достигнуто.

— Я действительно больше не могу говорить, Аманда, извини. Спокойной ночи, — попрощался Дэн.

Когда она повесила трубку, в гостиную вернулся Тодд.

— Ты слышал?

— Я же сказал, что не собираюсь этого делать. Неужели ты думаешь, что я сделал бы это без его ведома?

— Извини, я не подумала. Иногда я… Дэн, вероятно, разъярился на меня. Я правда не хотела ссориться со своим братом, и ребенок так кричал…

— Для человека, который не хочет ссориться, ты постаралась на славу. Я не мог не слышать твои реплики, они были весьма резкими.

Получив отпор, Аманда почувствовала, как в уголках глаз собираются слезы. Увидев это, Тодд обнял ее.

— Мне очень грустно видеть тебя в таком состоянии. Ты позволила этой идее поработить себя, практически задушить. Это того не стоит, — сказал он. — А если ты разрушишь их дело, тогда попадешь в настоящую петлю, особенно если ты — я слышал, как ты говорила что-то насчет Йена, я не знаю, кто он, — встанешь на чью-то сторону на восточном побережье. Ты ведешь себя неразумно, Аманда, стараясь отделаться от своих родственников. Все это может кончиться тем, что ты лишишься своих доходов.

— Ты ничего об этом не знаешь, — пробормотала она.

— Я знаю, что, какими бы благородными причинами ты ни руководствовалась, ты хочешь иметь то, что не можешь себе позволить. Прояви разум. Не становись для них лишней. Это приведет к печальным последствиям.

— Забавно, — фыркнула она, — что уступить всегда просят женщину. Всегда!

— Не всегда. Слишком часто, да, но не в этот раз, по моему мнению.

— Однако сейчас в расчет берется только мое мнение.

— Как же ты любишь спорить! Тебе бы надо быть юристом, — сказал он, смеясь и притягивая ее к себе.

Аманда понимала, что он хочет ее успокоить и утешить, и хотела этого мужского утешения, с которым для любящей женщины ничто не сравнится. За последние месяцы она привыкла к присутствию Тодда в своей жизни и знала: он не похож ни на одного из тех мужчин, что были у нее раньше. Он был настоящим, он был мужчиной ее жизни.

Однако случались дни и вечера, как этот, когда он был слишком категоричен, хотя и нежен, слишком уверен в себе, в своей власти над ней, лишая ее независимости.

Сейчас он, тяжело дыша, прижал Аманду к двери, и его мягкие губы настойчиво искали поцелуя.

— Идем, — прошептал он. — Идем, Аманда. Милая…

Но ей не хотелось. Не теперь. Унизительно, когда твой мозг так возбужден, а каждый нерв натянут. Она не машина для наслаждений, не мотор, который достаточно только включить. Аманда стала отталкивать Тодда, отворачиваться.

— Я не могу. Нет, Тодд. Прошу тебя. Не сейчас. Нет!

Он отпустил ее и нахмурился.

— Не сейчас? А когда? На Рождество? Или для тебя это тоже слишком скоро?

— Не глупи, Тодд.

— Это не глупости. В последнее время ты не очень-то проявляла свою любовь.

Ну, разумеется, она ранила его самолюбие. Видит Бог, она не хотела, но у нее просто нет настроения. Неужели он этого не видит? Он считает себя отвергнутым, поэтому она постарается успокоить его, объяснить, в каком состоянии находится.

— Пожалуйста, Тодд. Я думаю только о своем проекте. Ты сам говорил, что мужчина, когда он волнуется, не испытывает страсти. То же самое происходит и с женщинами.

В комнате повисла холодная тишина. Несколько минут оба молчали. Потом Тодд отошел к окну.

«Помоги мне, — подумала она. — Помоги мне, Тодд. Я такая. Со мной такое бывает. Прошу тебя, Тодд, я люблю тебя. Помоги мне».

Он стоял прямо, но во всей его позе чувствовалась печаль. Может, грустью веяло от его неподвижности? Повинуясь порыву, она подошла к нему и, коснувшись его руки, заговорила:

— Тодд, прости меня. Это просто настроение. Ты же понимаешь. В другой раз. Ты знаешь, что я всегда…

Она умолкла, и он обернулся к ней, на лице его отразились тревога и нежность.

— Я знаю, что ты всегда стараешься, но ничего не чувствуешь. Это я тоже знаю.

— Это неправда, неправда!

Он покачал головой:

— У тебя слишком много зла внутри, Аманда. Тебе надо научиться… или нужно, чтобы тебя научили… — Он умолк. — Ты мне очень дорога, вот почему я это тебе говорю.

И снова он читает ей мораль, будучи умудреннее, будучи опытным советчиком… и как бы деликатно он это ни делал, Тодд ее подавлял. Всегда, всегда все вот так идет прахом. Если бы хоть раз он — или кто-то другой — уступил!

— Ты действительно меня любишь?

— Ты знаешь, что да.

— Тогда ты мне поможешь?

— Если смогу.

— Возьми это дело ради меня.

— Какое дело?

— Неизбежное судебное разбирательство.

— Ты же не собираешься подавать в суд на своего брата?

— На фирму. На всех на них, если только не получу удовлетворительного решения, прежде чем собственность пойдет на рынок и окажется в чужих руках.

Его изумление отрезвило ее. Потом он сказал:

— Мне открылись не очень-то привлекательные черты твоего характера. Это тяжело и не достойно тебя.

— Тяжело! Это со мной тяжело? Уж кому-кому, но мне столь странное определение подходит меньше всего.

— Ты поступаешь неправильно, Аманда. И в конце концов уничтожишь себя.

— Нет, если мой юрист окажется способным.

— Я говорю о моральной стороне. Это неправильно с моральной точки зрения, и если ты не видишь этого сейчас, когда-нибудь ты это поймешь. С тобой обращаются справедливо, вынужден тебе это сказать. У тебя нет никаких оснований для иска, никаких!..

— Значит, ты не возьмешься за это дело?

Выражение его лица сделалось теперь суровым, слишком суровым.

— Нет, за это дело я не возьмусь.

— Это то, что ты называешь помощью мне?

— Это действительно помощь, если ты задумаешься.

— А я и думаю. Ты ведь можешь взяться за него и не соглашаясь со мной, не так ли? Адвокаты зарабатывают себе на жизнь именно так. Я уверена, тебе доводилось защищать людей, которые были виновны, и ты это знал. Но я-то ни в чем не виновата.

— Глупый спор. Я просто советую тебе не делать того, о чем ты впоследствии пожалеешь. Ты бываешь очень упрямой, Аманда.

— Я упряма, потому что не хочу следовать твоему совету. Потому что я женщина.

— Когда ты цепляешься за этот свой женский пунктик, это становится просто смешно. Иск, который ты хочешь подать, не имеет никакого отношения к твоему полу.

Лицо Тодда стало чужим. «Я ему не нравлюсь, — вдруг поняла Аманда. — Все испорчено». Признаки этого накапливались целый день. Весь день они приближались к неминуемому краху и не могли остановиться. Или не хотели?

Теперь нужно было быть предельно честными, чтобы разобраться в ситуации.

— Нет, — сказала она, — я думаю, что дело в буквальном смысле имеет отношение к моему полу.

— Ты слишком умна, чтобы в это верить. Все лежит гораздо глубже, и я в растерянности, в страшной растерянности.

Грудь Аманды сдавило такой болью, что она едва дышала.

— Думаю, все это из-за того, что я не захотела сейчас заниматься любовью. Вот почему ты злишься, Тодд.

Он чуть помедлил с ответом, разглядывая Боннара.

— Да, полагаю, можно сказать, что это символично. В последнее время нам было все труднее ладить. Потому что тебе приходится в этом признаваться, да?

До полного краха оставалось всего ничего, но Аманда все равно не могла признать это и с горечью произнесла:

— Полагаю, нам больше не о чем говорить?

— Если ты выпустишь из заточения милую женщину, которая сидит у тебя внутри, будет о чем. Попытайся, Аманда.

Он уже взялся за свой дипломат, который лежал на сундуке у двери. «Да, — подумала она, — он ждет от меня «женского» ответа, мягкого подчинения, просьбы уйти или мольбы остаться». Если бы только она могла обнять его и воскликнуть: «Пожалуйста, не покидай меня, я тебя люблю!» Но тогда она потеряет свою независимость и гордость. Этого и ждут от женщин мужчины…

И кроме того, возможно, он совсем и не хочет остаться. «Бесполезно, — подумала Аманда, — когда все кончено, то кончено. Нет смысла затягивать агонию».

В ответ на ее молчание он произнес:

— Спасибо за ужин.

— Не за что.

Уже у двери он обернулся и очень мягко, то ли осуждая, то ли умоляя, проговорил:

— Береги себя, Аманда, и не растрачивай попусту.

Дверь тихо затворилась.

«Я впервые его о чем-то попросила, — подумала Аманда, — и он ответил отказом». Он хочет контролировать ее. Как только он увидел, что контролировать ее не удастся, он откланялся.

Когда схлынула первая волна отчаянных рыданий, уже совсем стемнело. Аманда понятия не имела, сколько времени она просто неподвижно сидела у окна.

Она потеряла Тодда. Он не вернется. И зачем она привлекла его к этому делу? В конце концов, она могла бы найти дюжину адвокатов, которые с радостью взялись бы за иск против «Грейз фудс». Как глупо с ее стороны!..

Но он причинил ей боль, унизил ее своей откровенностью: «Ты всегда стараешься, но ничего не чувствуешь». Значит, он все время знал! Но откуда? Она всегда старалась реагировать так, как от нее ждали…

Ах, мужчинам нужен только секс. Они не хотят знать тебя, человеческое существо, которым ты являешься.

Она вспомнила свой разговор с Дэном. Она не хотела его обидеть. Он такой милый! В нем всегда была эта доброта, честность, ему всегда все доверяли. Повезло той женщине, что стала его женой. И она вспомнила тот день, когда все было белым: белые, обшитые досками стены деревенской церкви, невеста в белом платье с пышной юбкой — под руку с Дэном, фата развевается на ветру, который кружит белые цветы. Пусть у них все будет хорошо, пожелала она.

Но сегодня он сказал, что у него проблемы. И этот резкий детский крик во время телефонного разговора. Домашние проблемы… Развод? О, только не это. Или это связано с лесом? Лесом Греев, как называли его в городе.

Лес Греев. Огромное пространство и одинокий ветер, всю ночь стучащий в окно, всю ночь… Она резко встала, сбросив на пол кошку.

— Брат или не брат, но я буду бороться за себя. Так и будет! Спокойной ночи, Шеба.

И внезапно Аманда поняла, что снова плачет.

Глава 4

Май 1990 года

Доктор Вандеруотер был похож на врача. Когда Салли сказала об этом, выходя из его кабинета после первого визита, Дэн рассмеялся.

— А как выглядит врач?

— Это трудно сказать. Наверное, все дело в манере держать себя. Но мне он понравился, а тебе?

— Мне тоже. Я был в этом уверен. У этого человека солидная репутация, хотя он не стар, и он внушает доверие. Он обладает здравым смыслом, не паникер. Мы доберемся до сути дела, Салли. С Тиной все будет хорошо.

Теперь, сидя напротив доктора Вандеруотера за большим столом красного дерева, Салли вспомнила эти слова. На столе, в красивой кожаной рамке, стояла фотография четверых бодрых ребятишек врача, с такими же темными, как у их отца, волосами. Он был отцом. Это означало практическое знание вопроса вдобавок к дюжине сертификатов и дипломов, висевших на стене. Все это успокаивало, как и его непринужденные манеры.

— Как на этой неделе Тина?

— Неделя прошла очень хорошо.

— Прекрасно. Она милая девочка. Мы с женой часто думаем, каково это — иметь в доме девочку, — сказал он, с любовью глядя на фотографию. — Значит, вы считаете, что у нее наблюдается некоторое улучшение?

В самом этом слове — «улучшение» — содержался заряд бодрости. Но, желая быть точной, Салли добавила:

— В прошлое воскресенье произошла ужасная сцена, когда к нам пришли друзья посмотреть на Сюзанну. Я держала ее на руках, и, естественно, все собрались вокруг, разговаривая с ней, как люди разговаривают с младенцем. Потом кто-то очень вовремя вспомнил о Тине и сказал ей какие-то приятные слова, она не ответила, начала плакать, кричать, а когда один почтенный джентльмен погладил ее по голове, она пнула его по ноге. Все это было так неловко… Но не слишком, как я полагаю, необычно?

Врач кивнул:

— Да, не слишком необычно. Очевидно, что Тина — легко возбудимый ребенок, ее реакции иногда крайние: либо очень позитивные, либо очень негативные. Но с другой стороны, когда мы смотрим на взрослых, то видим у многих из них то же самое. Видим самые разные проявления темперамента, не так ли?

— Вы хотите сказать, что Тина будет такой, когда вырастет?

— В каком-то смысле — да, но она, разумеется, не останется на уровне развития пятилетнего ребенка. Я считаю, что вряд ли она когда-нибудь превратится во флегматичную особу, но в этом нет ничего плохого. Сейчас у нее временное состояние высокой тревожности, ей брошен вызов. Она считает, что появившийся младенец узурпировал ее место в семье. Таким образом, нам придется научить Тину принимать эту ситуацию, направить ее на путь реальности и понимания того, что ее места никто не занимал, что место есть и для нее, и для малышки. Это потребует времени.

— Длительного времени?

— Миссис Грей, у меня нет магического кристалла. Психотерапевт не хирург-ортопед, когда после операции вы либо встаете на ноги, либо не можете этого сделать. Но я уверен, что вы достаточно информированы о соперничестве детей в семье, в любом случае вам не нужны мои дальнейшие объяснения.

Теперь Салли смогла слегка улыбнуться:

— Тогда мой муж был прав. Должна вам сказать, что он не очень-то поверил в первый диагноз. Мой муж верит в здравый смысл.

Доктор Вандеруотер улыбнулся в ответ и сказал слегка укоризненно:

— Здравый смысл, к сожалению, чаще несет в себе здравие, чем смысл. Однако что касается Тины, я готов согласиться с вашим мужем. Разумеется, я не знаю, кто поставил первый диагноз, и не хочу знать. Но после двенадцати встреч с Тиной я не вижу никаких подтверждений ему. Честно говоря, миссис Грей, меня тревожит, когда в нашей профессии я сталкиваюсь с предвзятостью. Не то чтобы мы достигли таких уж больших успехов в распознавании тех зол, которые обычно скрывают и отрицают, но иногда нас бросает в другую крайность. Мы говорим, ожидаем, что над ребенком было совершено насилие, когда на самом деле ничего подобного не произошло, раскручиваем «воспоминания» о том, что было тридцать лет назад… о том, чего не было. Так порой неправильно применяется очень полезная концепция.

Салли готова была смеяться и плакать одновременно.

— Я чувствую, — произнесла она, — я чувствую неописуемое облегчение. Вы подарили мне сто лет жизни… — Ей пришлось вытереть глаза. — Всю весну мне казалось, что я несу на плечах тонну свинца. Я не могла понять, как возможен такой ужас. Тина очень хорошо знает, в каких местах к ее телу никто не должен прикасаться. Нет. Я не могла понять.

— Теперь вы можете снять этот груз со своих плеч и с плеч вашего мужа тоже, — мягко сказал врач. — Возвращайтесь домой и живите с надеждой, живите обычной жизнью.

— Вы по-прежнему хотите встречаться с Тиной, доктор?

— Да, конечно. Привозите ее ко мне раз в неделю.

— А моя поездка? Меня попросили слетать в Мексику, чтобы написать статью о рабочих-мигрантах. Как вы думаете, мне еще стоит отложить ее?

— Да, на некоторое время. Оставайтесь дома, но не забрасывайте свою работу совсем. Вы хорошая мать, миссис Грей.

Уходя, Салли думала о том, как этот день отличается от того мартовского дня, когда она покидала кабинет доктора Лайл. Этот врач был человеком, которому все по плечу, как охарактеризовал его Дэн. Поскольку Салли сама были таким человеком, ей нравилось это чувство уверенности. Оно было здоровым и придавало сил. Возвращаясь домой, Салли за рулем всю дорогу подпевала радио.

— Ну, Тина, вот она! — воскликнул Клайв. Из конюшни вывели маленького пони — цвета какао, с кремовыми пятнами. — Вчера только прибыла из Пенсильвании, долгий путь проделала. Ну разве она не красавица? Что скажешь, Тина? Как она тебе? — Он едва мог сдержать свое возбуждение и удовольствие, хвастаясь таким великолепным подарком.

Глаза девочки округлились до невозможности, сравнявшись по размеру, подумала Салли, с глазами пони.

— Может, ты думала, что я забыл о своем обещании? — спросил Клайв, не дождавшись ответа. — Да? Ты так думала?

Все еще держа Клайва за руку, Тина помотала головой.

— Нет, конечно, не думала. Ты знала, что я не забыл. Но мне нужно было найти для тебя подходящего пони. Идем, возьми сахара и кусочек яблока, чтобы покормить ее. Тогда она поймет, что принадлежит тебе. Идем же, Тина.

— Давай, — подбодрил ее Дэн. — Ты же много раз ездила на пони раньше. Посмотри, какая она милая! Вот, возьми яблоко и поднеси к ее губам, — проинструктировал Дэн, беря Тину за руку. — Смотри на меня. Попробуй, какой у нее мягкий нос.

— Он влажный.

— Правильно. Так и должно быть.

Маленькая ручка потянулась вперед и отдернулась.

— У нее такой странный язык.

— Шершавый. Такой вот у нее язык.

Лошадка дотянулась до опущенной руки Тины, ткнулась в нее и внезапно схватила кусок яблока, так быстро и так неожиданно, что Тина даже вскрикнула от удовольствия:

— Смотрите, что она делает! Я ей понравилась. Она хочет, чтобы я ее покормила.

На мгновение сердце Салли дрогнуло. Знакомая, настоящая Тина вернулась — ушел этот постоянный вызов всем и вся, — Тина, быстро загорающаяся энтузиазмом, живая, смелая. И по взгляду Дэна Салли поняла, что и он тоже это увидел.

— Конечно, ты ей нравишься! Она тебя полюбит. Посадить тебя? Она оседлана, — сказал Дэн.

Клайв был доволен до крайности.

— Я купил Тине шлем, надежный, крепкий шлем. Я бы купил полный костюм — бриджи и куртку, но не знал размера, так что этим уже займешься ты, Салли. Ну что, детка, прокатишься? Мили две по дорожке — туда и обратно?

— Хочу поехать, хочу поехать! — закричала Тина.

— Хорошо, — согласился Дэн. — Мы будем тебя ждать.

Они с Салли сели на скамейку недалеко от конюшни, дожидаясь, пока появится Клайв верхом на великолепной черной кобыле. Когда он уже не мог их слышать, Дэн пробормотал:

— Вот где он роскошествует. За эту лошадь он заплатил пятнадцать тысяч.

Стараясь не волноваться, Салли и Дэн смотрели, как медленно удаляются лошадь и пони. Клайв сидел в седле прямо и непринужденно, в безупречных сапогах и костюме для верховой езды; Тина в фиолетовом свитере и новом шлеме сидела так же прямо. Когда они исчезли за поворотом, Дэн повернулся к Салли:

— Не волнуйся, он сделает из нее отличную наездницу. Она по-настоящему обрадовалась, правда? Может, в этом все и дело. Ты ожидала, что ей так понравится пони? Я думал, что придется ее уговаривать. По-моему, в душе она смелая девочка. Как ее мать, — добавил он, обнимая Салли.

Внезапно Дэн поднял глаза к небу.

— Смотри, краснохвостые ястребы. Теперь их часто можно будет видеть до октября, они прилетели на места гнездований. О, Салли, ты можешь представить, что все это вырубят, чтобы проложить дороги? Мне тошно думать об улицах и торговых центрах на месте этого леса…

Дэн уже несколько недель не вспоминал об этом проекте, поэтому она поняла, насколько глубоко его беспокойство. Он всегда скрывал свои эмоции. Салли очень хорошо это знала. И, как начинающий психолог-любитель, знала также, что таким образом он отрицает существование проблемы.

— Йен что-нибудь говорил после дня рождения Оливера? — спросила она.

— Нет… и я тоже. Мы слишком друг друга ценим, чтобы сделаться врагами, так что оба избегаем этой темы. Откладываем до последнего. Но когда закончится предварительная работа с документами и настанет время подписаться под ними или отказаться поставить подпись, тогда нам придется поговорить. И разговор этот будет не из приятных, — мрачно заключил он. — Я совсем его не жажду, Салли.

Этот отвратительный конфликт давил на них на всех. Потому что, даже если иностранные инвесторы отзовут свое предложение, останется Аманда Грей. Откуда взять деньги, чтобы умиротворить ее? Странная женщина, противоречивая и эксцентричная…

В свое время она все же приехала на их свадьбу, хотя и не собиралась, поприсутствовала на венчании, лично пожелала счастья Салли, порадовавшись за них с Дэном, похвалив ее фотографии, а потом уехала в аэропорт, не оставшись даже на прием. Очень странно…

— Не одно, так другое, — с горечью за Дэна сказала она.

— Да нет же, Салли. Решаешь одну проблему, затем переходишь к следующей. Такова жизнь. Мы почти преодолели проблему с Тиной, не так ли? Подумай об этом. Между прочим, когда я сказал Клайву, что она…

— Ты что, рассказал Клайву про Тину?

— Только то, что у нас с ней трудности…

На секунду сочувствие сменилось гневом.

— Ты обсуждал нашего ребенка с Клайвом? Я не верю!..

— Постой, постой, я всего лишь…

— Ты сделал достоянием гласности наше глубоко личное дело. Мне казалось, что мы договорились — это не выйдет за стены нашего дома! — Она была в ярости.

— Черт возьми, Салли, Хэппи видит девочку у себя в садике. Она же тебе все сообщает. И все другие периодически становятся свидетелями выходок Тины. Где тут секрет? Все равно все в семье.

— В семье или не в семье, не важно. Я очень высокого мнения о Хэппи, но даже ей я всего не рассказала. Но Клайв… Боже мой, неужели ты рассказал ему, что говорила первый врач, та женщина?

— Ну, не совсем, однако…

— Что означает «не совсем»? Значит, рассказал, да? Я вижу, что рассказал.

— Нет, не рассказал, но даже если и так, это не имеет значения. Он никогда не передаст дальше то, что доверили только ему. Клайв — человек чести.

— Он странный, жалкий какой-то.

Теперь настала очередь Дэна рассердиться.

— Это преувеличение… и очень несправедливое! Вот уж не знал, что ты не любишь Клайва.

— Вовсе нет. Но это не значит, что я бы хотела ему довериться. — Она помолчала, подыскивая слова, чтобы описать это зыбкое, неуловимое чувство, которого не было еще мгновение назад. — Он странный, одинокий, у него проблемы…

— Надеюсь, — перебил ее Дэн, — ты не думаешь, что в твоих словах есть смысл, потому что его там нет. Идиотские слова: «он странный, одинокий, у него проблемы», — передразнил он. — Значит, мы его сторонимся. Мы любим только высоких, красивых, счастливых людей. Так, да?

— Я совсем не это имела в виду, и ты это прекрасно знаешь, Дэн Грей. Я просто очень огорчена, что ты рассказал ему про Тину. Он ничего не знает о детях, он…

— И однако же очень хорошо ладит с этим ребенком! — резко бросил Дэн. — Они едут.

Лошадь и пони бодрой рысцой вынырнули из леса. Косички Тины подпрыгивали, ее круглое личико раскраснелось от ветра. Она смеялась.

— Давай еще! — заявила она, как только лошади остановились.

Дэн снял ее с пони.

— Значит, тебе понравилось? Тебе понравилось иметь собственного пони?

— Да, и мы дали ей имя. Знаете какое?

— Нет. Скажи нам.

— Угадайте.

— Принцесса, — быстро произнесла Салли.

— Шоколадка, — предложил Дэн.

— Белоснежка.

— Резвушка.

— Неправильно. Все неправильно! — закричала Тина. — Сюзанна. Ее зовут Сюзанна.

Родители посмотрели друг на друга в некотором отчаянии. Первым возразил Дэн:

— Нет. Так зовут твою сестру, а не пони.

— У нас не может быть двух Сюзанн, — поддержала Салли. — Мы все время будем их путать.

— У нас и не будет двух, — возразила Тина, — потому что ту вы отнесете обратно.

— Ну хватит! — твердо заявил Дэн. — Мы никуда не унесем нашу Сюзанну. Она наша, тебе сто раз это говорили, и тебе придётся придумать своему пони другое имя — или у тебя вообще не будет пони!

— Не горячись, — пробормотала Салли, беря Дэна за руку. — Тина, я помогу тебе придумать для нее какое-нибудь более подходящее имя.

— Дядя Клайв сказал, что я могу назвать ее, как захочу, потому что она моя. — С этими словами Тина сморщилась, приготовившись заплакать.

— Я не имел в виду имя твоей сестры, — поспешно проговорил Клайв. — Не надо плакать. Отдай поводья… — К ним как раз подошел один из конюхов, чтобы забрать животных. — И пойдем в Большой дом пить горячий шоколад и есть суфле. Много суфле. Что скажешь?

Ему, несомненно, удалось отвлечь Тину и уладить разногласие, но подкуп не решение проблем. Какими бы хорошими намерениями ни руководствовались другие, вмешательство было нежелательным и создавало в конце концов еще больше трудностей. С некоторой неохотой Салли все же пошла за ними в Большой дом.

Сидя в библиотеке, Салли думала о том, как, должно быть, ужасно для Клайва оставаться одному в этом огромном доме, где спокойно могли бы разместиться две семьи, на время отлучек Оливера, что случалось достаточно часто и так было и сейчас.

— Сегодня утром отец звонил из Вашингтона, — сказал Клайв. — Его сделали членом совета очередного музея. Еще там родился какой-то проект по преподаванию искусства в городских школах. Разумеется, для него все это очень важно. Голос у него по телефону был довольный.

Клайв сидел в мягком низком кресле, которое, возможно, было сделано специально для него, чтобы он мог доставать ногами до пола. Сейчас в нем не было ничего от того ловко сидящего в седле наездника, он казался не просто хрупким, как обычно, а, на взгляд Салли, больным. Вид у него был какой-то изнуренный и осунувшийся, словно он внезапно сильно похудел.

Достав из кармана сигареты, он попросил у Салли разрешения закурить, получил утвердительный ответ, чиркнул спичкой и, закинув, голову, с наслаждением выпустил дым через нос.

— Ты же кашляешь, — мягко пожурил его Дэн. — Пожалей свои легкие. Когда ты остановишься?

— Возможно, никогда, — усмехнулся Клайв. — Или пока не умру.

— И это говорит человек с твоими мозгами! Может, тебе стоит заняться преподаванием математики в Гарварде или где-то еще? Тогда тебе придется носить вельветовые пиджаки с кожаными заплатами на локтях и курить трубку. От трубки по крайней мере меньше вреда, чем от твоих бесчисленных сигарет.

— Хотите от меня избавиться? Нет, меня устраивает моя жизнь. Более или менее.

Сегодня Клайв был явно настроен на игривый лад. Это случалось редко, особенно в присутствии Йена, тогда его дух, казалось, прятался в раковину.

Его лаконичная речь часто была краткой. «Иногда, — подумалось Салли, — ловишь на себе взгляд Клайва и чувствуешь, что в голове у него бродят странные мысли, не можешь сказать, нравишься ты ему или нет».

Однако сомнений в том, что ему нравится Тина, не было. Взяв кусок суфле, она как раз обмакнула его в чересчур полную чашку с шоколадом и уронила этот кусок на ковер.

— Господи, посмотри, что ты наделала! Останется пятно, — расстроилась Салли.

— Ничего страшного, — сказал Клайв. — Она нечаянно. Ковер отчистят.

Салли не была уверена, что Тина уронила суфле нечаянно. У нее было много способов привлечь к себе внимание, и одним из них было разлить или уронить что-нибудь. Однако здесь не место и не время говорить об этом.

— Я подумываю, — начал Клайв, — я еще вам об этом не говорил? — построить себе коттедж в Ред-Хилле. Всего четверть мили от Большого дома, а уже полное уединение. Мне нужно личное жилье, где я могу встать в пять утра, не опасаясь потревожить отца или его гостей, и отправиться на верховую прогулку. Я даже мог бы оставаться там зимой и ездить оттуда на работу.

— Оттуда далеко ездить, — с сомнением заметил Дэн.

— Шестьдесят миль — пустяк по хорошей дороге, особенно ранним утром. Оно того стоит, чтобы иметь возможность зимой кататься на лошади по лесу. В школе верховой езды всегда много людей. А я люблю зимнюю тишину там, наверху, где не раздается ни звука, даже птицы не поют, а в тихий день нет и ветра.

Дэн кивнул:

— Тогда ты, видимо, понимаешь мои чувства по отношению к этому лесу. Не то чтобы я так любил одиночество, но вполне тебе сочувствую. Это больше, чем делает твой брат, учитывая его планы насчет «Грейз фудс».

Ответ Клайва их удивил:

— Он оставит часть. В конце концов, они предлагают купить не все целиком.

— Часть! — воскликнул Дэн. — И тебя это устраивает?

— Как угодно отцу, — пожал плечами Клайв.

— Но он не станет вмешиваться. Ты же слышал, он ясно дал это понять. В свой день рождения, здесь, в этой комнате. Он предоставил решать это дело нам троим.

Тина бродила по библиотеке, трогая разные предметы, а Салли следила за ней, чтобы предотвратить порчу какого-либо из сокровищ. Сейчас она вскочила, чтобы спасти серебряную карусель.

— Я хочу послушать, как она играет. Заведи ее, — приказала Тина. И когда Салли отказалась, сославшись, что это не игрушка, девочка пнула мать по лодыжке.

Теперь вскочил Дэн.

— Послушай-ка, мы этого не потерпим, Тина. Возможно, ты устала, возможно, чем-то расстроена, но ты не должна причинять людям боль. Сядь в это кресло и сиди тихо, пока мы не поедем домой.

— Тина — хорошая девочка. Садись ко мне на колени, — проворковал Клайв. — Когда-нибудь, если ты будешь действительно хорошей девочкой, может быть, карусель достанется тебе.

Салли и Дэн обменялись встревоженными взглядами, и Дэн начал было протестовать, но Тина уже сидела у Клайва на коленях и победоносно роняла крошки печенья на него и на пол.

Обиженная и растерянная, Салли присела на краешек кресла, желая уехать как можно скорее. Но Дэну хотелось, как она поняла, вернуться к беспокоившей его теме.

— Что бы Оливер ни думал, как ты говоришь, но поскольку он не сказал нам… по крайней мере я ничего такого не слышал… каково же наше положение?

— Где-то на середине, — ответил Клайв. Он поглаживал косички Тины.

— В середине леса Греев, ты хочешь сказать? — не отставал Дэн. — Я удивлен, что ты вообще рассматриваешь идею Йена. Особенно учитывая, что ты так часто бываешь с ним не согласен.

— Не я это рассматриваю. Отец. На прошлой неделе он сказал, что, может, это вовсе и не плохая мысль — взять эти деньги и дать Аманде то, что она хочет. Дешевле, чем дорогостоящий процесс.

— Об этом говорили и раньше, но я не согласился.

— Это была всего лишь мысль вслух. Отец не уверен.

— Не думаю, что мы должны поддаваться на угрозы, от кого бы они ни исходили.

— Может, и так. — И Клайв пожал плечами, как делал всегда, когда тема ему надоедала.

Поскольку дискуссия эта никуда не вела, Салли вмешалась:

— У вас еще много времени, чтобы принять решение, у всех у вас. Несколько месяцев. А Тина не спала днем, день был долгий, и я устала.

Она злилась и знала это. Ей было неприятно видеть Тину на коленях Клайва…

Когда они встали, Клайв сказал:

— К осени мой дом, мой бревенчатый домик, будет выстроен, и я приглашу Тину пожить у меня, чтобы мы могли вместе поездить верхом. Ты возьмешь своего пони, Тина, но только если дашь ему имя, которое одобрят папа с мамой. Когда-то у меня была кобыла по кличке Розали. Как тебе это имя?

— Хорошо, — зевая, ответила девочка.

— Тогда решено. Вы с Розали навестите меня в Ред-Хилле.

— Только вы с Тиной? — В голосе Салли послышались резкие нотки. — Это уж слишком, Клайв! Кто будет за ней следить?

— Жена смотрителя очень ответственная женщина. Тебе не о чем беспокоиться, Салли.

— Посмотрим. До осени еще далеко.

Ни для кого, кроме пони, этот день не был до конца приятным. Слишком много разнообразных подводных течений…

— Я не хочу, чтобы Тина вообще когда-нибудь жила в этом коттедже с Клайвом, — прошептала Салли, хотя девочка уже спала на заднем сиденье их фургончика.

— Такая поездка на пару дней, как к твоим родителям, пошла бы ей на пользу.

— Клайв — не моя мать. Тут нечего и сравнивать.

— Да какой от этого вред? Мерцы живут в Ред-Хилле много лет, у них даже есть внучка, которая играла бы с Тиной.

Собственные мысли выбивали Салли из равновесия. Они были отвратительными и темными. Ей вдруг пришло в голову, что, возможно, она ведет себя неразумно, но тем не менее она высказалась:

— Мне не нравится, как Клайв ведет себя с Тиной.

— Тут ты права, — согласился Дэн. — Он действительно слишком много вмешивается, и меня это раздражает. Но ты же видишь, как он ее любит. У него никого нет, так что я смотрю на это сквозь пальцы.

— А почему у него никого нет? Его образ жизни… Он просто странный, Дэн, странный. Сегодня я увидела это ясно, как никогда.

— Я ничего особенного сегодня в нем не заметил. О чем ты говоришь?

— Тебе понравилось, что Тина сидела у него на коленях?

— Бога ради, Салли, на что ты намекаешь?

— Я намекаю на что-то, в чем и сама не уверена. Его никогда ни с кем не встретишь — ни с мужчиной, ни с женщиной. Куда он ходит? Что делает?

— Ходит? Делает? Откуда я знаю? Ходит куда-то. Я его не спрашиваю.

— Может, и стоило бы.

— Я не понимаю, куда ты клонишь, но ты явно намекаешь на какую-то грязь, не так ли?

Салли молчала. Мысли никак не хотели становиться словами. Однако, зайдя так далеко, она вынуждена была ответить:

— Может быть. Вероятно. Не знаю.

— Послушай, Салли, с твоей стороны гадко говорить подобные вещи о достойном человеке, даже думать так. Клайв — нормальный человек. Да, у него есть свои странности, но с ним все в порядке. Я вырос рядом с ним, я бы знал.

— Ты был мальчиком, когда тебя сюда привезли, а ему было… сколько?.. восемнадцать?

— Я же сказал, что с Клайвом все в порядке!

Дэн рассердился и обиделся. Он был необычайно лоялен, а она оскорбила его лояльность, чего, конечно же, делать не собиралась. Мысли Салли рвались наружу и наконец трансформировались в слова:

— Как ты думаешь — о, прошу, выслушай меня и не сердись, — тот первый врач, эта доктор Лайл, может, она все же была права насчет Тины?

Дэн подскочил на сиденье.

— Господи Боже, я чуть руль не выпустил! Клайв? Клайв?! Ты это хочешь сказать? Ты, должно быть, рехнулась, Салли!

Его реакция озадачила Салли. Вероятно, он прав. Она сказала ужасную вещь.

— Прости. Прости за подобную мысль. Она посетила меня только сегодня днем, клянусь. Отвратительная мысль. Как бы мне хотелось, чтобы ничего подобного не лезло в голову… Но люди не властны над своими мыслями.

— Отвратительно, это ты верно заметила, обвинить достойного человека, даже в мыслях. Послушай, ты получила ответ от самого лучшего специалиста, от доктора Вандеруотера. Выбрось из головы эту женщину и ее проклятые теории. Господи, на кого подумала — на беднягу Клайва!

Она поразмыслила, потом сказала:

— Это было минутное помрачение рассудка. Забудь мои слова, пожалуйста.

— Разумеется, забуду.

— Мир?

— Да ладно, Салли. Я уже забыл. У нас все хорошо.

Помрачение рассудка, да. Безумные мысли. Ей даже стало стыдно за них. У нее нет никаких реальных фактов. Можно сказать, что нет. Поэтому она ничего больше не скажет.

Однако тихо и ненавязчиво она постарается предотвратить пребывание Тины в Ред-Хилле. Это решено. Возможно, это полный абсурд; тем не менее таково ее решение. Она мать и должна занять определенную позицию. Иногда женщине приходится хитрить с мужем, даже если он такой мудрый и добрый, как ее любимый Дэн.

Глава 5

Май 1990 года

Милях в пятидесяти пяти от Скифии — вниз по шоссе, а затем налево, на север, по щебеночно-асфальтовой дороге, — на краю унылого деревянного городка расположился невзрачный комплекс коричневых сооружений: закусочная, газозаправочная станция и мотель «Счастливые часы». Яркий свет парковочной стоянки заливал два автомобиля и просачивался сквозь жалюзи на кровать, на которой спал Йен Грей.

Первый же звонок будильника разбудил его в десять часов. На самом деле сон его был не глубок, хотя обычно после любовных утех он спал как убитый. Но это зависело от места. В прошлом году в Лас-Вегасе с Роксанной или в те выходные в гостинице «Уолдорф» в Нью-Йорке ему не нужно было беспокоиться о том, чтобы попасть домой до полуночи.

Жалко было покидать обладательницу каштановых волос, рассыпавшихся по подушке. Как он любил зарываться лицом в эти волосы! В свете уличных фонарей блестели два золотых с бриллиантами браслета на ее руке — подарки этого и прошлого года, по браслету за каждый год из знакомства. Новое норковое манто было переброшено через спинку стула. Он подозревал, что она носит его при малейшей возможности, едва начинали позволять прохладные вечера. Он мысленно усмехнулся. Алчная маленькая золотоискательница! И все же она его любит. По-настоящему любит.

Он знал всю ее подноготную. Вызывающую сочувствие историю о смерти матери и о скорой женитьбе отца на Женщине всего шестью годами старше Роксанны, о двух новых маленьких детях и выжившем из ума дедушке, которого перевезли в их и без того перенаселенный дом. Он знал, как она оберегает свою младшую сестру, которая еще учится в школе. Как-то Йен из любопытства проехал мимо ее дома: сломанное крыльцо нуждается в покраске. Дом стоял недалеко от фабрики, где Роксанна работала в отделе отправки. Три поколения ее семьи работали на «Грейз фудс».

Возникал вопрос: как он мог познакомиться с этой девушкой? Пути руководителя и работника склада вряд ли пересекаются. Они встретились в ресторане, куда друзья Роксанны привели девушку отметить ее день рождения. Там они и столкнулись, в центре зала, у салат-бара. Подняв глаза от тарелки с креветками, он натолкнулся на пристальный взгляд самых поразительных глаз, какие ему доводилось видеть, — черные, глубокие, как северное озеро, и с потрясающими ресницами! Густыми, загибающимися и длинными! Он совершенно неприлично уставился на нее.

— Так, — промолвила она, — так-так. И как вы себя чувствуете?

— Польщенным, — ответил Йен. — Очень польщенным. — И он позволил ей увидеть, как его взгляд скользит вниз к ложбинке между грудями, по красивым оголенным плечам и округлым бедрам.

Она улыбнулась.

— Как мило!

— Как тебя зовут?

— Роксанна Мелисанда.

Он удивился.

— Еще раз! Мей… как?

— Не «Мей», а «Ме». Французское имя, понимаешь?

— Да ладно разыгрывать. Ты же не француженка. — И его широко раскрытые, горящие страстью глаза одарили ее взглядом, на который всегда — или почти всегда — он получал соответствующий ответ.

Она рассмеялась.

— Ты тоже не француз. А тебя как зовут?

— Йен.

— Тоже странное имечко. Как оно пишется?

— Й-е-н. Оно шотландское.

Поскольку он монополизировал тарелку с креветками, действовать надо было быстро.

— Когда ты пойдешь к десертной стойке, я встану за тобой. Передай мне номер своего телефона, ладно?

— Я еще раньше заметила тебя за столиком. Та блондинка твоя жена или подружка?

— Подружка.

— Черта с два! Она твоя жена. Это сразу видно. Красивая.

— Ничего. Ты дашь мне номер?

— А ты как думаешь?

Конечно, она дала. Позже она даже проследила, как они с Хэппи уезжали, запомнила, вероятно, номер его машины, чтобы выяснить, кто он такой. На ее месте он сделал бы то же самое. Это была игра, восхитительная, как рулетка в Монте-Карло, и гораздо более интересная.

В комнате стало холодно, и было бы очень приятно забраться назад под одеяло, но было уже десять минут одиннадцатого, время вставать. Еще пять минут, подумал он. Потом разбужу ее. Другие женщины всегда терпеть не могли вставать, потому что у них все было по-другому: им не нужно было спешить домой.

Иногда все они проходили перед его мысленным взором — пылкие и недотроги, брюнетки и блондинки. В конце, когда роман шел к завершению, они значили для Йена очень мало. Он думал, что так же будет и с Роксанной, но это время еще и близко не подошло. Она продержалась дольше, чем все предыдущие, и одна мысль о том, что она может лежать в постели в объятиях другого мужчины, вызывала у Йена приступ бешеной ревности. Он себя знал.

Он также знал, что Хэппи является неотъемлемой частью его жизни. Они поженились, когда ему был двадцать один год, он только что окончил колледж. Да, верно, что его отец, на которого произвели впечатление утонченность и очарование молодой девушки, а кроме того, ее происхождение из старой колониальной семьи, подтолкнул Йена к браку. Но он и сам полюбил Хэппи и любил ее до сих пор. Любовью, которая не имеет никакого отношения к сексу. Эти два вида любви совершенно спокойно могут сосуществовать в мужчине. Женщины же, особенно жены, никогда этого не понимают. Нужно отметить, что и его отец тоже этого не понимал. Предположим — немыслимое предположение, — что он решит оставить Хэппи. Старик, как пулями, взорвется такими словами, как «семья», «верность», «достоинство», «любовь». Да он просто сровняет с землей дом! И еще Йен вспоминал свою мать, свою милую, нежную мать, так похожую на Хэппи…

Пяти минут не прошло, но он уже окончательно проснулся, бесшумно встал, оделся и причесался в ванной комнате. После любовных игр у него всегда были взъерошены волосы, потому что Рокси любила трепать их. Она вообще любила гладить его всего. Вспомнив об этом, он улыбнулся своему отражению в зеркале.

— Да, ты роскошный, и я схожу по тебе с ума, — раздался голос Роксанны. Подойдя к Йену сзади, она, обнаженная, прижалась к любовнику и, поднявшись на цыпочки, положила подбородок ему на плечо, чтобы в зеркале появилось двойное отражение. — Ну разве мы не потрясающая пара?

— Отнюдь не плохая. — Он развернулся и, отстранив Роксанну, окинул ее взглядом. — Мне нравится твой наряд. Браслеты — очень хороший завершающий штрих.

— Докажи, что нравится.

— Я не могу, милая. Мне нужно домой. Предполагается, что я на деловой встрече, а они не продолжаются до ночи.

— Это займет не больше десяти минут.

— Ну-ка отойди от меня. Одевайся, пока я…

— Хорошо, хорошо.

— Мне больше нравится наблюдать, как ты раздеваешься, но это тоже ничего, — заметил он, сидя на кровати и глядя, как Роксанна надевает черное кружевное белье. — Тебе действительно нравится эта одежда?

— Почему нет? Ты такой славный, даришь ее мне.

— Тогда сделай одолжение — выброси эту штуку, которую ты сейчас надеваешь, ладно?

— Какую, эту? — переспросила она, и ее голова появилась над воротом кроваво-красной атласной блузки. — Я ее обожаю.

— Ну а я — нет. Она дешевая.

— Дешевая! Она стоит немало.

— Я не про эту дешевизну.

— А, видимо, она не во вкусе твоей жены.

Не обращая внимания на язвительный тон, Йен спокойно ответил:

— Не обижайся. Я желаю тебе добра. Я хочу, чтобы ты кое-чему научилась по части одежды, например, не носила бы искусственные украшения с настоящими. Ты слишком красива и должна знать себе цену во всем.

Успокоившись, она сказала:

— Хорошо, я выслушаю. Ты столько для меня делаешь, Йен, и для Мишель… Косвенно, я имею в виду. На прошлой неделе я купила ей хорошую одежду.

— Надеюсь, она про нас не знает?

— Милый, я не говорю ей всего. Разумеется, не говорю. Но она моя сестра, и я ей доверяю. Она никогда не причинит мне вреда, так что и тебе бояться нечего. — Роксанна взяла манто. — Ну что ж, я готова.

— Как ты объяснила дома появление норки?

— Я сказала, что манто дешевое, из хвостов. Они ничего в этом не понимают. Сказала, что купила его на рождественской распродаже из своих денег за сверхурочные. — Мех оттенял ее нежное лицо. — Всю свою жизнь я мечтала о подобной вещи. В ней я чувствую себя королевой.

Внезапно вспомнив Хэппи, Йен улыбнулся: рьяная защитница прав животных, она никогда, ни под каким видом не появится в мехах. Контраст между ужасом Хэппи и удовольствием Роксанны был почти комическим.

Роксанна вдруг взвизгнула и подпрыгнула.

— Боже, мышь! Смотри! Смотри!

— Где? Не вижу.

— Она забежала в гардероб. Ради Бога, Йен, пошли отсюда. Скорее, скорее!

— Дай мне хотя бы зашнуровать ботинки.

— Как же я ненавижу этот проклятый грязный мотель, все эти мерзкие места! Оглянись — обои отстают, занавески порваны, единственное, что хорошо, — нет клопов. Почему мы всегда приезжаем в такие дыры? — запричитала она.

— Ну, во-первых, «Уолдорф» слишком далеко. А здесь к тому же безопасно, вот почему.

— Не обязательно «Уолдорф», но здесь просто ужасно!

— Знаю. И скажу тебе, о чем я думаю в последнее время. Я подумываю о квартирке для тебя… где-нибудь не в городе. Уютное гнездышко, например, в Тайтустауне? Что скажешь? Неплохо будет, а?

Она не ответила.

— Неплохо?

— От Скифии до Тайтустауна семьдесят пять миль, Йен. Мне что, бросить работу?

— Конечно, бросить.

— А как же моя сестра? Просто уйти и оставить Мишель в этой крысиной норе с сукой мачехой, сумасшедшим стариком, которому надо напоминать застегивать ширинку, и нашим отцом, которому на всех наплевать?

— Отправь сестру в первоклассный пансион. Ей будет только хорошо.

— Значит, я должна поселиться в глуши, за семьдесят пять миль отсюда, за семьдесят пять миль от своих друзей… Все мои друзья живут в Скифии.

— По нашим шоссе это расстояние — ничто. Чуть больше часа езды.

— Ну да, в этой консервной банке на колесах. Не хватало еще застрять где-нибудь в снежных заносах.

— Я куплю тебе хорошую машину. Тебе в любом случае она нужна, и мне следовало давно об этом подумать. Мы можем поехать в Нью-Гэмпшир или в Бостон, в любое место, где я… где меня не знают, и купим тебе что пожелаешь. «Кадиллак», «линкольн», «мерседес»? Только скажи.

Роксанна поджала губы и прищурилась.

— Прекрасно, но я все равно постоянно буду там одна. Я сойду с ума в четырех стенах. Ни с ними, ни с «мерседесом» не поговоришь.

Йен, которому совсем не нравился ее надутый вид, начал терять терпение.

— И чего же ты хочешь? Тебя тошнит от подобных лачуг, и я тебя не виню. Я предлагаю тебе квартиру настолько близко к дому, насколько могу это позволить. Ты же знаешь, что я не могу поселить тебя ближе. Так что же тебе нужно?

И тут же понял, что нельзя было так ставить вопрос. Он сам напросился на новую схватку.

— Ты знаешь, Йен, чего я хочу. Прекрасно знаешь.

Она стояла посреди комнаты, завернувшись в норковое манто. Поза ее была вызывающей, но в глазах читалась мольба.

Он спокойно ответил:

— Я не могу этого сделать. Я в самом начале сказал тебе, что никогда не брошу свою жену. Я тебе говорил.

— Почему нет? Она тебе не подходит, иначе ты не был бы сейчас здесь со мной.

— Это не так. Одно не связано с другим.

— Она все время сидит, уткнувшись в книжки… и детей у вас нет. За четырнадцать лет вашего брака она даже не подарила тебе детей.

И опять она затронула запрещенную тему. И хотя он ответил по-прежнему спокойно, в голосе его зазвучали резкие нотки:

— Оставь мою жену в покое, пожалуйста. Мы не будем ее обсуждать, Рокси.

— Сколько раз тебе говорить, что меня зовут Роксанна? Я ненавижу, когда меня называют Рокси, и ненавижу, когда говорят, что я могу делать, а что — нет.

Еще два-три месяца назад она была всем довольна. Потом вдруг брак стал темой номер один. Йен устал, хотел спать, был озабочен тем, как побыстрее очутиться дома, и нисколько не настроен на тему номер один. Вообще-то он никогда не был настроен на эту тему.

— Послушай, — сказал он, — ты в своей жизни гораздо дольше откликалась на Розмари, чем на эту свою Роксанну, и говорить ты можешь обо всем, о чем угодно, кроме одного, Рокси.

— Не смей ничего говорить о моей жизни! Если она тебе небезразлична, если ты дорожишь моим будущим… Что со мной будет? Мы встречаемся уже третий год, я старею…

— Черт побери, тебе всего двадцать два, и ты говоришь, что стареешь! Живи одним днем. Наслаждайся им, как это делаю я.

— Тебе легко говорить. Ты застрахован. Сейчас ты вернешься к себе домой, в свое поместье…

— Это не поместье, это дом.

— И очень неплохой. Я видела его, проезжала мимо. У тебя там, наверное, мраморные ванны и бархатные крышки на унитазах.

Несмотря на охватившую его злость, он рассмеялся.

— Это так смешно?

— Нет, но иногда ты бываешь в высшей степени вульгарной, дорогая. Это-то и смешно.

— Вульгарной? Черт, если бы тут было чем в тебя швырнуть, я бы швырнула!

— Ну ладно, успокойся. Давай не будем углубляться. Мы прекрасно провели сегодня время, и будут новые вечера. Как насчет вторника? Нет, это слишком рано. Я не могу отсутствовать так много вечеров практически подряд. Как насчет пятницы?

Он знал, что расстраивает ее планы, но что еще он мог сделать? Ей следует понять и быть довольной. Никогда в жизни она не жила так хорошо.

— Нет, не пятница. И ни один другой день, который ты выберешь, потому что это удобно ей, потому что она твоя жена, которую ты не любишь.

— Я никогда не говорил… — начал он.

— Значит, ты не любишь меня. Мужчина не может любить двух женщин.

— Я люблю тебя, Роксанна. Что должен сделать мужчина, чтобы доказать, что любит женщину?

— Жениться на ней. Если бы мы были женаты, ты бы сейчас был дома со мной.

Снова то же самое. С каждой минутой усталость и раздражение овладевали им все больше.

— Я недостаточно хороша для твоей семьи, вот в чем дело. Ты боишься своего отца. Сын известного филантропа женится на Розмари Финелли — вот, сказала, — дочери Вина Финелли с Дуган-стрит. Все смеются. Да ты просто не посмеешь. Ты боишься своего чванливого отца.

— А ты довольно храбрая девочка. Да что ты знаешь о моем отце? Ты никогда его не видела и не знакома ни с одним человеком, который знает его.

— Кроме тебя. А ты, да будет тебе известно, обронил достаточно намеков, чтобы у меня сложилось определенное мнение о нем.

Маленькая бестия! Умная, отправь ее в университет — окончит с отличием.

Йену стало больно. Пусть о нем она говорит что хочет, но не про отца. Никому не позволено поносить Греев…

— Что ж, милая моя Роксанна, если тебе это нравится, продолжай в том же духе, а с меня на сегодня довольно. — Он надел куртку и взялся за ручку двери. — Последнее слово, однако, остается за тобой. Это привилегия женщин. Пятница тебя устроит?

— Если ты дашь мне ответ сейчас, я не стану ловить тебя на слове. Я не прошу назначить точное время — в следующем месяце, например, нет… но я хочу услышать «да» или «нет». Я устала от неопределенности. Ты собираешься когда-нибудь развестись со своей женой?

Разъяренная красотка, требующая ответа. Никто не смеет его запугивать. Это еще никому не удавалось. Через несколько дней она снова будет в его постели, потому что она без ума от него, независимо от браслетов и машин, как и он от нее.

— Нет, — четко произнес Йен. — Как и раньше, я хочу, чтобы ты уяснила: я не собираюсь разводиться со своей женой. И больше ничего не хочу об этом слышать. Меня тошнит от этой темы.

— Тогда убирайся к черту! И больше не звони мне. Никогда!

Оттолкнув его, она выскочила за дверь и уже заводила свой автомобиль, когда Йен подошел к своему. Он постоял, наблюдая, как ее машина взвыла, чихнула, затряслась и затарахтела прочь. Тогда и он поехал домой.

На пустынном шоссе, в безлунную ночь Йена, словно туманом, окутало ощущение одиночества. Ничего себе, завершение вечера! А как все хорошо начиналось — с корзинки изысканных закусок и бутылки «Вдовы Клико».

«Ну и характер! Она знает, что я на ней не женюсь, так чего петушиться? Через две недели она заявится как миленькая. Нет, она упрямая. Даю ей месяц».

Он приободрился. Но на последнем отрезке пути, минуя главную улицу Скифии, темную громаду конторы «Грейз фудс», взбираясь в гору и почти уже на подъезде к дому, он вдруг почувствовал нервное стеснение в груди.

Доверяет ли ему все еще Хэппи? Когда-то давно, задолго до Роксанны, он проявил небрежность. Хэппи узнала и была в отчаянии. По-настоящему сочувствуя ее страданию, умоляя о прощении за то, что он назвал «ничего не значащей эскападой», Йен пообещал, что это больше не повторится. Какое-то время он держал свое слово, но жизнь коротка, а вокруг такое искушающее разнообразие красивых женщин, и он его нарушил.

Он вел себя очень осторожно, но, возможно, обмануть Хэппи было трудно? Может, она, прекрасно понимая, с чем связаны все его отлучки, просто решила притвориться ничего не подозревающей и принимать его таким, какой он есть? В конце концов, она его любила, и им было хорошо вместе.

Хорошо, за исключением того, что у них не было детей. Хэппи с самого начала заявила, что хочет большую семью. Йен часто представлял, на что это было бы похоже, особенно если бы у него появился мальчик, сын. Но поскольку Хэппи было уже тридцать пять, а этого так и не произошло, он не позволял себе скорбеть, как это делала она — молча, в глубине души.

Йен был категорически против усыновления. Зачем рисковать, когда наследственность ребенка неизвестна? С родными детьми сколько бывает хлопот и тревог, а тут чужой.

Сегодня ему не хотелось встречаться с Хэппи. Так было не всегда, только иногда после встреч с Роксанной. Сегодня он был бы рад, если бы жена уже спала. Но окна спальни были темными, первый же этаж залит светом. Йен поставил машину в гараж и вошел в дом.

— Это ты, дорогой? — позвала Хэппи и вышла из гостиной с книгой в руках. — Твоя встреча что-то затянулась. Я уже стала волноваться.

— Один из парней очень любит слушать звук собственного голоса. Битый час распространялся о том, что можно было сказать за десять минут. — Он поцеловал ее. — Какой прекрасный запах. Новые духи?

Она засмеялась.

— Они у меня уже по меньшей мере два года. Ты голоден? Уверена, ужин ты пропустил.

— Нет, я ел. — Паштет и шампанское.

— Ладно, тогда попробуй мой десерт. Мне надоело читать, и я испекла шоколадный торт с орехами. Давай попробуем, пока он еще теплый.

Йен был сладкоежкой и, находясь в отличной форме, мог себе это позволить.

— Очень заманчиво. А мороженое с ним можно?

— Конечно. Какой сорт?

— Кофейное. Помочь тебе?

— Не надо, ты садись. У тебя был тяжелый день. Я принесу все сюда.

Он сел. Снова это странное внутреннее стеснение. Нельзя было назвать его чувством вины, потому что за многие годы Йен выработал формулу: пока ты никому не причиняешь вреда, ты не можешь быть виноватым. А вреда своей жене он не причиняет. То, что он сейчас испытывает, понял Йен, было смущением. Он был смущен, сидя в своей собственной гостиной, облокотясь на расшитые Хэппи подушки, глядя на фотографию в серебряной рамке — он и его юная жена: сама невинность в белом атласе и с белыми орхидеями.

Но он никогда не причинял ей вреда, повторил он про себя. И ее имя по-прежнему шло ей — Хэппи, счастливая.

Она поставила на столик поднос.

— Сегодня твой торт немножко другой, — заметил он. — Мне очень нравится.

— Я поэкспериментировала, добавила немного кофе.

— Хорошо придумала.

Йен посмотрел на жену. Ее розовое шелковое домашнее платье было смято. На невысокой груди лежала единственная нитка жемчуга. Волосы свободно падали на плечи, естественно, как у ребенка. Она была цельной.

— На что ты смотришь?

— На тебя. Ты красивая женщина, Элизабет Грей.

«От ее внешности не захватывает дух, но я никогда не устану смотреть на нее», — подумал Йен.

— Я рада, — улыбнулась она.

— Как прошел день в садике?

— Приезжали ревизоры. Мы ведем дело с отличной прибылью, и нам придется прекратить запись на следующий год. Нет мест.

Он услышал в ее голосе нотки гордости за удачную работу. Ей было чем гордиться. Домашняя, мягкая женщина, она обучилась профессии, открыла дело и исключительно самостоятельно добилась успеха.

— Я горжусь тобой, — сказал Йен. — Очень горжусь.

Но была еще и Роксанна, наслаждение, без которого он никак не мог прожить. Зачем это ощущение внутреннего конфликта, когда в обществе этих двух разных женщин он просто испытывает разное удовольствие? И они не связаны между собой. Никак не связаны.

Позже на этой же неделе Йену в контору позвонил отец:

— Заскочи ко мне по пути домой. Мне нужно с тобой поговорить. Это займет всего несколько минут.

Когда Оливер говорил такими рублеными фразами, это означало не просьбу, а приказ. Он заканчивал свой одинокий ужин, когда к нему вошел Йен.

— Садись. Кофе?

— Нет, спасибо. Я еще не ужинал.

— Ах да, конечно.

Они какое-то время молчали.

— Я услышал о тебе кое-что, и мне неприятно об этом говорить, — сказал Оливер.

— Обо мне? Не понимаю.

— Не понимаешь? И ты не совершил ничего, чего можно было бы стыдиться?

Йен почувствовал, как заливается краской шея, и сказал:

— Ну, разумеется, иногда многие совершают неблаговидные поступки. Но я по-прежнему не понимаю, о чем ты говоришь.

Оливер налил себе сливок, размешал и, подняв чашку, посмотрел поверх нее на сына.

— Пусть это послужит тебе уроком, — сказал старик. — Ты можешь встретить знакомых там, где меньше всего этого ожидаешь. Некоторое время назад тебя видели в Нью-Йорке, ты танцевал в отеле «Уолдорф-Астория» с молодой женщиной. Разумеется, я не собираюсь называть имя человека, сообщившего мне это. И не утверждаю, что своими словами он хотел нанести тебе какой-то урон. Все это могло быть совершенно невинно. С другой стороны, он, возможно, намеревался в завуалированной форме предостеречь и тебя, и меня. По-видимому, у тебя с ней, скажем так, интимные отношения?

Теперь уже пылало и лицо Йена. Господи Боже, какой-то старый консерватор, может, даже ехал в том же лифте, когда они с Роксанной поднимались к себе в номер.

— Отец, — быстро сказал он, — это чепуха. Я ездил в Нью-Йорк на встречу с нашими распространителями с юго-запада. Хэппи была у своих родителей в Род-Айленде. Женщина, с которой он меня видел, была… была жена одного моего однокурсника. Мы случайно встретились в холле отеля и…

Оливер поднял руку.

— Хватит, замолчи, я не вчера родился, Йен, и это не первое сообщение о тебе.

— Что это значит? За мной следит ФБР?

— Нет, но как я только что тебе сказал, этот мир меньше, чем ты думаешь. Тебя видели в придорожных мотелях, там, куда люди уезжают, чтобы спрятаться. Так, случайное Упоминание: «А я видел вашего сына…» Случайное. Или не случайное. Ты понял, куда я веду?

— Понял, но это ошибка. Я никогда…

И снова поднятая рука.

— Довольно, Иен. Я тоже был молодым, и ты не скажешь мне ничего нового о том, что значит быть молодым. Разница в том, что я покончил с этим раз и навсегда, когда женился на твоей матери. Я был абсолютно верен ей и никогда не пожалел об этом, ни на одну минуту. В лице Хэппи ты обрел прекрасную жену. Зачем ты ищешь себе неприятностей? Опомнись, Йен. Я серьезно.

Унижение было нестерпимым. Возразить отцу было нечего, но как же отвратительно, когда тебе уже тридцать пять, выслушивать нравоучения, словно ты школьник. Йен встал.

— Что ж, я тебя выслушал и не забуду твои слова. Это все?

— Да, это все. И не думай, что мне доставляет удовольствие ставить тебя в такое положение, но ты должен осознать, что это ради твоего же блага. Надеюсь, ты не обиделся?

— Нет. Всего доброго, отец.

«Да, — думал он по дороге домой, — отец, без сомнения, когда-то был молодым, но он был не я, как и я — не он. Он не понимает и не может простить, потому что у него другой подход к жизни. Возможно, как и у бедняги Клайва, его единственные женщины — те, которых он покупает. Или как у Дэна. У него другой подход, его невозможно представить в этом мотеле. Он любит Салли и деревья. Тем не менее он никогда не обвинит меня так, как это сделал мой отец; Дэн не судит других. Хороший парень. Рыцарь.

Однако со всем этим надо что-то делать. Не хочу ссориться с отцом, но и Роксанну терять не хочу. Ни в коем случае! Квартира — вот решение вопроса, квартира, где мы сможем встречаться с комфортом. Ей это понравится, не важно, что она сейчас говорит. Я обставлю ее, как маленький дворец. Ей понравится».

Утвердившись в этой мысли, Йен начал насвистывать и свистел до самого дома.

Глава 6

Июнь 1990 года

Салли возвращалась домой после очередного посещения доктора Вандеруотера — она ездила к нему одна, без Тины, — успокоенная. Или все дело в том, что она хочет быть успокоенной? — думала она, чувствуя себя в то же время виноватой из-за легкого сомнения — едва уловимого.

— Ведите себя с ребенком непринужденно, — не уставал повторять врач. — Ваша напряженность передается, так что даже если ваша девочка и хочет вам что-то сказать, она не решается. Чтобы ребенку было легко, надо, чтобы и взрослый вел себя легко. Весь образ жизни должен быть таким.

Разумеется. Это элементарно. И видит Бог, у них в доме весело, здесь поют песни и играют в игры, просто детский сад на дому. И как это удается Дэну, со всеми его нагрузками и проблемами, она просто не представляла.

— Вы видите улучшение? — спросил врач.

Что она могла сказать, если не была в этом уверена?.. На прошлой неделе, на дне рождения, Тина была образцовой гостьей, самим очарованием, одна из матерей даже отметила в разговоре с Салли «солнечную внешность» Тины. Так что, может быть, улучшение и было.

— Она играет наверху, — сказала няня, когда Салли вошла в дом. — На дворе все еще сыро после ночного дождя.

Из большого салона, где стояли рабочие столы Дэна и Салли, доносилось треньканье вальса. На столе в центре комнаты стоял источник музыки: фамильная вещь, драгоценная серебряная карусель.

— Господи! Откуда она здесь?

— Это для меня! — восторженно закричала Тина. — Для меня!

— Этого не может быть, милая. Это не детская игрушка.

И в самом деле, Салли уже давно не рассматривала карусель и поэтому забыла, какая это тонкая работа. Все лошадки, скачущие по кругу, были разными. Крохотные пары на лошадях — мужчины в аккуратных костюмах, женщины в шляпках и широких юбках времен Второй империи — могли бы быть изваяны самим Челлини. Только специалист мог оценить стоимость этого произведения искусства.

— Кто ее сюда принес?

— Не знаю.

Няня сообщила, что доставил ее шофер из «Боярышника». Прислуга в Большом доме считала, что только Клайв мог дать такое распоряжение.

Голос Клайва звучал по телефону раздраженно. Вероятно, не надо было беспокоить его в офисе.

— Это подарок от дома, вот все, что мне известно, Салли.

— А где дядя Оливер?

— Вчера вечером отец улетел на выходные в Бостон.

— Не понимаю, — сказала Салли, — что нам с ней делать? Тина считает, что это для нее.

— Это подарок. Чего ты так разволновалась? В любом случае пора уже избавляться от этого хлама в Большом доме. Он похож на музей. Мне нужно идти, Салли. Извини, у меня еще не закончены переговоры.

Весь остаток дня Тина суетилась вокруг карусели, которая наигрывала мелодию «На прекрасном голубом Дунае». Девочку невозможно было от нее оторвать.

Это было невыносимо, и Салли ушла в спальню. Красный огонек на автоответчике мигал так яростно, будто сознавал важность сообщения. Салли знала: это снова Дора Хеллер. Дора была главным редактором крупного журнала и звонила уже в третий раз на этой неделе. Журнал готовил номер, практически полностью посвященный одному очень известному писателю, которому скоро исполнялось девяносто лет. Он родился в Аппалачах и был известен всему миру. Не сделает ли Салли серию фотографий для журнала, хотела знать Дора. Такого заманчивого предложения у Салли не было никогда в жизни.

Сердце Салли учащенно забилось. Она прикинула: сеанс в Нью-Йорке; если встать рано и вернуться самым последним самолетом, то дома ее не будет максимум сутки. Может получиться, и ей бы очень этого хотелось.

Но писатель не готов путешествовать. Он хочет, чтобы его фотографировали у него дома, а Атланте. И тогда путешествовать придется Салли — вначале туда, где он родился, потом в его школу и так далее. Короче, это займет неделю. И сердце у нее упало.

Салли набрала номер, голос Доры на другом конце был почти неразличим:

— Салли! Я жду ответа, хочу услышать, что ты не передумала. Не верю, что поняла тебя правильно. Это же писатель из писателей! Я боролась за тебя. Ты же знаешь, были и другие предложения, но я принесла все образцы твоих работ, какие смогла найти, и убедила их, что ты обладаешь стилем и чувством, которые им требуются. Ты просто обязана согласиться, Салли!

— Видишь ли, у меня тут проблемы, я не могу уехать. Это далеко и займет слишком много времени. Мне жаль.

— Ты, надеюсь, не больна?

— Нет, не больна. — Потом, почувствовав, что слова ее неубедительны и слишком таинственны, она добавила: — Все здоровы, мы не разводимся, ничего такого. Просто у нашей девочки некоторые трудности, и поэтому…

— Ничего страшного, я надеюсь?

— Нет-нет, но я не могу. Действительно не могу, Дора Прошу, не уговаривай меня.

— Мне очень жаль, дорогая. Очень жаль. Ладно, в другой раз.

А снизу, не умолкая, неслись звуки вальса.

— Что происходит? — спросил Дэн, входя в спальню и развязывая галстук. Салли увидела, что он пребывает в редком для него плохом настроении. — Что здесь делает эта вещь?

— Ты имеешь в виду карусель?

— А что еще я могу иметь в виду? — Когда Салли повторила слова Клайва о переполненном лишними вещами доме, он сказал: — Значит, они собираются сделать склад из нашего дома?

— Ты напрасно сердишься. Я уверена, что Клайв не хотел ничего плохого и сделал это из самых лучших побуждений.

— Хорошо, но эта вещь стоит целое состояние, а Тина ее только сломает.

— Я так не думаю, но должна признаться, что «Голубой Дунай» уже потихоньку сводит меня с ума. — Потом, увидев, что Дэн швырнул пиджак на кровать и со стоном сел, спокойно добавила: — Она ей надоест, и мы куда-нибудь ее уберем или постараемся вежливо вернуть. Не стоит так из-за этого переживать.

— Этот вальс сведет с ума и меня. Слишком громко играет. — Он встал и, открыв дверь, крикнул: — Тина, выключи, пожалуйста, музыку!

— Нет, мне нравится.

— Да, но нам — нет. Выключи, — приказал Дэн.

— Нет, я сказала.

— Тина, ты сделаешь то, о чем я просил.

Он пошел вниз, Салли последовала за ним.

— Дэн, не волнуйся. Ты ужасно устал, встревожен. Я вижу это, но…

— Но что? Что, по-твоему, я собираюсь с ней сделать?

— Я только хотела сказать, что у нее сегодня был очень хороший день, и…

— И по этой причине ее нельзя заставить выполнить простейшую просьбу?

— Конечно, можно. Но мне кажется, что у нас наблюдается улучшение, и доктор Вандеруотер сегодня сказал…

— Доктор Вандеруотер здесь не живет. А мы живем. Может, хватит следовать всем этим книгам и теориям? Может, стоит подумать своей собственной головой?

Облокотившись на стол, девочка смотрела на карусель как завороженная. Дэн подошел и выключил музыку. Тина завопила и пнула отца по лодыжке.

Дэн подхватил ее под мышки и поднял.

— А теперь послушай меня, Тина. Тебе не разрешается пинаться и бить других. Тебе пять лет, и ты прекрасно понимаешь…

Она пнула его по колену.

— Не прикасайся ко мне! Отпусти меня. Я тебя ненавижу! Отпусти меня! — И с ревом выбежала из комнаты.

Потрясенные родители посмотрели друг на друга.

— Дэнни, она не ненавидит тебя.

— Как будто я не знаю!.. — Он нахмурился. — Но неужели я поступил неправильно? Неужели мы спустим ей с рук и убийство? Она разрушает наш дом, рушит наши жизни, неужели ты не видишь?

Она прекрасно это видела. Недельная отлучка из дома по работе не должна быть невозможностью. И Салли решила сменить тему:

— Что у тебя на работе? Все то же самое?

— Ужасный был день. Йен просто невыносим. Может ли человек вдруг стать совсем другим? Последние две недели его словно подменили. Вот что произошло сегодня днем. Помнишь я рассказывал тебе про один кофейный напиток, который придумал парень из Мичигана? Мы разработали соглашение между колумбийцами, этим парнем и нами. Договорились о встрече, колумбийцы прилетели, парень из Мичигана ехал на машине… не знаю почему, может, хотел полюбоваться природой. — Дэн перевел дух. — Короче, он опоздал на полтора часа, неприятно, но не катастрофа. А Йен вышел из себя, напустился на парня, практически унизил его. Парень этот очень молодой, очень хочет заключить сделку, но он был настолько оскорблен, что ушел. Взял свой дипломат и ушел. Я бросился за ним, извинялся. В конце концов я уговорил его вернуться, Йен извинился, и я держу пальцы скрещенными, чтобы сделка состоялась. Но я потратил на это массу энергии, я как выжатый лимон. Поэтому и приехал домой пораньше. Они все еще в конторе, но я уже больше не мог там оставаться.

— А что об этом думает Клайв?

— Его кабинет в другом конце коридора. Думаю, он ничего не слышал. А если бы и услышал, то, наверное, пожал бы, как обычно, плечами и вернулся к своим цифрам, бедняга.

Зазвонил телефон.

— Возьми ты, — попросил Дэн. — Меня ни для кого нет дома. Скажи, что я перезвоню.

Зажав трубку, Салли прошептала:

— Это Йен и Аманда, трехсторонний разговор.

Вздохнув, Дэн взял трубку.

Глядя на него, неловко пристроившегося на краешке дивана, Салли думала о том, что привыкла видеть мужа способным решить любую проблему, уверенным и бодрым и что ей нестерпимо больно видеть его таким.

— Я знаю, Аманда. Я понимаю твою позицию. Ты все ясно изложила. Мы уже говорили на эту тему.

До Салли слабо доносился женский голос.

— Знаю, — повторил Дэн. — Я знаю, зачем тебе нужны деньги, и я согласен, что на доброе дело. Беда в том, что у нас их нет. Наши банкиры недвусмысленно об этом заявили. Мы не можем этого сделать, не погубив наш бизнес.

Снова говорит та сторона. Дэн начал постукивать по полу ногой.

— Если мы продадим лес, мы сможем выплатить Аманде ее долю. Но дело в том, что я не хочу продавать лес. Сколько раз мне это повторять, Йен?

«Нет, Йена ничто не растрогает, — подумала с нарастающим негодованием Салли. — По мнению Йена, Дэн сентиментален и непрактичен. Какая глупость! Непрактичен? Как же он ведет такое большое дело? Неужели практичный человек не может при этом быть мягким?»

— Мы с Клайвом не можем вести дела вдвоем. Это слишком большая нагрузка, я уже тебе говорил. А если фирма прекратит свое существование, вы хоть представляете, какой удар это нанесет всему городу?

На другом конце послышалось различимое, но непонятное гудение голосов, как будто Йен и Аманда говорили одновременно. Потом Дэн произнес:

— Мы разговариваем спокойно. По крайней мере я.

Пауза.

— Да, я говорю спокойно. Ты говоришь, что будет битва? Похоже, ты ее уже ведешь. Не знаю, что на вас нашло. Я-то никаких сражений не хочу. Жаль, что мы не можем поговорить с Оливером… Да, я слышал, как он говорил, что не хочет вмешиваться, но… Ладно, давайте привлечем Клайва… Черт побери, Йен, нельзя ли говорить по очереди? Аманда? Говори громче, Аманда. Я тебя не слышу… Что? Повесила трубку? Боже, вы оба сошли с ума. Ладно, я упрямый, но и вы тоже. Я тоже не знаю, как с тобой разговаривать, Йен. Твоя выходка сегодня днем…

Дэн повернулся к Салли.

— Йен повесил трубку.

— А Клайв ничего не может сделать? Что бы Йен ни, говорил, он уважает его ум. Он почти боготворит его.

— И да, и нет. Ты слышала, я сейчас спросил про Клайва… «Он в жизни ни цента не заработал сам, он ничего не смыслит в бизнесе. Гений математики, в голове у него компьютер, и тем не менее он гробит себя своим курением», — вот был ответ Йена.

— Может, все же обратиться к дяде Оливеру?

— Я не могу заставлять его принимать чью-то сторону в деле, в котором участвует его сын. И он уже немолод.

— Бедный Дэн! Чем же это кончится?

— Как-нибудь да закончится. Я не собираюсь проигрывать, Салли, хотя сейчас у меня, возможно, такой вид.

— Хэппи волнуется за Йена. Она никогда раньше не говорила со мной на личные темы, поэтому я очень удивилась. Она сказала, что последние несколько недель у него ужасное настроение. Она его не узнает.

— Иногда на него находит, — сказал Дэн. — Ладно, пошли поедим. Уже половина седьмого, конец отвратительного дня, а я все еще голоден.

Глава 7

Июнь 1990 года

В половине седьмого Роксанна выложила на две бумажные тарелки купленную жареную курицу и передала одну тарелку Мишель. На шатком столике между кроватями стояли упаковка из шести бутылок кока-колы и коробка пончиков.

— Вот. Гораздо лучше, чем есть со всей этой сворой внизу. У папы плохое настроение, дети дерутся, меня от них тошнит.

Она принялась за еду, попутно смотрясь в зеркало, висевшее напротив: как она ест, двигается, отбрасывает выбившуюся прядь волос, улыбается. Потом обвела взглядом убогую комнату: истертый коврик на полу, обшарпанный комод, у шкафа не хватает ручки, застиранная занавеска на окне. Жалкая комната напомнила ей о затрапезных номерах в мотелях.

— Не комната, а нора, — вдруг сказала она, испугав Мишель. — Я хочу отсюда выбраться.

— Ее можно отремонтировать.

— Да? И на что же? Разве только ты скопила потихоньку кругленькую сумму.

— Нет. — Сестра многозначительно посмотрела на Роксанну, улыбнулась с иронией. — Но ты всегда можешь достать денег.

— Напрасно ты так думаешь. Ты ошибаешься.

— Он снова звонил, когда я только пришла из школы. Успела взять трубку раньше всех.

— Спасибо. Он что-нибудь сказал?

— Только спросил: «Роксанна здесь?» Я сказала, как ты велела: «Ее нет дома, и я не знаю, когда она будет».

— Хорошо. Он сходит с ума, и это ему только на пользу.

— Он звонил уже четвертый раз с воскресенья.

— Я же сказала, это пойдет ему на пользу.

— Что он сделал, что ты так на него обозлилась?

— Не хочет жениться на мне, вот что. И меня такое положение не устраивает. Я не хочу так жить. Слишком Долго это продолжается. Я больше не позволю себя использовать. Да, конечно, сейчас все это очень славно, но послушай меня, Мишель, — лучше, если это тебе скажу я, — только полная дура будет бесконечно мириться с отношениями, которые мужчина может разорвать в любой момент. Квартиры, машины — все может закончиться в две секунды, и ты снова окажешься на прежнем месте, только значительно старше. Нет, с меня хватит.

— Почему ты не пригрозишь ему рассказать обо всем жене?

— Думаешь, он меня за это поблагодарит? Купит мне кольцо и поселит в своем доме после скандального развода? Меня? Что за глупость ты сказала! Я только причиню горе той женщине и ничего не добьюсь для себя!

От резкого движения куриная ножка и немного салата сползли с тарелки на покрывало. Это явилось последней каплей — Роксанна расплакалась.

— Господи! Я по-настоящему его люблю. Я делала его таким счастливым, а он… я не знаю, Мишель. Мне кажется, что я буду вспоминать его каждый день до конца своей жизни, как мы вместе проводили время… Ты думаешь, я из-за денег, но дело совсем не в них. Я его люблю…

— Тогда ты просто вредишь сама себе.

— Милая, это все слишком сложно… Ты не понимаешь. Просто не понимаешь…

— Мне пятнадцать, и я понимаю больше, чем ты думаешь.

Раздался стук в дверь, и кто-то позвал:

— Розмари, а Розмари!

— Уходи, дедушка, я занята.

— Открой дверь. Я хочу для тебя спеть: «О, Розмари, я тебя люблю, все время думаю о тебе…»

— Старый дурак, — пробормотала Роксанна, вытирая; глаза. — Я не хочу, чтобы он видел меня в таком виде. Раззвонит по всему дому.

— Он весь день пил пиво, — сказала Мишель.

Дверная ручка заходила ходуном.

— Отопри, я хочу тебя видеть!

— Открой дверь, пока он ее не сломал, и дай ему пончик, Мишель, чтобы он успокоился.

В дверь просунулось глупое, жалкое лицо пьяного старика, ухмылявшегося внучкам.

— Я только хотел вас повидать. Они там снова взялись за свое.

Внизу, видимо, кипели страсти — оттуда доносилась привычная перепалка между отцом и его молодой женой.

— Что нового? — спросила Роксанна.

— Я не ужинал, Розмари.

— Дай ему кусок курицы, Мишель. Бери и уходи, дедушка. Будь умницей.

Мишель заперла дверь.

— Боже всемогущий! — простонала ее сестра. — Я этого больше не вынесу. Надо отсюда выбираться.

— И как это возможно? — с интересом спросила Мишель.

Роксанна немного помолчала.

— Ты говоришь, что ты достаточно взрослая, да? Думаю, от тебя мало что ускользает. Загляни в мой гардероб, посмотри в глубине, у стены.

— Коричневые брюки? — спросила Мишель.

— Ты никогда не видела бриджей для верховой езды? А теперь посмотри на пол.

— Сапоги.

— Тоже для верховой езды. Твоя сестра стала на-езд-ни-цей. Ну и как, звучит?

— По-моему, это полное безумие. Ты же ничего не знаешь о лошадях.

— Две недели назад не знала. Теперь знаю. Ты не представляешь, как быстро можно чему-то научиться, если задаться целью. Садись, я все тебе расскажу.

Мишель с готовностью повиновалась.

— Дело обстоит так. У него есть брат. Этот брат — его зовут Клайв — помешан на лошадях. Когда он не работает и не спит, он сидит на лошади. Однажды ночью я лежала без сна и все думала, и меня осенило. Почему бы мне не познакомиться с его братом? Я помню его по ресторану, когда впервые его увидела. Ты же знаешь, у меня хорошая память на лица. И кроме того, я столько о нем слышала, что могу запросто нарисовать его портрет. Коротышка, едва достает мне до плеча, лицо — ничего особенного, лысеет, только начинает. Их никогда не примешь за братьев. — Она немного подумала. — Боже, он же должен ненавидеть Йена! С такой внешностью это вполне естественно. Готова спорить, у него никогда не было романа, а ведь ему уже, должно быть, тридцать пять.

— Он что, педик?

— Не говори так, Мишель, это вульгарно.

— Господи ты Боже мой, прошу прощения.

— Да ладно. На чем я остановилась? Ах да, я поехала в центр и в дорогом магазине купила одежду…

— А разве у тебя не должна быть еще и куртка?

— Не перебивай меня. Да, когда холодно. Летом надо ездить в рубашке, так сказала продавщица. Я купила две. Они в комоде. Теперь ты дашь мне закончить? Я решил поехать в школу верховой езды недалеко от усадьбы Греев и взять там урок. Я прикинула, что нужно поехать туда в воскресенье. Если этот тип такой фанатик верховой езды, то в воскресенье он будет там обязательно. Меня инструктировал какой-то парнишка, я без проблем все усвоила. Вообще-то это интересно. Так вот, пока мы потихоньку ехали по лесу — я же новичок, — мы разговаривали, и я сказала, что думала, будто Клайв Грей катается здесь по воскресеньям. Парень подтвердил, но сказал, что он приходит позже, после церкви. Короче говоря, я уже была готова купить еще час, но парень сказал, что у него все расписано. И тут, хочешь — верь, хочешь — нет, подходит Клайв Грей и говорит: «Вижу, что вы разочарованы. Буду рад дать вам урок, если хотите». А парень и говорит: «Повезло вам, мистер Грей — классный специалист». Вот как все началось.

— Началось?

— Мы ездили вместе уже пять раз — два воскресенья и три раза после работы, пока светло.

— И что же дальше? — спросила Мишель.

— Все, что я захочу. Я могу повернуть в любую сторону. Он на меня запал. Смотрит на меня и хихикает, как мальчишка.

— По твоим словам, он какой-то простой.

— На самом деле это не так. Он жутко умный, почти гений, вундеркинд, как я слышала. И очень добрый, очень милый. Его невозможно не пожалеть.

— Если тебе его жаль, зачем ты с ним крутишь? По-моему, это жестоко.

Роксанна села рядом с Мишель и, обняв сестру, умоляюще сказала:

— Я не жестокая. Я не способна обидеть даже мухи. Вспомни, как я два дня назад поймала в ванной комнате двух божьих коровок и вынесла их на улицу. Я хочу, чтобы у тебя были красивые вещи. Ты умная и красивая. Я не хочу, чтобы ты выросла и пошла работать на «Грейз Фудс», как все мы. Я хочу послать тебя в хороший пансион…

— В пансион! Что это взбрело тебе в голову? Кто сейчас учится в пансионах?

— Люди. В семьях бывают сестры или двоюродные сестры младше тебя, которые учатся в таких заведениях. — Она помолчала и добавила: — Это он хотел послать тебя туда.

— Похоже, ты набралась от него разных идей, а теперь думаешь, что этот брат поможет тебе их осуществить?

— Только если я заставлю его жениться на мне, а я уверена, что смогу это сделать. — Она снова умолкла. — Боже, вот будет сюрприз для Йена! Это его убьет.

Мишель удивленно округлила глаза.

— Только ты, — пробормотала она, — клянусь, только ты способна на такое. Кто еще мог придумать такой изощренный, коварный план?

— Не говори глупостей, многие.

— Что ж, надеюсь, тебе все удастся.

— Удастся. В постели я буду лучше всех, сделаю все, что он захочет, со мной легко ладить. Я сделаю его самым счастливым человеком на земле. Почему у меня не должно получиться?

Мишель пожала плечами:

— Ну, как он выглядит, как ты его описала…

— Он чистый, безупречный. Только это и важно. Что до остального, мне не нужно будет все время на него смотреть. — Внезапно Роксанне что-то пришло в голову, и она бросилась к гардеробу. — Вот, у меня для тебя новые туфли. Я надевала их только раз. Они немного узковаты на твою ногу, отдай их в растяжку. И вот эти белые, с прошлого лета. Дарю. Старые можешь выкинуть, если только не оставишь их на дождливую погоду.

— Зачем ты это делаешь?

— Затем, что он на полголовы меня ниже. — Роксанна рассмеялась. — Или можно сказать, что я выше его на полголовы. Так что отныне я ношу обувь без каблуков. Кстати, следи за своей речью. Не надо все время говорить «черт», Мишель.

— О, прошу прощения.

— Я-то прощу. Однако я серьезно. Я заметила, что он ничего подобного не говорит. У него хорошие манеры. Так что, пожалуйста, последи за собой, когда он придет. Что будут делать те, внизу, мне наплевать, потому что я ему про них рассказала.

— И когда он придет?

— В субботу он ведет меня в кино и на ужин.

— Он заедет за тобой сюда? В этот кошмар?

— Он не против, он такой. Подобные вещи его не волнуют.

После кино они поехали поужинать.

— Хороший ресторанчик есть на Саммер-стрит. Называется «У Кристи», — предложил Клайв. — Там великолепный салат-бар, омары, огромные креветки и самые лучшие десерты в городе. Ну как?

— С удовольствием, я бывала там. Только есть одна проблема. Туда часто приходит мой бывший друг. Мы расстались в ссоре, и мне будет неловко с ним встретиться. Ты не возражаешь, если я выберу какое-нибудь место, где мы не увидим ни его, ни толпу его друзей?

— Не возражаю. Говори, куда ехать.

На ресторане в нескольких милях от города мигающие лампочки высвечивали вывеску «У Бобби — бар и гриль».

— Вот, — сказала Роксанна, — «У Бобби». Здесь нам будет спокойно. Бифштексы у них отличные, в смысле, если ты любишь бифштексы.

— Да, конечно. Просто я хотел сводить тебя в какое-нибудь более… более роскошное место, что ли, чем это.

— Я понимаю, что внешне оно не очень, но ведь главное — еда, правда? И компания, — добавила она с теплой Улыбкой.

Из своего кабинета, устроившись подальше от грохота оркестрика, состоявшего из трех музыкантов, Роксанна и Клайв наблюдали за танцующей молодежью — девушки в топах и джинсах, парни в рубашках, без пиджаков.

— Сюда приходят служащие, — пояснила Роксанна. — Тебе, наверное, здесь не нравится?

— Почему же? Это даже интересно.

— Просто ты — Грей и все такое. Я вдруг подумала, что не нужно было тебя сюда привозить. Ты не привык к таким местам, а я привыкла. Я — служащая.

— Ты не знаешь меня, Роксанна. Что это значит: «ты — Грей»? Это значит, что у меня больше денег, чем у этих людей, но моей заслуги в том нет. Я просто изловчился и выбрал нужных деда с бабкой. — Он засмеялся. — Нет, прадеда и прабабку.

— Именно это мне в тебе и нравится, Клайв. Твоя честность. Ты открытый и искренний.

— И в тебе мне тоже это нравится, помимо прочего.

В зале ресторана и в кабинете царил полумрак, но он не; мог скрыть блеска глаз и улыбки Роксанны, сверкания кулона из горного хрусталя, лежавшего как раз над ложбинкой между округлых грудей девушки, над вырезом красной атласной блузки. Пахнуло сильным цветочным ароматом.

— Мне нравятся твои духи, — сказал Клайв.

— Правда? Французские. Я себя побаловала. Люблю духи. Чувствую себя счастливой, когда подушусь.

— Могу представить, что ты чувствуешь себя счастливой большую часть времени.

Роксанна наклонилась к нему, кулон качнулся вперед, чуть приоткрылась соблазнительная ложбинка.

— Да? И почему ты так думаешь?

— В тебе все об этом говорит. То, как ты восприняла верховую езду, например. Сразу ее полюбила.

— Да, верно. Когда скачешь и ветер бьет в лицо, чувствуешь себя такой свободной! Как чудесно, должно быть, иметь свою собственную лошадь, каждый раз скакать на одной и той же. Думаю, что всадник и лошадь близко узнают друг друга, как друзья.

— Это так, — серьезно подтвердил Клайв. — Может, когда-нибудь у тебя будет своя лошадь.

— Надеюсь. Как бифштекс?

— Вкусно. В самый раз.

— А картофель? Не жирный?

— Нет-нет, все чудесно.

— Я рада, потому что чувствую себя ответственной за то, что притащила тебя сюда. Мне было бы очень грустно, если бы я испортила тебе вечер.

— Испортила? Да я прекрасно провожу время, Роксанна. Знаешь, у меня такое ощущение, что я видел тебя раньше. Не могу вспомнить, где и когда, но у меня хорошая память на лица, и, разумеется, такое лицо, как твое, мужчины запоминают. Мы когда-нибудь встречались?

— Я не помню. Но все равно спасибо, Клайв. Ты очень любезен.

Медленный танец сменился зажигательным ритмом, и Роксанна бросила взгляд на танцующих.

— Ты только посмотри вон на ту пару! Как они танцуют! Хотела бы я уметь так же. Люблю танцевать, — сказала она, притопывая ногой.

— Рад бы угодить, но я, по правде говоря, очень редко танцую. Почти никогда. Боюсь, я отдавлю тебе все ноги.

— Ничего, я выдержу.

— Кроме того, я не представляю, как мы будем смотреться вместе. Я слишком маленького роста для тебя.

— Правда? Я не заметила. В любом случае — какая разница?

— Женщины не любят мужчин ниже себя. Не любят с ними танцевать, — поправился он.

— А какое отношение рост имеет к танцам и к чему бы то ни было? Наполеон был невысоким, а женщины сходили по нему с ума. Идем потанцуем.

— Хорошо, только тебе придется учить меня, — сказал он.

— Тут нечему учить. Все танцуют как хотят. Просто расслабься и двигайся под музыку как вздумается. Смотри на меня.

Она стала извиваться в такт музыке, помогая себе руками и покачивая бедрами. Подбодрила Клайва:

— Вот так можно, Клайв. Подходи ко мне. Так, бери меня за руку, поверни. Верно. У тебя хорошо получается, ты способный ученик. — Она улыбнулась. Ее оживленное лицо светилось радостью. — Думал, не получится, да? Кто сказал, что ты не умеешь танцевать? — Она снова улыбнулась. — Ну что, весело?

Клайву действительно было весело. Никто его здесь не знал, никто не будет потом сплетничать, как глупо он, должно быть, выглядел, подпрыгивая и кружась в своем темно-синем костюме и строгом полосатом галстуке. Кровь у него кипела. Он чувствовал себя хорошо. Он расслабился.

И вдруг раскашлялся, приступ напал на него во время поворота, и Клайв споткнулся, у него перехватило дыхание. Ему пришлось вернуться на место и отдышаться, хватая ртом воздух. Встревоженная Роксанна последовала за ним.

— Что случилось? Ты нормально себя чувствуешь?

Он кивнул, вытирая выступившие слезы, не в состоянии говорить, и указал на пепельницу, полную окурков.

— А, вот в чем причина! — И когда кашель наконец стих, она серьезно проговорила: — Послушай, бросай-ка ты это! Ты пробовал зашиться?

Он кивнул:

— Я перепробовал все, никакого толку. Меня пытается вразумить вся моя семья, и я знаю, что они правы, но не хочу их слушать. Терпеть не могу, когда мне читают нотации.

— Ладно, я больше не скажу ни слова. — Роксанна серьезно на него посмотрела. — У тебя только отец и братья, да?

— Родной брат один. И кузен, который вырос в нашем доме, так что он как брат.

— Это здорово. И вы все ладите между собой. Как хорошо!

— Почему ты так думаешь?

— Ну, вы же все вместе управляете бизнесом, поэтому я и подумала, что вы хорошо ладите.

— Да, конечно, достаточно хорошо ладим, хотя они на меня не похожи. Или, лучше сказать, я на них не похож. Я неудачник. Они — нет. Особенно мой брат. Он красивый, популярный, путешествует, играет, развлекается. Не то что я.

Дотянувшись через стол, Роксанна коснулась руки Клайва.

— Это очень печально.

— Нет, реалистично.

— Люди разные, Клайв. Ты очень привлекательный. При желании ты тоже можешь путешествовать, можешь играть, но это все обычно, ты — другой и можешь развлекаться, как тебе угодно, совсем по-другому. Я столько о тебе слышала, о твоих необыкновенных математических способностях, я действительно этим восхищаюсь. Мне никогда не давалась математика. А ты, наверное, мог бы стать светилом в Гарварде или где-нибудь еще, преподавал бы…

— Кто тебе это сказал?

— Я… ты знаешь, говорили в какой-то компании, — поспешно объяснила она. — Даже до таких низов, как отдел отправки, доходят вести сверху. Безобидные слухи, не больше. В твоем случае — комплименты.

— Какая ты милая, Роксанна.

— Да что ты, спасибо, но то же можно сказать и о тебе.

— С тобой я чувствую себя свободно. Могу говорить с тобой, как будто знаю тебя сто лет.

— Я рада, Клайв.

— Надеюсь, мы сможем часто видеться.

— В любое время. Это честь для меня.

— Не говори так. Считай, что у тебя появился друг.

— Я уже это чувствую.

— Не хочешь завтра пропустить верховую езду и поехать вместо этого со мной за город? Я покажу тебе коттедж, который строю в Ред-Хилле.

— Но твоя семья… Я не поеду, если там будет кто-то из твоих.

— Почему? Какая разница?

— Не знаю. Мне будет неловко.

— Кто-кто, а ты, Роксанна, должна чувствовать себя свободно в любом месте.

— Ничего не могу поделать. Я поеду, если только ты пообещаешь мне, что там больше никого не будет.

— Обещаю. Отец в Бостоне, а Йен на свадьбе своей свояченицы.

— Тогда ладно. Я поеду. С удовольствием.

— Хорошо. Я заеду за тобой завтра часов в двенадцать. Наряжаться не нужно. И надень кроссовки. Коттедж стоит в лесу.

Среди дубов, которым, по словам Клайва, было не меньше семидесяти пяти лет, а то и все сто, был заложен фундамент будущего дома и пока что возведены две стены. Вытащив из отделения для перчаток чертеж, он увлеченно рассказывал, каким будет коттедж.

— Ничего сверхъестественного, просто дом в лесу. Маленькое личное жилье, которое будет принадлежать только мне. Я смогу приезжать и уезжать, когда хочу, и делать что хочу.

Они вышли из машины и пошли по густой, по колено, траве.

— Перед домом я, наверное, устрою лужайку, поставлю несколько кресел, повешу гамак. Кроме этого, не будет ничего — только лес. Одна большая комната с каминами в обоих ее концах, кухонька, маленькая спальня для меня и одна гостевая. Первой гостьей станет моя родственница Тина. Я обещал ей. Моя красавица Тина. — И Клайв улыбнулся, радуясь своей маленькой тайне. — Ты не спрашиваешь о Тине…

— А я должна? Хорошо, расскажи мне про нее.

— Ей пять лет, и она уже любит лошадей.

Роксанна спросила, где будут размещаться лошади.

— Конюшня находится рядом с домом отца. Отсюда не видно, но это всего пара минут пешком. Идем, я тебе покажу.

Узкая тропка вела круто вверх по зеленому склону. Клайв украдкой разглядывал Роксанну. В джинсах и рубашке, как и в бриджах для верховой езды, она была гораздо привлекательнее, чем прошлым вечером в красной атласной блузке. По правде говоря, блузка была просто ужасной. Клайв поймал себя на том, что думает о скрытых возможностях этой девушки. Если она попадет в нужные руки, то, пожалуй, научится простоте. Он вдруг понял, что никогда не видел человека, столь полно радующегося жизни, за исключением разве что своего брата.

Они одолели подъем, и им открылось плоское пространство, окаймленное лесом. Тут находились конюшни, дом прислуги, а в конце ухоженного сада стоял бревенчатый дом — безусловно, хозяйский, усадебный дом.

— Вот это да! — пришла в восторг Роксанна.

— Значит, тебе нравится?

— А кому бы не понравилось?

— Если хочешь знать, я предпочитаю дом, который строю.

Она покачала головой:

— Этот я бы взяла в любой момент.

— Я понимаю.

Он прекрасно все понимал — ее абсолютно естественное преклонение перед богатством, так же как и ее готовность поехать с ним сегодня в Ред-Хилл. История знает такие примеры: старый уродливый король окружает себя красивыми молодыми женщинами. Вот так просто.

— Если ты насмотрелась, давай прокатимся.

— Верхом?

— Нет, в машине. Я подумал, ты захочешь подняться, повыше, до Маунт-Блисс, и поужинать в маленькой загородной гостинице. Там очень мило.

— Господи, а мой вид?

— Ты одета как надо, поверь мне.

— Тогда ладно, звучит очень заманчиво.

В ресторане было пусто, за исключением двух или трех пожилых пар, сидевших в другом конце зала. От полосатых льняных скатертей, от бутылок недорогого красного вина из Калифорнии, которые стояли на столах, от выставленных на стойке бара домашних пирожков веяло уютом. Это был их второй совместный ужин за два дня. Клайв чувствовал себя легко и свободно. Позволил себе помечтать, что это случается каждый вечер.

Они прикончили по огромной порции спагетти со сливочным соусом и беконом.

— К черту холестерин, — сказала Роксанна.

Еще они выпили на двоих бутылку вина. Лицо Роксанны порозовело, на нее напал смех.

— Завтра утром первым делом звоню в Ассоциацию анонимных алкоголиков. Все! Допей мой бокал! Мне уже хватит.

Смех застрял в горле Клайва вместе с двумя последними глотками вина — он закашлялся. О Господи, только не приступ, только не этот ужас у нее на глазах…

Ему повезло. Он быстро справился с кашлем, а Роксанна не стала читать ему лекцию о вреде курения. Поэтому, отдышавшись, он тут же закурил.

Заходящее солнце послало в окно свой луч и озарило светом Роксанну, расцветив медными бликами ее волосы, заиграло на кулоне из горного хрусталя. Клайв был не из тех, кто обращает внимание на женские украшения, но кулон этот он вчера заметил, как и два золотых с бриллиантами браслета, слишком хорошие, чтобы быть настоящими. Но они по крайней мере сделаны со вкусом, не то что эта крикливая подвеска, совершенно не сочетавшаяся с джинсами и рубашкой. Клайв вдруг почувствовал к девушке что-то вроде нежности. Видимо, это талисман бедняжки.

Проходившая мимо их столика пожилая пара улыбнулась Роксанне. Мужчина задержал на ней взгляд чуть дольше жены. Этого и следовало ожидать: красотой надо восхищаться. «Вот если бы меня сейчас увидел Йен», — подумал Клайв и осмелился спросить:

— Надеюсь, ты не спешишь домой?

— Нисколько.

Они вышли на лужайку перед отелем, сели в шезлонги. Было тихо, не шумели машины, стихало к ночи даже пение птиц. Шезлонги стояли так близко, что их деревянные подлокотники соприкасались; соприкасались и руки сидевших. И когда Клайв накрыл ладонью руку Роксанны, она не отдернула ее, не убрала. Минуту спустя его ладонь скользнула ниже, и он завладел ладонью девушки. Их пальцы переплелись, Роксанна направляла его движения, отчего сердце Клайва забилось быстрее.

Может ли он? Захочет ли она? Одно неверное движение спугнет ее. Он гадал, стоит ли рискнуть. Раньше ему везло только с отчаявшимися женщинами. Но эта вряд ли была отчаявшейся! Он жалел, что не знает, как поступить. Веселость Роксанны, которая так и била из нее ключом за ужином, исчезла. Клайв испугался, что она заскучала.

— Как здесь тихо, — пробормотал он, потому что нужно было что-то сказать. — Вряд ли здесь много постояльцев. Тут наверху, между прочим, есть комнаты.

— Ты когда-нибудь здесь останавливался?

— Один мой друг тут ночевал, — солгал он. — Сказал, что здесь достаточно комфортабельно, простая деревенская гостиница.

— Люблю деревню. Мне бы следовало родиться фермерской дочкой.

— Правда? Не представляю тебя в такой роли.

— А какой ты меня представляешь?

— В более оживленном месте, чем ферма. Хотя я, наверное, не могу судить. Я недостаточно знаю тебя, чтобы судить.

— Пока — да. Когда ты узнаешь меня получше, то поймешь, что я могу быть счастливой везде. Я нетребовательна. Посели меня здесь, и я полюблю это место.

— Ты хочешь сказать, что с удовольствием осталась бы здесь на выходные?

— Да.

К этому моменту сердце Клайва неистово колотилось, его биение отдавалось в висках. Ресторан покинула последняя пара, отъехал последний автомобиль. Было уже почти совсем темно. Если бы знать, может ли он рискнуть…

— Пожалуй, уже поздно ехать домой. — Голос Роксанны прозвучал сонно.

— Ты дремлешь?

— Не столько дремлю, сколько устала. Не отказалась бы принять горизонтальное положение.

Он помолчал и наконец осмелился:

— Домой путь неблизкий. Я бы не против остаться здесь до утра, если ты не возражаешь.

— Отличная идея, Клайв.

И внезапно, когда ее пальцы сжались, он понял, что они все это время держались за руки. Вскочив, он помог ей подняться и сказал:

— Нам нужен какой-то багаж. Иначе это как-то странно. У меня в машине есть небольшой саквояж, правда, пустой.

Затем он подумал, что она, возможно, захочет отдельную комнату, хотя, вероятно, и нет. Сейчас все-таки 1990 год.

Эти слова он повторил через несколько минут, после того как седая дама за стойкой регистрации окинула их взглядом. Закрыв дверь номера, он рассмеялся.

— Ты видела ее лицо? Мне очень хотелось сказать: «Эй, леди, на дворе девяностый год. Вы ошиблись веком».

И тут же подумал, что взгляд ее был полон любопытства и недоумения: «Красавица и я рядом».

В комнате было очень мило: вязанные крючком коврики, два кресла-качалки и викторианский сундук. Кровать недавно застелена, белые, до хруста накрахмаленные простыни. Клайв посмотрел на нее и, ощущая неловкость, сел в одно из кресел.

Взглянув на Клайва, Роксанна рассмеялась и объяснила свой смех:

— Я смеюсь, потому что у меня нет даже зубной щетки, не говоря уже о ночной рубашке. Ну не смешно ли?

Думая, что он понимает ее смущение, Клайв предложил выключить свет.

— Если только ты сам хочешь, — сказала она, снимая рубашку. — Что до меня, я за естественность. Ничего не скрываю.

Лифчик на ней был черный, кружевной. И пока он сидел и смотрел, она сняла джинсы. Под ними оказались черные кружевные трусики-бикини.

— Ну вот, — сказала Роксанна. — Это последнее. Снимаю.

Он никогда не видел такой красавицы, никогда не думал, что женщина может быть так прекрасна. Слова застряли у него в горле.

Когда Роксанна легла на кровать, слабый свет лампы, горевшей на ночном столике, окрасил ее кожу нежно-розовым цветом. «Сливочно-розовая, — подумал он, вставая с кресла, — как лепестки камелии, влажная, как они, но совсем не такая холодная. Нет, теплая. Горячая. Жгучая». Он выключил свет.

— Тебе было хорошо? — спросил он наутро.

— Дурачок! — воскликнула она. — Ты же знаешь, что хорошо.

Ему понравилось, как она назвала его дурачком и взъерошила ему волосы. С любовью. Сначала страсть, потом привязанность, а потом снова страсть.

— Повторим?

— Дурачок. Конечно. А как же иначе?

Восхитительный день! Любовь утром, в свете солнца. Он не мог поверить в происходящее. Он получил Нобелевскую премию, его короновали на царство. Он не узнавал себя.

На обратном пути, в машине, он спросил:

— Мы повторим?

— Что? Сейчас? — спросила она, притворившись, как он понял, что не поняла его.

— Да нет же, дурочка, — ответил он.

— Милый, я знаю, о чем ты спросил. И ты знаешь, что я снова это сделаю. Это было чудесно. Но, — перешла она на серьезный тон, — ты должен мне пообещать, чтобы никто ничего не узнал, даже случайно. Мой отец очень религиозный. Трудно представить, что человек с таким характером может быть религиозным, но это так. И очень подозрительный. Я скажу, что эту ночь провела у подруги, надеюсь, сойдет. Обычно сходит.

Клайв почувствовал мгновенный укол ревности. Сколько у нее было мужчин до него? Но у него не было права оглядываться назад. В расчет берется только настоящее.

— Ты… — нерешительно начала Роксанна, — ты дома никому про меня не сказал?

— Я? Конечно, нет. Я самый неболтливый человек на земле.

Она с облегчением вздохнула:

— Хорошо. Все это касается только нас. Тебя и меня.

Глава 8

Июнь 1990 года

Он отдаст все, все на свете, лишь бы снова пережить эти ощущения. «Она меня околдовала», — думал Клайв после той ночи и после нескольких других, стремительно последовавших за ней. Они остановились на две ночи, на входные, в той же гостинице, а потом провели три недолгих вечера в гостинице недалеко от города.

Роксанна волновалась из-за отца и близости дома, и Клайв храбро заявил, чтобы она ни о чем не беспокоилась, он сумеет ее защитить.

Он защитит ее… Она заполняла его мысли в постели, в машине, за рабочим столом в офисе. Ее образ стоял перед глазами, и Клайв прекрасно знал, что имя этому колдовству — влюбленность. Люди обычно невысоко ценят любовь с первого взгляда. Однако совсем недавно он прочел полунаучную статью, где утверждалось, что любовь с первого взгляда может продлиться столько же, сколько и любовь с сотого взгляда.

Клайв был почти уверен, что, предложи он Роксанне выйти за него, она согласится. И снова сказал себе, что, даже если свою роль в ее согласии сыграют его деньги — он понял тогда в Ред-Хилле, что она благоговеет перед богатством, — это ничего не изменит. Просто таков мир.

А она была такой любящей и внимательной: уже запомнила, что он не ест капустный салат, любит прожаренный средне бифштекс, и она не предостерегает его от курения.

О, Роксана — настоящее сокровище! Он ни за что не должен ее потерять, и поэтому нужно поспешить, пока не появился более молодой мужчина.

И Клайв предпринял стремительную атаку, в течение часа изложив ей весь план: дата свадьбы, кольцо, дом.

Свадьба состоится немедленно. Церемония будет простой, их поженит мировой судья, и тайной. Какой смысл подготавливать отца, он неизбежно примется отговаривать сына от столь скоропалительной женитьбы на молоденькой девушке. Клайв поставит его перед свершившимся фактом.

Теперь кольцо.

Во всей Скифии не нашлось ювелира, способного удовлетворить запрос Клайва в тот же день. Камни такого размера — шесть или семь карат — не хранятся на всякий случай, а заказываются после подтверждения клиентом. Придется подождать дней десять.

Тогда он позвонил в Нью-Йорк, на Пятую авеню, и по телефону заказал изумленному клерку кольцо, сказав:

— Выберите на свой вкус, потому что у вас он, вне всякого сомнения, лучше моего.

Цена оказалась умопомрачительной, он и не представлял, сколько стоят эти камешки. Но в подобных тратах было нечто захватывающее. Всю свою сознательную жизнь он только зарабатывал и накапливал, но почти не тратил. Самым дорогим подарком до этого дня был пони для Тины.

Кстати, опытный продавец, догадавшись, что это кольцо для помолвки, предложил прислать и обручальные кольца и поздравил в конце разговора его и его даму.

Его дама. О Господи, что она скажет, что сделает, когда он преподнесет ей эту драгоценность в бархатной коробочке? Забавно, какое значение женщины и некоторые мужчины придают этим кусочкам углерода. Забавно. Но это обычай, символ постоянства.

Да, он привяжет к себе Роксанну и станет холить ее и лелеять, как редкое, роскошное дерево в саду. А для сада нужен дом. Не тот скромный коттедж, который он строит в Ред-Хилле, а простой семейный дом, потому что, вероятно, у них будут и дети. Их жилище должно быть не чрезмерно изысканным, как у Йена и Хэппи, а стильным, как у Салли и Дэна. И он уже тянулся к телефонной книге, чтобы найти номер риэлтора.

Цена его не волнует, сказал он любезной женщине на Другом конце провода, главное, чтобы дом ему понравился. И назвался. Еще никогда и ни с кем он не держался так уверенно и властно. Клайв не узнавал себя.

Два дня он ездил с агентом по округе, выбирая придирчиво, даже привередливо, пока наконец не остановил свой выбор на доме в классическом георгианском стиле, из розового кирпича. В течение недели все формальности были улажены, и Клайв стал владельцем этого дома. Он никому не сказал о своем приобретении, но выбрал вечер, чтобы заехать к Салли и Дэну и внимательно рассмотреть их обстановку.

Много света, окна ничем не занавешены, светлые стены, свежие цветы в вазах, книги и повсюду работы Салли.

— Как у вас мило, — заметил Клайв.

— Это из-за вещей моей бабушки, — сказала Салли. — Половина мебели здесь из ее дома, антиквариат и хорошие репродукции. А мы добавили современных вещей.

— Полагаю, это требует профессионального умения.

— О да, — кивнула Салли. — Спасибо Лайле Бернс. Прекрасный дизайнер, знающая, как свести все в одно целое, причем очень быстро. Она нам очень помогла и в конечном итоге сэкономила уйму денег. Одна я бы это никогда не осилила.

— Она живет где-то здесь?

— Ну да. — Салли умолкла и с любопытством уставилась на Клайва. — С каких это пор ты, Клайв Грей, интересуешься дизайнерами?

— Я не интересуюсь, я просто восхищаюсь.

— Что ж, спасибо. Кстати, ты в последнее время не ездишь верхом. Тина по тебе скучает.

— Знаю. Я тоже по ней скучаю. Я немного простудился… — Он почему-то запнулся, потом добавил: — Но я скоро вернусь в седло.

— Отлично. Но мы все равно записали ее в группу для начинающих. Может, она преодолеет свою застенчивость… — Теперь запнулась Салли. Клайв гадал почему, когда она продолжила: — Я знаю, Дэн тебе говорил, что у нас с Тиной проблемы. Разумеется, это обычная ревность, когда в семье появляется новый ребенок.

— Ну конечно, — согласился он, недоумевая, почему она так подчеркнуто откровенна.

Тем временем Дэн принес холодные напитки. Они сидели, неторопливо и приятно беседуя ни о чем, пока Дэн не заговорил про консорциум, Аманду и лес Греев.

— Я не могу понять, почему дядя Оливер до сих пор не встал ни на чью сторону, — пожаловался он. — Эта земля — его духовное сокровище. Черт, я вырос на том, что она часть его религии. Сохранение дикой природы… а теперь он позволяет нам перегрызться из-за нее. И впереди нас ждут одни только неприятности.

В тот вечер Клайв как никогда был далек от дикой природы, консорциума и Аманды. Поэтому, едва позволили приличия, он откланялся, а сев в машину, сразу же записал имя Лайлы Бернс. Завтра же он позвонит ей и закажет отделку всего дома, используя дом Дэна не как образец, а как вдохновляющий образ. Сам он этого не сможет. И Роксанна тоже, подумал он с обычной нежностью. Пока не сможет. Потому что она научится.

И вспомнил о Пигмалионе. Он покажет ей многое, чего у нее не было возможности увидеть и услышать. Она так Умна, все схватывает на лету!

Медовый месяц они проведут в Греции. Он сделал еще одну пометку: бюро путешествий, каюта-люкс на верхней палубе. Они будут ужинать, танцевать и заниматься любовью. Будут плыть по голубым водам, а он будет рассказывать ей историю островов, расскажет об Одиссее и Афине и… Он нацарапал еще несколько слов: заменить свои старые чемоданы и купить новые для Роксанны. Одежда ей тоже понадобится. Они потратят на покупки целый день. С ее фигурой это просто.

Сегодня был вторник. «Посмотрим, — подумал он. — К пятнице все должно встать на свои места. Кольцо уже здесь, билеты будут заказаны, и я смогу показать ей дом. Значит, пятница — наш день».

Он не испытывал ни тревог, ни сомнений. Он был абсолютно уверен в себе и абсолютно счастлив.

Глава 9

Конец июня 1990 года

Тяжелые красные шелковые шторы, которые зимой защищали от холода, теперь просто скрывали роскошный полдень. Со своего портрета над камином меланхолично улыбалась Люсиль Грей в белом платье и жемчужном ожерелье. Беседа за столом, как обычно вежливая, не клеилась, несмотря на все усилия Оливера создать теплую семейную атмосферу.

Все присутствующие, думала Салли, с удовольствием оказались бы где-нибудь в другом месте в этот летний день — читали бы газеты, плавали в бассейне, дремали в гамаке. Тина пришла только потому, что дядя Оливер пообещал ей японскую куклу. Теперь девочка молча сидела между родителями и ела пирожное, сжимая в другой руке желтую шелковую куклу.

Жаль, что они испытывают подобные чувства. Для Оливера важно поддерживать ритуал воскресных семейных обедов, ритуал, который многие другие люди давно забросили. Но он всегда так счастлив, когда видит их собравшимися за его столом. В конце Концов, так мало нужно, чтобы доставить ему удовольствие.

Салли надеялась, что Оливер не замечает холодной натянутости между Йеном и Дэном, которая осталась между ними с того дня, как Йен повесил трубку во время разговора с ее мужем. Больше они на эту тему не разговаривали, все откладывали. Хэппи, наверное, знает, но ни она, ни Салли об этом не упоминают. Пусть мужчины разбираются сами.

Между тем Хэппи поинтересовалась, где Клайв. Неужели поехал так рано кататься верхом?

— Я хочу сказать, что обычно он всегда присутствует на воскресном обеде.

— Сегодня он дома не ночевал, — сказал Оливер.

— Наверное, снова уезжал с девочками, — ухмыляясь, вставил Йен.

— А почему бы и нет? — отозвался Дэн. — Он не женат.

Йен сменил тему:

— Твой новый повар, отец, — это нечто! Таких пирожных не найдешь и в Париже.

Польщенный Оливер предложил выпить кофе на террасе, и компания переместилась на застекленную террасу, где стояла белая плетеная мебель. Хотя дул освежающий ветерок, не зевать, сидя после плотного обеда на мягких подушках, было невозможно.

— Здесь не во что играть, — заныла Тина, вполне понятно, скучавшая.

— Можешь взять свою новую куклу на прогулку. Покажи ей голубятню, — предложила за неимением лучшего Салли.

— Я не хочу. Ненавижу эту куклу! — И Тина швырнула ее на пол.

Дэн вмешался:

— Некрасиво так обращаться с таким прекрасным подарком и обижать дядю Оливера. Ты должна перед ним извиниться.

— Не буду. Я не виновата. Эта кукла гадкая! Уродина!

Йен и Хэппи старательно смотрели в другую сторону. От этой старательности Салли стало только хуже. Трудно было сказать, что они думают о Тине.

— Буду рад подарить тебе другую, — сказал Оливер. — Когда я увидел на витрине эту, мне подумалось, что она тебе понравится. Но ничего, скажи мне, что ты хочешь получить?

— Дядя… — начала Салли, желая попросить, чтобы он не вознаграждал ребенка за подобное поведение.

Но Оливер перебил ее:

— Скажи же, Тина. Подойди и скажи мне на ухо.

— Нет, я сказала! Ты глухой! Нет, я сказала!

Оливер подошел к Тине и, подняв вопящего ребенка, стал уговаривать:

— Послушай…

В разгар общего смятения на гравиевой дорожке послышались голоса.

— Гости, отец? — спросила Хэппи.

Оливер поставил Тину и посмотрел на лужайку.

— Я никого не жду. Да это же Клайв! И кто-то с ним.

И вот уже Клайв поднимается по ступенькам, держа за руку удивительно красивую молодую женщину в шелковом костюме кремового цвета и такой же соломенной шляпе поверх роскошного каскада рыжевато-каштановых волос. Пара остановилась перед Оливером, и Клайв заговорил.

— Отец, — произнес он чистым и ясным голосом, — это сюрприз. Позволь представить тебе Роксанну Грей. Мы поженились вчера вечером.

— Сюрприз, — сказал Оливер. — Сюрприз! Ты серьезно? Не шутишь?! — воскликнул он.

При этих словах девушка поднесла руку к лицу Оливера.

— Ни в жизни. А вот доказательство — кольцо.

Оливер заморгал и сел. Маленькая группа на террасе замерла в шоке. Словно огромная волна накатила на пляж, а затем тихо откатилась.

Молчание длилось не более нескольких секунд, но показалось, что целую вечность, прежде чем снова заговорил Клайв:

— Кажется, мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Этого вы от меня никак не ожидали, верно? Скажу честно, я и сам от себя этого не ждал. Пока не встретил Роксанну.

Белая плетеная мебель поскрипывала под ерзавшими членами собрания, ожидавшими, что скажет глава семьи.

— Разумеется, мы желаем вам счастья, — официально произнес Оливер. — Но к чему такая секретность?

— Никакой секретности, отец. Спешка. Импульс. Вини во всем меня. У меня не хватило терпения на все эти хлопоты и проволочки.

В голове Салли промелькнула мысль о том, как не сочетается между собой эта пара. И еще — странно, что никто не воскликнул от удивления или любопытства, не встал, даже не попытался поздравить их. Пожать руку или обнять. Все словно онемели. У Дэна от удивления глаза на лоб полезли, Хэппи сидит с открытым ртом, у Йена лицо побагровело, он приподнялся было, но опять упал в кресло. Чего это он так переживает? Его брат имеет полное право сбежать с девушкой.

И кто-то должен все-таки сказать этой девушке «добро пожаловать». Поэтому Салли шагнула вперед, произнося первую банальность, какая пришла в голову:

— Роксанна! Какое красивое имя. — Подойдя, она протянула руку. — Мы тоже должны представиться. Похоже, что жених, как и все женихи, слишком растерялся. — И, поцеловав Клайва в лоб, она продолжала: — Я — Салли. Это мой муж Дэн.

Дэн тоже встал и подошел пожать руку.

Теперь встали и остальные, и все пошло по заведенному порядку.

— Это Хэппи… ее настоящее имя Элизабет, но все зовут ее Хэппи, а это ее муж Йен.

Йен поклонился, протянув руку.

— Роксанна. Вас называют Рокси?

— Нет, — со сладкой улыбкой ответила невеста, — никогда.

Как смешно он поклонился — ни дать ни взять виконт, приветствующий баронессу! Жест получился почти ироничным.

— Это Тина, наша дочь.

— Какая милая девочка, — сказала Роксанна.

— Я не милая, — сердито отозвалась Тина.

— Это невежливо, — упрекнул ее Дэн. — Ты должна сказать спасибо и пожать руку.

— Не хочу жать ей руку! — завыла Тина.

— Не хочет — не надо, — сказала Роксанна.

Это было ужасно. В конце концов от этого устаешь. Другие дети так себя не ведут. Ужасно.

— Не переживайте, — мягко проговорила Роксанна. — Я имела дело с детьми. Матери всегда переживают, когда дети плохо себя ведут.

В этот момент Оливер перехватил бразды правления:

— Что ж, Клайв, должен сказать, что вкус у тебя хороший. Теперь, когда мы все увидели твою красавицу жену, ты должен нам что-нибудь о ней рассказать. Вы из Скифии, моя дорогая?

— Да. Моя семья всегда здесь жила. Все мы работаем на производстве Греев. Лично я — в отделе отправки. — Она говорила непринужденно и открыто.

Салли это понравилось. Большинство девушек, попавших в «Боярышник» при таких обстоятельствах, были бы запуганы. Видимо, эта знает себе цену. Она продала свое исключительное тело за право находиться здесь. Это было достаточно очевидно. Можно это не одобрять, но и осуждать никто не имеет права. В любом случае интересная ситуация, небольшая драма.

Обняв жену за плечи, Клайв поправил ее:

— Работала. В отделе отправки. Больше не работаешь. Мы купили дом, отец. Недалеко отсюда, на Бруксайд-роуд, милях в двух.

— Я ошеломлен… — И Оливер недоверчиво покачал головой.

— Мы переедем туда в будущем месяце, а пока там идут отделочные работы.

— Просто роскошное местечко! — воскликнула Роксанна.

— А пока вы поживете здесь? — спросил Оливер. — Или у ваших родителей, Роксанна?

— У моих родителей? У меня только отец, и он отнюдь не жаждет моего возвращения. — Закинув голову назад, она рассмеялась. — Нет, с Клайвом я начинаю абсолютно новую жизнь.

Никто никак не прокомментировал это заявление, все молчали, пока Клайв не сообщил присутствующим, что свой медовый месяц они проведут за границей.

— Мы собираемся в круиз вокруг Греции. После этого Италия. Венеция и озера — Комо, Маджоре.

— Идеальный выбор для свадебного путешествия, — одобрительно заметил Оливер.

В отличие от Йена, ярость которого была просто очевидна, Оливер за эти несколько минут обрел утраченное равновесие, хотя можно было представить, что он думает, глядя на удивительно непривлекательного в этот момент сына и холодную, изящную невестку. Контраст был просто, гротескный, словно у персонажей Диккенса.

— Жаль, что вас не было на обеде. Но ничего, мы устроим праздничный ужин, — объявил Оливер.

— Придется отложить его на месяц, отец. Сейчас мы на минутку заскочим к отцу Роксанны, а затем должны успеть на самолет до Нью-Йорка, чтобы провести там ночь, прежде чем отплывем завтра за океан.

— Очень хорошо, но просто так мы вас все равно не отпустим. Йен, сходи, пожалуйста, на кухню и попроси достать из погреба шампанского, и побольше. Ну и, может быть, каких-нибудь пирожных или печенья, что там у них есть. Ты что-то раскраснелся, Йен. Ты хорошо себя чувствуешь?

Но поспешивший в дом Йен уже его не слышал.

Хэппи тем временем предложила показать Роксанне дом.

— Женщины любят смотреть дома, не так ли? А такие больше уже не строят.

— О, с удовольствием. Когда мы шли сюда, я сказала Клайву, что этот дом стоит, наверное, целое состояние. Готова поспорить, больше миллиона. Не считая мебели, конечно. Я права? — спросила Роксанна, поворачиваясь к Оливеру. — По меньшей мере миллион?

— Не могу точно сказать. Он был построен сразу после Гражданской войны. Стоимость денег с тех пор значительно выросла. — Он любезно улыбнулся.

Салли переглянулась с мужем. Такой вопрос для Оливера недопустим, но, будучи джентльменом, он примет свою невестку как свершившийся факт и постарается извлечь из этого брака все лучшее для сына.

Перейдя в библиотеку, они ждали начала маленького торжества Оливера. Он, проявляя легкое нетерпение, спросил, куда запропастился Йен.

— Ушел за шампанским, — напомнил Дэн.

— Я не имел в виду, чтобы он сам его принес.

— Пойти поискать его? — поднялся Дэн.

— Нет-нет, сиди.

Последовали еще несколько секунд напряженной тишины. Ее нарушила Роксанна, которая, глядя на Оливера, пробормотала:

— Как много книг! Наверное, у вас тут книги про все на свете.

— Не совсем. Но гораздо больше, чем я мог за свою жизнь прочитать.

— О, вы не должны так говорить, вы такой молодой и здоровый человек.

Салли внезапно преисполнилась сочувствия к девушке, что было странно, потому что эта золотоискательница раскопала очень хороший прииск и ни в чьей симпатии не нуждалась. Тем не менее Роксанна сидела как на витрине или как на скамье подсудимых — и очень старалась.

Обладавшая отличным умением вести беседу, Хэппи обратилась к девушке:

— Отец путешествовал по всему миру, Роксанна, и отовсюду привозил чудесные вещи. Посмотрите на это. Каждая монета в этой витрине из Рима, они были отчеканены еще до рождения Христа.

— Не верю, — с должным благоговением произнесла Роксанна.

— Да-да. А посмотри на эти фарфоровые цветы. Мне больше всего нравятся розы. Вот тут даже капелька росы. Ну разве не чудо? А у маргариток начинают сворачиваться лепестки. А вот здесь… а где же карусель, интересно? Удивительное произведение искусства. Куда она делась?

— Ко мне! — крикнула Тина. — Она теперь моя.

— Твоя, малышка? Правда?

— Да, она у нас дома, — сказала Салли. — Подарок Тине.

— Моя, моя, моя! — кричала, прыгая, Тина.

— Конечно, твоя, — заверил ее Клайв. — Подарок хорошей девочке. Иди посиди у меня на коленях, как ты всегда делаешь, и не плачь.

— Не хочу сидеть у тебя на коленях. Ты мне не нравишься.

— Она не имеет это в виду, Клайв, — поспешил сказать Дэн обидевшемуся Клайву. — Ты же ее знаешь. Чертова карусель, — пробормотал он, обращаясь к Салли, — от нее одни неприятности. Ребенок просто одержим ею.

— Ну наконец-то, — сказал Оливер, увидев Йена, за которым следовали повар и слуга, явно прервавший свой послеобеденный сон. Последние двое катили двухъярусную тележку, на которой стояли большое ведерко со льдом с тремя бутылками и серебряный поднос с печеньем и маленькими глазированными пирожными. Молодожены вышли вперед, выслушали поздравления слуг и поблагодарили их, после чего те ушли. Семейное торжество началось.

Внезапно роль хозяина взял на себя Йен, а не Оливер. Именно он разлил шампанское, не забыл бокал лимонада для Тины и произнес тост.

— За очаровательную, счастливую невесту! — воскликнул он, поднимая свой бокал. — Пусть сбудутся ее мечты. Банально, но традиционно. Верно?

Оливер мягко поправил его:

— Ты, кажется, забыл о женихе, Йен.

— Неужели? Прошу прощения, братец. Прими мои извинения. Я настолько тронут видом невинной юной невесты, что у меня все мысли перепутались. Позволь долить тебе. Еще не выпил? А я уже. Вот, пожалуйста. За Клайва, работящего, верного, блестящего Клайва. Ты заслуживаешь самого лучшего, и все мы видим, что теперь ты это получил. Удачи, братец, от всего сердца! — И он сильно хлопнул Клайва по спине.

Да что тут происходит? Салли видела, что Хэппи тоже недоумевает.

Клайв с достоинством поднялся и начал:

— Трудно выразить словами мои чувства и чувства Роксанны. Я как во сне…

Его скрутила судорога кашля. Задыхаясь, хватая ртом воздух, он согнулся пополам, содрогаясь всем телом. Роксанна бросилась к нему, но Оливер знаком остановил ее, спокойно сказав:

— Не трогайте его. Один он справляется лучше.

Когда Клайв выскочил из библиотеки, Дэн заметил:

— Эти приступы будут повторяться, пока он не бросит курить.

— Он никогда не бросит, — возразил Йен, — пока не заработает рак или что-нибудь еще.

«Как жестоко говорить подобное невесте», — подумала Салли. Правда, Йену случалось делать такие бестактные замечания. Однако Роксанна и виду не подала, что это ее как-то задело, просто спокойно сидела и ждала возвращения Клайва. Он вернулся через пару минут, тяжело дыша, со слезящимися глазами.

— Все в порядке? — участливо спросила она.

Он слабо кивнул:

— Да. Прошу прощения. Продолжим нашу вечеринку.

Хэппи и Салли передали тарелки с печеньем и пирожными. Тина взяла сразу три, но Салли не стала придираться: для одного дня достаточно всяких происшествий.

Йен продолжал налегать на шампанское, громогласно и грубо заставляя пить и других. Хэппи достаточно мягко запротестовала:

— Ты уже выпил лишнего, Йен.

— Должен же я запить три печенья! Мужчина имеет право напиться, если желает. Во всяком случае, на свадьбах принято напиваться. Мне наплевать!

— А мне нет! — резко заметил Оливер. — Не подобает так себя вести, приветствуя…

— Поприветствуем! — закричал Йен, не замечая мрачного лица отца. — Точно! Я еще не приветствовал невесту. Можно поцеловать невесту, Клайв? Чистым, братским поцелуем! Ты не против?

— Это невесте решать, — ответил Клайв.

Хотя Роксанна отпрянула, Йен схватил ее, сжал лицо девушки в ладонях и грубо поцеловал в губы.

— Йен! — ахнула Хэппи.

Оливер взял сына за плечо.

— А теперь сядь и остынь, — приказал он. Хотя голоса Оливер не повысил, гнев его был силен и ощутим. — Мой сын не пьяница, — объяснил он Роксанне, — и я приношу вам за него свои извинения. Шампанское ударило ему в голову. — Он криво усмехнулся. — Оно имеет такое обыкновение.

— Ничего. Он не имел в виду ничего плохого, — любезно ответила Роксанна.

Когда Йена благополучно усадили в кресло рядом с отцом, Оливер завел разговор об Италии и Греции, советуя, что посмотреть, какой остров ни за что не пропустить.

Внезапно Йен издал жуткий стон. Его пылавшее лицо позеленело. Он вскочил и выбежал из библиотеки. Затем, когда в коридоре послышался грохот, вскочили и побежали все остальные.

— Ничё, — проговорил, поднимаясь, Йен. — Я споткнулся. Мне нужно в ванную.

Взяв его за локоть, Дэн спокойно сказал:

— Я ему помогу, не волнуйтесь.

— Не понимаю, что на него нашло?! — ломала руки Хэппи. — За все эти годы он никогда так не напивался. Он вообще не любитель спиртного.

— Только азартных игр, — попытался пошутить Оливер.

Все вернулись в библиотеку и сели. Оливер, продолжая разговор об Италии, стал рассказывать про Верону и балкон Джульетты.

— Настоящий балкон Джульетты? — восхитилась Роксанна. — Он все еще там?

— Ну, вообще-то Джульетта всего лишь персонаж пьесы, — заметил Оливер. — Но говорят, это действительно ее балкон.

И беседа продолжилась в том же духе — собравшиеся старательно подбрасывали Роксанне достаточно мячей, легких мячей.

Вернулся с отчетом Дэн:

— Жить будет. Его вырвало, и ему стало лучше. Я заставил его прилечь, потом сварил кофе, и он поехал домой. Он попросил извиниться за него. Мы тебя отвезем, Хэппи.

— Боже мой, ты позволил ему сесть за руль? Надо было позвать меня.

— Он настаивал, Хэппи. И сказал, что дело не только в шампанском. Ему и до этого уже было нехорошо. Наверное, желудочный вирус, как он сказал, лучше отдохнуть дома.

— Ну, не знаю…

— Он был вполне в состоянии вести машину, Хэппи, иначе я его не отпустил бы.

Беседа продолжалась еще какое-то время, потом Роксанна посмотрела на свои золотые часики, и Клайв, поднявшись, сказал, что им пора. Все вышли и спустились на дорожку проводить их. Когда автомобиль молодых скрылся за поворотом, Оливер, Дэн и женщины поднялись на террасу.

— Ну, скажу я вам, — начал Оливер, — я просто потрясен. Не ожидал от Клайва такой импульсивности. — Спорить с этим было трудно. И Оливер продолжил, устремив взгляд на деревья в конце лужайки: — Как они вообще могли встретиться? Она не похожа на девушек, с которыми он… ну, в общем, она не такая, как вы обе, — закончил он, повернувшись к Хэппи и Салли.

Хэппи ответила в типичном для нее духе:

— Она, несомненно, добрый человек. Конечно, никто и не ждал, что она проявит враждебность, попав сюда при таких обстоятельствах. Я хочу сказать… ну, она нисколько не стеснялась, правда? Помню, когда я приехала сюда в первый раз познакомиться с вами, отец, я была напугана до смерти.

Оливер улыбнулся:

— Небо и земля. Но Клайв выбрал ее. Мы должны только надеяться, что она сделает его счастливым.

— Да, я надеюсь, что у них все получится, — заметила Хэппи.

— У меня создалось впечатление, что так и будет, — сказал Дэн. — Она такая живая, что сможет расшевелить и его. Кроме того, в ее интересах сделать его счастливым.

— Время покажет, — сказал Оливер. — Я уверен, мы сделаем все возможное, чтобы помочь им наладить совместную жизнь.

— Теперь я понимаю, — воскликнула Салли, — почему он в тот вечер так интересовался обстановкой нашего дома! Я еще подумала, что для него это не характерно. Он показался мне напряженным. Напряженным и возбужденным.

— Да, — сказал Оливер и вздохнул. — Клайв всегда занимал особое место в моем сердце. Не более теплое, чем твой муж, Хэппи, просто другое.

— Я понимаю.

— Знаю. Поскольку ты работаешь с детьми, ты должна это понимать. — Он снова посмотрел вдаль, на деревья. — Дело в том, что Клайв никогда не был веселым ребенком, никогда много не смеялся. Да и сейчас не смеется. Подростком больше тревог мне доставлял Йен. С Клайвом же забот не было. Но за Йена я тоже не волновался. Я всегда знал, что он образумится. Для него жизнь — это приключение, все давалось ему легко — спорт, популярность, учеба с отличием. И в конце концов, такая жена, как ты, Хэппи. Клайв был другим, как все вы знаете.

— Но я все же волнуюсь за Йена, отец, — сказала Хэппи. — Сегодня он был сам на себя не похож. Он уже несколько недель такой. Спросите Дэна. Должно быть, ты заметил что-то в конторе, Дэн, и полагаю, был озадачен.

— Я заметил, — признался Дэн, — но не могу сказать, что был озадачен. Мне бы хотелось быть откровенным, дядя Оливер. Я знаю, что тебе неприятно слышать о разногласиях, касающихся бизнеса. Но в настоящее время дела идут не так гладко, как это было под твоим руководством.

Он помолчал и продолжил:

— Йен полон решимости заключить сделку с иностранными покупателями, и моя сестра побуждает его к тому же. Своим требованием денег, которых у нас нет, она дает Йену еще одну причину для продажи. Если бы не она, я считаю, Йена можно было бы переубедить. — И Дэн, возможно, слишком напористо, на взгляд Салли, стал развивать свою мысль: — Мы все знаем, как дорог для тебя этот лес, дядя. Твой дед покупал эту землю, участок за участком. Мне она тоже дорога. Мы бы сделали все, чтобы ее сохранить. Если бы вы поговорили с Амандой, я верю, это помогло бы. Несколько ваших слов…

Оливер повернулся в кресле, чтобы видеть Дэна.

— Аманда… но я не хочу наговаривать на твою сестру, Дэн, — сказал он.

— Этим вы меня не обидите. Я уверен, любые ваши слова будут справедливыми. Как обычно.

— Прости меня, Дэн. Сейчас не время. Мы и так весь день проговорили, пожалей наших дам. Кроме того, Хэппи наверняка хочет вернуться домой, к Йену.

И тут Салли вскрикнула:

— Боже мой, а где Тина?

— Не знаю, — недоуменно отозвался Дэн. — Она же только что была здесь.

— Наверное, в доме, — спокойно сказала Хэппи. — Вероятно, доедает последнее пирожное.

За волнениями, вызванными появлением Клайва и Роксанны, о Тине все как-то забыли. Теперь Дэн и Салли вернулись в дом, зашли в библиотеку, но девочки там не нашли. Тогда они стали звать ее, искать по комнатам — гостиная, столовая, передний холл, задний холл, даже кабинет Оливера. Никакого ответа.

— Вы смотрели наверху? — спросила Хэппи.

Поднявшись уже втроем, они обошли спальни, гостиную и ванные комнаты. И обменялись тревожными взглядами.

— Должно быть, она ушла на улицу, — сказал Оливер, дожидавшийся их у подножия лестницы. — Не будем пороть горячку. Тина никуда не могла деться.

Бассейн, подумала Салли. Видимо, Дэну пришла в голову та же мысль, потому что он уже бежал в ту сторону. Но бассейн был пуст, сквозь ровную гладь голубой воды великолепно просматривалось дно.

Теперь уже вчетвером взрослые стали обыскивать территорию усадьбы. В «Боярышнике» имелись оранжерея, гаражи, огород и сад, а в центре розария стоял маленький летний домик. Они ходили, искали, звали, а внутри у всех нарастала паника.

— Давайте еще раз посмотрим в доме, — предложила Хэппи. — Может, она прячется. Дети это любят, для них это игра.

Тину нашли под роялем, она спряталась за тяжелой шторой, висевшей позади него. Сидела там и сосала большой палец.

— Что ты делаешь? Как ты нас напугала! — воскликнул Дэн.

— Да; — подхватила Салли. — Мы звали, звали! Ты должна была откликнуться.

Хэппи попыталась сгладить ситуацию:

— Ты сделала себе домик, чтобы было где спрятаться, да, милая?

Тина ответила Хэппи пустым взглядом и ничего не сказала. По-видимому, это была отнюдь не игра.

Салли опустилась на колени.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она, щупая лоб дочери. — Может, ты переела пирожных? У тебя живот не болит?

Тина посмотрела на взрослых и ничего им не ответила.

— Да что с тобой такое? — заволновался Дэн.

Тина не только отказывалась отвечать, похоже, она их не слышала.

— Это не смешно, — сказала Салли, хотя никто и не улыбался. И по спине у нее пробежал холодок. Девочка отгородилась от них от всех. Возможно, никто, кроме матери, не осознавал, что с Тиной происходит что-то очень непонятное.

— Она просто устала, — сказал Оливер после нескольких минут бесплодных уговоров и приказов. — Везите-ка лучше ее домой.

Без всяких затруднений Тину подняли и унесли. Она так и не промолвила ни слова.

Глава 10

Август 1990 года

— Ах ты, мое солнышко! — умилилась Салли.

Сюзанна первый раз села, не опрокинувшись назад. Довольная собой и открывшимся ей новым видом на мир, она загулила. Какая же она милая — пухленькая, розовая. Ручки и ножки в перетяжечках, на щеках ямочки! Цвет миндалевидных глаз у нее от Дэна — понемножку зеленого, серого и голубого, и сейчас они пристально осматриваются, оценивая, как изменились окружающие предметы по сравнению с видом на них из лежачего положения.

Салли взяла дочку из колыбели и поцеловала в затылок.

— Маленькая моя, — проговорила она, — как я тебя люблю! Знаешь, как сильно? Нет, конечно, не знаешь. И не узнаешь, пока не вырастешь и сама не станешь мамой.

«Но до этого еще далеко, а пока мы будем оберегать тебя, Сюзанна, заботиться о тебе, охранять каждую минуту твоей жизни. Прошу тебя, Боже, пусть ничто не причинит ей вреда…»

— Миссис Грей, — услышала она голос няни. — У Тины опять приступ молчания. Сегодня утром я не смогла добиться от нее ни слова.

— Второй раз за эту неделю?

— Третий. Ничего не могу понять. Никогда не встречала у ребенка такого поведения.

Она не должна показывать няне свою тревогу, потому что это очень заразительно, а в доме никто не должен обращать внимания на поведение Тины. Таковы инструкции доктора Вандеруотера. Отказ Тины разговаривать был просто способом привлечь внимание, и покончить с этим можно было, как раз не обращая на это внимания. Но ничего не вышло.

— Я просто не знаю, что делать, миссис Грей.

— Вы прекрасно знаете, что делать, — спокойно ответила Салли. — Ничего.

— Что случилось? — спросил Дэн, который опаздывал на работу.

— Все то же самое. Она не разговаривает.

Две вертикальные морщинки на переносице Дэна проступили сильнее.

— Не знаю, — пробормотал он и наклонился погладить Сюзанну по головке.

Няня, видя, что толкового совета здесь не получить, спустилась вниз кормить Тину завтраком. Оставшись одни, Салли и Дэн смотрели какое-то время на Сюзанну, потом Дэн заговорил:

— Мы видим того же ребенка. Она так похожа на Тину в этом возрасте…

— Да. — И с губ ее сорвался болезненный возглас: — О, Дэн, что же нам делать?

— Не вижу ничего другого, кроме как следовать инструкциям врача.

— Ее молчание бессмысленно. Могу только предположить, что она хочет наказать нас.

— Наказать? За что? Что, скажи на милость, мы сделали?

— Не знаю. Она кажется такой дерзкой. То, как она смотрит на меня, когда я что-то говорю, и просто не отвечает…

— Ах, Салли! Дерзкой? Но ей же всего пять лет!

— Это возможно. Дети дерзят и в двухлетнем возрасте. А иногда мне кажется, что это не дерзость, похоже, что она просто боится.

— Чего боится? Ей нечего бояться. Все это может быть связано только с Сюзанной. Мы же так и решили, помнишь?

— С Тиной все хуже и хуже, Дэн. Нужно смотреть правде в глаза. И если причина в новом ребенке, то сейчас у нее уже должно было наступить улучшение.

— Совсем не обязательно.

— Тогда скажи свое мнение.

— Нет уж, выкладывай свою теорию.

Салли положила Сюзанну на столик, чтобы сменить памперс. Какое-то время она молчала. Потом несколько неуверенно произнесла:

— Иногда мне кажется, что нам нужно вернуться к доктору Лайл.

— Нет и еще раз нет. В этом нет никакого смысла.

— Почему? Советы доктора Вандеруотера ни к чему не ведут.

— Всем известно, что проблемы с поведением — это не перелом ноги. Нельзя сказать: «Через полтора месяца… или через сколько-то там… вы сможете снять гипс». Дай этому человеку шанс.

— У меня такое ощущение, что он и сам тревожится. Или, лучше сказать, сбит с толку.

— Ощущения немногого стоят. И кроме того, я сомневаюсь, что доктор Вандеруотер сбит с толку. Он лучший специалист в наших краях. Доктор Лайл и в подметки ему не годится. Не тот уровень.

Салли почувствовала себя беспомощной. День только начался, а она уже измотана. Когда она снова уложила малышку в колыбель и обернулась к Дэну, он увидел, что на глазах у Салли блестят слезы.

— Салли! — Обняв жену, он принялся ее уговаривать: — Мне больно видеть, когда ты такая. На тебя это не похоже. Послушай, милая, у нас нет выбора. Нужно только терпение. И слава Богу, что у нас ребенок не с синдромом Дауна и не умирает от рака.

Салли содрогнулась.

— Знаю. Но есть и другие вещи. Не такие страшные, как это, но другие.

— Надеюсь, ты не о той чепухе, которую вбила тебе в голову доктор Лайл?

— Не знаю. Меня одолевают безумные мысли.

— Да, что безумные — это верно. Я думал, ты от них избавилась.

— Я тоже так думала.

— Мы ничего не станем менять, Салли. Нельзя перебрасывать ребенка от одного врача к другому каждый раз, когда тебе в голову взбредет очередная идея.

Отпустив ее, он добавил:

— Не хочется оставлять тебя в таком унынии, но мне пора на работу.

— Сегодня утром я встречаюсь с доктором Вандеруотером.

— Отлично. Надеюсь, он развеет твои страхи.

Отводя взгляд от лица доктора Вандеруотера, Салли каждый раз натыкалась на фотографию четырех бойких мальчишек с кудрявыми волосами. Один из них, помладше, держал в пухлых ручонках мячик и широко улыбался, показывая ровные младенческие зубки. Совсем недавно Тина выглядела точно так же.

— При всем моем уважении к вам, доктор, — сказала Салли, — должна признаться, что я не до конца исключила другую возможность. — Она замолчала. Ей трудно было продолжать, и эта нерешительность злила ее еще больше. Ее, Салли Грей, которая всегда сама прокладывала себе дорогу в жизни, которая никого и ничего в этом мире не боялась! А теперь что с ней стало!

Дрожащим голосом она продолжила:

— Мне снятся такие ужасные сны, доктор. Тина стоит где-то высоко, на подоконнике или на обрыве, и я хочу схватить ее или позвать, но боюсь, что испугаю ее и она упадет, но я все равно не могу ни шевельнуться, ни крикнуть… — Она умолкла. — Простите. Мои сны вряд ли относятся к делу. Просто мне так страшно…

— Из-за первого диагноза?

Отведя взгляд, она снова уставилась на жизнерадостных мальчишек и очень тихо произнесла:

— Мой муж считает, что это абсолютно нелепо, а он очень умный, так что, может быть, это нелепо.

— Ну что ж, объясните, почему вы не можете выбросить эту мысль из головы только потому, что, как вы говорите, у Тины нет улучшения за все время ее визитов ко мне?

— Нет-нет, я не думала жаловаться, — поспешно сказала Салли.

Но доктор Вандеруотер перебил ее:

— Не бойтесь меня задеть. Если у вас есть жалоба — скажите.

— Это просто тревога. Я знаю, что подобное лечение требует времени. Прекрасно знаю. Но произошли изменения. Она не хочет, чтобы к ней прикасались. Например, у моего мужа есть двоюродный брат, мужчина, которого она всегда любила. Теперь она к нему даже не подходит.

— Когда вы сказали «прикасались», вы имели в виду именно этого человека?

— И да, и нет.

Врач усмехнулся:

— В моей практике такой ответ обычно означает «да». Что такого в этом человеке?

Салли растерялась.

— Ну, он странный, женился только неделю назад. Любит уединение. Просто… просто чудной, вот и все.

— Ваше описание подходит к очень многим известным гениям. Это не имеет никакого отношения к сексуальным патологиям.

— Знаю. Но он всегда уделял Тине очень много внимания, обнимал ее, сажал на колени, дарил подарки. Я неясно выражаюсь, — извинилась она. По ее словам, Клайв выходил похожим на Санта-Клауса.

— Я вас понимаю. Я своего мнения не изменил, но раз вас одолевают все эти чувства, единственное, что я могу предложить, — то же, что и раньше: следите за своим ребенком, как вы наверняка и делаете. Разумеется, я не хочу исключать никаких возможностей. Зло вылезает из неожиданных мест. Это может быть кто угодно, даже отцы.

Салли пришла в ужас. Перед ней словно разверзлась глубокая, мрачная бездна — вот куда привели ее собственные мысли. И она постаралась отключить разум, запереть его и выбросить ключ.

— Я уезжаю на месяц в отпуск, миссис Грей. Пока вы знаете, что делать. Постарайтесь, чтобы вас не выводили из равновесия ни приступы ярости Тины, ни приступы молчания. Как мудро заметил ваш муж, главное — терпение.

Да, какой же дурой она себя выставила! Ей стало стыдно. Бедный Клайв, а ведь он, по-видимому, впервые в жизни по-настоящему счастлив. «Ходит, как будто получил медаль конгресса», — сказал как-то Дэн. С другой стороны, мужчина может быть женат и в то же время…

Мысль побежала дальше. «Немыслимо! Зерно, посеянное доктором Лайл, выросло в огромный сорняк у меня в голове! Клайв, Йен, дядя Оливер, приятный сын няни, который приходит ее навестить, наш работник, который приводит своего сынишку, тот сосед моих родителей… немыслимо. А что насчет отца Тининой подруги Эммы, что живет дальше по дороге? Он странный, неприветливый, грубый человек. Он мне никогда не нравился…»

— Господи, Салли, остановись! — воскликнула она вслух.

Дом Клайва был само очарование. Меньше чем за месяц Лайла Бернс сотворила чудо, думала Салли, когда Роксанна вела их с Хэппи по отделанным комнатам. Почти не сдерживаемая финансовыми ограничениями, Лайла наполнила дом восточными ковриками и коврами ручной работы, полированной латунью, английским серебром и французским фарфором, красным деревом и кленом восемнадцатого века и жанровыми картинами девятнадцатого. Клайв знал, чего хотел, а Лайла прекрасно его поняла. В кабинете, выдержанном в темно-красных тонах, одна стена была практически полностью завешана изображениями лошадей в позолоченных рамках. Камин в бело-голубой гостиной был окаймлен плиткой с цветочным узором. На сундуке в простенке между окнами стояли в кувшине алые гладиолусы.

Роксанна принесла на подносе чай со льдом и печенье, поставила поднос на стол и села. Августовский день был ужасно влажным, это чувствовалось даже в комнате с кондиционером. Кожа Салли покрылась испариной, платье липло к телу, однако Роксанна в своем белом льне выглядела свежей.

— Мне нравится твое платье, — сказала Хэппи.

— Правда? Это из моего приданого. Его выбрал Клайв. Он все мне покупает.

— Тебе повезло — у него хороший вкус, — заметила Салли. — Если бы я полагалась на Дэна, где бы я была! Он говорит: «Какое милое платье. Новое?» «Нет, — отвечаю я, — ему четыре года».

Женщины рассмеялись. Беседа текла легко. С тех пор как Роксанна с Клайвом вернулись из свадебного путешествия, новые родственницы делали все, чтобы облегчить девушке вхождение в семью. И Салли, которая всегда была склонна анализировать не только свои мотивы, но и мотивы других людей, пришла к выводу, что данное стремление проистекает из вежливости хорошо воспитанных людей, практической необходимости семейного мира, из любопытства и сочувствия. Занятное сочетание!

И вот из этого сочувствия она и пыталась догадаться, что же подвигло Клайва на столь скоропалительную женитьбу. Салли была уверена, что не любовь. Во всяком случае, не такая, которая подхватила и завертела Салли в тот день шесть лет назад в Париже и длилась до сих пор.

— Иногда я не узнаю себя, — вдруг сказала Роксанна. — Бывает, просыпаюсь утром и в первую минуту не понимаю, где нахожусь. Или если понимаю, то думаю, что это не может продолжаться вечно. Все эти деньги, которые потратил Клайв… — Она зажала себе рот ладонью. — Простите. Он говорит, что я не должна говорить о том, что сколько стоит.

— Он прав, — засмеялась Салли. — Не говори об этом. Пусть люди просто видят.

— Что мне в вас нравится, так это чувство юмора, — сказала Роксанна. — Вы все видите насквозь. — Она с задумчивым видом помолчала. — О, как же я хочу все делать правильно! Клайв так хорошо ко мне относится. Знаете, он заплатил за отдых моей сестры в лагере на этот месяц. И выясняет насчет учебы в другом месте. Она хочет поехать во Флориду, поэтому он выясняет про школу там. Он так добр к нам.

— Это же взаимно, — сказала Салли. — Дэн говорит мне, что Клайв в конторе стал другим человеком. Обычно он был… — она хотела сказать «лаконичным», но заменила это слово на другое, — спокойным, погруженным в себя, понимаешь? Но теперь он рассказывает, как ты его кормишь, какая ты великолепная кулинарка, как ты заботилась о нем, когда он заболел на корабле, и…

Хэппи перебила ее:

— Клайв болел? Я не знала.

— У него были приступы кашля, как обычно, но как-то ночью он не мог остановиться, поэтому пришлось вызвать судового врача, он дал ему лекарство. Кашель прекратился, но его трепала лихорадка, и ребра болели. Клайв называет это кашлем курильщика.

— Я не согласна, — заявила Хэппи, любившая разговоры на медицинские темы, — дома у нее была целая полка популярных книг по медицине. — Что думает Клайв, не имеет никакого значения. Важно, что считают доктора. Ему нужно сходить к врачу, Роксанна.

— Именно это и сказал ему врач на корабле, но Клайв такой упрямый, так до сих пор и не сходил. По-моему, в этом доме он чувствует себя хорошо.

Ну, и не только поэтому, подумала Салли и едва заметно улыбнулась.

— Клайв сказал, что у тебя, Хэппи, есть какой-то особый рецепт шоколадного торта. Хотела его у тебя попросить. Ты же знаешь, я люблю готовить.

— С радостью поделюсь с тобой. Дай карандаш и бумагу — напишу прямо сейчас. По части шоколада у братьев царит полное согласие.

— Да, домашней она не выглядит, но кто знает, — сказала Хэппи, когда две гостьи ехали вместе домой.

— Она быстро учится. Ты обратила внимание на то, что она сказала про деньги? Клайв ее преображает. У нее даже речь меняется. За все время, пока мы у нее сидели, она ни разу не чертыхнулась.

— Скоро она станет слишком элегантной для нас с тобой, — рассмеялась Хэппи. — Ты бы слышала меня вчера вечером, когда я треснулась локтем о край ванны. — Она помолчала. — Неловко получилось — я не знала, что Клайв болел во время поездки. Это все Йен виноват. Его так раздражает этот брак, что он практически не говорит о Клайве. И это при том, что Йен никогда не придавал значения сословным предрассудкам. Понять не могу, почему он так себя ведет. Он даже не был в новом доме Клайва, а прошло уже больше месяца после их возвращения. Почти все уже там побывали. Понятно, что всем любопытно, но все равно…

— Он как-нибудь это объясняет?

— Как-то однажды намекнул на покупку жен, и, мол, раз это кому-то нравится, то удачи ему.

— Надеюсь на это для Клайва и ей желаю того же. Она не может не нравиться. Мне по крайней мере она симпатична. — И, возвращаясь к женитьбе Клайва, Салли добавила: — Нет, это все же удивительно. Дэн думал, что он вообще не женится. А я думала, что это может произойти, но позже, и что он приведет какую-нибудь интеллектуалку из библиотеки или лаборатории.

— Что ж, поживем — увидим, что и как будет, — в своей осторожной манере проговорила Хэппи.

В просторной, с большим зеркалом гардеробной Роксанна разглядывала себя со всех сторон. Клайв был прав. Простота выглядит богаче. И скривилась, вспомнив свою красную атласную блузку, слишком скользкую, слишком кричащую, слишком низко вырезанную, которая была на ней во время их первого ужина. Простой белый лен, стоивший в три раза дороже, гораздо больше шел к цвету ее кожи, фигуре и волосам.

Осторожно, чтобы не запачкать одежду помадой, Роксанна разделась и убрала костюм. Три стены гардеробной были увешаны нарядами — шелк, хлопок, лен, костюм из шотландского твида уже готов для осени, кожаный пиджак, купленный в Италии, а также туфли, сумочки и светлая соломенная шляпа, в которой она была в день бракосочетания. Три-четыре раза в день ее тянуло зайти сюда и снова полюбоваться на все эти красивые вещи, принадлежавшие ей. Созерцание их делало ее такой счастливой! Как она сказала, это было похоже на сон.

Однако, когда просыпаешься после таких снов, не всегда чувствуешь себя счастливой… А если быть честной, то чувствует она себя отвратительно. Словно украла все это. А может, так и есть? Неужели он верит, что она вышла за него по безумной любви? Или что каждый вечер ждет не дождется, когда они отправятся в постель? Не так-то легко постоянно маскировать истинные чувства улыбкой и изображать бурную страсть. Да, чувствует она себя отвратительно.

Роксанна подошла к окну, уставилась на голубые ели, посаженные вдоль лужайки. Красивые деревья…

Но с другой стороны, до тех пор, пока он не знает правды, так ли уж плохо она поступила? Бедняга. Он так старается ей угодить. Он такой добрый. И в ответ тоже хочется быть доброй. Она никогда не причинит ему боль, никогда не лишит счастья. Это все равно что отнять у ребенка конфету. Нет. Она станет угождать ему всеми возможными способами. Она щедро расплатится по своему счету.

Сегодняшняя встреча прошла очень хорошо. Приятные женщины, совсем не высокомерные, хотя многие другие на их месте задирали бы нос.

Конечно, потребовалось некоторое усилие, чтобы держаться естественно перед женой Йена. Роксанну вдруг снова охватило это неприятное ощущение. Забавно, что раньше она никогда не думала об этой женщине. Но встретиться с ней лицом к лицу — это совсем другое. Тем не менее подобные вещи происходят каждый день. Жена приезжает на вечеринку в контору и здоровается с вежливой секретаршей мужа…

Вот было бы здорово иметь и этот дом, и Йена! Роксанне стало трудно дышать. Как все могло бы повернуться, если б только он захотел… Что же на него нашло? Ведь им было так хорошо вместе, они жить не могли друг без друга. Ну вот, теперь она разволновалась. Надо успокоиться.

Переодевшись в шорты и майку, Роксанна вышла на улицу и легла с журналом в гамак. Стало чуть прохладнее, очарование окружающей природы действовало умиротворяюще. Постепенно смятение в душе стало утихать. В конце концов, нельзя же иметь все, не так ли? Поэтому она немного полежит с закрытыми глазами, а потом пойдет готовить шоколадный торт — сюрприз для Клайва. Так приятно видеть, с каким наслаждением он уписывает сладкое.

— Так-так, Спящая красавица. Проснись, сука!

Йен — в костюме, с дипломатом, который он поставил на землю, — стоял, сложив руки на груди и злобно на нее глядя. На какую-то секунду Роксанне показалось, что он ее ударит.

— Не надо этого испуганного вида, я не собираюсь тебя убивать, хотя следовало бы. Но ты не стоишь того, чтобы провести остаток жизни в тюрьме, — сказал он.

Сердце ее билось оглушительно, как паровой молот, все тело покалывало.

— Ну так что, скажешь что-нибудь в свое оправдание?

Ей пришлось облизать губы, во рту пересохло так, что поначалу она не могла произнести ни слова.

— Могу задать тебе тот же вопрос.

— Валяй, спрашивай. Про себя могу сказать одно: я никогда тебе не лгал. Никогда не обманывал. Говорил что думал, и мои слова означали именно то, что я хотел сказать.

Он стоял, словно ее господин — губы плотно сжаты, глаза мечут молнии. Он подавлял ее. Как всегда. Но внезапно Роксанна осмелела.

— Я тоже никогда тебя не обманывала. В тот последний вечер я сказала тебе, что, если ты не хочешь на мне жениться, можешь убираться к черту. Просто и ясно, Йен.

— И тогда ты сделала это. Обманула бедного Клайва. Низкий обман!

— Не смей называть меня низкой обманщицей! — Она выбралась из гамака и теперь стояла перед ним. — Я обманула его не больше, чем ты обманывал Хэппи.

— Тут нечего сравнивать, дура, воровка! — заорал Йен.

— Думаю, есть что. И во всяком случае, заткнись. В любую минуту домой может вернуться Клайв.

— Ну и что? Я имею право навестить свою невестку в ее новом доме! — фыркнул он.

— Я все гадала, сколько времени тебе потребуется, чтобы набраться мужества и нанести визит. А то это стало выглядеть как-то странно.

— Я боялся, что у тебя при виде меня случится инфаркт.

— Это у тебя чуть инфаркт не случился в тот день, когда я пришла в дом твоего отца.

— Это не сердце было. Меня замутило, да так, что захотелось проблеваться. Что я и сделал. Женщина настолько подлая, что проделывает такой грязный фокус с бедным, ничего не подозревающим дурачком, как мой брат…

— Дурачком? Ты всегда говорил мне, что он гений.

— В математике. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

— Я не называю его дурачком. Единственно верные слова из всего сказанного — это «ничего не подозревающий».

— Ты хочешь сказать, он не подозревает, что мы с тобой были знакомы раньше?

— Ты что — умственно отсталый? Конечно, я хочу сказать именно это.

— И более того — он никогда об этом не узнает?

— Конечно, именно это я и хочу сказать.

— Не надо быть такой уверенной. Может, ему следует знать.

Роксанна выставила вперед палец левой руки, на котором красовалось кольцо с бриллиантом.

— Не-а. Никогда. Ты же не хочешь, чтобы обо всем узнала Хэппи, так что никогда не откроешь рта. Этого я не боюсь.

Йен ничего не ответил, и Роксанна мягко ткнула его в грудь уже указательным пальцем и с улыбкой проговорила:

— Ну, будет, давай ладить. Вот мы с тобой, а вот твой брат — счастливый до невозможности.

— Да уж, это точно.

— Ты же видишь, он стал новым человеком. Получает кое-что от жизни.

— А ты ничего не получаешь, да? — спросил Йен, глядя на застекленную садовую беседку и маленький пруд под ивами, в котором плавали золотые рыбки.

— О, я много чего получаю. И не отрицаю этого. Но я заключила сделку и выполняю ее. Он обращается со мной, как с королевой. И дело не только в том, что он покупает вещи, такие, как этот дом. Все гораздо глубже. Он меня уважает. Поэтому я действительно его обожаю. Он доверяет мне, и я никогда не обману его доверия. Клянусь!

Несколько минут они молча смотрели друг на друга, осознавая новую для себя реальность. Йен оглядел Роксанну с головы до пят, но она встретила его взгляд, даже не моргнув.

— Господи! — воскликнул он. — Может, я тебе и поверю. Может, чудеса и случаются.

— Ты можешь мне верить.

— Он никогда ни о чем не спрашивал?

— А о чем он должен был меня спрашивать?

— Ну, например, о твоем норковом манто.

— Он его не видел. Сейчас август. Кстати, я подарила его своей мачехе, а мои родственники не осмелятся приехать сюда. Они будут ждать приглашения. Они знают, что получат больше, если будут хорошо себя вести.

— Ты все продумала…

— Я хочу здесь приятной жизни. Соседи очень приветливы. Я удивилась, насколько приветливы были со мной женщины с самого начала, как мы сюда въехали.

— Помогает имя Греев, не забывай.

— Я ни на минуту не забываю.

— Надо думать. — И, подхватив дипломат, он вздохнул: — Что ж, мне пора домой. Я мог бы много еще сказать, но какой смысл? Из этого ничего не выйдет. Да и вообще из всего этого вряд ли выйдет что-нибудь хорошее.

— Ладно. Мне все равно надо идти готовить ужин.

— Значит, и по части готовки ты тоже специалист?

— Что ты хочешь сказать этим своим «тоже»?

— Ты прекрасно знаешь что. Ты бьешь меня по самым больным местам, Рокси. Не могу себе представить, как вы с Клайвом…

— Прекрати, — мягко оборвала его Роксанна. — Я не хочу этого слышать. Да, я хорошо готовлю. Приходится, если я хочу есть не только блюда, купленные навынос.

— И что же у вас сегодня на ужин?

Она понимала, что он медлит, не в состоянии уйти. И ей было очень больно, потому что она испытывала то же самое.

Но, переплетаясь с болью, присутствовало и захватывающее ощущение взятого реванша, когда она спокойно произнесла:

— У нас сегодня беф-а-ля-мод с соусом из хрена.

— Смотри-ка, ты даже правильно это произносишь. Ну и дела!

— И шоколадный торт, — продолжила она, игнорируя его сарказм. — По рецепту твоей жены. Она сказала, что это твой любимый.

Йен снова окинул ее взглядом с головы до ног.

— Ну ты и штучка! Откуда только ты такая взялась? Значит, вы с моей женой уже подружки?

— Мне нравится твоя жена. Они с Салли очень милые. Хотя иногда, глядя на нее, я чувствую себя ужасно при мысли о том, что сделала.

— Все шутишь.

— Да нет, серьезно. А иногда ничего такого не чувствую.

— Я не собираюсь больше с тобой встречаться, — сказал он. — Никогда. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Но тебе придется, не так ли? Я ведь член семьи.

— Нет. Мужчины каждый день встречаются в конторе, а женщины делают что хотят. Нам нет нужды встречаться по вечерам. Все ограничивается тремя приемами в году: на День благодарения, на Рождество и на день рождения отца. Думаю, это нам по силам.

— Уверена, да.

— Прощай, Роксанна.

— Прощай.

Минуту она смотрела, как его автомобиль едет по дорожке и скрывается за поворотом. Затем развернулась и пошла в дом готовить шоколадный торт.

Глава 11

Сентябрь 1990 года

В первые недели сентября среди тусклой красновато-коричневой и золотистой листвы кленов, покрывавших склоны холмов за домом, все еще проглядывали тут и там пятна изумрудной зелени. Теплый воздух был наполнен еле уловимым ароматом осени.

Захлопнув книгу, Салли посмотрела из окна во двор, где няня занималась с детьми. Наклонившись, она держала за руку Сюзанну: маленькое существо, которому только-только исполнилось девять месяцев, делало свои первые шаги. Когда она поднимала взгляд к няне, в нем читалось изумление: «Посмотрите, что я делаю!»

Салли улыбнулась, потому что обычно дети начинали ходить в год или даже позже. Но улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Тина тоже пошла в девять месяцев Боже, все, связанное с Сюзанной, рано или поздно напоминает о Тине.

Та в данный момент, несомненно, к огромному облегчению няни, копалась в песочнице. Слава Богу, что у них есть няня, подумала Салли, которая в последнее время весь день занималась практически одной Тиной, а на общение с Сюзанной времени почти не оставалось. Но старшая дочь так нуждалась в ней.

В сентябре девочка снова пошла в садик, и каждое утро превращалось в битву, которую иногда выигрывала мать, а иногда — дочь. Воспитателем в детском саду был молодой мужчина, представитель нового поколения педагогов. По всем данным, он был талантливым человеком, по-настоящему чувствующим потребности детей. И тем не менее Тина его боялась. Урезонить ее было невозможно.

Доктор Вандеруотер, которому рассказали об этом, работал над данной проблемой. Однако неделю назад Тина вдруг сказала, что больше не пойдет «играть» к доктору Вандеруотеру. «И к чему же мы пришли?» — спросила себя Салли.

Единственное, чем Тина действительно хотела заниматься, это ездить на своем пони. Но соглашалась она только в том случае, если Салли брала напрокат лошадь и ехала рядом. Дядя Клайв больше не являлся подходящим спутником.

— Не поеду. Не поеду с ним. Он мне не нравится! — заявила девочка, по обыкновению топнув ногой.

Но тут при всем желании спорить было не о чем, потому что за три дня до этого Клайва увезли в больницу с серьезной пневмонией.

— Не уговаривайте, не приводите никаких доводов, — посоветовал доктор Вандеруотер. — Просто наблюдайте. Пусть все идет своим чередом. Если она не хочет видеть меня сейчас, пусть так. Она решит вернуться. Поймет, что я ее друг, как только вы перестанете акцентировать на этом ее внимание.

Нормальный совет специалиста. Тогда почему ее одолевают сомнения? Утренние прогулки верхом, за которыми следовали обычные домашние стычки и, к сожалению, обычные выходки за обедом, выматывали Салли, а ее не легко было вымотать, ее, которой нипочем была десятимильная пешая прогулка. Но в последнее время субботы и воскресенья превращались в настоящий ад. Подняв соскользнувшую на пол книгу, Салли попробовала вернуться к чтению. Но книга вновь упала на пол, потому что Салли опять невидящим взглядом уставилась на холмы, покрытые осенним лесом.

— У тебя такой вид, словно ты потеряла последнего друга, — сказал вошедший Дэн.

Салли почудилась в его голосе издевка. Повернувшись к мужу, она увидела, что не ошиблась.

— Не последнего друга, но кое-что я потеряла.

Он преувеличенно глубоко вздохнул:

— Только не начинай снова, Салли. Или мне следует сказать — не продолжай? Можно подумать, в доме кто-то умер. Встряхнись.

— «Встряхнись»! — передразнила она, обиженная грубым замечанием. — Ничего глупее ты не мог сказать! А что, по-твоему, я делала? Ты по крайней мере каждый день на несколько часов можешь отключиться от этих проблем, в то время как я пытаюсь здесь… пытаюсь… — Ей не удавалось подобрать слово. Как выразить, что она пытается сделать?

— Видимо, в конторе у меня все тихо и спокойно. Я лишь сижу, отвечаю на телефонные звонки, пишу милые письма, подписываю их, а потом жду, когда поступят чеки. Сущие пустяки!..

— Ты же прекрасно знаешь, что я хочу сказать. И все равно никакие трудности, с которыми ты сталкиваешься на работе, не сравнятся с этой сердечной болью. Тина делается все хуже, разве ты не видишь?

— Нет, не вижу. Между прочим, ей, похоже, немного лучше.

— Ты сам в это не веришь, Дэн. В тебе говорит твой природный оптимизм.

— А, так ты против оптимизма?

— Да, когда он служит для того, чтобы отгородиться от фактов, которые реально существуют, но которые ты видеть не хочешь. Этого я в тебе терпеть не могу.

— Твоя беда в том, что ты всего хочешь прямо сейчас. Это было нужно тебе еще вчера. Ты меня удивляешь, Салли.

— Твой милый доктор Вандеруотер слишком спокойно относится к тому, что происходит с Тиной.

— Слишком спокойно? Ты что, судья? Какую медицинскую школу ты окончила?

— Не нужно сарказма, Дэн. — Она встала. — Послушай, я хочу вернуться к доктору Лайл. Я сейчас решила.

— Тогда ты сошла с ума. Чего мы с ней добились? Ничего. Меньше чем ничего.

— Мы не дали ей возможности.

— Послушай меня. Эта женщина может выдвинуть только сенсационное по своей ужасной нелепости предположение, основанное на зыбкой теории. Боже мой, мы же сто раз об этом говорили, меня уже тошнит! Не желаю больше об этом слышать!

— Ты что-то очень раскомандовался сегодня, тебе не кажется?

— Нет, я просто опираюсь на здравый смысл, и я — отец ребенка.

— А я — ее мать. Это ничего не значит?

— Да что ты говоришь? А я думал, что ее мать — миссис Монкс, которая живет через дорогу.

— Не передергивай. Неужели ты считаешь, что нашему ребенку не нужно помочь?

— Не считаю! — прорычал Дэн. — Меня совершенно не интересуют мои дети.

— Не издевайся надо мной, Дэн Грей. Я этого не потерплю. У меня столько же прав принимать решения, сколько и у тебя.

— По-моему, ты принимаешь множество решений. Я никогда тебя не останавливаю.

— Поэтому я хочу вернуть Тину к доктору Лайл или к кому-нибудь другому. Я хочу сменить врача, а ты пытаешься меня остановить. Так что не говори, что никогда не останавливаешь.

— Тогда это будет исключение.

— Кто говорит?

— Я.

— Черт бы тебя побрал! — воскликнула она вслед уходящему из комнаты Дэну.

Расстроенная и разгневанная, она не знала, что делать с самой собой. Может, пойти прогуляться, пока Тина не потребовала внимания, которое она не в состоянии ей сейчас уделить. Возможно, длительная прогулка, подъем в гору немного ослабят тревогу и злость. Она пошла наверх сменить обувь и причесаться. Нужно было уйти незаметно для Дэна.

Когда она уже взялась за ручку входной двери, он вышел в холл, на сей раз больше похожий на себя обычного.

— Сядь, — попросил он и, когда они вместе прошли в гостиную, продолжил: — Все не так. Мы оба встревожены и ни в чем не уверены, поэтому и срываемся друг на друга. Мы оба знаем, что это вполне нормально. К сожалению, люди именно так и поступают, когда сходят с ума от тревоги. Мне очень жаль, что так получилось. Прости меня, Салли.

Мгновенно смягчившись, она признала:

— Мне тоже жаль. В последнее время со мной не очень-то легко.

— Я тут вот о чем подумал. Сейчас сентябрь. Давай будем оба справедливыми и практичными. Давай дадим Вандеруотеру время до начала следующего года, а тогда, если мы не увидим никаких изменений к лучшему, обратимся к кому-нибудь другому. Или к доктору Лайл, если ты захочешь, или еще к кому-то. Ну, что скажешь?

— Это все хорошо, если Тина к нему вернется, — с сомнением проговорила Салли.

— Если откажется, тогда мы точно поймем, что он не тот человек. Может, даже с тобой, со мной и с няней она со временем выправится. Давай попробуем?

Все еще терзаемая сомнениями, она тем не менее согласилась. Предложение было достаточно разумным.

— Есть кое-что, отчего я так завелся. Нам с Йеном пришли по почте сообщения, и поэтому нам обоим пришлось ехать в контору в субботу.

— А я гадала, почему ты уехал сегодня утром? Что случилось?

— Это снова Аманда. Вот, я прочту: «Я уже слишком Долго ждала. В марте я сделала тебе предложение, но не получила от тебя никакого ответа, Дэн, кроме отказа, по сути окончательного, а от тебя, Йен, очередную просьбу потерпеть. Что ж, мне кажется, я была очень терпелива. От Клайва я вообще ничего не добилась, кроме того, что он не принимает ничью сторону, а это просто смешно. Я устала ждать ваших иностранных инвесторов, которые могут в конце концов и передумать. И даже если они не передумают, кто скажет, сколько мне еще придется ждать, пока вы уладите все свои внутренние разногласия? Нет, вы должны выкупить мою долю по рыночной стоимости — или я продам свои акции чужому человеку. Я говорила вам об этом, но вы мне не верили. Моя новая юридическая контора в Нью-Йорке советует мне…», и так далее и тому подобное, — закончил Дэн, вытирая вспотевший лоб. — Так что вот еще одна причина, по которой я был на взводе, Салли. Все обострилось, я волнуюсь, плохо соображаю.

— Значит, ты видел Йена. И что теперь?

— Встреча прошла ужасно, — мрачно сказал Дэн. — Мы с ним просто сцепились. На словах, разумеется, но это было ужасно. Ужасно! Он нападал на меня так, словно я его обкрадываю. Просто дело в том, что Йен не в силах отказаться от того предложения. Он так и говорит: «Они сделали предложение, от которого невозможно отказаться». А проще говоря, это алчность. Он никогда в жизни не жаловался на усталость. Всегда любил преодолевать трудности. Теперь же он приходит в уныние из-за забастовки в Южной Америке, которая задерживает доставку продукции, из-за некоторого спада в нашем шоколадном производстве, потому что на рынке появилась новая конкурирующая европейская марка и стоимость производства возросла, и так далее. Так что, если мы продадим лес, мы сможем избавиться и от бизнеса со всеми его головными болями… ну, ты понимаешь, — закончил Дэн.

— По-моему, он отвратителен! — воскликнула Салли, которую отчаяние мужа поразило в самое сердце. — Получить такое наследство и выбросить его, как какой-то мусор!

— Не говоря уже про обязательства перед рабочими и городом.

— Когда возвращается из Франции Оливер?

— Перед самым Рождеством. Друзья пригласили его погостить у них в Альпах. Но его присутствие ничего не изменило бы. Он не хочет участвовать в принятии решения.

В комнате воцарилась печальная тишина. Потом Дэн сказал:

— Съезжу-ка я в больницу, навещу Клайва. Завтра он возвращается домой, так что не вижу большого вреда в том, чтобы рассказать ему о нашей утренней стычке с Йеном, может, он выскажет какое-нибудь мнение. Ему, так или иначе, пора определиться.

Сидевший в постели Клайв был рад увидеть Дэна.

— Я думал, ты ходишь взад-вперед по коридору, готовясь к возвращению домой.

— Нет, я отдыхаю.

— Понятно. Тебе здорово досталось от пневмонии.

— Это точно. У тебя такого никогда не было?

— Пока нет.

— Ты доживешь до ста лет. Ты образец здоровья, как они это называют, Дэн.

И это было правдой. Светловолосый, розовощекий, высокий и мускулистый, Дэн являл собой образец мужчины, подумал Клайв. И однако же превосходство Дэна никогда не вызывало в нем протеста. В Дэне было столько благородства, что никому в голову не приходило питать к нему ничего, кроме добрых чувств. Но сейчас в глазах Дэна промелькнуло выражение, заставившее Клайва спросить:

— Что-то случилось?

— Нет. А что? Я просто приехал навестить тебя.

Клайв прищурился:

— Тебя что-то расстроило. У тебя это на лице написано.

— А ты проницательный, — улыбнулся Дэн. — Да, мы с Йеном разругались сегодня утром. Все те же дела, связанные с консорциумом и моей непростой сестрицей. Аманда прислала письмо. Или, вернее, следует сказать ультиматум. Я бы не приехал к тебе сегодня с этой проблемой, если бы не знал, что завтра ты выписываешься.

— Все нормально. Ты хочешь узнать мою позицию?

— Да, я сознаю, что это иностранное предложение может растаять, как утренний туман, но все равно мы должны знать позицию друг друга.

— Знаешь, я все просчитал, и с точки зрения инвестиций это имеет смысл.

— Люди в городе волнуются. Волнуются из-за раскола в семье Греев. Слух уже просочился.

— Знаю. Одна из здешних медсестер переживает из-за этого. Люди, кроме торговцев и поставщиков, не хотят никаких перемен, не хотят терять «Грейз фудс», говорит она.

— И что же тогда?

Клайв стал размышлять вслух:

— Для отца и Дэна природа — это все. Каждое дерево, каждое живое существо бесценны. Для меня это не так. Мне достаточно небольшой части, где могли бы разместиться мы с моей лошадью. Если я проголосую с Дэном против Йена и Аманды, семья и фирма расколются пополам. Двое на двое. Но если я проголосую с Йеном, это разобьет сердце отцу. Его сердце будет разбито в любом случае.

Дэн не смог удержаться:

— Не понимаю, что случилось с Йеном. Хотя я сказал Салли, что это сильное искушение — размер предложения, все равно это не укладывается у меня в голове.

— Власть и престиж. Грандиозный инновационный проект. О нем будут писать.

— Хотел бы я знать, почему твой отец держится в стороне. Потому что на самом деле ему все равно?

— Ему не все равно.

— Тогда почему он об этом не скажет? — Не знаю.

— Ты тоже держишься в стороне, Клайв, не желая прояснить свою позицию. Могу я узнать почему?

«Почему? Потому что я был лишним. Потому что легче было ни во что не ввязываться, блестяще выполнять свою работу… так мне говорили, да я и сам это знал… тихо жить с отцом, а они пусть делают с фирмой что пожелают. Мне было безразлично. Мне ничего не было нужно, лишь периодически новый костюм, книги, время от времени путешествие за границу. Теперь все по-другому. У меня есть Роксанна. Теперь я вовлечен. Теперь я скажу».

— Я выступлю на твоей стороне, Дэн. Проголосую с тобой. Мы будем бороться, если придется, а похоже, так оно и будет.

Дэн схватил его за руку.

— Господи, — засмеялся он, — клянусь Богом, мы поборемся! Я не могу тебе сказать, что это для меня значит.

— Я знаю, что это для тебя значит, — сказал ему Клайв.

— Надо встретиться с Йеном и обсудить следующий шаг.

— Ты уверен, что вы с Йеном сможете разговаривать?

— Мы не дети, и нам придется. Можем встретиться в твоем доме в любой день на этой неделе.

Клайв напрягся. Он еще ни с кем не разговаривал с тех пор, как час назад из его палаты вышли два врача.

— Не на этой неделе, Дэн, — ответил он, гадая, как прозвучат слова, которые он произнесет вслух. — Когда у тебя воспаление легких, то, естественно, тебе делают рентген. В правом легком нашли пятно, довольно большое. Поэтому у меня взяли биопсию. Это рак.

Рак. Вот оно что.

— Мой врач пригласил пульмонолога, они недавно были у меня. Придется удалять легкое.

В расширившихся глазах Дэна отразилась печаль. Было ясно, что он искренне сочувствует. Многие в подобных ситуациях просто изображают соответствующие эмоции. Просто изображают, подумал Клайв.

— Я сказал ему, что хочу знать правду. Если есть метастазы, я хочу это знать, и он дал мне слово.

— Не забегай вперед, — мягко проговорил Дэн и дотронулся до руки Клайва. — Гораздо чаще подобные вещи оборачиваются к лучшему, чем к худшему. Это подтверждено статистикой.

— Вечный оптимист Дэн, — улыбнулся Клайв.

— Нет, я реалист. Могу я что-нибудь для тебя сделать, что необходимо?

— Только одно. С минуты на минуту здесь будет Роксанна. Я хочу сказать ей сам, наедине. Бедная девочка…

— Я не пророню ни слова.

— Скажи, как моя Тина? Последние несколько недель я так скучаю по ней и по Розали.

— С ней все хорошо. Она много ездит на Розали.

— Прекрасно, но я знаю, что она будет счастлива снова проехаться со мной. Я люблю эту малышку. Как только я встану на ноги, она приедет ко мне в Ред-Хилл, дом уже готов. Как видишь, оптимизм заразителен, Дэн.

Глава 12

Сентябрь 1990 года

Клайв продолговатым белым свертком лежал на кровати, подсоединенный к аппаратуре с помощью разных трубок. К его руке тянулась трубочка капельницы. Из области ребер по трубочке побольше отходила желтоватая жидкость, слегка окрашенная кровью. Через трубку во рту Клайв был подсоединен к аппарату искусственного дыхания, который издавал мягкий ритмичный звук. Йен с жалостью смотрел на брата. Он как будто сделался меньше, усох, лицо землистого цвета. А чего ожидать от человека, которому только что удалили легкое? Бедняга. Он этого не заслужил.

Умоляющим взглядом Клайв указал на трубку во рту.

— Еще рано, мистер Грей, — мягко проговорила сестра. — Через двадцать четыре часа мы ее уберем, и вы сможете говорить все, что пожелаете.

Перепуганная Роксанна сидела у кровати. Йен не видел ее с того дня, как приезжал к ним и застал ее в гамаке, в шортах и майке. Сегодня она была истинной леди из пригорода, сдержанная и красивая в сером осеннем костюме, с шарфом кораллового цвета на плечах. Понимавший толк в женских нарядах, он сразу же отметил ее прекрасную темно-коричневую сумочку и туфли, простые золотые серьги и бледный лак ногтей. Вспомнив длинные темно-красные ногти, которые она старательно выставляла, кладя руку на скатерть, он внутренне улыбнулся. Он всегда знал, что она быстро все постигает, но это была прямо-таки космическая скорость.

— Бедный, — скорбно пробормотала она, — бедный мой. Ты потерял, наверное, фунтов десять. Но в понедельник тебя выпишут, и я тебя откормлю. Я варю прекрасный картофельный суп. Я принесу завтра, если тебе позволят его съесть.

— В понедельник? — резко переспросил Йен. — Кто сказал про понедельник?

— Врач, конечно, а что?

Он встал и пошел к двери.

— Мне нужно с ним поговорить. Пойду посмотрю, здесь ли он.

— Тебе нет нужды это делать. Я уже с ним поговорила, я жена Клайва.

— А я его брат, — по-прежнему резко сказал Йен.

— Я знаю, что вы уже говорили с миссис Грей… — произнести этот титул оказалось нелегко, — но она его жена всего три месяца, а я его брат всю жизнь.

Когда врач поднял брови, Йен понял, что говорит с излишней резкостью, что он унижает Роксанну. Но одна мысль о том, что она занимает место жены при мужчине по фамилии Грей, ранила его как ножом. Его чувство ответственности за брата, чувство кровных уз граничило с крайностью. Он смягчил тон:

— Вы удалили ему легкое, поэтому, естественно, мой вопрос о прогнозе на будущее.

Врач ответил четко:

— Пятно в легком мистера Грея оказалось карциномой, как вы знаете. Когда мы удалили легкое, мы удалили также и узелки в воротах легкого. Мы абсолютно уверены, что сделали все чисто, избавились в области легких от всего.

— Значит, все в порядке?

— Не совсем. Чтобы закрепить успех, ему нужно пройти курс химиотерапии. В течение двух или трех месяцев. И естественно, мы будем наблюдать его, проводить обследования, брать анализы. Если с течением времени мы ничего не выявим, то сможем поздравить себя с тем, что добились успеха.

— И это означает полное исцеление? Вы это хотите сказать?

— Мистер Грей, в человеческом теле всегда может остаться одна-единственная микроскопическая клетка, которую невозможно заметить. Но если после нескольких сложных анализов, которые существуют в настоящее время, мы ничего не найдем, то подтвердим положительный результат и возрадуемся.

— Прекрасно. Я хочу сообщить отцу что-нибудь обнадеживающее. Он сейчас отдыхает в Европе, а мой брат категорически запретил мне говорить ему что-либо, что может заставить его вернуться домой.

В палате медсестра обтирала лицо Клайва прохладной водой. Роксанна с Йеном наблюдали за ее действиями, чувствуя себя лишними.

— Мне кажется, — сказала сестра, — что он скоро заснет. Вам незачем здесь оставаться. С ним все будет в порядке.

— В таком случае я поеду, — сказал Йен. — Телефоны миссис Грей и мой у вас есть, если что — звоните.

— Ты не мог бы подвезти меня домой, Йен? — попросила Роксанна. — Я без машины. Да, дорогой, — объяснила она Клайву, вопросительно поднявшему брови, — обе наши машины вышли из строя. Твоя все еще в ремонте, а в моей сегодня утром сел аккумулятор. Приезда механика нужно было ждать полтора часа, а я хотела приехать сюда, поэтому вызвала такси. Так ты подвезешь меня, Йен?

— Разумеется, без проблем.

Как бы не так! Получасовая поездка, во время которой надо о чем-то с ней говорить. Ему сказать было нечего, он уже сказал все, что хотел.

Он с презрением смотрел и слушал, как она нежно прощается с мужем. Тихонько выйдя в коридор, Роксанна прошептала:

— Бедный Клайв. Он так ужасно выглядит.

— А чего ты ожидала от человека, который перенес такую операцию?

— У тебя нет сердца. Он выглядит ужасно, и я за него переживаю.

— У меня-то сердце есть, а вот ты разыграла прекрасную имитацию обеспокоенной жены.

— Послушай, если ты собираешься всю дорогу на меня кричать, я возьму такси, — сказала она, когда они уже вышли на улицу.

— Кто кричит? Я никогда не кричу.

— Ну, ругаешься. Я не собираюсь терпеть это от тебя.

— Тогда не терпи.

— Лучше уж я попрошу подбросить меня до дома кого-нибудь другого, — сказала она, кивнув головой в сторону открытого автомобиля, который проезжал мимо и в котором сидели два молодых человека, засвистевшие при виде Роксанны.

— Я бы ничуть не удивился. Давай садись в машину! — прорычал Йен.

Она села в автомобиль по всем правилам, как подобает истинной леди, но то, что у Хэппи или Салли выглядело естественно, у нее получилось скованно и заученно.

Они ехали в молчании. Роксанна внимательно смотрела по сторонам — на невыразительных женщин, которые выходили из дешевых магазинов в центре, прижимая к себе свои свертки, на потных мужчин, загружающих или разгружающих фургоны. Движение усилилось, когда по окончании длинного трудового дня рабочие потянулись по домам. Еще вчера она была частью этой тяжкой жизни.

Затем Роксанна вдруг проговорила:

— Нечего дуться.

— Я и не дуюсь. Я веду машину.

— Но ты не сказал ни слова.

— Как и ты. Ты выглядела очень мрачной.

— Я думала. Как странно сидеть здесь с тобой. И в то же время не странно.

— Давай не будем об этом, Роксанна.

— Ты прав. Не возражаешь на минутку остановиться у кафе? Я хочу купить себе сандвич на ужин.

— Не возражаю. Но это не похоже на ужин.

— У меня нет настроения готовить для себя. Слишком давит одиночество. А так я посижу перед телевизором, съем сандвич и лягу спать.

Он ничего не сказал.

— Обед еще ничего, но ужинать в одиночестве — в этом есть что-то подавляющее.

— Да, — согласился он.

Дело в том, что он тоже еще не думал об ужине. Хэппи на пару дней уехала в Род-Айленд повидать сестру и новорожденного племянника. Разумеется, она наготовила прорву еды, но перспектива заглядывать в холодильник, разогревать эти блюда, мыть за собой посуду его не вдохновляла.

Пока он об этом размышлял, на том самом перекрестке, рядом с которым располагался лучший в городе ресторан, зажегся красный свет. И внезапно Йен понял, что умирает с голоду, рот наполнился слюной.

— Я бы съел хороший бифштекс, — высказался он. — Может, зайдем? — И затем с опозданием заметил, что это то самое место, где они познакомились три года назад.

— Да, но…

— Что — но?

— Не надо бы, чтобы нас видели вместе.

— Это смешно. Заруби себе на носу, что я не испытываю к тебе никаких желаний, что нам абсолютно нечего скрывать… в смысле, то, что происходит теперь. Ничего не происходит, кроме того, что моя жена уехала, а твой муж, который и мой брат, лежит в больнице, а мы ужинаем, потому что я голоден. Полагаю, и ты тоже. Нет?

— Да, я проголодалась.

— Отлично. Давай поедим.

«Когда другие женщины, а не только мужчины, смотрят на какую-то женщину, это значит, что она сногсшибательна», — думал Йен, пока они шли к своему столику.

— Может, сначала подойдем к салат-бару? — спросил он.

— Нет, я закажу только горячее. Это… — Она мило пожала плечами. — Это слишком печально — стоять там. Знаешь, я ни разу больше не была здесь, поскольку сказала Клайву, что это место мне не нравится.

— Зачем ты мне это говоришь? Ты составила план, претворила его в жизнь, поэтому нечего предаваться сентиментальным воспоминаниям. Я не хочу это слушать, Роксанна. Я пришел сюда поесть.

— Ладно, ладно. Нечего так из-за этого расстраиваться.

— Я не расстраиваюсь. Давай сделаем заказ.

Еда была, как обычно, превосходна: бифштекс прожарен в самый раз, картофель — хрустящий, овощное рагу сочное, как настоящий рататуй, какой готовят во Франции. Изгнав из головы всякие мысли, Йен спокойно ел и пил вино, уставясь в пустоту поверх головы Роксанны.

— Мы не можем просто так сидеть и есть молча, — немного погодя сказала она.

— Почему нет?

— Потому что так мы похожи на супружескую пару, — попыталась пошутить она.

— Хорошо, — согласился он, — раз мы точно не супружеская пара, то и не хотим быть на нее похожими. Давай будем разговаривать.

— О чем мы поговорим?

— Мне все равно. О политике. О чем угодно. Что происходит в городе?

Она на мгновение задумалась, потом спросила:

— Что там такое насчет крупной сделки, связанной с лесом? Клайв сказал мне, что вы с Дэном из-за нее поссорились.

— Да, неловко получилось. Я не хочу на него злиться, а он, полагаю, — на меня. Хотя он все же глупо поступает, воротя нос от таких денег.

— Клайв не сказал, сколько это. Он мало что рассказывает мне о делах.

«Значит, он еще не совсем сошел с ума. Финансовое состояние «Грейз фудс» последнее, что нужно знать этой особе. На следующее утро об этом узнает весь город. С другой стороны, она слишком умна для этого. В любом случае чем меньше сказано, тем лучше».

— Ну, это большое предложение. Полагаю, Клайв выступит на моей стороне?

— Не знаю. Он не сказал. А что за человек эта Аманда?

— Я мог бы с ней поладить. Аманда — сука, но есть суки и суки. Разные типы.

— Не на меня ли ты намекаешь?

— Не надо сверкать глазами. Да, я имею в виду тебя, но ты не Аманда. Общее у вас только то, что вы обе хваткие. Умные и хваткие. Заботитесь о себе.

— Приходится, когда имеешь дело с мужчинами. Прости, мне надо в дамскую комнату.

Когда она отошла, к их столику подошел какой-то мужчина и прошептал:

— Эй, кто это с тобой? Что происходит?

Старый знакомый по теннисному клубу, он имел право на подобный вопрос, и Йен со смехом ответил:

— Ничего не происходит. Она моя невестка. Ты знаешь, что Клайв в больнице?

— Да, я уже послал ему карточку с пожеланием выздоровления. Как он?

— Спасибо, он поправится.

— Не понимаю… твоя невестка… Ты хочешь сказать, что она жена Клайва?

— Да, хочу сказать именно это.

— Вот это да! Не ожидал от Клайва. Я ничего такого в виду не имел, — мгновенно добавил он, увидев, как напрягся Йен.

Йен знал, что гнев отразился в его взгляде, но гнев не на этого грубого типа, а на всю ситуацию. Лучше побыстрее отсюда убраться, пока не последовали другие вопросы.

В машине они опять молчали, пока Роксанна не включила радио.

— Ты не против?

— Нет.

Передавали мелодии сороковых и пятидесятых годов. Роксанне нравилась эта музыка, которой хочется подпевать, а в стихах здесь встречаются слова «весна» и «лунный свет». Да, есть какая-то сладостность в этих старых песнях.

Ее волосы тоже пахли сладко. Запах был новый, он не помнил у нее таких духов.

— Ты знаешь, что Клайв купил мне щенка? — спросила Роксанна.

— Нет, откуда…

— Очаровательный такой мопс. Палевый, с черными щеками. Мопсы — любимые собаки английской королевской семьи. У них их много.

— Да что ты?

Она такая умная, такая проницательная, но иногда несет всякую чушь.

— Ну вот, мы приехали, — сказала она, когда шины зашуршали по гравию. — Не хочешь зайти на минутку, посмотреть на него? Он почти целый день сидел один, но я не могу ничего поделать из-за Клайва.

Запах ее духов кружил ему голову… Наступил уже настоящий вечер. Дни стали заметно короче. Осень всегда действовала на него угнетающе. Ему не хотелось возвращаться в пустой дом… Все это пронеслось у него в мозгу, пока Роксанна выбиралась из машины и теперь стояла у открытой дверцы.

— Зайдешь? — спросила она.

— Ладно. Заодно можешь показать дом. — Который очень хвалила Хэппи, но у него не поворачивался язык произнести ее имя в этом месте.

Внутреннее убранство дома поразило его не только богатством и вкусом, но и стилем: сам дом был в довоенном стиле, теперь так не строят. Во всем чувствовался вкус Клайва, может быть, чересчур исторический, но все равно очень хороший вкус.

Однако в кухне не было ничего исторического. Ее белый фарфор и сверкающая медь могли бы считаться произведениями искусства и были новее нового. Клайв не поскупился.

Круглый, толстый щенок, лежавший в своей корзинке, выбрался из нее и засеменил к Роксанне, приветственно повизгивая. Она подхватила его и прижала к щеке.

— Бедный Эйнджел! Его так зовут — Эйнджел. Это была моя идея, и, возможно, глупая, потому что так обычно называют девочек, а он, вне всяких сомнений, самый настоящий мальчик.

— Не волнуйся. Он назван как надо. Ангелы — мужского пола.

— Да? Клайв тоже мне сказал, но я не поверила. Он хочет есть. Смотри, сходил на бумагу. Быстро учится. Не хочешь бренди, Йен? В кабинете есть секретер с баром. Свет там горит.

Она говорила быстро, желая удержать его, не дать произнести: «Нет, я всего лишь на минутку». Но он и сам хотел выпить бренди, прежде чем отправиться домой. Если она надеется еще на что-то, то напрасно. Хотя вряд ли она захочет рисковать всеми своими приобретениями ради ночи секса.

В кабинете было тепло, как и полагается; цветные коврики, вощеный ситец и книги — все очень приятно сочетается. Держа бокал с бренди — тонкого французского хрусталя, между прочим, — он прошелся по комнате, осматривая ее. Из любопытства вытащил две или три книги Клайва — математика, физика, черные дыры, наносекунды — и аккуратно поставил их на место, в алфавитном порядке.

И тут он в первый раз подумал, что у Клайва никогда не было своего дома, и его сердце дрогнуло. «Клайв всю жизнь жил с отцом в «Боярышнике». Так получилось. Клайв никогда меня не любил, но кто виноват, что он таким уродился? А я? Я не слишком обращал на него внимание, если быть откровенным. Он не был для меня важен. От всего сердца надеюсь, что теперь жизнь у него наладится. Надеюсь, эта ослепительная женщина сделает все, как нужно. Надеюсь, он не настолько болен, как можно было судить по его сегодняшнему виду».

Он беспокойно продолжил обход кабинета, согревая в руках бокал с бренди, глянул на два хороших пейзажа и фотографию родителей, молодых и горделивых. На другом столе он заметил фотографию Клайва с маленькой дочкой Дэна, девочка сидела верхом на пони, подаренном Клайвом. Она уже красавица, думал он, и в этот момент пришла Роксанна.

Она переоделась в короткое свободное платье яблочно-зеленого цвета, оставшееся от лета. Подобранные до этого волосы распустила.

— Я пообещала Клайву приготовить картофельный суп. Думаю, он сможет съесть его завтра, когда у него изо рта вынут эту трубку. Я же не могла готовить в том костюме?

Ее груди при ходьбе слегка колыхались. Господи Боже, да под этим платьем на ней ничего нет. Он взял фотографию и сказал:

— Хороший снимок, Клайв с Тиной.

— Он без ума от этого ребенка.

— Красивая девочка. Она будет красивее своей матери, а это что-то да значит. Я всегда восхищался Салли, — сказал он, думая: «Пусть знает, что она не единственная женщина, на которую смотрят мужчины».

— Да, но с Тиной что-то не так.

— Не так? — переспросил он. — Она своенравная, немного избалованная, вот и все. Многие дети такие, и все обходится благополучно.

— Нет, дело не только в этом. У меня же в доме были дети, и я их чувствую. Я как-то приезжала к Салли, она пригласила меня посмотреть, что сделала дизайнер, которая отделывала этот дом, в их особняке, и девочка не разговаривала. Ни со мной, ни с Салли, ни с кем. Я пробыла там час, и она только сидела и без конца заводила эту чертову карусель.

Йену стало неприятно, что с кем-то из детей, носящих фамилию Грей, даже если он сам считал этого ребенка несносным, может быть что-то «не так». Хэппи упоминала насчет Тины, говорила о каких-то затруднениях с дочкой у Дэна и Салли. Она не знала, в чем именно дело, сказала только, что, вероятно, они «обратятся за помощью» — так говорят, когда вы дошли до ручки с неуправляемым ребенком. Похоже, она устроила настоящий концерт на вечере, который Хэппи устраивала в своем детском саду. Очень плохо. Красивая девочка — светлые глаза от Дэна и густые черные волосы от Салли.

— Я не психотерапевт, но… — начала Роксанна, но он оборвал ее:

— Вот именно. Так что давай не будем об этом.

— Знаешь, Клайв хочет ребенка. Девочку.

— И что же тебя останавливает? Кольцо на пальце у тебя есть. Ты прекрасно устроена.

Йен понимал, что грубит, но мысль об этих двоих в постели выводила его из себя.

— Не знаю. Видимо, мне следует родить. Придется. Только я хочу, чтобы это был твой ребенок. Наш. — И Роксанна подняла на него увлажнившиеся глаза.

Он поставил недопитый бокал.

— Я же тебе сказал…

— Да-да, прости. Но ты должен согласиться, что он был бы очень красивым. При нашей внешности у нас был бы красивый ребенок.

«Я всегда хотел ребенка, — думал Йен, — в особенности мальчика. Но мой ребенок должен быть ребенком Хэппи, а не Роксанны. Почему? Потому что в нем не должно быть ее коварства. Я бы не хотел, чтобы мой ребенок был коварным». И он вдруг понял, что Роксанна совсем ему не нравится.

— Прости, у нас обоих был длинный день. Я еду домой.

— Я думала, ты хочешь посмотреть дом. Идем наверх, я покажу. Это займет всего минуту.

Не очень охотно он последовал за ней, щенок ковылял за ними.

— Посмотри на его кроватку, — сказала Роксанна. — В ногах нашей кровати.

Низкая громадная кровать была застелена мягким желтым покрывалом, кровать собаки была отделана точно так же.

— Прелестно, правда? Я вычитала в журнале, что есть такая фирма, где тебе сделают кровать для собаки в стиле твоей кровати. Посмотри, у него даже есть подушка.

Но Йен смотрел не на собачью, а на другую, «брачную» постель. И вся та ярость, с которой он боролся с июня и которую почти победил, теперь стремительно возвращалась. Он чувствовал во рту ее привкус, болезненный и жгучий, как от перца.

— Идем, посмотри ванную комнату. Она больше той комнаты, в которой я жила дома. Здесь есть джакузи, и Клайв сделал окно в потолке. Что такое, тебе не нравится?

— Конечно, нравится. Разве здесь может что-то не нравиться?

— А теперь послушай вот это. Нет, иди сюда. Послушай. Даже в комнате для гостей. — Она нажала кнопку, и полилась музыка. — По всему дому, где пожелаешь, — объявила Роксанна, словно никто никогда ни о чем подобном не слыхивал.

Она-то как раз, может, и не слышала.

— Очень мило, — проговорил он.

— Клайв любит слушать музыку в постели. Это приятно, только нам нравится разная музыка. Ему нравится Мо… Моц?.. — Она неуверенно умолкла.

— Моцарт?

— Но ему нравится и моя любимая музыка. Иногда мы танцуем. Я его научила. Посмотри!

Роксанна прибавила громкости, так что коридор и все комнаты наполнились ритмичными раскатами рока. И, двигаясь в такт, она скользящим шагом прошлась по длинному коридору и вернулась к Йену, извиваясь, тряся грудями, размахивая короткой пышной юбкой, под которой у Роксанны действительно не было белья.

— Ну, что скажешь? — Глаза ее сверкали, и внезапно она прижалась к нему. — Один поцелуй. Я приказываю. Давай! Это ничего не будет тебе стоить.

В аромате ее духов смешались роза, хвоя, свежее сено, тепло фруктов, тепло женщины. Ее губы на вкус были сладкими, как малина. Йен попытался освободиться от ее крепкого объятия, но не смог, потому что она была сильной; а потом, хотя он явно был сильнее, он уже не хотел освобождаться. Даже под дулом револьвера он не смог бы прервать то, что началось. И, не отрывая своих губ от ее рта, он подхватил Роксанну на руки и отнес в комнату для гостей.

Единственной разумной мыслью, промелькнувшей в его голове, было: только не там, где она спит с мужем. Затем все мысли исчезли.

Когда он проснулся, на его часах была почти полночь. Роксанна смотрела на него, пока он спал. Приподнявшись на локте, Йен нахмурился:

— Разве я не говорил тебе, что люди не любят, когда за ними наблюдают за спящими?

— Как можно это не любить, если ты спишь и не знаешь, что происходит?

— А, опять ты говоришь глупости.

— Мужчины всегда считают женщин глупыми.

Он не мог не улыбнуться. Будь он проклят, если она не разговаривает, как Аманда Грей.

— Ты такой милый, когда улыбаешься, Йен.

И сразу же его улыбка померкла. Что он наделал! Какая грязь! За прошедшие годы он достаточно испытывал чувство вины, но теперь он совершил двойное преступление. Боже, если из-за сегодняшнего инцидента Роксанна что-то заберет себе в голову, он разрушит бедному Клайву жизнь. И точно так же разрушит остаток своей.

— Не надо такого несчастного вида, Йен, — сказала она, прочитав его мысли. — Мы ни у кого ничего не отбираем.

Он торопливо встал, чтобы одеться.

— В тот день, когда я сюда приезжал, ты сказала, что собираешься хранить верность Клайву и выполнить сделку, которую заключила сама с собой. Если ты этого не сделаешь, если ты посмеешь…

— Я собираюсь ее выполнить, Йен. Я привязалась к Клайву, он мне нравится, но это не имеет к нему никакого отношения. Он никогда об этом не узнает, — хладнокровно произнесла она, натягивая свое зеленое платье.

— Ты… ты — актриса!

— Перед этим я с тобой не актерствовала, — сказала она. — Все это было настоящим. — Она заглянула Йену в глаза. — И ты это знаешь.

Он почти бегом спустился по лестнице. Внизу Роксанна догнала его.

— Ты знаешь, что мы захотим повторить. Мы не можем друг без друга, Йен. Когда мы это сделаем?

— Пока твой муж в больнице.

— Он скоро оттуда выйдет, и что тогда?

— Ты знаешь ответ.

— Но мы никому не навредим, — взмолилась она.

— Ты забыла приготовить картофельный суп, — напомнил он, уже открывая дверь.

— О Господи!

Садясь в машину, Йен видел в освещенное кухонное окно, как Роксанна положила на стол кучку картошки и принялась ее чистить. Она плакала.

Глава 13

Декабрь 1990 года

Буря нарастала. Ветер уже достиг ураганной скорости. Или можно сказать, что пожар, начавшийся от маленькой искорки, оброненной в подлеске, вскоре с ревом будет бушевать в вершинах деревьев. А сейчас?

Он включил настольную лампу и в третий раз за утро принялся перечитывать заметку в газете.

«Сообщают, — здесь он презрительно фыркнул в адрес этих писак, — что двоюродные братья Йен и Дэниел Грей больше не разговаривают друг с другом, а общаются с помощью записок, передаваемых через секретарей».

Что ж, частично это правда. Взгляд его обратился к передовой статье:

«Ситуация осложнилась из-за предложенного группой европейских инвесторов проекта, связанного со строительством города в южной части лесного массива, который уже более века принадлежит семье Греев. Это усугубило и без того имеющиеся внутри семьи разногласия, связанные с конфликтом между сторонниками сохранения природы и сторонниками свободного предпринимательства. Но больше всего нас волнует в связи с этой ситуацией вопрос о выживании уважаемой фирмы, занимавшей главенствующее положение в нашей экономической и культурной жизни. Скифия, да и весь регион, фермеры, рабочие и их семьи не могут допустить, чтобы «Грейз фудс» уменьшилась или перестала существовать. Мы можем только молиться, чтобы восторжествовал холодный разум и мы избежали бы и того, и другого».

«Холодный разум, да что вы говорите! Сколько из вас, добропорядочных горожан, отвергнет предложение в двадцать восемь миллионов долларов, чтобы никогда больше не вставать по звонку и не идти на работу — никогда больше в своей жизни? А? От меня же вы почему-то ждете именно этого».

Дальше были помещены платные объявления, подписанные разными «озабоченными гражданами», которые учредили Комитет по спасению леса Греев. На следующей странице напечатали письма к редактору как от любителей природы, так и от сторонников свободного предпринимательства, большая часть их была исполнена негодования.

Отбросив газету, Йен взялся за стопку писем, чертыхаясь по мере ее прочтения. Снова пришло письмо от Аманды: ультиматум, срок которого истекает первого января, когда она сама приедет на восток. Было послание и от юристов из Нью-Йорка — лучшая фирма, пятьсот долларов за часовую консультацию. Аманда не шутит, раз идет на такие расходы. В висках у Йена застучало. Было и письмо от адвокатов консорциума с вложенной фотокопией сообщения из Швеции. Они тоже хотели немедленных действий. Однако при этом они предупреждали, что сделку нельзя считать делом решенным, поскольку нужно уладить еще множество разных вопросов. Последнее письмо было от юриста «Грейз фудс» — три страницы осторожного анализа.

Отшвырнув письма, Йен выскочил из кабинета, хлопнув дверью, и зашагал в конец коридора, где без стука ворвался к Дэну с криком:

— Ну? Ты уже прочел утреннюю почту?

— Полагаю, ты прочитал письмо Аманды.

— Да. И от ее юристов. Она нас погубит!

— Совсем не обязательно. Я не собираюсь сдаваться. Должен же быть выход.

Иногда Йена просто тошнило от спокойного, слепого, тупого оптимизма Дэна.

— Единственный выход — заключить сделку со шведами, как я уже сто раз тебе объяснял. С этой наличностью мы…

Дэн поднял руку.

— Прошу тебя. Не начинай сначала.

— Тогда какого черта ты меня не слушаешь? Это наш последний шанс. Они устали от наших отговорок. А ты сидишь здесь как недоумок! Я ничего не могу добиться от Клайва, не могу давить на него, даже поговорить не могу, потому что он слишком болен. Так что нас двое на двое, а это пат, и мы потеряем сделку, но все равно останемся с Амандой, с которой надо что-то решать. Мы обанкротимся. Ты знаешь это? «Грейз фудс» на грани банкротства!

— А мне казалось, что ты все равно хочешь избавиться от компании, — с горечью произнес Дэн. — Таким образом, ты сможешь вести свободную жизнь, пока еще достаточно молод, чтобы ею насладиться, как ты сказал.

— Нет. Я очень хочу получить компенсацию за свою долю и предоставить вести дела вам с Клайвом.

— Ты же знаешь, что мы с Клайвом не смогли бы управлять компанией, даже если бы он был здоров.

— Он возвращается в строй. Ему остался всего месяц химиотерапии. И я действительно считаю, что вы двое справитесь.

— Нет, мы не сможем. Ты только что сказал, что он слишком болен, чтобы даже поговорить с ним.

— Ты перестанешь цепляться? Хорошо, вы с Клайвом не сможете управлять компанией, дело закрыто. Ликвидация. Какая разница между этим результатом и крахом, к которому все равно ведет нас Аманда?

— Ликвидация, — повторил Дэн, встал из-за стола и подошел к окну.

Отсюда он видел новое конторское крыло здания, склады, железнодорожную ветку, груз помидоров, прибывший в фургоне с фермы, три грузовика, отъезжавшие с ящиками, которые разойдутся по всей стране, старика Феликса, пенсионера, который все равно болтается здесь, потому что «Грейз» — это дом. Панорама жизни.

Йен, даже не глядя, знал, что видит Дэн. И знал, о чем тот думает, потому что слишком часто слышал эти слова. «Все это перейдет в чужие руки. Или, что еще вернее, будет проглочено какой-нибудь мегакорпорацией, распродано по частям и перенесено в другие места».

Но двадцать восемь миллионов долларов!

— Давай хотя бы завершим наше дело достойно, Дэн, если уж приходится. Лучше так, чем позволить Аманде погубить компанию.

Йен услышал тяжкий вздох. Через минуту или две Дэн обернулся. Таким печальным Йен никогда его не видел, печальным и потрясенным.

— Хорошо, я сдаюсь. Поступай, как считаешь нужным.

Для первой недели декабря день стоял необыкновенно мягкий. На землю падали последние листья. Салли и Дэн медленно вели Клайва по паддоку школы верховой езды.

— Давай по субботам вывозить Клайва на природу, — предложил Дэн. — Он очень хочет навестить свою лошадь, а Роксанна, видимо, куда-то уехала.

Он ужасно выглядит, подумала Салли. И дело было не только в облысении — на голове у Клайва практически не осталось волос, — но в мертвенной бледности. Однако, по словам самого же Клайва, врачи говорили, что дела его обстоят хорошо. Он трижды в неделю ездил в больницу на процедуры, а остальное время проводил дома, отдыхая.

— Как ты? — спросил Дэн. — Не хочешь немного посидеть на скамейке?

— Наверное, надо. Я все еще слаб. У меня такое ощущение, что на лошади я сидел сто лет назад.

— Не успеешь оглянуться, как снова будешь в седле, — сказал Дэн.

— Да, я знаю.

Клайв не хотел, чтобы его жалели. Но все равно Салли жалела его. Когда люди храбрятся, сердце болит за них еще сильнее.

— Я думал, вы возьмете и Тину, — сказал он. — Я больше ее не вижу.

Они просили Тину поехать с ними, но она пребывала в очередном приступе молчания, и они не стали нажимать. «Господи Боже, сколько это еще продлится?» — ужаснулась про себя Салли, а вслух бодро солгала:

— Мы привезем ее в следующий раз. К ней приехала подружка, они весело играли, так что мы решили их не тревожить.

— Ну конечно, конечно, — согласился Клайв.

Какое-то время они посидели, наблюдая за лошадьми.

— На следующей неделе возвращается отец. Он звонит каждый день, спрашивает, как я себя чувствую.

— Ну и счета ему придут! — попытался пошутить Дэн.

— Несколько дней до Рождества он хочет пожить в Ред-Хилле, ты знал?

— Я слышал. Приятно будет сменить обстановку.

— Я рад. Так хочу попасть в свой новый коттедж. Жить с Роксанной мы будем в нем, а обедать — в Большом доме. Наше первое Рождество с Роксанной. — Он задумчиво продолжал: — Только мне хотелось бы выглядеть получше. Когда я прохожу мимо зеркала, мне просто нехорошо становится. Не то чтобы мне раньше было на что смотреть, но сейчас…

— Ты имеешь в виду свои волосы? — быстро перебила Салли. — Они очень скоро отрастут. Не переживай.

Клайв повернулся к ней.

— Ты очень добра ко мне, Салли. По-моему, я так и не поблагодарил тебя за то, как ты приняла Роксанну. Тебя и Хэппи. А вот Йена я не понимаю. Он приезжал в больницу, очень многое для меня сделал, но никогда не приезжает к нам, никогда не спрашивает меня о жене. Я знаю, он был шокирован нашим браком, как и все вы, но это же не причина вести себя подобным образом.

— Он очень расстроен, — сказал Дэн. — Не знаю, известно тебе это или нет.

— Известно. Я читал сегодняшнюю газету, — улыбнулся Клайв. — И о письмах знаю. Моя секретарша пыталась утаить от меня мои экземпляры, но я заставил ее прислать их.

— Мы не хотели тебя волновать, — объяснил Дэн.

— Ясно. — Клайв помолчал. — Я знаю, что могу откровенно говорить с вами двумя, поэтому скажу. Аманду я тоже не понимаю. Разумеется, я едва ее знаю, но их алчность — Аманды и Йена — выше моего разумения. У них и так много денег.

— Это выше и моего разумения, — сказал Дэн.

— Боюсь, Йена ничем не проймешь. Но может, отцу удастся убедить Аманду, когда она приедет.

— Может быть, — согласился Дэн.

«Он знает правду», — думала Салли. Ей было жаль мужа и жаль древний лес, на который она сейчас смотрела.

Дэн откашлялся и резко проговорил:

— Клайв, я принял решение. Я прекратил борьбу. Толпа шведов, Йен, Аманда… это проигранная битва при любом исходе. Выхода нет.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что разрешил Йену делать то, что он считает нужным. Я умываю руки. И освобождаю тебя от твоего обязательства. Давай выступим заодно с Йеном и посмотрим, что из этого выйдет.

— Дэн, ты не можешь так поступить!

— Сколько я могу биться головой о каменную стену? И не об одну, а о две стены…

— Я проголосую за «Грейз фудс». Я проголосую против консорциума. Это разобьет сердце отцу и тебе.

— Оливер не встанет ни на чью сторону.

— Только потому, что не хочет никого обидеть. Но я знаю, что у него на сердце. Знаю. — Клайв, не смиряясь, поднял голову. — Может, с виду и не скажешь, но я боец. — Затем он рассмеялся. — Забавно, Роксанна по какой-то причине тоже затрагивала этот вопрос в последнее время. Никогда не думал, что ей это интересно, но, вероятно, ей что-то рассказала Хэппи. Роксанна считает, что я должен проголосовать за консорциум.

«Странно, — подумала Салли. — Мы с Хэппи никогда не обсуждаем дела. Это неписаный уговор».

— Искушение деньгами, должно быть, — все еще посмеиваясь, сказал Клайв. — Двадцать восемь миллионов. Это грандиозная сумма по любым меркам, и, думаю, если у тебя никогда ничего не было… Как она любит вещи! Просто наслаждение смотреть, как она ведет дом, хлопочет, готовит. Она великолепная кулинарка, хранительница очага.

Салли обрадовалась, что разговор ушел от бизнеса. Он вгонит Дэна в гроб, это и безумная тревога за их ребенка.

— Она любит сидеть дома. Иногда, когда она исчезает на целый день, я очень по ней скучаю. В доме так тихо, пока она не возвращается.

Клайв казался невероятно счастливым с этим выражением покоя на лице. Салли никогда раньше не слышала, чтобы он так открыто говорил о себе. Это было совершенно на него не похоже. И добилась этого именно Роксанна.

— Знаете, — продолжал Клайв, — я никогда не сознавал, насколько прекрасна жизнь. Все это началось всего полгода назад. Вы представляете фейерверк в День независимости, когда расцветает все небо? Вот так расцвела и моя жизнь.

Непостижимо слышать столь поэтичные сравнения от этого человека. Вот уж действительно: чужая душа — потемки! И Салли со стыдом припомнила, какие недобрые чувства недавно она питала к Клайву Грею.

Он застенчиво проговорил:

— Я должен открыть вам один секрет. Роксанна беременна. Еще очень маленький срок, она не хочет пока об этом говорить, но мне нужно с кем-нибудь поделиться.

— Поздравляем! — воскликнул Дэн. — Это здорово. Просто здорово!

— Я в восторге! — поддержала Салли, гадая о том, что будет, если отец умрет, не дождавшись появления ребенка на свет. Хотя врачи и говорят, что этого не случится, выглядит Клайв ужасно.

— Надеюсь, он не будет похож на меня, — не шутя сказал Клайв.

— У тебя нормальная внешность. Не важно, на кого будет похож ребенок, лишь бы он был здоров, — заверила его Салли от всей своей измученной души.

Короткий зимний день подходил к концу. Пора было везти Клайва домой. Сидя в машине, они дождались, пока он медленно взберется в горку, к дому, и, повозившись с ключами, войдет в свой роскошный коттедж.

— Господи, Дэн, как это печально…

— Да. Но как же он изменился! Он был таким сухим и острым на язык, а теперь такой мягкий. Я его не узнаю. Это болезнь или женщина?

— Думаю, и то и другое.

На самом верхнем участке дороги, откуда сквозь голые стволы деревьев видны были огни города, Дэн сбавил скорость.

— Там внизу работал мой отец, — пробормотал он, — а до этого — его отец.

Салли молча коснулась его руки, поскольку понимала, что он уже оплакивает смерть «Грейз фудс».

— Через неделю я на пять дней улетаю в Шотландию, — сказал он. — Нужно посмотреть на новый продукт. Начинка для пирогов. Разумеется, я вернусь домой до Рождества.

— Значит, ты до конца не сдался?

— Мы еще не похоронены, хотя это случится уже совсем скоро, но до тех пор, пока мы на земле, я продолжу заниматься делами.

— Ты сохраняешь присутствие духа, Дэн Грей.

— Все решится к первому января.

Она могла бы напомнить ему о его обещании, что, если к этому времени состояние Тины не улучшится, они смогут предпринять новую отчаянную попытку. Она могла бы сказать ему, что только вчера утром Хэппи, случайно заехавшая к ним и заставшая Тину за пугающим бунтом против садика, мягко посоветовала обратиться к врачу.

— А вы вообще обращались к ней? — спросила Хэппи и, когда Салли сказала: «Пока нет», снова порекомендовала доктора Лайл. — Она великолепный специалист, — добавила Хэппи, но Салли ничего не ответила.

Она могла сказать ему все это, но промолчала. День умирал, становилось все холоднее. Год умирал. Пусть все будет тихо. После Нового года, как и предсказывает Дэн, все решится.

Глава 14

Декабрь 1990 года

Йен поднял грязные жалюзи и выглянул на стоянку. Ветер налетал такими сильными порывами, что слышно было, как подрагивает вывеска мотеля «Счастливые часы». Было только без четверти четыре, но день закончился, и мигающие рождественские гирлянды, украшающие заведение, уже зажглись.

Он ненавидел дневные свидания. Им не хватало радостного возбуждения вечера, которое могло преобразить даже такое убогое и гнетущее место, как это.

Роксанна, дрожа, сидела в постели.

— Черт, как в холодильнике. За твои деньги они могли хотя бы включить отопление.

Ее одежда, как обычно, лежала на стуле. Йен взял новое норковое манто Роксанны и посмотрел на этикетку модного нью-йоркского меховщика. Это манто было значительным шагом вперед по сравнению с тем, которое подарил ей он.

— Вот, накинь, — грубо сказал он. — Кстати, не ты ли мне говорила, что перестала ругаться через слово?

Она засмеялась:

— Я ругаюсь, только когда с тобой. С тобой я могу себе это позволить.

Он понимал, что от него ждут подтверждения этой близости в совершенно определенной манере. Но из-за мрачного настроения этого не сделал. Перед глазами у него стояла пелена, на плечи давил груз.

Подобно ограбленной королеве, Роксанна сидела в светлых мехах, на шее у нее мерцало золотое колье. После удовлетворения желания — и кстати, Йен, сгорал от него не меньше, чем она, — Роксанна была настроена на долгую, приятную беседу.

— Вставай, — приказал он. — Не знаю, как ты, но мне нужно вернуться домой к ужину. У нас гости.

— Я думала, что на этой неделе ты живешь у своего отца в Ред-Хилле. Мы переехали туда вчера вечером. Сегодня днем я поехала к дантисту, ха-ха.

— Мы приедем в Ред-Хилл сегодня вечером, после гостей.

Все это мероприятие было идеей Клайва, причем совершенно несвоевременной. Однако же бедняга ни о чем никогда не просил и не так уж о многом просил сейчас. Может, он думал, что это его последнее Рождество. И он представил Клайва сидящим с книгой перед камином.

— Это Рождество станет моим первым праздником в кругу вашего семейства, чего ты так боишься. Но не волнуйся, я буду идеальной, — заверила Роксанна, целуя кончики своих пальцев, как она часто делала.

Это тоже подействовало на Йена раздражающе.

— Шевелись давай! Мне еще нужно расплатиться по счету, а я не могу, пока ты в номере.

— Хорошо, хорошо. — Она зевнула, потянулась и обнаженная выскользнула из постели.

Пока она одевалась, Йен пристально следил за этим маленьким спектаклем, наблюдал за грациозными, как у стриптизерши, движениями.

— Еще ничего не заметно, — сказал он.

— Конечно, нет. Всего два месяца.

Три недели назад она сообщила ему, что беременна, и до сих пор он иногда думал, не приснилось ли это ему.

— Ты уверена, это не ошибка? Ради Бога, ты уверена? — спросил он.

— Я же сказала, что ходила к врачу. Ошибки нет.

— Я имею в виду, чей он, — сказал Йен, преодолевая свое отвращение к этим словам.

— И у тебя хватает смелости снова спрашивать меня об этом, Йен?

— Я имею право спросить. Мы были вместе всего три раза, один раз тогда в твоем доме и два раза здесь.

— Достаточно и одного, друг мой. И вообще, к чему весь этот допрос с пристрастием? Посмотри на моего мужа! Я не была с ним последние три месяца. Как я могла? Пошевели мозгами. Да, — сказала она, забирая волосы отделанной бархатом заколкой, — медовый месяц был коротким.

— Не надо, — сказал он. Это было отвратительно, и он уставился в окно на «БМВ» Роксанны. — А он хорошо с тобой обращается, а?

— На машину смотришь? Да, хорошо. Лучше, чем ты, когда у тебя была такая возможность.

— Не надо, — снова попросил он. И увидел Клайва, лежащего в больнице, подсоединенного ко всем этим трубкам, увидел Клайва, лежащего в гробу, и, развернувшись, крикнул: — Мне так стыдно, Роксанна!

Она красила губы и ответила, только когда закончила и аккуратно их промокнула:

— Поздновато об этом говорить, ты не находишь? Вот что я тебе скажу, Йен. Твоя беда в том, что у тебя слишком много совести. Если бы ты женился на мне, когда мог, сейчас бы мы не попали в такой переплет.

Его затопил страх. Йен чувствовал, как он ледяной водой растекается по его жилам.

— Он не… не будет сопоставлять сроки?

— Нет. Я каждый раз разыгрываю спектакль, когда ему становится получше, но у него едва получается. Он все это придумал. Ничего такого и не было. Но он знает недостаточно, чтобы это сознавать. В любом случае он последний, у кого появятся какие-то подозрения.

— У меня такое ощущение, будто я вывалялся в грязи, Роксанна.

— Мог бы сказать что-нибудь хорошее о ребенке, которого я тебе подарю. Ты, должно быть, хочешь ребенка. Все мужчины хотят.

— Об этом больше думают женщины. Разумеется, я надеюсь, что с ним все будет в порядке… и с тобой тоже.

— Я обратила внимание, что ты не предложил сделать аборт.

— Это не мне решать.

Но она не отставала:

— Ты мог бы выказать хоть немного радости насчет ребенка.

Дура! Как он может радоваться?

— Все дело в ситуации, Роксанна. Я ужасно, страшно беспокоюсь.

Они стояли друг против друга, готовые идти и в то же время медлившие. «Да, — думал он, — я хотел ребенка. Но не от нее. Какая ирония!» Если это будет даже самый красивый мальчик в мире, он будет принадлежать не ему, а Клайву. А если Клайв умрет, она через пару лет снова выйдет замуж. У овдовевшей красавицы миссис Грей отбоя не будет от претендентов. Мысли Йена неслись стремительно. Но предположим, что она не захочет вторично выходить замуж, а предпочтет остаться с ним. Он попадет в ловушку и будет привязан к Роксанне. Она будет держать его при себе до последнего дня жизни и даже после, если эта привязанность перейдет на Хэппи. При этой мысли он внутренне застонал.

— У тебя вид, как у покойника, — сказала она.

— Я себя сейчас таковым и чувствую. — Йен помолчал, думая об отце и о том, в какую ярость он впадет, узнав об их связи. — Если ты кому-нибудь проговоришься и Клайв узнает, это его убьет.

— Ты с ума сошел? По-твоему, я собираюсь поместить в газете объявление?

Взгляд ее был жестким. Она злилась на него, и он понимал почему. Беременная женщина хочет внимания и одобрения, признания со стороны отца грядущего чуда. И он вспомнил, как гордился своими детьми Дэн.

Поэтому очень мягко сказал:

— Не сердись на меня. Одна часть меня радуется ребенку, а другая часть — то, что ты видишь. Я имел в виду, не говори своей сестре. Не доверяй никому. Ты отдаешь себе отчет в том, что случится, если это выплывет наружу? Отец, Клайв и Хэппи…

Теперь перебила она:

— Ради нее — не говоря уж о Клайве, который небезразличен мне больше, чем ты можешь себе представить, — я буду осторожна. Я не такая дрянь, как ты, наверное, думаешь.

— Я не думаю, что ты дрянь, Роксанна! — возмутился он.

Конечно, она не была хорошей, как Хэппи или Салли, но и плохой тоже не была.

— Она была очень добра ко мне, давала рецепты и все такое, хотя могла бы и нос воротить. Тебе не о чем беспокоиться, Йен. — Она тряхнула головой. — Кроме того, если ты не веришь, какой хорошей я могу быть, то наверняка понимаешь — я знаю, с какой стороны намазан маслом мой хлеб.

Вот это было больше похоже на Роксанну, и он кивнул:

— О, я не сомневаюсь, что знаешь. Ничуть.

— Кстати, о хлебе, — нахмурилась она. — Как он будет намазан, если Клайв умрет?

— Прошу тебя, не хорони его раньше времени.

— Я ничего подобного не делаю. Но люди умирают. А он болен, и у меня будет ребенок, поэтому мне нужно знать.

— Ты спрашиваешь меня, что в его завещании? Так вот, я не знаю.

Она вдруг расплакалась.

— Йен! Мне страшно. Что будет со мной, если Клайв умрет? Я не хочу уезжать из этого дома, у меня все заберут, я все потеряю, как Золушка в полночь. — И, бросившись к Йену, она уткнулась ему в плечо. — Ты думаешь, что я — это всего лишь загребущие руки, но ты же знаешь, что это не так, что я хорошо к нему отношусь! Я не только беру, я даю. Я делаю его счастливым. Можешь спросить его, он скажет, как он счастлив.

«Он был бы не очень счастлив, если бы слышал сейчас твои слова».

Она все плакала, и он погладил ее по спине, успокаивая и бормоча:

— Не нужно и спрашивать. Он постоянно об этом говорит.

— Я только-только ко всему привыкла, и вдруг придется всего лишиться…

В душе Йена шевельнулась жалость: конечно, ее подняли из грязи и возвели на вершину горы. Неудивительно, что она боится падения. Поэтому он все гладил ее и приговаривал:

— Ты забегаешь вперед. Не нужно бояться.

Она подняла голову и, достав из кармана платок, вытерла, все еще всхлипывая, глаза.

— Я люблю тебя, Йен. И всегда буду любить.

Машинально поглаживая ее спину, Йен приводил в порядок свои мысли, даже не глядя на Роксанну.

Проблему надо решать логически, как в геометрии. Одно вытекает из этого, другое — из того, и так, пока не получишь ответ. Что ему нужно, так это деньги, достаточно денег, чтобы при любом раскладе Роксанна не поднимала шума. Что нужно, так это выкупить долю Аманды, потому что если этого не сделают они, результат очевиден. Таким образом, все снова возвращается к лесу. Теперь, когда — о чудо из чудес! — Дэн сдался, единственным препятствием остается Клайв, который убежден и, несомненно, прав, что продажа разобьет отцу сердце. Но Клайв не знает, что существует еще одно обстоятельство, которое может разбить сердце их отца наверняка… Этого надо избежать. И Роксанна единственная, кто может это сделать.

— Я так люблю тебя, Йен! Ты не знаешь, как сильно.

«Верно, — подумал он, — не знаю. Все так зыбко. Там, где замешаны деньги, кто может знать?»

— Я хочу с тобой поговорить, — сказал он. — Давай снимем пальто и сядем.

— Мне нужно домой. Он целый день сидит один, ждет меня, бедолага. Я теперь почти не оставляю его. Он нуждается во мне, и я чувствую себя виноватой. Он думает, что я поехала к дантисту, а потом поведу сестру обедать — она приехала из школы. Мне нужно спешить домой.

— Это не займет много времени, если ты сосредоточишься. Клайв, должно быть, говорил тебе кое-что про наш бизнес. Про людей, которые собираются построить жилье на территории части леса Греев.

— Ну да, ты мне говорил, я в газете читала. Клайв мало что рассказывал. Я знаю, что ты хочешь, чтобы он встал на твою сторону, вот и все.

— Правильно. Но я расскажу больше.

Когда он как можно проще изложил ей происходящие события, она воскликнула:

— Да кто такая эта Аманда, чтобы вы ее так боялись?

— Мы не боимся, мы просто не хотим застрять в судах на десять лет.

— Почему твой отец не может ее урезонить?

Очень хороший вопрос. То, что их отец, человек такого склада и влияния, не может совладать с несносной, странной молодой женщиной, было загадкой.

— У него слабое сердце, и самое страшное для него — это участие в ссоре, — последовал ответ Йена, и слова его были правдой. — Так что видишь, как важно, чтобы Клайв не тормозил сделку по лесу. Тогда у нас будут деньги, чтобы откупиться от Аманды, и… — Он серьезно и многозначительно посмотрел на Роксанну. — Будет много денег для тебя, умрет Клайв или останется жить. В любом случае — пусть он живет как можно дольше — мы учредим для тебя траст, и ты будешь обеспечена на всю жизнь.

Глаза ее расширились и засияли, а на губах помимо воли появилась улыбка.

— Но только, только, — резко напомнил он в третий или четвертый раз, — если ты сможешь склонить Клайва на нашу сторону. А теперь поезжай домой и сделай это. Я уверен, ты сможешь. Ты сама знаешь как.

— Не волнуйся. Он делает все, что я прошу, и это сделает тоже.

«Будем надеяться!» — сказал себе Йен. Иначе над его головой будут кружиться два стервятника — Аманда и Роксанна. Жадные до денег — вот их суть. Проклятие! Вот в чем корень зла. Он уже не хотел никаких денег для себя, только бы избавиться от этих женщин.

— А теперь поторопись, — напомнил он. — Уже поздно, а по радио передавали, что выпадет снег.

Она обняла его за шею, подняла лицо, чтобы он поцеловал ее.

— Роксанна, у нас нет времени, — напомнил он, едва коснувшись ее губ.

Она запротестовала, говоря, что это не настоящий поцелуй, но Йен уже открыл дверь.

— Мне даже начинает нравиться этот номер, — заметила Роксанна. — Когда мы встретимся снова?

— Давай не будет отвлекаться. Сначала дело. Мне нужно, чтобы ты вернулась домой и обработала Клайва.

На парковке они разошлись, и Йен умчался первым. Он поскорее хотел попасть домой, к Хэппи, такой умной, такой красивой и милой, к женщине, которая не станет ему докучать, будет довольна и занята делом и не будет хныкать или плакать, говоря о любви или требуя денег.

* * *

Большую часть дня Клайв лежал на диване, читал, дремал, снова читал, смотрел телевизор, смотрел на огонь в камине. Периодически он вставал, чтобы подбросить новое полено. Какое удовольствие наблюдать за вихрем искр, оранжевой вспышкой, которая затем сменяется спокойным, уютным потрескиванием. Один раз он сходил на кухню и заварил целый чайник травяного чаю, который отнес к камину вместе с лимонным печеньем, испеченным Роксанной.

Он любил этот коттедж по-другому, нежели роскошный дом в Скифии. Это был бревенчатый дом, самой простой конструкции, он сам его спроектировал. Вокруг стеной стоял лес, который шелестел даже в безветренные дни. Многие этого не знают. А его лошади — теперь их было две, одна из них для Роксанны — стояли в конюшне на взгорке за домом отца. Сколько источников радости!..

И ко всему прочему, ему становилось лучше. Он чувствовал это. К нему понемногу возвращались силы. Если повезет, он скоро сможет кататься верхом. А если повезет еще немного, то отрастут и волосы.

Морщинки тревоги прорезали лоб Клайва. Что на самом деле думает о нем Роксанна, эта восхитительная, ослепительная женщина? В глубине души он всегда волновался по этому поводу. Однако тревоги не дают ответов на вопросы. Лучше просто наслаждаться тем, что имеешь, не анализируя, что да как.

Она носит его ребенка. Несмотря на болезнь, которая набросилась на него, как дикий зверь, он сумел сотворить это чудо: ребенка, который принадлежит ему, ему и Роксанне.

Они несколько недель не занимались любовью. Или дольше? С этой операцией и лечением он совсем потерял счет времени. Должно быть, такой здоровой, молодой женщине трудно жить так долго без любви. Ничего, еще пара месяцев, и он будет как новенький.

— Как я счастлив, — проговорил он вслух, испугав мопса Эйнджела, который спал в своей умопомрачительной корзинке.

«Мой сын будет другим, — думал он, глядя на огонь, — не таким, как я. Надеюсь, он будет похож на Йена. Но и девочка тоже хорошо, маленькая девочка, как Тина, пухленькая и розовая. Я так давно ее не видел. Жаль, что она не приезжает».

Под навес, пристроенный к дому, въехала машина. Вернулась Роксанна. Он радостно встал, чтобы встретить ее.

— Где ты была так долго? — спросил он. — Я соскучился.

Теперь ей придется ответить на сотню скучных вопросов, дать сотню объяснений насчет школы, где училась сестра, и посоветоваться, не надо ли снова съездить к дантисту. Он всегда хочет знать все, изображает такой интерес к каждой мельчайшей подробности, имеющей к ней, Роксанне, отношение, словно хочет съесть ее живьем.

Настроение у нее было никудышное. Всю дорогу домой она заново переживала этот день. Совершенно очевидно — что-то изменилось. Йен отнюдь не пылал любовью. Хотел только быстрого секса, а ей этого недостаточно…

— Я же говорила тебе… — начала она, но, почувствовав раздражение в собственном голосе, повернулась к мужу и улыбнулась. В конце концов, Клайв действительно ей небезразличен, и она не должна срывать на нем свое плохое настроение. — Я поехала к дантисту, и он быстренько поставил мне пломбу. Потом я встретилась с сестрой, мы пообедали и проговорили до трех часов, и вот я здесь.

— Значит, ты хорошо провела день. Как Мишель?

— Прекрасно. У нее флоридский загар. — И, напомнив себе, что нельзя забывать о знаках внимания, она добавила: — Она шлет тебе привет. Не знает, как тебя и благодарить. Школа — просто чудо, оценки у нее неплохие, и ты увидишь хороший табель.

Клайв просиял.

— Прекрасно, — сказал он.

Было очевидно, что он действительно рад, и это удивило Роксанну: с чего ему так радоваться успехам девочки, которую он едва знал? Клайв был полон загадок.

— Домой ползла как черепаха. Пошел снег, и я нервничала на скользкой дороге.

— Ты шикарно оделась для визита к дантисту и обеда с сестрой.

— Я хотела, чтобы Мишель увидела манто, — объяснила Роксанна, смахивая оставшиеся снежинки и убирая одежду в гардероб.

— Ну и как, понравилось?

Вот пристал! Понятно, ему хочется поговорить, хочется удержать ее при себе, не хочется, чтобы она уходила. Но сегодня это особенно раздражало Роксанну. Как странно: по-настоящему привязан к человеку, благодарен ему, испытываешь самые теплые чувства — и в то же время иногда тебе нестерпимо само его присутствие.

— Она пришла в восторг. Да и почему нет? Это одно из самых красивых манто, какие я видела.

— Ты в нем как куколка. Как и во всем, что ни наденешь. Но лучше всего ты выглядишь без одежды.

И снова ей пришлось выдавить улыбку и игриво произнести:

— Правда?

— Конечно. Просто я давно уже тебя такой не видел, но ничего, я скоро вернусь к нормальной жизни и наверстаю упущенное, обещаю.

Роксанна содрогнулась. Он действительно верит, что она скучает по его объятиям. Но разве она хоть раз дала ему повод усомниться в истинности своего пылкого отклика на его страсть? Сегодня, после свидания с Йеном, она только подивилась, как могла изображать эту страсть так хорошо. Теперь физически Клайв стал ей противен. Она с трудом могла прикоснуться к бедняге.

— Ты, должно быть, проголодался, — сказала она. — Ужин будет готов через двадцать минут.

— Я думал, что на этой неделе мы будем ужинать у отца.

— С завтрашнего дня. Я подумала, что будет неплохо опробовать нашу кухню.

— Ты права, ты обо всем подумала.

Эйнджел подковылял к ногам Роксанны, она подняла его и поцеловала в макушку.

— Малыш тоже голодный, — сказала она.

— Поцелуй и меня, мне поцелуй нужнее, чем Эйнджелу.

Роксанна хотела поцеловать мужа тоже в макушку, но он подставил ей губы. Они оказались влажными, и Роксанна едва удержалась, чтобы не вытереть рот рукой.

— Позволь мне все же приготовить ужин, — весело проговорила она, поскольку Клайву было явно мало одного поцелуя.

Кухня, которая была рассчитана только на приготовление завтрака, сандвичей или чашки чая, была слишком мала, чтобы там мог посидеть и Клайв. Дома он приобрел привычку сидеть на кухне, пока Роксанна готовила. От такого постоянного наблюдения с ума можно было сойти. Вот будет счастье, когда он снова пойдет на работу!

Руки ее работали автоматически, смешивая салат, приправляя отбивную из тунца, нарезая хлеб, но в голове неотступно крутились мысли.

«О тебе хорошо позаботятся, — сказал Йен. — Но только если ты сможешь склонить его на нашу сторону». А противоположное? Если она потеряет все… Если Клайв умрет, она лишится всего. Эти люди знают, как вести дела через адвокатов и суд, сегодня днем ей это ясно дали понять. И сделал это Йен.

«Поезжай домой и приступай к делу. Уверен, ты сможешь». И он так резко говорил, был не похож на себя. Нечестно втравливать ее в их семейные битвы или в их бизнес, она ничего не знает ни о том, ни о другом. На самом деле он бы должен защищать ее, мать своего ребенка. И Роксанна приложила ладонь к животу, испытывая не нежность к тому, кто рос внутри, но злость к создавшейся ситуации, которая теперь предстала перед ней со всей ясностью. Она теряла Йена, его сильное тело, его могущество, его юмор, его красоту, его простую мужественность.

А ведь она так его любит! И тут же честно спросила себя: любила бы так же, если бы у него ничего не было? А он ее, если бы она была толстой, некрасивой женщиной?

Да, она теряет Йена, и она в отчаянии, но если она заставит Клайва сделать то, что хочет его брат, она его не потеряет.

Каким-то образом, но сделать это придется. Клайв всегда давал ей то, что она хотела. Проблема состояла в том, как завести разговор на эту тему, чтобы выглядеть естественной.

Вернувшись в комнату, она нашла мужа спящим. Роксанна коснулась его плеча и певучим голосом объявила, что ужин готов. Клайв тут же пробудился, а увидев красиво накрытый стол, горящие свечи, цветное блюдо с рыбой в окружении овощей, он, как обычно, воскликнул:

— Ты умеешь все на свете!

— Я стараюсь, — мило ответила она. — Хочу, чтобы ты был счастлив.

Он вздохнул от полноты души:

— Кто не был бы счастлив здесь с тобой?

Они уже переходили к десерту, а Роксанна еще не нашла способа затронуть интересующий ее вопрос. Затем от порыва ветра зазвенели стекла в окнах.

— По-моему, началась метель, — заметил Клайв. — В этом сезоне снег еще не шел по-настоящему. Ничто не сравнится с этим лесом наутро после метели, когда снег лежит гладким покрывалом, без единого следа.

Вот подходящий момент.

— Ты очень любишь этот лес, — сказала Роксанна. — Те люди, они этот участок хотят купить?

— Ни в коем случае. Они поглядывают на участок на той стороне реки, ниже Скифии.

— Ну, значит, не так уж это плохо.

— Не так плохо! Я считаю, что это ужасно в любом месте. Наш лес нужно сохранить целым.

— Очень многие так не думают. Они говорят, что эта компания создаст новые рабочие места и новые службы, которые станут обслуживать все новые дома.

— Да, но это будет лишь временным приобретением, а лес может стоять вечно, если его не трогать. Но как только его уничтожат, восстановить его будет невозможно.

Он говорил так уверенно, что в душе Роксанны зашевелился страх.

— Но он такой огромный, — сказала она. — Останется большой участок нетронутого леса, даже если вы продадите какой-то кусок. Так что выгода будет взаимной, разве нет?

— Нет, — ответил Клайв. — Как только начнешь продавать, создастся прецедент. И участок за участком лес исчезнет.

— Совсем не обязательно, — продолжала настаивать Роксанна, сама понимая, что ее слова звучат неубедительно.

— А что такое? — усмехнулся Клайв. — У тебя доля в строительном бизнесе?

— Нет, мне просто интересно. Тут замешаны такие деньги.

— Да, знаю. Для строителей.

— Для компании Греев, я имела в виду.

— С каких это пор тебя волнуют финансы Греев?

Его это явно удивило. Роксанна понимала, что раньше она никогда не говорила о деньгах и это не укладывалось в представление о ней Клайва.

— Ну, теперь, когда я стану матерью, мне интересно. Я не волнуюсь, мне просто интересно.

— Наш ребенок будет накормлен, одет, у него будет дом, он будет окружен любовью. Никаких проблем, — сказал он по-прежнему удивленно.

— Я подумала, что из-за сестры Дэна, которая создает столько трудностей, ты, наверное, не можешь быть таким уверенным.

Его удивление сменилось интересом:

— А что ты знаешь о сестре Дэна?

Роксанна пожала плечами:

— Немного. Только то, что она создает трудности.

— В каком смысле?

Она начала чувствовать себя неуютно, разволновалась, пытаясь припомнить, сколько можно сказать, чтобы не запутаться.

— Ну, она требует много денег, да? Свою долю акций фирмы. И если вы продадите участок леса, то сможете заплатить ей и избавиться от нее. Мне кажется, что вам так и следует поступить.

— Мы не продадим! — повысил голос Клайв. — Ни за что, если я смогу этому помешать. Я акционер. Я проголосую против. Придется. И мне наплевать. Отец этого не хочет, но я сделаю это не ради него. Это позор! Он не заслужил, чтобы с ним обращались подобным образом. Мне стыдно за них за всех — за брата, Дэна, Аманду. Стыдно! — Он почти задыхался, когда вдруг нахмурился. — А откуда ты все это знаешь? Я никогда тебе об этом не рассказывал.

Роксанна явственно ощутила биение своего сердца. Она зашла слишком далеко, сказала слишком много.

— Да это было в газетах. Я прочла в газете.

— Нет. О требованиях Аманды там не писали. В газетах даже ее имени не упоминалось.

— Может, я что-то напутала. Наверное, слышала в доме у Дэна.

— Дэн говорил о подобных вещах? Я поражен. Трепать языком не в его духе. Когда это было?

— Не так давно. Пару дней назад, пожалуй, когда я заезжала к Салли. — Она никогда не видела Клайва таким, никогда его взгляд не был столь пристальным. И чтобы заполнить возникшее молчание, отвлечь мужа, она затараторила: — Да-да, это было в среду, кажется.

— Ты уверена?

— Да, в среду. Почему ты на меня так смотришь?

— Очень странно, — медленно проговорил он, — потому что Дэн в понедельник улетел в Шотландию.

Теперь сердце билось просто оглушительно.

— Тогда это не могло быть в среду, — легко ответила она. — Я ничего не помню — что слышу, вижу или делаю. Предположим, я спрошу тебя или кого-то другого, что вы делали неделю назад, в пятницу. И вы не вспомните. Никто никогда не помнит. Да и вообще, какая разница?

— Только та, что ты мне лжешь, и мне интересно почему.

— Клайв Грей, я никогда тебе не лгала. Какое ужасное слово, и как гадко с твоей стороны меня в этом обвинять. Чего ты так разволновался по поводу того, что, когда и где было сказано? Глупость какая! Я иду за десертом, и давай не будем ссориться.

На кухне Роксанна положила тарелки в мойку, достала блюдо для торта, налила кофе. Ноги у нее были как ватные. Ты сможешь это сделать, заверил ее Йен, но она не смогла. И Йен разъярится. Клайв уже принял решение. И теперь тоже на нее рассержен. Нелепо, что гнев этого слабого человека, который явственно читался в его глазах, так напугал ее. Или, может, так и должно быть: в конце концов, она столько всего скрывает…

Тогда она решила улыбаться, чтобы прогнать страх. Станет шутить, чтобы и к Клайву вернулось хорошее расположение духа.

— А вот и я! — воскликнула она. — Мадам Роксанна из кондитерского дворца с ассорти из эклеров, слоек и… — Зазвонил телефон. — Сиди-сиди, дорогой. Сейчас я поставлю поднос и отвечу.

Но Клайв уже пересек комнату и взял трубку.

— Мишель! Как я рад тебя слышать. Роксанна рассказала мне, как хорошо идут твои дела. Она сказала, что у тебя флоридский загар. Будь осторожна с кожей…

Мишель. Скорее, скорее, пока она чего-нибудь не сказала. И Роксанна потянулась к трубке с восклицанием:

— Моя сестра! Дай мне с ней поговорить.

Клайв крепко держал трубку.

— Ты что? До сих пор ее не видела, поэтому откуда она знает? Подожди минутку, давай разберемся.

— Дай мне трубку, Клайв, — настаивала Роксанна, но он выставил локоть.

— Значит, сегодня вы с Роксанной не встречались? Понятно. Я просто не так понял. Да, конечно. Что ж, было приятно с тобой поговорить. Нет, она сейчас не может подойти к телефону. Она перезвонит тебе потом. Прекрасно. Береги себя, Мишель.

Очень медленно, очень осторожно он положил трубку и, не говоря ни слова, повернулся к Роксанне.

— Ну? Значит, ты никогда мне не лжешь?

Во рту у нее пересохло, к горлу подкатила тошнота, не хватало воздуха.

— У нас была назначена встреча, но мне пришлось отменить ее, потому что я слишком долго пробыла у дантиста. Я знаю, это звучит глупо, и я сожалею, но мне подумалось, что ты разочаруешься, если я ничего не расскажу тебе о Мишель, поэтому я придумала этот ленч. Ты был так добр к ней, так интересовался ее…

— Прошу, не оскорбляй мои умственные способности, Роксанна. — Клайв говорил очень спокойно. — Просто расскажи мне в нескольких простых, правдивых словах, где ты была весь день.

— Ходила по магазинам. После дантиста времени осталось мало, так что я пошла по магазинам.

— Я не верю тебе, Роксанна, — все так же спокойно проговорил он.

— Это правда. Что я могу сделать, если ты мне не веришь?

— Тут что-то кроется, — сказал он себе, — только я не знаю что.

Он сел за стол, положил подбородок на руки и нахмурился. Наблюдая за ним, Роксанна откусила от пирожного, но, будучи не в состоянии проглотить ни кусочка, оттолкнула тарелку.

— Тут что-то есть, — бормотал он себе под нос, — что-то не сходится… Столько информации, частной информации, и этот дневной поход по магазинам. В центре Скифии, в норковом манто… разодетая…

Он поднял глаза на ее золотое колье ручной работы — подарок от него на день рождения, розовое платье, купленное всего неделю назад и сегодня надетое в первый раз, — это он знал точно, так как все время наблюдал за женой…

— С кем ты сегодня встречалась, Роксанна?

— Бога ради, с дантистом.

— В таком виде.

— А ты хочешь, чтобы я поехала к нему в комбинезоне?

— Кто этот мужчина, Роксанна?

— Кто, дантист? Это была женщина, доктор Краус.

— Я не шучу, Роксанна. Кто он?

— Ты меня оскорбляешь. Ты не имеешь права меня оскорблять! Кто я такая, по-твоему?

— Я знаю, кто я. И мне интересно, кто ты. — Он потер лоб, словно больное место.

— Послушай, Клайв, — сказала она, — ты делаешь из мухи слона. Тебе просто станет плохо. Это того не стоит.

— Что того не стоит? Мое доверие к тебе? Я хочу доверять тебе. Для меня это стоит всего. — Он перегнулся через стол, насколько возможно приблизив к ней свое лицо. — Всего, ты понимаешь?

— Ты можешь мне доверять, Клайв, — мягко произнесла Роксанна.

— Нет. Не раньше, чем мы все проясним. Сегодня днем ты с кем-то встречалась. Ты приехала слишком поздно, чтобы в одиночку провести целый день в магазинах. В Скифии нет ни одного магазина, который удовлетворил бы твоим запросам теперь, когда ты привыкла к лучшим вещам.

— Не тычь мне моим прошлым.

— Не меняй тему. Я всего лишь хочу от тебя правды — где ты сегодня была? И еще я хочу знать, кто рассказал тебе про Аманду и акции компании?

Он дышал ей в лицо рыбой, и Роксанна встала из-за стола и отошла в сторону. Клайв подошел к ней и схватил за плечи, не больно, но крепко, и если бы она попыталась вырваться, платье порвалось бы.

— Правду! Правду, Роксанна! Я не хочу, чтобы у меня остались на твой счет сомнения. Рассей их. Не поступай так со мной. Мне это невыносимо!

Страстная мольба пугала ее. Глаза его горели каким-то ненормальным огнем. И она всхлипнула:

— Отпусти меня.

— Нет! — Пальцы его сжались крепче. — Ты не должна играть со мной в игры, не должна так со мной поступать. Я люблю тебя, Роксанна!

Ладони Клайва скользнули лаской по ее груди, губы прильнули к ее губам. Это было отвратительно, невыносимо, и Роксанна оттолкнула его, но он успел заметить гримасу на ее лице.

— Я отвратителен тебе, потому что ты думаешь о другом мужчине? Да, должно быть, дело в этом. Я знаю признаки. Ты нашла другого.

— Нет! Мне отвратительно твое поведение, твои подозрения.

— Тогда рассей их, рассей мои сомнения, — сказал Клайв, дыша ей в лицо. — Ну же, я жду!

Весь ее гнев, все страхи и горькие разочарования, соединившись, привели к взрыву:

— Я же сказала, где была сегодня днем! А что касается другого вопроса, то я не понимаю, что такого ужасного, если я немного узнаю о проблемах компании. Неужели ты думаешь… в смысле сколько он мне… — Она замолчала.

— Он? Кто? — Глаза Клайва чуть не вылезли из орбит, кровь отхлынула от лица, которое сделалось серым.

Ну вот, в запале она и проговорилась. Ее глупый язык подвел ее. Роксанна пребывала в таком шоке, что в течение нескольких секунд в голове у нее было пусто.

— Ты разговаривала с моим братом, — констатировал он.

Мозг снова ожил: лучше сказать полуправду, а потом связаться с Йеном, чтобы их слова сошлись.

— Ну да, да, я как-то случайно с ним встретилась, и мы разговорились о делах.

Клайв тяжело опустился на стул. В какое-то мгновение Роксанне показалось, что у него сейчас будет сердечный приступ и он умрет прямо на этом стуле. Клайв откинулся на спинку и закрыл глаза. Она ждала, не двигаясь с места.

— Он велел тебе склонить меня к продаже. Разумеется, — сказал он. — Как же я сразу не догадался? Так вот куда ты ездила сегодня такая нарядная! И сколько раз вы уже встречались, Роксанна? — Голос его звучал тускло.

— Единственный раз, — сказала она.

— И снова ложь!

— Я снова повторяю, Клайв, я тебе не лгу. Это недоразумение, вот и все. — Она говорила с усилием, еле слышно, и сама понимала, что ответ ее мало похож на правду.

Теперь его глаза словно пронзали ее насквозь, она не могла отвести взгляда и стояла, дрожа, как загипнотизированная.

— Я еще раз повторяю, Роксанна, не оскорбляй мои мыслительные способности. Ты случайно с ним встретилась, и вы разговорились, да? Случайно? Где? В его кабинете, у него дома? За кого ты меня принимаешь? Или, может, вы ехали рядом по шоссе? Ты, одетая, как для дневного чая в «Уолдорф-Астории», за исключением того, что здесь не «Уолдорф-Астория», а Скифия. Отвечай мне! Где?

Роксанна лихорадочно соображала. Она никогда не была заядлой лгуньей, поэтому оказалась совершенно не готова к этому страшному моменту.

— Неужели ты не понимаешь, что я знаю своего брата? Он никогда не мог пройти мимо красивой женщины. Так почему же он должен был пропустить тебя?

— Он… нет, ты ошибаешься… мы не… мы только…

— Ладно, хватит, Роксанна. Лучше скажи вот что — тебе было хорошо с ним? Да, я уверен, что хорошо. Гораздо лучше, чем со мной.

И внезапно гневный огонь, который едва не прожег ее тело, угас в его глазах; вместо него выступили злые слезы.

Он был уродлив и вызывал жалость. И Роксанна впервые познала откровение ужаса при виде несчастья другого человека. У нее на глазах погибал человек.

Она, захлебываясь, заговорила:

— Ты не должен так это воспринимать. Пожалуйста! Ничего не было, честно! Мы никогда ничего не делали…

Неожиданно он пришел в неистовство. Вскочил, потрясая кулаками.

— Ничего не делали! Ты… ты… ты лживая сучка! Как будто я не знаю, не вижу, что ты… ты знаешь, что я с тобой сделаю? Я собираюсь вышвырнуть тебя отсюда навсегда. Следовало бы выкинуть тебя на снег прямо сейчас. Как я не догадался! В тот день, когда я привез тебя в «Боярышник», как он себя вел… Я должен был что-то заподозрить. — Рукавом он смахнул со стола чашку, которая разлетелась вдребезги, оставив на полу коричневую лужицу. Клайв схватил вторую и нарочно швырнул ее на пол. — Какого черта! Да пусть хоть весь дом развалится! — крикнул он.

Роксанна испугалась — она была здесь с ним одна — и съежилась, когда Клайв встал перед ней.

— Я не собираюсь тебя бить. За кого ты меня принимаешь? Но я собираюсь вышвырнуть тебя из этого дома и из своей жизни. Если бы не снегопад, я бы сделал это сегодня. Тебя и ребенка, который вовсе не мой.

— Ты сошел с ума, — прошептала она.

— Тогда скажи, что он мой. Поклянись его жизнью.

Роксанна не могла выдавить ни слова. Она вдруг поняла, что уже ничего не поправишь, что все закончилось навсегда. Тогда она подумала, что пойдет к Йену. Он умный, у него много возможностей. Он придумает, как поправить дело. А если поправить нельзя, он придумает для нее что-нибудь другое.

— Ну, давай, клянись его жизнью!

Она никогда не обращала внимания на предрассудки, однако не смогла этого сделать.

— Нет, — ответила Роксанна.

— Ну разумеется, нет. Что ж, одно можно сказать с уверенностью: ребенок будет более красивым, чем тот, которого мог бы сделать тебе я.

Роксанне казалось, что от его голоса содрогаются стены.

— И не лги мне больше! Ты сука и делаешь из себя посмешище! Но из меня ты больше посмешище не устроишь. Убирайся с моих глаз! Не хочу находиться с тобой в одной комнате! Лучше бы тебе умереть. Или покончить с жизнью. Уходи отсюда, я не хочу дышать с тобой одним воздухом!

Она побежала в гостевую спальню. Если бы ей было куда уйти, она покинула бы дом немедленно, но снег валил, не переставая, стекло было почти полностью залеплено, ревел ветер. Она попала между двух огней.

Из общей комнаты донесся грохот бьющейся посуды. В приступе слепой ярости он, должно быть, наткнулся на стол, а может, намеренно крушит все вокруг. И вспомнив, что она не заперла дверь, Роксанна встала. В щелочку она увидела разрушения в комнате, а потом заметила, как Клайв выскочил в метель. Наружная дверь хлопнула с такой силой, что на этот раз стены действительно задрожали.

Роксанна вернулась к кровати и села на краешек, слишком оглушенная, чтобы думать о чем-либо другом, кроме как пережить эту ночь.

Глава 15

Декабрь 1990 года

Ранее, тем же вечером, когда первые робкие легкие снежинки только начали падать, Аманда Грей пила чай в гостиной Салли.

— Мне так жаль, что Дэна нет, — говорила она, пока Салли внимательно наблюдала за этой едва знакомой женщиной, которая возбуждала ее любопытство. Те же густые волосы и те же лучистые глаза, женская версия Дэна. Только манера держаться была напряженной, и слишком быстрая речь.

— Мой юрист и бухгалтер прилетят из Нью-Йорка в понедельник, — сказала она, — но мне пришла в голову мысль выехать первой и повидать брата и его семью.

Салли поджала губы. Слова «брат» и «семья» звучали в устах золовки как-то не к месту, учитывая, что эта женщина целый год нападала на них.

— Полагаю, я удивила вас, вот так свалившись на голову. Нужно было бы позвонить.

Салли действительно удивилась, но не собиралась вступать в какие бы то ни было споры, поэтому вежливо произнесла:

— Если бы вы позвонили, я бы не позволила вам поселиться в гостинице в Скифии. Вы бы остановились у нас. Дом достаточно большой.

— Да, я вижу. Очаровательный дом. Его цвета воскрешают лето в такую погоду.

— Это еще не погода, а так, несколько снежинок.

— Вы забываете, и я забыла, как давно отсюда уехала. — Несколько мгновений Аманда молчала. — Да, очень, очень давно. — Внезапно тон ее изменился, сделавшись оживленным: — Итак, на носу Рождество! Не время оглядываться назад. Я становлюсь сентиментальной, а мне не следует.

— Не вижу почему, если вы испытываете эти чувства.

На диване рядом с Амандой лежала груда коробок в блестящей бумаге.

— Естественно, вы подарки открывать не станете, — сказала она, — но я думаю, вам стоит знать, что там, чтобы можно было при необходимости поменять. Для Дэна — книги и коробка апельсиновых цукатов в шоколаде; это чистой воды сантименты, потому что я помню, как однажды, когда еще были живы родители, он стащил из буфета целую коробку и все съел. Надеюсь, он все еще их любит. Для Сюзанны тряпичная кукла с нарисованными глазами, никаких пуговиц, так что ничего проглотить она не сможет, и пупс с полным гардеробом для Тины. Насколько я помню, на самом деле маленькие девочки предпочитают кукол, которых можно купать и наряжать, а не роскошных красавиц, которых не дай Бог повредишь. А для вас, Салли, черно-белый свитер ручной вязки, потому что я помнила ваши угольно-черные волосы. Его связала одна из моих девочек. Я пристроила ее и двух других к магазину детской одежды. У нее настоящий талант, и я ожидаю для нее большого будущего.

— Вы слишком щедры. — Салли чувствовала себя смущенной, получая подарки от женщины, которая, по-видимому, полна решимости их погубить. И, желая быть абсолютно искренней, сказала: — Должна признаться, что я не понимаю. Мне казалось, что мы враги, что вы очень злы на Дэна. А теперь вы привозите подарки.

— В том, что касается бизнеса, — да, я зла. Даже больше — в ярости. Но это не имеет никакого отношения к Дэну, моему брату.

— Простите, но я все равно в растерянности. Вы разделяете Дэна на работе и Дэна дома. Однако это ошибка.

— Да, но это не остановит меня в защите моих прав.

— Никто их вас и не лишает, Аманда, — напряженно произнесла Салли.

— Тогда вы не знаете, что происходит. Эта канитель с зарубежной сделкой все тянется, и я вынуждена ждать. Я больше не верю ни одному их слову. Мой срок — первое января, до него осталось всего десять дней, так что…

— Я все это знаю, Аманда. Не стоит мне об этом рассказывать. Я не имею никакого отношения к «Грейз фудс».

Эта женщина просто комок нервов. Она постукивает по полу ногой и одновременно рукой — по подлокотнику дивана.

— Дэн будет дома завтра поздно вечером, — сказала Салли. — Возможно, — попыталась она успокоить гостью, — когда вы встретитесь лицом к лицу, вы помиритесь. По телефону это довольно трудно сделать.

Аманда молчала, и Салли продолжила:

— Мне хотелось бы, чтобы все вы пришли к согласию. Дэн очень переживает из-за этих ссор, а бедный Оливер, должно быть, в отчаянии, хотя и держит все в себе.

Аманда сидела, уставясь в пустоту, словно вообще не слышала обращенных к ней слов, потом, внезапно передернувшись, обхватила себя руками.

— Вам холодно? Сейчас я принесу вам шаль, — сказала Салли, вставая.

— Нет, это другой холод. Он внутри меня. Думаю, мне не следовало сюда возвращаться. После гибели родителей я ни минуты не была счастлива в Скифии.

«Обычно люди, приходя в дом, не выворачиваются наизнанку в первые полчаса», — подумала Салли. И сочувственно ответила:

— Неудивительно, что у вас нет счастливых воспоминаний. Вы были девочкой, только что потерявшей родителей! Для вас это, наверное, было тяжелее, чем для Дэна, он был маленьким. И оказаться единственной женщиной в мужском доме…

— Он не был мужским. Была жива моя тетя Люсиль. Вы что-нибудь о ней знаете?

— Видела только ее портрет в столовой в «Боярышнике».

— Она, между прочим, покончила с собой.

Салли просто открыла рот.

— Я никогда об этом не слышала!

— И не должны были. Предполагается, что туманным зимним вечером она по ошибке направила машину не на мост, а в реку. Или что у нее случился сердечный приступ. Выбирайте. Но я-то знаю правду.

— Вы хотите сказать, что вы единственная знаете правду?

— Ну, может, не единственная, хотя уверена, Дэн даже не подозревает, иначе он вам бы сказал.

Эта женщина, вероятно, больна. Самое умеренное определение, применимое к ней, — это «эксцентричная». Поскольку от нее ожидали реплики, Салли коротко заметила:

— Для всех вас это, видимо, было ужасно.

— Меня там не было. Это случилось на следующий день после того, как я уехала в пансион. Я хотела вернуться домой на похороны, потому что любила ее, но взрослые посчитали, что не стоит. В школе решили, что это слишком долгое путешествие, поскольку я только что прибыла, а мои родственники — у моей мамы была сестра в Калифорнии, двоюродная или троюродная, которая взялась меня опекать, — согласились. Тетя Люсиль была приятная, спокойная женщина, очень ласковая со мной, а особенно с Клайвом. Насколько я помню, он был неудачником, — задумчиво проговорила она. — Бедный Клайв.

Последнее замечание невольно обидело Салли, и она, хотя и сама примерно так же думала о Клайве, решительно встала на его защиту:

— Больше не бедный. Он счастливо женат, и у него все хорошо, даже несмотря на то что недавно он серьезно болел. Но он благополучно выздоравливает.

— Рада это слышать. Я так понимаю, что он не хочет продавать участок леса этой группе?

— Не знаю. — Салли знала, но ее раздражали попытки втянуть ее во все это. — Я же вам сказала, что не принимаю участия в делах «Грейз фудс». — И, решив сменить тему, уже более мягким тоном предложила: — Хотите посмотреть дом? Я проведу для вас экскурсию.

— И дом, и детей — обязательно.

Аманда восхищалась фотографиями Салли над столом Дэна в кабинете, когда туда, переваливаясь, вошла Сюзанна в розовом банном халатике.

Идущая за ней няня воскликнула:

— Вы не поверите, она стала слишком резвой для меня! Постойте, мисс, у вас все еще влажные волосы. Дайте мне их высушить. — Но Сюзанна смеялась и уворачивалась от няни и полотенца. — Вот так. Теперь можешь идти к маме.

Салли подхватила ее.

— Это Аманда. Помаши ей.

Маленькая пятерня растопырилась навстречу Аманде, та помахала в ответ.

— Можно ее подержать, или она испугается?

— Она пойдет к вам. Большинство детей в этом возрасте боятся чужих, но она почему-то редко пугается. Попробуйте.

Аманда протянула руки, и Сюзанна позволила произвести перемещение.

— Красавица! — воскликнула Аманда. — Вы только на нее посмотрите. Она обворожительна, Салли. Сколько ей?

— Год, — гордо сказала Салли, — и, похоже, она не ведает никаких страхов.

Аманда кивнула:

— Думаю, она легко пойдет по жизни. Посмотрите на ее улыбку. Ну а где Тина?

Ответила няня:

— Играет. Сегодня она немножко не в духе. — И, устремив тактичный взгляд в сторону Салли, добавила: — Я пытаюсь свести ее вниз поужинать.

— Может, тогда оставим ее в покое? — предложила Салли.

— Давайте сходим к ней, — сказала Аманда. — Ну и что, что она не в духе? У всех Такое бывает. У меня, например.

— Вообще-то она не просто не в духе, — вынуждена была объяснить Салли. — В последнее время у нас с Тиной некоторые проблемы. Ничего серьезного, — быстро поправилась она, — но периодически на нее что-то находит, и она отказывается говорить. Ничего серьезного, — повторила она, — просто раздражает.

— На меня это не подействует, — заверила Аманда.

Идя по коридору, они услышали звуки вальса «На прекрасном голубом Дунае».

Тина стояла рядом с каруселью. При виде матери и незнакомки она быстро выбежала из комнаты.

— Тина, вернись и поздоровайся, — позвала Салли, прекрасно зная, что на ее слова не обратят никакого внимания.

Карусель продолжала играть. Повернувшись к Аманде, чтобы извиниться за Тину, Салли увидела, что та стоит, закрыв лицо руками, и дрожит.

— Что такое? — воскликнула Салли.

— Эта мерзкая вещь… Эта мерзкая вещь была моей, ее мне подарили.

— Не понимаю.

Аманда смотрела на карусель, словно парализованная.

— Да что такое? — повторила Салли. — Что случилось?

— Ничего, ничего особенного, — покачала головой Аманда. — Простите… Я просто подумала… Простите.

— Да вы нездоровы! Наверное, это неспроста. Вы пугаете меня до смерти!

— Нет-нет, забудьте. Я не хочу явиться к вам в дом и причинить неприятности.

Какое странное поведение, подумала Салли, желая, чтобы рядом был Дэн, способный справиться со своей сестрой. Она взяла Аманду за руку и мягко сказала:

— Если я смогу вам помочь, это вовсе не будет неприятностью. Но если вы, напугав меня, оставите потом в неизвестности, это и будут неприятности. Умоляю, я должна знать.

Блестящие глаза, глаза Дэна остановились на Салли.

— Я никогда, никогда в своей жизни никому об этом не рассказывала. И сомневаюсь, стоит ли рассказывать вам…

— Как угодно. Но лучше сделать это, если есть возможность, пока это знание не разорвало вас изнутри.

— Вы очень добрая, Салли.

— Спасибо. Я стараюсь.

Две большие слезы покатились по щекам Аманды.

— Я много раз думала, что должна рассказать, но когда момент наступал, я не могла.

— А сейчас можете?

Разумеется, Салли было любопытно: любому на ее месте было бы любопытно. Однако, с другой стороны, она не хотела слушать дальше. Ее слишком одолевали собственные тревоги.

Аманда глубоко вздохнула:

— Да, могу. — И добавила с кривой усмешкой: — Вам лучше сесть поудобнее, потому что это долгая история… — Я увидела эту карусель, — начала она. — Ее подарили мне, когда мне было двенадцать лет, это была взятка, плата за молчание, хотя я в ней не нуждалась. Я бы все равно ничего не сказала. И действительно молчала до сих пор.

Во время похорон родителей многие подходили ко мне и говорили, желая утешить, что я попаду в самый лучший дом, о котором только может мечтать девочка, — в «Боярышник», в хорошую семью.

Никто не понимал, почему я столько плакала весь тот год, что жила там, почему была такой непослушной, полной злобы. Но я боялась, очень боялась. Я часто сидела одна в своей комнате, иногда под деревом с книгой, но читать не могла, потому что все слова сливались…

Слова Аманды тоже сливались сейчас в медленный, монотонный поток. Завороженная зрелищем чужой боли, Салли сидела, не сводя с нее глаз.

— Люди пытались найти разумное объяснение моему поведению: страшная смерть родителей, а мне всего лишь двенадцать лет, самое начало чувствительного подросткового возраста. Тетя Люсиль была со мной необыкновенно нежна. Каждый день она целыми часами развлекала меня прогулками, уроками, маленькими путешествиями, платьями и новыми книгами. Она не знала про вечера… про вечера, когда она играла внизу на пианино или уезжала в свой клуб на еженедельную встречу…

— Заканчивай, заканчивай, — чуть слышно проговорила Салли. — Ради Бога, говори побыстрее, что должна сказать.

Но голос Аманды звучал все так же заторможенно:

— Я лежала в кровати. В первый раз он пришел и просто посидел на краю кровати, поговорил со мной. Он взял меня за руку, и я была благодарна за тепло прикосновения. «Ты одинока, — сказал он. — Я приду еще». И он пришел снова. В следующий раз он зажал мне ладонью рот, чтобы я не закричала… В двенадцать лет девочка думает, что знает все про жизнь и секс, не так ли? Но она ничего не знает. И ничего не написано про то, что это такое, когда… когда это случается.

Я помню все до мельчайших подробностей, но в особенности как лежала в темноте и прислушивалась к шагам в коридоре, они приближались, потом ручка двери поворачивалась, замка не было.

Как-то вечером он принес мне серебряную карусель. Я восторгалась ею, играла с ней, поэтому он отдал ее мне. Да, это была взятка. Были и угрозы: «Если ты расскажешь, Аманда, тебе никто не поверит. А Бог все равно накажет тебя за то, что ты сделала». Вот как это было.

Горло Салли сдавило от невыносимого гнева. Если Клайв сделал это с Амандой, почему не мог сделать с Тиной?

— Клайв, — проговорила она, — Клайв!..

Аманда подняла голову.

— Что? Клайв? Ах, бедный Клайв! Конечно, нет. Ты разве не поняла, что я говорила про Оливера?

На мгновение в голове у Салли помутилось, и она непонимающим взглядом уставилась на Аманду.

— Он был прав, — с горечью сказала та. — Он сказал, что мне никто не поверит, и я вижу, что ты не веришь. Ты думаешь, что у меня бред или «возвращение воспоминаний», вызванное каким-нибудь некомпетентным или нечестным психоаналитиком. Но это не так. Я жила с этим всю свою жизнь и клянусь тебе, что это правда.

— Но Оливер… Оливер Грей?

— Да, это похоже на то, когда ребенку в первый раз говорят, что человек в костюме Санта-Клауса совсем не Санта-Клаус.

Аманда встала и беспокойно заходила по комнате, выглядывая в окно, прикасаясь к книгам, беря их, ставя на место. Потом сказала:

— Ты должна знать, как все закончилось. Тетя Люсиль застала его выходящим из моей комнаты. Думаю, она уже до этого за ним следила, потому что в тот вечер, когда он, уходя, открыл дверь, тетя стояла тут же, в коридоре, и ждала. Потом я слышала, как они страшно ссорились в своей комнате, она была рядом с моей. Я его ненавидела и надеялась, что тетя его убьет.

Утром она позвала меня к себе. Глаза у нее были красные, но она сказала, что это от аллергии. Она обняла меня и спросила, не хочу ли я поехать в пансион. Может, в Калифорнию? К родственникам моей матери?

Как видишь, никто из нас не смог заговорить об этом при свете дня. Ты не забывай, что это были шестидесятые годы. Тогда еще не признавали, что такое случается. Она обняла меня, но в глаза не смотрела и все говорила, как она любит меня и знает, что мне будет там хорошо, потому что школа маленькая и дружная. Мне даже разрешат взять мою собаку.

Вечером накануне отъезда я принесла все эти взятки — золотые часы, браслет, а главное, серебряную карусель — в его кабинет и свалила там на пол. С собой я взяла только своего пуделя Коко. Мне не хотелось оставлять Дэна, он был еще такой маленький, но думать я могла только о том, как уехать от Оливера Грея. Поэтому я уехала. Помню округлившиеся глаза Дэна: «Аманда, ты уезжаешь?» Не помню, что я ему ответила…

«И все же — Оливер Грей! И если это правда… если… тогда он сделал то же самое и с Тиной!» Понимая, что сейчас лишится чувств, Салли схватилась за подлокотники. Потом, собравшись, отмела эту мысль. Вся эта история нелепа.

— Я не очень беспокоилась, что оставляю Дэна, потому что он хорошо ладил с двумя другими мальчиками. И тетя Люсиль была там. — Аманда немного помолчала, словно подготавливаясь для дальнейшего повествования. — Но она недолго там оставалась. Я хочу, чтобы ты знала — она была крайне осторожным водителем. Я помню, как она сказала мне как-то, замедлив движение: «Это потенциальное место для ужасной аварии — резкий поворот, а за ним дренажная канава. Автомобиль может слететь прямо в реку. Возмутительно, что ее до сих пор не завалили». Да, я прекрасно это помню.

— Значит, ты действительно считаешь, что она намеренно лишила себя жизни?

— Или это, или она была в таком отчаянии, что не видела, куда едет. Но я предпочитаю думать, что она сделала это намеренно, что из-за него она утратила смысл жизни. Она не могла больше видеть своего мужа. Я уверена, что и я бы не смогла.

Салли открыла рот, но не смогла произнести ни звука.

— Вижу, что ты до сих пор не до конца мне веришь. Я не могу тебя винить. Оливер Грей — благотворитель… Странно, не так ли?

Салли наконец обрела способность говорить:

— Почему ты никогда никому об этом не рассказывала? Все эти годы рядом с тобой наверняка были люди, которым ты могла довериться. Теперь ты приезжаешь сюда и вдруг все рассказываешь мне.

— Я не собиралась ничего рассказывать, но меня поразил вид карусели. Я как сейчас вижу — блестящая небывалая игрушка стоит на столе в библиотеке, отражаясь в зеркале. Это было венецианское зеркало в изящной волнистой раме. Я отчетливо это вижу. У него изысканный вкус, у этого чудовища.

— И значит, если бы ты не увидела карусель, то так никому об этом и не рассказала бы?

— Скорее всего нет. Вначале, пока я была в школе, я сгорала от стыда. Никто не вытянул бы из меня эту историю. Потом я несколько раз хотела поговорить с профессионалами, но когда доходило до дела, не могла произнести ни слова. Потом я беспокоилась о Дэне и наших двоюродных братьях. Я не хотела, чтобы они пережили публичный позор. — Аманда улыбнулась. — А может, во мне есть частичка проклятой гордости Греев.

Внезапно комната показалась Салли слишком тесной: стены смыкались, воздух стал душным и полным угрозы. «Если все это правда, — подумала она, — тогда что еще правда? Что он сделал то же самое с Тиной… с моей девочкой?»

В тишине заговорила Аманда:

— Я не видела его с тех пор, как уехала. И не пошла на прием по случаю твоей свадьбы, потому что мне было невыносимо видеть его. Однако теперь я собираюсь его повидать. Я не могу добиться соблюдения своих прав от молодых людей, но от старого я этого добьюсь, обещаю.

Салли заставила себя вернуться к другим проблемам.

— Твои права? Ты имеешь в виду выкуп акций?

— Да, до последнего доллара и цента. Он заплатит.

— Он не имеет к этому никакого отношения. Он оставил все Йену, Клайву и Дэну. Он даже не выскажет своего мнения.

— Конечно, не выскажет. Он меня боится. Единственное, что дает мне некоторое удовлетворение, — мысль о том, что всю свою жизнь он прожил в страхе.

— Но ведь это шантаж.

— Можно и так назвать.

— А остальные члены семьи, молодые люди, как ты их называешь? Что, по-твоему, ты сделаешь с ними?

— Ничем не могу помочь.

«Значит, ты погубишь всех нас, чтобы отомстить ему», — подумала Салли. И подумала о трудах Дэна, его гордости и удовлетворении от управления крупной старой компанией.

И все же как винить ее… если это правда?

— Меня в дрожь бросает при мысли, что нужно снова войти в тот дом. В ту спальню. Столовую с портретом Люсиль. В большую кладовку с бельем, где я сидела, спрятавшись за висевшей на веревке скатертью. Я была так напугана, что сидела, не издавая ни звука.

В мозгу Салли мгновенно вспыхнула картина: прошлое лето, ребенок, спрятавшийся под роялем, за тяжелой оконной шторой…

— У меня никогда не было настоящих любовных отношений с мужчиной, даже с тем, которого я люблю. Меня до сих пор мучают ночные кошмары.

Ночные кошмары. Крик, несущийся по коридору: «Мама! Мама!»

Аманда снова подошла к окну, посмотрела на улицу.

— Снегопад не ослабевает. Мне лучше уже ехать в гостиницу.

— Думаю, да, — согласилась Салли, не делая попытки остановить ее.

— Я испортила вам день. Мне действительно очень жаль, Салли. Не очень-то приятная история.

— Да, неприятная.

Они еще стояли на верхней площадке лестницы, когда услышали музыку карусели. Должно быть, Тина вернулась к себе в комнату.

Аманда остановилась, вцепившись в перила.

— Возможно, мне не следует этого говорить… — начала она.

— Скажите! — резко выкрикнула Салли. — Скажите, что бы это ни было!

— Хорошо. Вы сказали, что эту вещь вам подарил Оливер?

Салли почувствовала, что сейчас упадет, и покрепче ухватилась за перила.

— Не помню, что я сказала. Это был подарок Тине из «Боярышника». Мы подумали, что от Клайва. Он обожает нашу дочь. Он подарил ей пони, — проговорила она непослушным языком.

— Серебряная карусель — музейный экспонат. Странный подарок для ребенка.

— Она… ей понравилась. Тина сказала, что хочет карусель.

Аманда пристально посмотрела на Салли.

— Советую вам проследить за этим, Салли. Да, проследите.

Не успела парадная дверь закрыться, как Салли ринулась наверх, но приказала себе не паниковать и, замедлив шаги, подошла к двери, из-за которой доносилось позвякивание карусели.

— Пора купаться. — Она сказала это бодро и легко. Все должно быть естественно, если ты хочешь узнать правду, нельзя ни давить, ни торопиться, ни пугать.

— Нет! — отрезала Тина. — Не хочу.

— Но на улице холодно, а в горячей ванне будет очень приятно.

— Нет, я сказала.

Противница подкупа, Салли все же проворковала:

— А в папином кабинете лежит новая коробка конфет, и ты можешь взять две штучки, если будешь вести себя хорошо и искупаешься.

Коробка была доставлена, Тина взяла свои две конфеты и позволила матери раздеть себя. Руки Салли тряслись, когда она снимала с девочки красивые розовые трусики, еще один подарок Хэппи, сажала Тину в ванну, поливала ее водой и терла мочалкой. Материнские глаза внимательно изучали тело ребенка, выискивая какие-нибудь знаки. Но можно многое сделать, не оставив следов…

Салли едва не задыхалась от гнева и отвращения. «Оливер Грей, если ты хоть что-то сделал с моим ребенком, клянусь, я тебя убью… Но это же абсурд! Аманда Грей, должно быть, ненормальная. А если нет?»

— Ты просила кого-нибудь подарить тебе карусель, Тина? — начала она.

— Я хотела ее. Ты хочешь ее у меня отобрать?

— Конечно, нет. Просто хотела узнать, кто мог сказать, что ты ее получишь.

— Оливер. Значит, он ее заберет? — со страхом спросила Тина.

— Зачем ему забирать карусель?

— Не знаю. Но он это сделает.

— Что сделает?

— Заберет ее, я сказала! — в нетерпении крикнула Тина.

Надо действовать постепенно, держаться очень спокойно. Вынув Тину из ванны, Салли завернула девочку в полотенце и села на табуретку, чтобы расчесать ей волосы.

— Знаешь, что я думаю про тебя? Думаю, у тебя есть секрет, — весело сказала она.

— Нет, нету. — В глазах Тины мелькнул страх, но она тут же опустила их.

— Знаешь, иногда я не понимаю твоих поступков. Например, помнишь, когда кто-то из детей случайно наступил тебе на руку в садике? Так ты ничего нам не рассказала, хотя на руке у тебя была большая ссадина.

Тина молчала. С ощущением, что погружается во все более глубокие воды, Салли осторожно продолжила:

— А потом в один прекрасный день появилась карусель. Ты расплакалась и не сказала мне почему. Непонятно, подумала я. Такой красивый подарок, а Тина плачет. Но может, на самом деле она тебе не понравилась? Может, есть какая-то причина?

— Она мне нравится, нравится! — закричала девочка. — Ты не заберешь ее. Он сказал, что ты заберешь, если…

— Он? Кто так сказал?

— Дядя Оливер. Он сказал, что ты ее заберешь, если я скажу.

— А что ты скажешь, Тина?

— Ты знаешь, что делает дядя Оливер?

Салли покачала головой:

— Нет. Расскажи мне.

— Снимает трусики и трогает меня. И если я расскажу, он скажет, что я плохая девочка, делаю плохие вещи, а ты меня накажешь.

«Держись, не показывай виду, что ее слова словно нож в сердце!»

— Это секрет, а теперь я тебе сказала!

Салли обняла дочь, шепча:

— Нет-нет, все в порядке. Ты ничего плохого не делаешь, Тина. Это он делает плохие вещи. — И несмотря на всю свою решимость сохранять выдержку, Салли расплакалась.

— Мама, почему ты плачешь?

— Потому что очень тебя люблю… Ты наша хорошая девочка. Ты самая лучшая девочка в мире.

«О, Аманда, прости, что сомневалась в твоих словах!»

— Ты больше не должна об этом думать, потому что больше никто не прикоснется к тебе подобным образом. Ты не должна позволять. Ты знаешь это? Ты же много раз слышала об этом от папы, няни и меня.

«Прекрати, — приказала она себе. — Ты слишком возбуждена. Скажи это спокойно, а потом постарайся навсегда стереть это из ее памяти… если сможешь. Если когда-нибудь сможешь».

— Ты никому не должна позволять снимать с себя одежду или трогать тебя, Тина. Ну а теперь идем ужинать.

Погода была отвратительная, снег продолжал валить, а ветер кружил его. До Ред-Хилла оставалось еще добрых тридцать пять миль — на север и вверх по узкой, извилистой дороге. На завтра обещали серьезную метель, но до завтра оставалось всего несколько часов.

Надо собраться с мыслями. Разум застилает одна кровавая пелена ярости. Она не представляет, что скажет, когда доберется до Ред-Хилла. Надо сосредоточиться, чтобы туда добраться.

Было едва только семь вечера, но машин на дороге было мало, люди спешили укрыться в своих домах. Медленно ползли минуты. Салли посмотрела на спидометр: тридцать пять, сорок пять, пятьдесят. Автомобиль опасно заскользил по дороге. Салли опомнилась и снизила скорость.

Домов по сторонам дороги становилось все меньше, расстояние между ними — все больше. Это был лес, здесь жили уже только те, кто предпочитал настоящее уединение и обитал в старых хибарах, или богатые горожане, чьи дома скрывались в конце подъездных дорожек за воротами, которые зимой всегда бывали закрыты, за исключением нескольких праздничных дней.

Высокие ворота Ред-Хилла между двух каменных столбов стояли сейчас открытыми. Салли свернула. Проезжая мимо нового коттеджа Клайва, она с сожалением подумала о своих подозрениях и черных мыслях в его адрес.

Густой слой снега засыпал ее куртку, пока она прошла небольшое расстояние от автомобиля к парадному входу. Звоня в дверь, она все еще не знала, что скажет.

К удивлению Салли, дверь открыл сам Оливер. Джентльмен в бархатной домашней куртке не открывает дверь лично! Брови Оливера удивленно поползли вверх.

— Салли! Ты приехала одна? Что такое? С Дэном все в порядке?

— Да, он вернется завтра.

— Ты меня напугала. Ты говорила, что приедешь с Дэном, поэтому я тебя не ожидал. И в такую погоду! Что ж, проходи к огню. Камин у меня разгорелся на славу. В самый раз для такого вечера.

Вслед за хозяином она прошла в большую центральную комнату, где были развешаны охотничьи трофеи, а над камином красовалось изображение этого самого дома, которое они подарили ему на прошлый день рождения. Диваны и кресла накрыты индейскими одеялами. На длинном столе лежат разные металлические предметы, статуэтки, старые пистолеты и латунные кубки — память о прошлых теннисных турнирах.

— Я все время чищу эти экспонаты, — объяснил он. — Мне нравится делать это самому. Прекрасное занятие для одинокого вечера, ты не находишь?

Она не отвечала, просто стояла и смотрела на него. Как будто не замечая этого, он продолжал чистить, полировать и говорить:

— В доме нет никого, кроме одного работника. Кухарка придет завтра утром со сладким. Она считает, что моя плита не подходит для выпечки кондитерских изделий. Не знаю почему, но, с другой стороны, я ничего не понимаю в работе кондитера. Садись же, — сказал он, поскольку Салли так и стояла — в куртке, шапке и перчатках. — Раздевайся и расскажи, что приключилось, если приключилось.

— Это не займет много времени, — сказала она.

Он положил ветошь.

— Что случилось, Салли? Что такое?

Она смотрела на него, на серебристые волосы, на красноватый загар, приобретенный на лыжном курорте под Шамони, на сверкающий белый воротничок на фоне черного бархата, слегка удивленный наклон благородной головы. Ум. Обаяние.

— Да что, в конце концов, случилось, Салли?

— Сегодня днем я виделась с Амандой. — Она не планировала начать с Аманды, она вообще ничего не планировала.

Его брови снова взлетели.

— С Амандой? Здесь, в городе?

— Она приехала к нам, хотела повидаться с Дэном. Ее юристы приедут сюда в понедельник.

— А, снова это дело. — Оливер покачал головой. — Как бы мне хотелось, чтобы вы, молодежь, уладили все разногласия. Все это тянется слишком долго. Но я не хочу вмешиваться, Салли. Ты знаешь. Это больше не моя компания…

— Мы уже слышали все это раньше, — перебила она.

Никто никогда не перебивал Оливера, не позволял себе говорить с ним грубо, и он изумился. Когда же Салли даже бровью не повела, он продолжил:

— А как Аманда?

— А что ты ожидаешь после того, что ты с ней сделал?

— Я сделал? Я тебя не понимаю.

— Ты меня понимаешь, Оливер. — Она вспотела, голова накалилась, и Салли сделала глубокий вдох. — Ты — исчадие ада, Оливер, дикарь, преступник. Ты — мразь!

Он спокойно спросил:

— Салли, ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

— Ты имеешь в виду, в своем ли я уме? Да, я в здравом уме, Оливер. А вот как я себя чувствую — это другой вопрос… после того, что ты сделал с Тиной. — Она заплакала и утерла толстой перчаткой слезы. — Я хочу, чтобы ты умер. Чтобы тебя похоронили и забыли.

— Так, Салли, это серьезное заявление. Что все это значит?

— Не надо играть со мной в игры! Ты развращал мою девочку! Снимал с нее одежду, дотрагивался до нее и бог знает что… твои грязные руки на ней! — Голос ее зазвучал пронзительно. — Не играй, Оливер! Врач нам сказала, что именно не так с Тиной, мы ей не поверили, но теперь, когда я услышала все это от моего ребенка… Боже мой!

Оливер кивнул, глаза его излучали терпимость, мудрость, сочувствие.

— Она слишком много смотрит телевизор, Салли. Дело в этом. Все эти отвратительные вещи оказывают на детский разум гораздо более сильное впечатление, чем мы думаем. Я удивлен, что вы разрешаете ей смотреть такие фильмы.

— Мы не разрешаем, и она не смотрит, ты слышишь меня? Она показала мне, что ты делал. В своей невинности, своем неведении — показала мне. Но она знала, что это было плохо. «Я плохая девочка», — говорила она, потому что так сказал ей ты, и… и ты подарил ей эту проклятую карусель, чтобы она молчала. «Это секрет» — вот ее слова. А если она проговорится, ты заберешь карусель. — Теперь голос Салли стал слабым от внезапно охватившего ее изнеможения. — Ублюдок! Мерзкий старик!

— Это самые неприятные слова, какие я слышал в своей жизни, а я слышал их немало.

Он с негодующим видом выпрямился, являя собой олицетворение значительности. Ощущение невозмутимого превосходства, исходившего от него, сводило Салли с ума.

— Ты услышишь гораздо больше, когда тобой займется Аманда. Ее ты тоже развращал. Она рассказала мне, что ты с ней проделывал.

— А, так тут еще и Аманда! Только вот, знаешь, она немного не в себе. Самую малость. Всегда была.

— Аманда в своем уме, хотя если бы она и сошла с ума, неудивительно. Но ты знаешь, что это неправда, и вот почему ты не имеешь своего мнения по этому делу. О, как благородно ты удалился от дел, чтобы «позволить молодежи взять на себя руководство компанией», — передразнила его Салли, — когда на самом деле ты не смеешь задеть Аманду, не смеешь даже приблизиться к ней. Все эти годы ты жил в постоянном страхе из-за нее.

Оливер стоял, улыбаясь и поигрывая в кармане ключами, и она поняла: он хочет показать, что его нисколько не тронули ее слова, что его это даже забавляет, показать слабость и бессилие Салли.

— Очень жаль, что ты не видишь, насколько ты смешна, — сказал он.

— Ты так думаешь? Ты узнаешь, насколько смешна Аманда. По ночам ты пробирался к ней в комнату… дарил ей подарки, подарил ту же карусель. Пока твоя жена не обнаружила и не отправила девочку в безопасное место. А потом покончила с собой. Люсиль покончила с собой, ведь так, Оливер?

Мышцы его лица напряглись, улыбка погасла.

— В тот день был густой туман, она ехала по дороге, по которой ездила всю жизнь, и свернула прямо в реку. Из-за тебя, Оливер.

Наступило страшное молчание. Когда Оливер заговорил, его поза изменилась. И Салли поняла, что ее последние слова поразили его в самое сердце.

— Не знаю, Салли, чего ты добиваешься своими жестокими обвинениями. Правда не знаю, — сказал он.

— Я хочу, чтобы весь мир узнал, что ты такое. Я хочу разоблачить великого филантропа, исследователя, джентльмена и показать, какой дрянью он на самом деле является!

— Ты же не думаешь, что кто-то поверит твоей лжи? — Тяжелым, пронизывающим взглядом он попытался заставить ее опустить глаза.

Сквозь пелену слез она посмотрела ему прямо в глаза. Он стоял среди своих драгоценных приобретений, которые все эти годы сохранялись им, его репутацией и хорошей работой, а внутри этого кокона совершались тем временем немыслимые преступления…

Она не узнала себя. Этот крик, эти слова принадлежали не ей.

— Ты увидишь! Вонь от тебя поднимется до небес.

— Очень сомневаюсь.

— Погоди, пока заговорит Аманда, а я…

— Сколько угодно. Думаешь, я тебя боюсь? Я буду все отрицать, и конец делу.

— Твой позор…

— …рикошетом ударит по твоей семье.

— Но только не теперь, когда я все расскажу врачу Тины.

— Чепуха! Все знают, что маленького ребенка можно научить говорить что угодно.

— Ну а у врача какой мотив? Она тебя в глаза не видела. Какой мне смысл? Мне никогда ничего не нужно было от тебя. Я думала… я восхищалась тобой, пока сегодня вечером Тина… — На мгновение комната качнулась перед глазами. — Моя девочка. Маленькая моя! — воскликнула она, закрывая лицо руками.

Внезапно Салли поняла, что дошла до предела — морального и физического. И, подняв глаза, спокойно посмотрела на Оливера.

— Гораздо более известные люди, чем ты, бывали разоблачены, Оливер. И у них хватало мужества признаться и раскаяться.

— Совершенно верно. В высшей степени достойное поведение, если есть в чем признаваться.

— Тебе станет легче, если ты это сделаешь. Ты облегчишь себе жизнь.

Он не ответил.

— Ты считаешь себя религиозным человеком?

— Да.

— Тогда позволь спросить тебя: ты поклянешься, что никогда не делал с моей Тиной такого, что не должен был делать?

— Мне нет нужды клясться. Моего слова почтенного гражданина будет достаточно.

— Почтенные граждане приносят клятву в суде.

Он не ответил. Она увидела, что кровь бросилась ему в лицо, и Салли поняла, что Оливер в ужасе. Лоб его покрылся испариной, колени подогнулись.

— Поклянись перед Богом, которому ты молишься каждый день. Ты никогда не пропускаешь воскресной службы. Поклянись, что ты ни разу не приставал к моему ребенку с сексуальными домогательствами. Я принесу из библиотеки Библию. Поклянись!

— Нет!

Он стоял, прислонившись к стене позади стола, распластав по ней ладони, словно поддерживая себя, их с Салли разделял заставленный дорогим антиквариатом стол.

— Ты отказываешься? — сказала она.

— Отказываюсь.

Он пытался взять себя в руки. Она видела, как этот процесс набирает силу в человеке, таком разумном, добродушном и правильном, с которого сорвали маску, обнажили его нутро. Постепенно он снова вернулся на привычную высоту и напал на Салли.

— Что еще ты хочешь, Салли? Я начинаю уставать от происходящего.

— Я сказала. Я хочу разоблачить твою сущность и сделаю это.

— Только попробуй! И ты пожалеешь.

— Не думаю, Оливер.

— Попробуй, и я обвиню Дэна в развратных действиях с собственной дочерью.

На мгновение Салли остолбенела. Безмерность этого немыслимого зла вела к безумию. И все равно она нашла в себе силы сдержаться и не вцепиться Оливеру в глотку. Вместо этого зашарила по столу, чтобы найти и разбить что-нибудь ценное для него. Она бы снесла его дом, если б смогла. Ее сила, как и у него, побежала по жилам, ища выхода. Еще до того как он успел подбежать к столу и помешать ей, Салли вырвала страницу из старинной, переплетенной в кожу книги, смахнула на пол серебряную статуэтку и серебряный кубок с выгравированным на нем его именем и схватила револьвер с отделанной серебром ручкой…

Он выстрелил. От грохота у нее чуть не лопнули барабанные перепонки. Она услышала вскрик Оливера, увидела, как он, шатаясь, попятился и съехал по стене на пол… Она выскочила из комнаты.

Первое, что осознала Салли, когда пришла в себя, была дорога. Каким-то образом она выбралась из дома, хотя не помнила как. Кажется, она слышала стук хлопнувшей за ней двери. Должно быть, она как-то включила мотор, потому что сейчас со всеми предосторожностями вела машину сквозь летящий снег. Она опомнилась уже после того, как миновала поворот, где дорога уходила на Ред-Хилл.

«Я убила человека! Совершила убийство! О Господи!»

Салли вспотела под дубленой курткой, ее трясло, но она понимала, что должна успокоиться, чтобы думать.

Ее мозг начал работать. Помещения прислуги располагаются в задней части дома, откуда подъездную аллею не видно. До сих пор навстречу ей проехали две или три машины, в темноте и при таком снеге никто просто не мог заметить номер ее машины. И вообще люди ездят не для того, чтобы разглядывать номера на машинах. Затем Салли вдруг сообразила, что так и не сняла перчаток, пока находилась в доме, и ее затопила волна облегчения.

Автомобиль занесло на опасной дороге. Недоставало только застрять здесь, как она тогда объяснит, что делает тут в такой час?

Вцепившись в руль, она молилась только об одном — благополучно добраться до дома.

Снежные хлопья плясали перед ветровым стеклом, видимость составляла всего несколько метров. За те немногие минуты, что она провела в этом проклятом доме, снегопад превратился в настоящую метель.

Что-то впилось ей в бедро, когда она села поудобнее. Оказывается, она выбежала из дома с револьвером в руках. И он был заряжен.

Снова ее охватила паника. Ей казалось, что на заднем сиденье кто-то притаился, она поминутно смотрела в зеркало заднего обзора. Затем крикнула себе:

— Ты ведешь машину! Ты едешь домой, дура, с заряженным револьвером в машине!

До реки оставалось совсем ничего, поэтому на ум пришел наиболее логический вывод — избавиться там от оружия. Тот самый крутой склон, по которому та несчастная женщина направила в воду свой автомобиль. В такую погоду невозможно будет съехать вниз, а потом опять выбраться на дорогу. Можно, конечно, открыть окно и выбросить револьвер. Но что, если она не докинет и он останется лежать на дороге или упадет в снег и будет найден, когда снег растает? Нет. Придется, даже с риском не завести мотор снова, остановиться, выйти и уже наверняка, с моста, выбросить эту штуку в реку. Опять же ее могут заметить из проезжающей машины и, разумеется, запомнят женщину, остановившуюся на мосту во время метели. Но придется попытаться.

Никто не проехал. «Пока все идет хорошо, — подумала она. — Тебе повезло. Повезло! Если ты считаешь, что до этого вечера у тебя были трудности, подумай еще раз».

Она соображала на удивление ясно. В подобных случаях полиция опрашивает всех — родственников, друзей и прислугу. «Тебя спросят, где ты была в тот вечер. Няня ответит: ты сказала, что поехала в кино. Значит, надо поехать в кино».

Но может, взять и поехать сначала в полицию и рассказать им про несчастный случай? В конце концов, она же Салли Грей, уважаемый человек, ее даже ни разу не штрафовали за превышение скорости. Они, конечно, поймут, что это был несчастный случай. Поймут ли?

Как жаль, что Дэна нет дома! Она не сможет одна пойти в полицию, лепетать что-то, глядя в их мрачные лица. Нет, это невозможно.

В маленьком развлекательном центре в пригороде еще ярко горели огни, а на парковке перед кинотеатром стояли машины. До сих пор работала аптека. Салли поставила автомобиль поближе к группе людей, которые должны были первыми выезжать со стоянки. Вышла и помедлила на дорожке с нарочито неуверенным видом.

— Салли Грей! Ты можешь себе представить, что случилось за прошедшие два с половиной часа? Мы бы ни за что не поехали в кино, если бы знали, что все так обернется.

Это были Эрик и Лорен Смиты, в растерянности смотревшие на снег.

— Я тут гадаю, доедем ли мы вообще до дома, — сказала Салли.

— Мы поедем прямо за тобой, — предложил Эрик, — и если ты застрянешь, мы тебя вытащим.

Салли засмеялась:

— А если застрянете вы, от меня, боюсь, проку будет мало. — Затем, думая о будущем, попросила их подождать пару минут — она зайдет в аптеку купить что-нибудь от простуды, потому что ее что-то познабливает.

Аптекарь станет еще одним свидетелем ее присутствия.

— Отличная картина, — заметил он, отсчитывая сдачу. — Я никогда не пропускаю фильмы с этой актрисой.

— Чудесная. Мне очень понравилось, — согласилась Салли и сделала мысленную пометку прочитать кинообозрение.

Автомобили потихоньку добрались до дома. Снегу навалило столько, что Салли пришлось брести от гаража до парадной двери чуть ли не по пояс в снегу. Она немного постояла, обозревая нетронутый снежный покров, а снег все продолжал идти. Нигде не останется никаких следов автомобиля, подумала она. И затем, заперев за собой дверь и чувствуя себя выжатой до капли, поднялась наверх и повалилась на кровать.

Несколько часов спустя она встала и пошла в детские комнаты. На глазах выступили слезы, когда она представила, что этот страшный человек делал с Тиной. Но перед перспективой того, что может теперь ожидать этих маленьких девочек и Дэна, померк даже этот кошмар. И Салли мысленно снова прошлась по событиям прошедшего вечера, анализируя все до мельчайших деталей: отпечатков нет, оружие на дне бурной реки, Смиты, аптекарь.

Она почувствовала себя уверенно. Однако никогда нельзя быть уверенным в чем-то до конца. Могло остаться что-то, какая-то крохотная улика, которая выдаст ее. О таких вещах постоянно пишут.

Возвращаясь к себе, Салли прошла мимо комнаты, где обычно играли дети. По необъяснимой причине она вошла туда и включила свет. На столе стояла карусель, сверкая в своей прекрасной, нелепой роскоши. И опять без всякой на то причины Салли дотронулась до нее, повернула рычажок, и механизм заиграл вальс «На прекрасном голубом Дунае». И тогда Салли в ужасе отпрянула, словно коснулась змеи, коснулась того зла, имя которому было Оливер Грей.

Он умер и заслужил эту смерть, хотя Салли и не хотела быть причиной его смерти, и вообще ничьей. Но так уж получилось.

Глава 16

Декабрь 1990 года

Она на два часа провалилась в глубокий сон измученного человека и, открыв глаза, выскочила из постели, как подброшенная пружиной. Подбежала к окну — снег прекратился. Ни следа, что здесь проезжала машина. Салли быстро приняла душ и оделась, уделив особое внимание тому, чтобы предстать перед няней в абсолютно нормальном виде, и стала ждать телефонного звонка, неустанно повторяя про себя: «Никому не доверяй!»

Телефон зазвонил в семь.

— Салли! — раздался возбужденный голос Хэппи. — Не знаю, как начать, но это ужасно, просто кошмар, в отца стреляли!

— Стреляли! Он серьезно ранен?

— Он мертв! Мы приехали вчера вечером и нашли его. — Она заплакала.

— Боже мой, — проговорила Салли. — Как это случилось? Кто-нибудь знает?

— Дай я сделаю глоток воды и сяду. Йен сейчас в доме с врачом, ждет, когда заберут тело. И полиция там, конечно. Мы не спали всю ночь… о, в это просто невозможно поверить!

— Боже мой, — повторила Салли. — В этом доме мало что можно взять, наверное, воры думали, что у него есть наличные деньги.

— Полиция не думает, что это грабители. Там было семьсот долларов наличными и часы на руке, и ничего не взяли.

— Тогда кто это мог быть? Не могу представить, чтобы у Оливера были враги.

— Одному Богу известно. Мы думаем, что это какой-то маньяк. Мы с Йеном были приглашены на ужин, но его отменили из-за погоды. Мы с трудом добрались до Ред-Хилла и вошли как раз в тот момент, когда работник укладывал отца на диван. Работник сказал, что прилег подремать после ужина, когда ему послышался выстрел, и хотя его жена отмахнулась, сказав, что, наверное, от холода затрещало дерево на улице, он все равно пошел. Потом мы вызвали полицию, которая добралась до нас только через два часа. Даже крыльцо было заметено. — Хэппи выдохлась.

Салли должна была что-то сказать, причем как можно меньше.

— Здесь тоже все занесено. Мне следует приехать туда к вам. Я приеду, как только расчистят дороги, обязательно!

— Нет, не надо. Тебе здесь делать нечего. Мы подождем, пока детективы закончат свою работу — они осматривают весь дом, — а потом поедем к себе. Это какой-то кошмар! А мы планировали несколько приятных дней, особенно ради Клайва.

— Как он это воспринял? Из всех нас он был наиболее близок с отцом.

— Плохо. Роксанна говорит, на глазах превратился в развалину. Но она хорошо за ним ухаживает. Она ангел, просто ангел. Они придут, как только для них расчистят дорожку. Клайв настаивает.

— Как жаль, что нет Дэна, — сказала Салли.

— Он ведь сегодня должен прилететь?

— Вечером. Но я даже не представляю как. Вряд ли аэропорт так быстро расчистят.

— Вот уж будет для него возвращение! О, меня зовет Йен. Мы поговорим попозже. Подожди, я забыла сказать, что, по словам Йена, детективы захотят со всеми нами побеседовать. Это просто смешно — допрашивать нас, но, видимо, они должны это сделать. Так что будь к этому готова.

— Постараюсь, но у меня просто нет слов.

«Да уж, надо постараться выглядеть расстроенной, «естественно» расстроенной. Так, что в такой ситуации было бы естественным? Позвонить Аманде». И поэтому Салли позвонила в гостиницу.

Аманда уже слышала эту новость по местному радио.

— Что ж, — сказала она, — какая своевременная смерть! Или мне следует сказать «убийство»? И это когда я приехала специально для того, чтобы на него посмотреть! Кто это сделал?

— Никто не знает.

— Это взлом? Ограбление?

— Не думаю. Ничего не взяли.

— Полагаю, врагов у него не было. Если только ты не вспомнишь о каком-нибудь.

— Нет, не припоминаю, — коротко ответила Салли.

Если Аманда намерена спровоцировать ее, она совершает ошибку. «Никому не доверяй!» Аманда является единственным человеком, у которого после вчерашних откровений может возникнуть мысль, способная связать ее имя со смертью Оливера.

— Вчера я была настолько выбита из колеи твоим рассказом, что должна была куда-то поехать. И отправилась в кино, представь, в такую-то погоду…

— Похороны, видимо, превратятся в большое событие.

— Видимо, да.

— Мне кажется, что ты не очень-то его любила.

— Почему ты так говоришь? Между прочим, до вчерашнего вечера я испытывала к нему огромное уважение. Даже обожала его.

— Что ж, век живи — век учись, не так ли? Я бы хотела знать, когда будут похороны, чтобы послать венок.

— Значит, ты на них не пойдешь?

— Нет, я улетаю отсюда первым же самолетом, как только они начнут летать.

— А как же дело, из-за которого ты приехала?

— Сейчас вряд ли будет уместно говорить о деньгах. Я вернусь через пару недель, когда уляжется пыль. Во всяком случае, я люблю летать.

Аманда говорила как-то раздраженно. Хотя можно понять: обидно, когда кто-то в последний момент лишил тебя возможности отомстить.

— Ты можешь спокойно направить венок в церковь Оливера, — сказала Салли. — Но я не понимаю, зачем тебе вообще нужно это делать.

Аманда засмеялась:

— Я — член семьи Греев, а мы воспитывались по всем правилам этикета. Кстати, ты знаешь, что к тебе придут детективы? Пусть это тебя не беспокоит.

— Мне не о чем беспокоиться, — сказала Салли.

И в самом деле, два детектива уже сидели на кухне с няней. По-видимому, они приехали, пока Салли разговаривала по телефону с Клайвом, который слег от сильного потрясения. Салли услышала их голоса с верхней площадки и, учитывая ситуацию, без зазрения совести стала подслушивать.

— Гостья приехала из Калифорнии, вы сказали?

— Я сказала, что думаю так. Я не обратила внимания. Меня это не касается, — возмущенно отвечала няня. — Если вы хотите узнать о семейных делах, вам следует самим спросить хозяев.

Значит, они действительно прочесывают все частым гребнем. Ну что ж, она готова. И Салли спустилась вниз, чтобы встретиться с мужчинами в гостиной.

— Детектив Мюррей, — представился один, аккуратный, лысеющий мужчина, напомнивший Салли ее дантиста.

— Детектив Хьюбер, — сказал второй, который был моложе и походил на ее парикмахера.

Она ожидала, что они будут другими… может, более внушительными или более суровыми. Глупости какие лезут в голову…

— Прошу вас, садитесь, — любезно предложила она.

Начал молодой:

— Нам неприятно вторгаться к вам в такой день, миссис Грей. Вы член семьи, но… вы понимаете, обычные формальности.

— Я понимаю.

— Ваш муж — племянник погибшего?

Она кивнула.

— Мне сказали, что его в городе нет.

— Он прилетает сегодня.

— Когда у вас в последний раз были от него известия?

— Вчера. Вчера утром он звонил из Шотландии.

— На этот телефон?

— Да. А что?

Лысеющий полицейский сделал пометку в блокноте. Они проверят в телефонной компании, действительно ли он звонил из Шотландии.

— Вы уверены, что он не прилетел более ранним самолетом, что, может быть, из-за предупреждения о метели он решил вернуться домой на день раньше?

— Я совершенно уверена.

— Вы не могли бы сообщить мне название авиакомпании и номер рейса?

— Конечно. Они у меня здесь, в столе.

— Ваш муж и Оливер Грей были близки, вы могли бы сказать, что у них были дружеские отношения?

— Они были как отец и сын. Хороший отец и сын.

— Узнав новость, он будет потрясен.

— Мы все потрясены. Это ужасно!

— У вашего мужа есть в Калифорнии сестра, насколько я понял. Ваша служанка только что о ней упомянула. Больше никто из членов семьи о ней не сказал.

— Они не знают, что она здесь. Она прилетела неожиданно.

— О, вы тоже ее не ожидали?

Пробует. Копает. Ей не следовало употреблять слово «неожиданно».

— Значит, это был сюрприз?

— Да. Сюрприз.

— У нее такая привычка — неожиданно прилетать из Калифорнии?

— Привычка? Нет.

«Чем меньше сказано, тем лучше».

Мюррей поднял голову от записей.

— Ну а как часто это случается? Когда она в последний раз была в вашем доме?

— Она никогда здесь раньше не была.

— Да?

Салли нестерпима была его недоверчивая интонация.

— Значит, она в основном останавливалась в «Боярышнике», когда приезжала?

Она хотела бы спасти Аманду от допроса с пристрастием, который станет следствием этого разговора, но спасительная ложь на самом деле не спасет, потому что Йен или Клайв сообщат факты.

— Нет, — сказала Салли, — она вообще с тринадцати лет никогда не была в Скифии.

— Занятно, вам не кажется? После стольких лет вдруг появиться у ваших дверей!..

— Я, право, не знаю.

— Она должна была назвать какую-то причину. Она ничего вам не сказала?

— Ей хотелось повидать детей. Она привезла рождественские подарки.

— Еще одна странность. — Прищуренные глаза Хьюбера, казалось, бросали Салли вызов. — Никогда за столько лет не приезжала и вдруг летит через всю страну с рождественскими подарками. И не называет другой причины. Вы так не считаете, миссис Грей?

— Не знаю. Вам придется спросить у нее.

— Ваша служанка сказала, что мисс Грей остановилась в городе.

— Да, в «Королевском отеле».

— Спасибо. Ну а после того как она уехала… вы не помните, во сколько это было?

— Около пяти часов. Обычно в это время мои дети ужинают, может, немного позже.

— Значит, вы покормили детей. А что вы делали потом?

— Искупала их. Потом поехала в кино.

— Неподходящая погода для поездок, вам не кажется?

— Когда я уезжала, метель еще не началась. Во всяком случае, я к ней привычна.

— И до торгового центра не так далеко, если вы ездили туда.

— Да, смотрела «Дочь Джуди».

— Вам понравилось? Что скажете о концовке?

Слава Богу, она прочла обозрение!

— Я была поражена. Никак не ожидала, что он вернется с войны.

— Длинная картина, закончилась после одиннадцати.

Слава Богу, что она заметила время.

— В десять тридцать, если верить часам в аптеке.

Естественно, они проверят ее рассказ в аптеке; проверят Аманду, узнают, когда она вернула взятый напрокат автомобиль, и наверняка спросят о содержании разговора с Салли Грей. Аманда явно не дура, но и детективы далеко не дураки, поэтому остается только надеяться, чтобы случайно оброненное Амандой слово не посеяло некое семя в благодатной почве их ума.

После ухода детективов Салли захотелось побыть одной. Во время грозы собака прячется в чулане, и Салли пошла на кухню сказать няне, что чувствует себя неважно из-за простуды.

— Хочу запереться и полежать, — сказала она. — Вы займете пока детей?

— Вы должны беречь себя, миссис Грей. Вы плохо выглядите, и неудивительно. Какое чудовищное событие! Наверное, к нему вломился какой-то сумасшедший. Сколько их свободно разгуливает в наши дни. — И няня покачала головой, осуждая состояние нынешнего мира.

Из окна своей комнаты Салли уставилась на белое пространство. Ровное покрывало снега, никаких следов, даже заяц не пробегал. День наполнился острой тоской. Салли задернула шторы и легла.

Через несколько часов Дэн будет дома, и она попыталась представить, как она скажет ему, что случилось. «Я убила дядю Оливера».

Потом она вдруг вспомнила доктора Лайл, чьи неприятные манеры школьной директрисы так ее оскорбили. Теперь Салли понимала: врач всего лишь хотела донести до нее чрезвычайное сообщение и была разочарована упрямством, с которым Салли его отталкивала. «Я должна перед ней извиниться, — подумала Салли, — и я это сделаю».

Через какое-то время шум снегоочистительных машин, поднимающихся в гору, вырвал ее из тревожного сна. Это был знак жизни, которому нельзя было не порадоваться. Но он означал также, что жизнь возвращается в обычную колею, вырваться из которой нельзя. Похороны, вопросы, снова полиция… все это последствия бури.

Естественным побуждением Салли было броситься в объятия Дэна за утешением, однако утешать пришлось его. В своей скорби он ополчился на весь мир.

— Как мы терпим, чтобы такие выродки ходили по земле? Оборвать жизнь такого человека, который столько давал другим и сколько еще дал бы!.. Почему, почему? Я бы своими руками задушил того, кто это сделал… заставил бы его страдать, как страдал Оливер.

— Оливер не страдал, — едва смогла выговорить Салли.

— Ты не можешь знать.

— Пули… я думала, что пуля убивает быстро.

— Не надо, Салли. Я знаю, что ты хочешь утешить, но, прошу тебя, не надо.

Она попыталась встать на его место: этот человек был ему все равно что отцом… И чем дольше она размышляла, тем более невозможным представлялось ей открыть ему правду. И Салли вдруг сделалось холодно и одиноко.

Немного погодя Дэн взял себя в руки и начал рассуждать вслух:

— Если это не было ограбление, а Йен говорит, что нет, то, должно быть, это дело рук какого-то бродяги, наверное, ненормального. Полагаю, полиция начнет совать нос в дела компании… после всех этих публикаций о разногласиях в семье. Но это все будет потом.

Надо сказать ему про Аманду. Завтра он все равно узнает о ее визите.

— Я валю все в одну кучу, я понимаю, но ты должен знать — вчера здесь была Аманда.

— Аманда! Чего она хотела?

«Не торопись», — предостерегла себя Салли и сделала первый шаг, ответив:

— Хотела встретиться с Оливером.

— Чтобы помучить его в связи с этим делом! Она невозможна, она знает, что он не хочет… не хотел в это вмешиваться. Она не имела права. Могла она поехать к нему после того, как ушла от тебя? Боже мой, Салли, надо сказать полиции!

— Не можешь же ты подозревать Аманду?

— А это возможно? Могла ли она дойти до крайности? Она была такой беспокойной. Бедная Аманда… Боже, надеюсь, я ошибаюсь.

— Дэн, она не ездила в Ред-Хилл и не убивала Оливера. Умоляю тебя, даже не намекай никому на это. Ты только окажешься в дураках.

Такой поворот сделал еще более невозможным ее признание. После похорон, когда стихнет скорбь, она постепенно все ему расскажет. Сначала про насилие над Амандой, а потом, еще через какое-то время, дойдет черед и до остального.

Следующие три дня оказались настоящим испытанием. Полиция была повсюду, обследуя не только Ред-Хилл, но и «Боярышник», а также дома Йена, Клайва и Дэна. Семьи и прислуга были тщательным образом допрошены, и стало известно, что расспрашивали также и соседей. Детективы в штатском оказались очень дотошными, они снова и снова задавали одни и те же вопросы — про замки, ключи и оружие, про слугу Оливера и сделку с консорциумом. И в то же время ни намеком не давали понять, что думают сами.

Похоронный зал, где до погребения стоял гроб с телом Оливера, ломился от посетителей и был завален самыми роскошными цветами, среди которых оказался венок из роз и орхидей с простой надписью: «От Аманды Грей».

— Очень странно, — заметил Йен, который уже знал, что та приезжала в город и уехала.

— Да, очень, — согласилась Хэппи, которая никогда не встречалась с Амандой Грей.

Клайв ничего не сказал. Он не реагировал ни на чье присутствие и слова соболезнований. Он словно ничего не слышал и не видел, кроме гроба, как будто старался запомнить каждый завиток на полированной поверхности. Он сидел, поддерживаемый Роксанной, цепляясь за нее и забыв обо всех остальных в своей неизбывной скорби, и казался ребенком, которого успокаивает, защищает и жалеет мать.

Со смертью отца он стал быстро угасать.

В день похорон церковь тоже была переполнена. Входили строго по приглашениям, поэтому здесь не было любопытствующих, только друзья и сотрудники «Грейз фудс» — сколько удалось вместить. Служба продлилась долго, прощальное слово захотели сказать многие и говорили искренне, повторяя друг друга. Запах от цветов стоял удушающий, и Салли стало нехорошо, ей казалось, что она сейчас сойдет с ума.

Дома у Клайва родственники сели вокруг столика, накрытого для кофе. По разрешению врача Клайву налили чуточку бренди, и теперь, немного придя в себя, он полулежал в своем большом кресле, наблюдая за ними. Всю свою жизнь, за исключением последних пяти месяцев, думал Клайв, он был наблюдателем. Ему нравилось размышлять о мотивах поступков других людей, почему они флиртовали, льстили или язвили. И вот теперь он снова наблюдатель.

Со своего места ему был прекрасно виден Йен, который замешкался у входной двери, словно боялся войти в дом. По-видимому, Роксанна дала ему полный отчет о той ужасной ночи.

Сама Роксанна хлопотала над Клайвом с подушками, лекарствами и едой. За последние три дня она не знала, как ему угодить. Ее, без сомнения, страшило не только то, что произошло, но и то, что произойдет. Наверняка она думает о его завещании и как он его изменит! Ладно, пусть подождет и увидит, что он его не изменил. Пусть она получит эти деньги. Да, она сломала его веру в людей, сломала его, но еще она подарила ему самую величайшую радость в его жизни. Так что пусть получит их.

Странно, как одни события влияют на другие. Потеря отца абсолютно загасила его бессильную ярость на их с Йеном предательство, остались только бессилие и горечь.

Он посмотрел на Хэппи, которую тоже предали, но которая об этом не знала. Как всегда чем-то занятая, она подавала сандвичи. Интересно, что с ней, бедняжкой, станет, когда эта парочка осуществит свои планы до конца?

«А я умираю, — сказал он себе, — что бы ни говорили врачи, я лучше знаю».

Остаются только Салли и Дэн, оба такие славные, которым совершенно не о чем волноваться…

Незадолго перед Новым годом Салли вернулась в офис доктора Лайл. Ничего не изменилось: ни простое лицо врача, ни унылый вид на склад из окна у нее за спиной.

— Полагаю, вы удивлены, увидев меня снова, — начала Салли.

— Вовсе нет. Люди приходят и уходят.

— Я хочу сказать, что когда я в тот раз ушла, мне казалось, что я… в общем, извините, мне кажется, я вела себя грубо.

Врач ждала.

— То, что вы мне сказали, было настолько ужасным, что я просто растерялась и не смогла в это поверить, может, даже разозлилась на вас. Я понимаю, что это прозвучит смешно, но я была уверена, что вы ошибаетесь.

На улице, завывая, промчалась пожарная машина, за ней другая. Вой сирен заполнил комнату, Салли пришлось замолчать. И пока длилась эта пауза, женщинам ничего не оставалось, как смотреть друг на друга.

«Я могла бы довериться этому бесстрастному уму, — думала Салли, — если я когда-нибудь решусь заговорить о том, что совершила убийство».

— Вы говорили, — напомнила ей врач в наступившей тишине, — что были уверены в ошибочности моего заключения.

— Да, но я вернулась, потому что вы были правы.

Глаза ее наполнились слезами, она открыла сумочку в поисках платка, но его не оказалось.

— Вот салфетка, — сказала доктор Лайл, — и… не спешите.

Неожиданная чуткость только вызвала новые слезы и неловкие извинения.

— Я трачу ваше время, — пробормотала Салли.

— У нас два часа. Когда вы мне позвонили, я подумала, что нам понадобится лишний час.

— Спасибо. — Как же она ошиблась в этой женщине! — Я сейчас соберусь и расскажу вам, что случилось…

И она поведала историю Тины и карусели. О том, что произошло с Амандой, она не сказала ни слова: к Тине это не имело никакого отношения. Про Оливера она тоже ничего не сказала, называя его «он».

— Но поскольку я работаю с Тиной, миссис Грей, я, естественно, должна знать его имя.

Если бы врач была частью старого истеблишмента города, Салли никогда не сообщила бы ей имя: ее связь со смертью Оливера стала бы очевидной. Но даже и новые жители города читают газеты! Однако выхода не было.

Она очень тихо произнесла:

— Это был дядя моего мужа, Оливер Грей.

Врач ничего не сказала, ожидая, в своей манере, продолжения.

Итак, она это сделала, оставила свой отпечаток, свою метку. И Кэти Лайл может сделать с этим все, что пожелает. И даже если она ничего не сделает, понимала Салли, всегда будут другие, кто ехал по той дороге и случайно, многие годы спустя, вспомнит, что видел там ее. Или чье-то невинное, случайное замечание, несколько слов, сказанных даже ею самой… Она никогда не будет в безопасности, никогда не почувствует себя свободной.

— Да, тот мужчина, которого… который умер на прошлой неделе. Невероятное совпадение. Одно не имеет отношения к другому, — быстро добавила Салли и тут же поняла, что совершила глупость, очень большую глупость.

— А я и не думаю, что имеет, — сказала доктор Лайл.

— Нет, конечно, нет.

«Хуже и хуже. Я погибла», — подумала Салли.

— Доктор, почему Тина не сказала мне ничего, а вам все с готовностью рассказала?

— Во-первых, она рассказала не с готовностью. Когда кое-что прорвалось во время ее игры, я ухватилась за догадку и пошла от нее. Во-вторых, она не сказала вам, потому что боялась, что вы ее накажете.

— Но мы не наказываем своих детей. Как раз наоборот.

— Тина очень умный ребенок. Вы говорили ей, чтобы она не позволяла никому трогать себя, а она — по крайней мере мысленно — ослушалась вас. Кроме того, вы сами сказали, что ее запугивали, а также подкупили серебряной каруселью. Все не так просто, миссис Грей.

«Да нет, просто, — подумала Салли. — Это длинный, прямой, темный туннель, в конце которого нет света. Вот что это такое».

— Вы спросили Тину, вернется ли она ко мне?

— Вернется. Если бы вы были мужчиной, я почти уверена, что она отказалась бы, но когда я спросила, пойдет ли она играть к даме, она согласилась. Доктор Лайл, скажите мне, она когда-нибудь преодолеет это? — Голос ее задрожал.

— Она не забудет, но она может научиться, как с этим жить, а когда станет достаточно взрослой, поймет это.

— Как я заметила, вы ничего не сказали о прощении.

— Тут мы с вами попадаем в мир духовного, — улыбнулась Кэти Лайл, — а я не священник. Я только могу попытаться вылечить ее.

— Вы действительно считаете, что Тина, когда вырастет, сможет стать счастливой и… и такой же, как все люди?

Врач снова улыбнулась:

— Да, я уверена.

«Моя маленькая Тина! Я сделаю для тебя все, что в моих силах».

По дороге домой, когда Салли проезжала мимо кладбища, где покоился Оливер Грей, она подняла кулак.

— Я не хотела этого, но сделала, и ты это заслужил, Оливер Грей!

Несколько ночей подряд Салли мучили кошмары. Во сне она видела высокую крепость-тюрьму на горе и понимала, что ей показывают ее будущее. Настало время рассказать все Дэну. Она начнет с истории Аманды и перейдет к Тининой и собственной.

— Сегодня я виделась с доктором Лайл, — начала она. — Ты помнишь, мы сошлись на начале года.

— Да, помню. Хорошо. — Дэн, нахмурясь, вгляделся в ее лицо. — Бедная Сэл! Одно к одному: сначала Тина, теперь Оливер. Как жаль, что я не могу увезти тебя куда-нибудь на море, чтобы ты лежала на пляже и ничего не делала.

— Выведи меня на прогулку по снегу. Мне нужно с тобой поговорить.

Снег плотной коркой лежал под ногами, в небе сверкали звезды. Не было ни машин, ни других гуляющих, и ночь была такой тихой и чистой, что заговорить о том, что она должна была сказать, казалось актом вандализма. Тем не менее надо это сделать. И она начала:

— Когда Аманда переехала жить в «Боярышник»…

Дэн выслушал ее до конца, не перебивая.

— После ее отъезда погибла Люсиль. Аманда считает, что она покончила с собой.

— Даже так?

— Да.

— Ну что ж, сказать тебе, что я думаю? Я думаю, она совсем спятила. Она всегда была с причудами. Я так считал с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы судить об этом. С причудами. Неуравновешенная.

— Но неужели ты не видишь, что для этого была причина?

Он остановился и повернулся к Салли.

— Нет, совершенно не вижу. Это просто еще одна состряпанная история. — Он со злостью пнул сугроб на обочине. — Мы уже об этом говорили, когда Тина впервые виделась с той женщиной. Но все это определенно выдумка, и я уверен, что знаю зачем.

Салли хотелось бы, чтобы он не называл доктора Лайл «та женщина», но сейчас нужно было обсудить более важные вопросы.

— Дэн, это не выдумки. Я присутствовала при этом. Если бы ты видел лицо Аманды и как она плакала! Она была сломлена.

— Я тоже сломлен, когда думаю про Оливера. Ему было немногим за шестьдесят, сколько всего он еще мог сделать! Не собираюсь сочувствовать своей сестре. Ее рассказ — полное сумасшествие, Салли, и я поражен, что ты ей поверила. Да Аманда просто хотела навредить Оливеру. Проклятие! — Он снова пнул снег. — Пусть потерпит еще немного, потому что, как только мы продадим лес, она получит свои деньги.

— Жаль, что ты мне не веришь, Дэн.

— Возможно ли, — сердито спросил он, — чтобы Аманда поехала от тебя в Ред-Хилл? — Потом, увидев ужас на лице жены, поправился: — Нет, я забыл, что уже спрашивал тебя об этом, и это такое же безумие, как и история Аманды. Пойдем домой. Я замерз.

Как легко он от нее отмахнулся! Однако она не могла его винить. Если бы кто-нибудь сказал ей, что ее отец… это было бы немыслимо.

Вскоре она предпримет новую попытку, расскажет другую часть, худшую. Но не сейчас. Сейчас ей нужно несколько часов сна, полного забытья. Если только крепость-тюрьма на горе снова не замаячит во сне…

Глава 17

Февраль 1991 года

Аманда соскочила с сиденья канатной дороги на самом верху горы Ноб-Хилл. Воздух, в котором уже чувствовалось дыхание весны, ласкал ее лицо, и возвращаться домой совсем не хотелось. В маленьком парке, где все еще играли дети, она присела на скамейку. Аманду охватило чувство необычайной легкости, пока она наблюдала за детьми.

Сегодняшний день в агентстве был особенно долгим, и бестолковых разговоров, было больше, чем обычно. В частности, Аманда вспоминала сейчас одну шестнадцатилетнюю девушку, очень хрупкую, чувствительную и скрытную. Раньше она уже дважды встречалась с этой девушкой, но не смогла вытянуть из нее почти никакой информации. Но сегодня в мозгу Аманды словно включилась лампочка, и не успела она сообразить, что делает, как заговорила.

— Надо мной в детстве тоже было совершено насилие, — призналась она. — Со мной это сделал мой дядя, когда я была младше тебя. Мне было стыдно признаться в этом, и это стало моей большой ошибкой.

Девушка посмотрела на нее такими глазами… такие бывают у несчастного, загнанного животного… и залилась слезами. А потом, когда Аманда обняла ее за плечи, начала наконец говорить.

Скорее всего ее действия были непрофессиональны, но у нее получилось. Девушка согласилась показаться врачу и поселиться в приюте, который содержала Аманда.

Думая об этом, Аманда снова ощутила ни с чем не сравнимую легкость. Она просидела в парке до темноты, размышляя о многом другом, а потом снова вспоминала, пока ужинала в одиночестве, об этом странном ощущении легкости.

— Шеба, — обратилась она к своей кошке, свернувшейся клубочком у ее ног, — все это потому, что тайна — вещь тяжелая, а я несла свою столько лет. Мне нужно было от нее избавиться. Но не думай, что легкость автоматически означает счастье. Нет, она только освобождает мозг, чтобы он мог работать более продуктивно.

Потом она сидела у окна, разговаривая с собой и с пролетавшими иногда птицами, вспоминая, как собралась наконец встретиться с Оливером лицом к лицу, обвинить его и заставить заплатить. «Разумеется, — как она сказала тогда Салли, — это был бы шантаж, а это грязное дело. И его смерть избавила меня от совершения этого грязного дела, или мне следует сказать «надула меня»? В любом случае это закончилось».

Она встала, подошла к телефону, сняла трубку и положила ее, не до конца уверенная в том, что собирается делать. Да, она направит Дэну сообщение, что отказывается от своих притязаний на выкуп акций по рыночной цене. Отказывается, несмотря на активное сопротивление своих адвокатов. Пусть брат снова почувствует, какой разумной, какой великодушной она может быть. Но оставалось еще кое-что, что не давало ей покоя уже больше месяца, с тех самых пор, как она покинула Скифию.

«Я уверена, что это сделала Салли, — в сотый раз сказала себе Аманда. — Только вспомнить, как старательно она дала мне понять, что ездила в тот вечер в кино. И так нервничала, что едва говорила. Если только я не полная дура…

Но уж слишком удивительное совпадение. Смерть этого человека. А мой рассказ, который Салли слушала с нескрываемым ужасом, карусель, нездоровое поведение Тины, и в самом конце, на лестнице, — снова выражение ужаса на лице Салли, словно в этот момент до нее дошла страшная правда… Все сходится.

А детективы там хорошие. Как они донимали меня из-за того, что я не вернула арендованный автомобиль до утра. Они наверняка докопаются до истины. Могут даже залечь на несколько месяцев на дно, но в конце концов найдут доказательства.

Боже мой, бедная женщина, бедные дети, бедный мой брат!»

На этот раз она взяла трубку и набрала номер. На востоке вечер, так что Дэн, вероятно, будет дома. На другом конце сняли трубку, наверное, няня, и Аманда попросила к телефону Дэна. После небольшой паузы ответила Салли, предложившая оставить для него сообщение.

— Ну, это касается бизнеса, а ты сама сказала, что никогда в нем не участвуешь, — проговорила Аманда.

— Это так, но сообщение принять я могу. — Салли колебалась. — Дело в том, Аманда, что Дэн не хочет с тобой разговаривать. Он очень зол, зол и обижен. Я рассказала ему про Оливера, но он не поверил.

— А ты?

— Я поверила. — И снова нерешительное молчание. — Понимаешь, Дэн очень любил Оливера, уважал его, и его привело в ярость, что ты можешь рассказывать о нем такие вещи.

«Да, у Салли есть стержень, — подумала Аманда. — Она не боится неприятной правды. Она могла бы придумать, что у них гости или Дэн нездоров, но не сделала этого. Сказала все напрямую». Аманде это понравилось. И тут же пришла мысль: «Именно эти качества Салли заставляют меня думать, что в тот вечер она взяла дело в свои руки».

— Я понимаю. Тогда, пожалуйста, скажи Дэну, а он может передать остальным, что я отзываю иск, который планировала, что я удовлетворена нашими прежними финансовыми соглашениями и что от моего имени они могут делать с лесом что пожелают.

Салли была поражена.

— Но твой проект, твоя работа с девочками! Тот участок, который ты хотела купить, и твои планы!

— Как-то раз во время наших споров Дэн сказал мне, что мои планы слишком грандиозны, и это правда. Я смогу принести столько же пользы, может, даже больше, с помощью менее масштабного предприятия.

Дэн также обвинил ее в том, что она жаждет восхищения. Что ж, он не далек от истины.

— На самом деле мне не нужны все эти деньги. Я лишь хотела помучить Оливера.

— Очень хорошо тебя понимаю, — едва слышно произнесла Салли. Аманде даже пришлось переспросить.

Когда Салли повторила свои слова, Аманда поинтересовалась, хорошо ли она себя чувствует, на что та неожиданно резко ответила:

— Конечно. А почему нет?

И Аманда поняла, что в своем якобы невинном вопросе зашла слишком далеко. Салли на страже. Тем не менее она вынуждена была продолжить расспросы:

— А как Тина?

— Просто прекрасно. Как жаль, что в тот раз она была не в настроении. Но с другой стороны, все мы когда-нибудь бываем не в настроении, верно?

— Конечно.

— Я передам Дэну чудесную новость. Она будет очень кстати, особенно в связи с последними событиями, да и Клайв так болен. Я уверена, Дэн свяжется с тобой, как только придет в себя. Он будет очень, очень благодарен.

И вот так, вежливо, разговор закончился. Аманда ничего не узнала. А с другой стороны, она что — ожидала, что Салли выпалит: «Я убила Оливера Грея!»?

Как-то в субботу, ясным днем, Аманда сидела дома с книгой. День был слишком хорош, чтобы сидеть в помещении, но на нее напала меланхолия, точнее, появилось чувство незавершенности, словно она не закончила какую-то работу.

Она никогда не преследовала мужчин, менее всего Тодда, и именно потому, что его она любила по-настоящему. Да он мог уже и жениться за это время. Но Аманде почему-то захотелось, чтобы у него осталось о ней хорошее мнение. Поэтому она села и написала ему простое письмо, в котором сообщала, что сняла иск против своей семьи, как он тогда и советовал.

Два дня спустя раздался звонок от Тодда. Когда она услышала его голос, бархатный голос актера, из-за которого подшучивала над ним, ее собственный голос почти пропал. Но гордости она не утратила.

— Я не хотела вмешиваться в твою жизнь, — начала она.

— Ты ни во что не вмешиваешься. Прекрасное письмо! Хочу тебя за него поблагодарить.

— Я просто должна была это сказать.

— Ну и что, письмо было просто прекрасным.

Они замолчали, казалось, им не о чем было больше говорить. Аманда выдавила из себя дежурный вопрос:

— Надеюсь, у тебя все хорошо?

— Да, работаю, как обычно. В прошлом месяце ездил в Мексику с братом и его семьей. Вот и все.

Значит, он не женат, иначе не поехал бы в отпуск с родственниками. Потом ей стало неловко: о чем она только думает! Год прошел. Все кончено, кончено и забыто.

— А как у тебя? Происходило что-нибудь интересное?

— Да, можно так сказать. Но это длинная история, слишком длинная и скучная для изложения по телефону.

— Меня не так-то легко утомить. А может, я приеду к тебе сегодня вечером и послушаю? — И прежде чем Аманда успела ответить, добавил: — Я не знаю, может, ты и не хочешь меня видеть, так что если…

— Нет-нет, приезжай, я буду рада.

Аманда никогда не терзалась по поводу извечного женского вопроса — что надеть?

— Пусть принимают меня такой, какая я есть, — обычно отвечала она тем, кто поднимал эту тему.

Однако этот вечер — совсем другое дело. Всего за несколько минут до прихода Тодда она закончила инспекцию своего гардероба: свитера и юбки разных цветов — как школьница, бархатный домашний халат — слишком соблазнительно, да и к случаю не подходит, элегантный черный костюм из шелка — слишком формально, розовое шерстяное платье — нет, какой-то карамельный тон. Затем у двери позвонили. Тодд стоял с горшочком, в котором красовались розовые тюльпаны.

— Их продают на углу, — сказал он. — Что-то подсказало мне, что сегодня ты будешь в розовом.

— Мой любимый сорт! — Прелестный розовый цвет, в точности соответствующий ее платью.

В гостиной они сели, чувствуя себя до смешного скованно и неуютно. Так бывает с людьми, которые когда-то были очень близки… но больше этой близости нет.

Разговор начал Тодд:

— Шеба выглядит худой и стройной. — Кошка как раз вошла и потерлась о его щиколотки.

— О да, наилучший уход, все витамины.

На мгновение им опять нечего было сказать. «Или, возможно, — подумала Аманда, — слишком много нужно сказать».

— У тебя есть длинная история, слишком длинная для телефона.

«Год назад, — подумала Аманда, — я бы скорее умерла, чем раскрыла Тодду, именно Тодду, такую постыдную правду». Но теперь, глубоко вздохнув, она заговорила:

— После гибели моих родителей, когда я переехала жить в «Боярышник»…

Он сидел не шелохнувшись. Аманда чувствовала, что он не сводит глаз с ее лица, хотя сама она смотрела поверх его головы на залив и мост.

— Так что дело было в этом, — сказала она в заключение. — Я хотела погубить его, уничтожить его любимый лес, отхватить кусок от его компании, чтобы все полетело в тартарары. Все!

Тодд слушал с огромным вниманием и теперь просто заметил:

— Жаль, что ты не рассказала мне раньше. Это объяснило бы многие вещи. — Он взял ее за руки. — Тебе нужна помощь? Хочешь с кем-нибудь поговорить? С подобными вещами не так-то просто справляться в одиночку.

— Я уверена, что смогу. Если мне понадобится помощь, я ее найду. Но это невероятно, ведь как только я все рассказала Салли, с моих плеч точно гора упала. Я была несвободна с тех пор, как это со мной случилось, и вдруг освободилась. Никаких чудесных ощущений я не пережила, но чувствую себя свободной.

— Ты заслуживаешь чудесных ощущений, Аманда.

Золотой луч заходящего солнца упал на зеркало напротив, и Аманда увидела в нем картину: сидит женщина, к ней наклонился мужчина, его поза выражает, может быть, интерес, или заботу, или, возможно, желание? «И я сама, — подумала Аманда, — готова принадлежать мужчине, в лучшем смысле этого слова. Меня ничто не сдерживает, я ничего не боюсь и очень надеюсь, что это и есть желание».

— Я должен сделать признание, — неожиданно резко проговорил Тодд. — Все эти месяцы мои мысли были неотступно заняты тобой. Я столько раз подходил к телефону, уже поднимал трубку, но не решался позвонить. Я так хотел связаться с тобой, снова прикоснуться к тебе. Но что-то меня удерживало. Я боялся.

— Чего ты боялся?

— Что меня снова обидят. В тот последний раз конец казался таким неотвратимым. Я думал, что ты меня не захочешь.

— Со мной было то же самое! Даже когда я написала это письмо, то не успела бросить его в почтовый ящик, как тут же об этом пожалела.

— Но почему?

«Сейчас возможна только полная честность», — решила Аманда.

— Я думала, — сказала она, — что ты наверняка нашел кого-то менее сложного, с кем легче.

— Нет, — покачал он головой. — Вокруг меня было столько людей — и ни одного.

Их взгляды встретились, и его глаза напомнили ей своим цветом океанскую синеву, такую неожиданную на этом лице с неправильными чертами.

— Ты узнаешь, что я разная, — сказала Аманда.

— Прошу тебя, слишком большого разнообразия не нужно.

— Только в одном. — Она встала. — Я собираюсь сказать нечто, чего не могла бы сказать раньше.

— Милая Аманда, говори побыстрее.

— Давай займемся любовью. Если ты меня хочешь. Если нет, пожалуйста, скажи сразу, и я больше никогда тебя не побеспокою.

Вместо ответа Тодд обнял ее и отвел в спальню, где уложил на кровать и принялся целовать — в шею, губы, глаза, а потом отключил телефон, чтобы уже ничто не мешало их соединению.

Глава 18

Февраль 1991 года

После похорон отца все мысли Клайва устремились к смерти. Удивляться нечему, думала Роксанна, убийство Оливера, добавившееся ко всем остальным страданиям, могло лишить сил и человека посильнее Клайва. И какое утешение могла дать ему она, если он постоянно говорил, что совсем не против смерти — ведь он ничего после себя не оставляет, кроме красивого дома и красивой женщины, беременной от другого мужчины!.. Все это было невыразимо трагично. И печально, думала Роксанна, что человеку надо заболеть, чтобы получить столько внимания: Хэппи соорудила японский садик бонсай на нефритово-зеленом блюде, даже Аманда звонила из Калифорнии, а ничего не подозревавшая Салли сделала для него фотографию Роксанны — портрет в три четверти, на котором Роксанна с ангельским видом склоняла голову над тугим букетом роз, перетянутым лентами. Фотографию в серебряной рамке поставили на стол, и Клайв не мог не видеть ее со своего дивана каждый раз, когда поднимал взгляд.

— Тебе ведь неприятно, убрать ее отсюда? — спросила Роксанна.

— Оставь. Мне нравится рамка.

Он, который раньше говорил ей всякие нежности, теперь был безжалостен. И она понимала: он хочет, чтобы она почувствовала, что значит быть отвергнутой, отринутой, без всякой надежды.

Как-то она застенчиво проговорила:

— С тобой хотел бы повидаться Йен.

— О, так вы поддерживаете отношения?

— Только по телефону. Он хочет с тобой поговорить.

— Не представляю о чем.

— О том, что случилось.

— О чем тут еще говорить? И скажи ему, чтобы не приезжал, иначе я прикажу вышвырнуть его из дома. Ты поняла?

— Да. В тот вечер… ты сказал, что собираешься выгнать меня из дома, но не сделал этого. Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Делай, как тебе нравится.

— Тебе нужен уход, я могу для тебя готовить, — сказала Роксанна, сознавая, что голос ее звучит униженно, хотя она вовсе этого не хотела.

Он насмешливо на нее посмотрел.

— Вообще-то найти кухарку не так уж сложно.

Она понурилась. Никогда в жизни она не испытывала такого унижения.

— В чем дело? — спросил он. — Йен тебя бросил?

— Да, все кончено.

— Не верю. Он тебе это сказал?

— Нет, но я знаю. Женщины много чего знают.

— О да, женщины много чего знают и делают. Чего ты ревешь? — с издевкой спросил он, когда Роксанна утерла тыльной стороной ладони слезы. — Можешь оставаться. Я долго не протяну. Еще до лета вы все снова придете на кладбище.

С той ужасной ночи она редко плакала, слишком велик был страх. Но в последнее время глаза у нее все время были на мокром месте. Он стоял и смотрел, как она вытирает слезы.

— Я не плачу. Тебе-то что плакать? Может, своей смертью я сделаю доброе дело. Мое тело — то, что от него останется, — будет отдано на научные цели. Может, какой-нибудь умник найдет зацепку в каком-нибудь кусочке Клайва Грея и скажет: «Вот разгадка тайны рака».

— Не надо!

Разрыдавшись, она выскочила из гостиной и бегом поднялась в комнату, где теперь спала одна. Успокоившись, Роксанна встала у окна, глядя на укрытый снегом сад, на то место, где будет клумба с розами. «Возможно, и правда, к моменту их цветения он уже будет в могиле, его несчастная, жалкая жизнь закончится. Но он не заслужил такого конца! И я тоже не хотела, чтобы все так обернулось. Лишь подчинялась чувствам и желаниям…»

Часы внизу пробили очередные полчаса, сгущались сумерки. Роксанна услышала, что Клайв поднимается по лестнице, входит в комнату, но не обернулась, пока он не коснулся ее плеча.

— Мне не следовало так с тобой разговаривать, — мягко произнес он. — Мне очень жаль. И очень стыдно.

— Ничего, я все понимаю.

— Просто мне нет покоя от этих мыслей, я пытаюсь отогнать их, и в основном мне это удается, но периодически они возвращаются, и я спрашиваю себя, могли ли вы с Йеном знать друг друга до нашей свадьбы. Он так странно вел себя в тот день, когда я привел тебя в дом отца. Потом я говорю себе, что все это смехотворные выдумки.

Роксанна ничего не сказала. Какой смысл говорить ему сейчас правду?

— Ты была так добра ко мне со дня… с тех пор как все это случилось.

— Я и хотела. Это мое искреннее желание.

— Боже, как же тяжела жизнь!..

— Никогда не знаешь, что будет дальше, правда?

— Ты боишься за будущее? Не надо. С тобой все будет хорошо, — сказал он. — Честно.

— Ты правду говорил про кладбище… про то, что умираешь?

— Нет. В гневе люди много чего говорят.

— Я надеюсь, что ты говорил сгоряча, Клайв. Ты слишком молод, чтобы умереть.

— Сдается мне, что наш сосед Сэм Дженкс тоже так про себя думает. Но ему-то всего девяносто один год.

— Кажется, да.

— Ну же, улыбнись. Я не хочу, чтобы ты грустила. Я хочу, чтобы ты осталась здесь, Роксанна. Это твой дом. Если, конечно, ты хочешь остаться.

— Спасибо. Хочу.

— Тогда пойдем вниз. Можем вместе посмотреть новости. Обопрись на мою руку.

— С чем ему повезло, — сказал Дэн, — так это, на удивление, с Роксанной.

Они ехали с воскресным визитом к Клайву. За прошедшую неделю он только один раз приезжал в контору, да и то на полдня.

— Да, — продолжал Дэн, — по первому впечатлению я бы не сказал, что она сделается такой домашней, такой преданной. Она действительно хочет поставить его на ноги. И знаешь, несмотря ни на что, я готов побиться об заклад, что он выкарабкается. Конечно, выглядит он плохо, но чего ожидать после курса химии. Вот смерть Оливера действительно его подкосила. Проклятие! Полиция, похоже, так ничего и не узнала. Даже оружия не нашли.

— Что они сделают, если найдут? — спросила Салли.

— Это зависит от того, где они его найдут, где оно было куплено, было ли выдано на него разрешение, ну и всякое такое.

«Когда я смогу рассказать ему и как? — думала Салли. — Переложить такой груз на его плечи, сделать его фактически соучастником… не могу. Мне так плохо, я не сплю, почти не ем… я больна».

Они проезжали мимо торгового центра, и Салли напомнила себе заехать туда на обратном пути и купить девочкам по маленькому шоколадному сердечку.

«Что будет с ними, если меня разоблачат и посадят в тюрьму? — думала она. — А с Дэном? И с моими несчастными родителями?»

— Меня озадачивает, — говорил Дэн, — что Йен проявляет такое упрямство в отношении этого брака. Он просто игнорирует Роксанну. Это нехорошо. Можно подумать, мы — аристократы и один из нас женился на простолюдинке. Никогда не думал, что он такой сноб.

«Но все это не важно, — думала Салли. — Даже если они и не докопаются до истины — ну вдруг! — Мне всю жизнь придется жить с этой тайной внутри, не менее смертельной, чем та, что таится в теле Клайва». И Салли спросила себя, не тронется ли она в конце концов рассудком и не выкрикнет ли все это где-нибудь в общественном месте — на улице или на рынке, или проговорится во сне?

— Ты такая тихая, — заметил Дэн.

— Так, думаю, — заставила себя улыбнуться Салли.

— Держу пари, ты, как обычно, думала о Тине.

— Я думала о том, — вспомнила она, — что вижу некоторые признаки улучшения.

— Ну-ка перечисли.

— Во-первых, она уже две недели не играет в молчанку. Во-вторых, не так привязана к этой ужасной карусели. А сегодня утром ты сам видел, как она играла в мячик с Сюзанной.

— Зато какой концерт она закатила вчера!

— Улучшение наступает постепенно, Дэн.

Во время их последней встречи доктор Лайл сказала, что не надо разговаривать с Тиной на больную тему. Если ребенок сам упомянет об этом, нужно просто сказать, что плохой человек ушел и она больше никогда его не увидит. Иногда Салли надеялась, что ее проблема разрешится, если Тина сама расскажет Дэну, что произошло. Но Тина об этом не говорила, и может, к лучшему, потому что, услышав такое от ребенка, Дэн точно не поверил бы.

Когда Салли с Дэном вошли в кабинет Клайва, тот полулежал в кресле, ноги его были укрыты клетчатым пледом.

— Этот плед связала Хэппи, — объявила Роксанна. — Она и меня учит вязать, я начала покрывало для гостиной, лимонно-желтое.

Она казалась такой терпеливой с этой своей работой на коленях. Салли вспомнила ее при их первой встрече и свое первое о ней впечатление. Да, она изменилась… и изменения эти поразительны.

Сев полукругом перед больным, они разговаривали на нейтральные темы, избегая любых будоражащих новостей, однако в конце концов Дэн нашел возможным упомянуть о том, что Аманда отозвала свой иск. Он не умел долго на кого-нибудь сердиться, и Салли была несказанно рада, когда Дэн поговорил с сестрой по телефону и спокойно и сердечно поблагодарил ее.

— Хотя я никогда не прощу ей немыслимые обвинения в адрес Оливера, — сказал он тогда Салли, — но этот ее поступок очень достойный.

— А что с ее голосом по поводу продажи леса? — захотел узнать Клайв.

— Она отдает его нам. Ей все равно, что с ним будет.

— А тебе, Дэн?

— Я же говорил — я дал Йену карт-бланш. Пусть хоть этот вопрос не вызовет семейных баталий.

Клайв выпрямился в своем кресле.

— Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал, Дэн, — с чувством произнес он. — Я хочу, чтобы ты проголосовал против продажи.

«Господи, помоги нам, — подумала Салли, услышав глубокий вздох Дэна, — опять все сначала».

— Я бы не хотел этого делать, Клайв, — спокойно проговорил Дэн. — Когда я уступил Йену, я сделал это сознательно. Данный вопрос разрушал нашу фирму, а это неразумно.

— Если ты встанешь на мою сторону, мы выиграем. Если Аманда готова присоединиться к большинству, Йен не сможет победить нас в суде.

— Может — да, а может — нет. Дело не только в фирме, нельзя разбивать семью.

— Но ведь ты же не хочешь, чтобы здесь появились толпы инвесторов со своими бульдозерами, — настаивал Клайв.

— Совершенно верно, но я не хочу брать назад свое слово. Ты же прекрасно знаешь, что мы с Йеном несколько недель не разговаривали. Только смерть твоего отца снова сблизила нас. Так что я не хочу этого делать, Клайв.

Теперь Клайв принялся умолять его:

— Я никогда ни о чем тебя не просил, не так ли, Дэн?

— Нет.

«Как и Дэн тебя», — подумала в защиту мужа Салли.

— Но тогда, если ты в принципе со мной согласен, почему ты потакаешь Йену? Настало время, чтобы мой брат узнал, что он не может получать все, что попадает в поле его зрения, что он не может заграбастать все поправившиеся ему чужие вещи. Время настало! — Клайв умолк и откинулся на спинку кресла, но, оказывается, еще не закончил. — Алчность! — воскликнул он. — Алчность! Вот в чем все дело.

— Все дело в двадцати восьми миллионах долларов, вот в чем, — сухо напомнил Дэн.

— Да пусть он сгорит в аду с этими двадцатью восемью миллионами!

Этот взрыв ошеломил всех. Роксанна отложила вязанье в сторону, и желтый клубок шерсти скатился на пол, где его тут же схватил щенок. Пораженная и озадаченная нетипичным для Клайва поведением, Салли рассматривала висевшую на противоположной стене картину с изображением двух жеребят.

Дэн спокойно произнес:

— Я удивлен твоей заинтересованностью в сохранении дикой природы. Мне всегда казалось, что для тебя не имеет значения — несколькими квадратными милями леса больше, несколькими меньше. Ты всегда так говорил.

— Да, правда, но это не для меня, это ради отца. — Клайв снова выпрямился, на глазах его заблестели слезы. — Ради отца. Лес был его любовью на протяжении всей его жизни. Мы ходили с ним на прогулки, и отец называл мне каждое дерево, каждую птицу. Мне это было не очень интересно, но я понимал, что значит для него лес. «Держись за него, — говорил он мне. — Сохрани его целым для следующих поколений. Обещай мне это». — По щекам Клайва скатились две слезы. — Прошу тебя, Дэн, сделай это для меня.

— Это очень трудно… — начал было Дэн.

— Он и для тебя был отцом, Дэн.

— Я знаю, Клайв.

У Салли привычно заколотилось сердце, и она подумала, что, может, мгновенная смерть от сердечного приступа станет для нее выходом.

— Прошу тебя, Дэн, ради отца!

После короткого молчания Дэн ответил:

— Хорошо, Клайв. Я поговорю с Йеном. Не могу ничего обещать, но сделаю все, что в моих силах.

— Значит, вы опять вернулись на исходные позиции, — сказала в ту ночь Салли. — Клайв не должен был просить тебя об этом. Прошедший год был ужасным, тебе досталось сполна.

— Европейская группа приедет в следующем месяце. Подготовка завершена. Йена удар хватит, когда я скажу, что передумал.

— Тогда не делай этого.

— Салли, мне придется. Ты же слышала Клайва. Он имеет на это право. Это самое меньшее, что мы… я… могу сделать в память об Оливере.

«Господи, — подумала она, — Господи Боже! Вся моя жизнь теперь — это сплошное притворство. Я притворяюсь здоровой, веселой и энергичной, изображаю радость даже во время занятий любовью. Потому что все, что я вижу, лежа в объятиях Дэна, — это лицо того человека, и слышу его слова: «Попробуй, и я обвиню Дэна в развратных действиях… с собственной дочерью…»

— Вот твои экземпляры материалов, которые сегодня утром прибыли из Швеции, — сказал Йен, входя в кабинет Дэна. — Лучше просмотри их заранее, может, захочешь внести какие-то изменения или просто обдумать до встречи.

Дэн не жаждал этого объяснения, но когда-то это нужно было сделать, поэтому он резко проговорил:

— Йен, я собираюсь изменить все. Дело в том, что я передумал.

— Ты… что?

— Я больше не хочу участвовать в этой сделке. Я вернулся к своей изначальной позиции. Я ничего не хочу продавать.

Йен хлопнул по столу пачкой бумаг, отчего в разные стороны полетели карандаши и скрепки.

— Черт побери! — заорал он. — Вот на этом самом месте ты сказал мне: «Поступай, как считаешь нужным», разве нет, Дэн? Разве нет?

— Да, и мне неприятно брать свое слово назад. Но то, как это представил Клайв… я ничего не могу с собой поделать. Когда он заговорил о твоем отце и о том, что значил для него лес Греев, он меня убедил. Кроме того, невыносимо видеть Клайва в таком состоянии.

— Разумеется, — нетерпеливо сказал Йен, — я видел его. Он умирает. Он умрет еще до заключения сделки.

— Не согласен. Где жизнь, там надежда, и это не расхожая фраза.

— Вот-вот, ты несгибаемый оптимист. Спустись с небес на землю! Ты говоришь о смерти, которую видно невооруженным глазом, а также о двадцати восьми миллионах долларов.

— Мне они не нужны, тебе тоже. Мы вполне преуспеваем. Как жаль, что я не могу заставить тебя прозреть и отказаться от этой сделки.

— Ну вот, опять! — застонал Йен. — Послушай, моему терпению приходит конец. Выбрось этот бред из головы и займись делом. Я хочу еще раз услышать твое обещание, что ты не выкинешь никакого фортеля на встрече в следующем месяце.

— Я не могу дать такого обещания. Это дело принципа, и мне следовало держаться своего слова. Я допустил ошибку, когда отступился. Не знаю, как еще доказать тебе, что я принял окончательное решение.

Они испепеляли друг друга гневными взглядами. Затем Йен подошел к окну и встал там, задумчиво потирая подбородок.

— Предположим, — медленно проговорил он, не поворачиваясь, — предположим, я скажу тебе кое-что, что заставит тебя изменить свое решение.

— Никто меня не заставит, — коротко отозвался Дэн.

— Я не имею в виду в буквальном смысле. Я только хочу сказать, что я кое-что для тебя сделал, может, ты в ответ тоже захочешь мне помочь.

— И что же ты для меня сделал?

— Дело обстоит так, — начал Йен. — Предположим, я скажу тебе, что это твоя жена убила моего отца.

— Что ты сказал?

— Я уверен, что Оливера убила Салли.

У Дэна все помутилось перед глазами. Голос Йена звучал не резко, не злобно, он сказал это ровно, как мог бы сообщить, что завтра пойдет дождь.

— Я сказал, что Оливера застрелила Салли. В тот вечер я встретил ее машину на дороге, как раз перед поворотом на Ред-Хилл.

Дэн вскочил, сжав кулаки, готовый бить, уничтожать. Он обезумел. Йен перехватил его кулаки, прежде чем они обрушились на его лицо. Началась борьба. Они были примерно одного веса, и ни один из них не мог одержать верх; тяжело дыша, они продолжали бороться. Треснул стул, они запутались в телефонном проводе и упали, разбив Йену колено и поранив щеку Дэну. Ругаясь и цепляясь друг за друга, они катались по полу.

Потом силы вдруг оставили Дэна. Он встал и повалился в свое кресло. Заговорил, хватая воздух:

— Ты дурак! Я всегда знал, что ты слишком любишь деньги и женщин. Нет, я никогда об этом не говорил, меня это не касалось. Но я не ожидал, что ты окажешься настолько подлым, что сможешь измыслить такую грязную ложь…

Йен тоже восстанавливал дыхание. Выпил воды из графина, поправил галстук и уже спокойно сказал:

— Поезжай домой и спроси ее. Она тебе скажет. Думаю, Салли не из тех, кто лжет, а особенно тебе.

Дэн закрыл лицо руками и зарыдал без слез.

— Я никогда не думал… Неужели ты такой злой человек, что состряпал подобную историю? Я никогда не думал… мы были как братья… ближе, чем иные братья.

Йен положил руку на плечо Дэну и ответил, тоже чуть не плача:

— Послушай меня. Разве я сочинил бы такое, чтобы просто ранить тебя? Тебя, Дэн, из всех людей на свете? На той дороге только три дома. Ни у кого из хозяев нет такого джипа, как у Салли, к тому же я видел ее лицо и шапку из овчины, которую она носит. В ту метель я включил фары на полную мощность и разглядел ее. Но ты можешь не беспокоиться, никто никогда не узнает. До сих пор никто не узнал. А прошло уже два месяца. Поезжай домой и спроси ее. Она скажет тебе правду.

«Моя Салли! Моя жена! — думал Дэн. — Как будто мне надо напоминать, что она никогда не лжет! Салли — открытая книга, в которой все так ясно написано!»

Он встал:

— Я еду домой. — У двери Дэн обернулся. — Я бы хотел больше никогда тебя не видеть.

Он закрыл дверь спальни и запер ее на ключ, чтобы им не помешали. Салли читала на диване.

— Что с твоим лицом? — воскликнула она.

— Засохшая кровь. У нас с кузеном Йеном вышло небольшое разногласие.

— У вас дошло до драки? Да из-за чего?

— Я тебе скажу. Полагаю, мне придется тебе сказать. — Дэна до сих пор трясло. — Он посмел сказать… что Оливера убила ты.

Ну вот и все! Разве она не говорила себе, что кто-то мог ее заметить? Подступила дурнота. Однако она смогла спокойно ответить:

— Что заставляет его так думать?

— Он сказал, что узнал твою машину и тебя на дороге, ты якобы ехала из Ред-Хилла.

Она лишь не ожидала, что это окажется настолько близкий к ней человек. Салли закрыла глаза.

— О, Дэн, это правда…

Наступила долгая, долгая тишина. Когда Салли открыла глаза, ее муж все еще находился в комнате, стоял, не сняв пальто, и смотрел на нее. И в глазах у него читалась такая боль, словно он был отцом и вдруг увидел своего ребенка убитым. А потом он неожиданно упал перед Салли на колени и прижал ее руки к своему лицу.

— Господи, милая моя…

В конце концов, она заговорила. Ей казалось, что ее голос звучит откуда-то издалека.

— В тот день, когда приехала Аманда, — начала Салли, — и рассказала мне то, во что ты отказывался верить, но теперь поверишь…

Ей показалось, что прошло несколько часов, прежде чем она добралась до конца.

— Если бы ты был здесь с Амандой, ты бы не сомневался. Поверь мне, Дэн! И если бы ты слышал Тину и видел, понимаешь, видел, что она мне показала…

Когда Дэн поднял голову, Салли на мгновение показалось, что он постарел. Он смотрел куда-то в пустоту — вся его вера, доверие исчезли. О, она знает!

— Это правда, Дэн! Тина сама мне сказала. Я ее не принуждала. И ее рассказ полностью совпал с тем, что говорила о себе Аманда. Только ей тогда было двенадцать, а Тине — пять.

— Как такое возможно? — закричал Дэн. — Как? Пятилетний ребенок!

— Да, — повторила Салли, — та же самая история, серебряная карусель… кто, особенно ребенок, не будет очарован? Плата за молчание, средство запугивания. Вот как это было.

— И он это отрицал?

— Он пытался, но понял, что я приперла его к стенке. Тогда он сделал последнюю попытку. Он собирался обвинить тебя.

— Сказать, что я… мог обидеть Тину?

— Да, и тогда я начала все там крушить. Я схватила револьвер… он чистил все металлические вещи. Оружие оказалось заряжено.

Ей нестерпимо было видеть Дэна в таком состоянии. Она никогда не видела, чтобы он плакал. «Что станет с ним и с нашими девочками, когда меня с ними разлучат? Потому что теперь, когда Йен знает, это случится. Если не завтра, то на следующей неделе или через месяц».

Но, плача сама, она пробормотала:

— Доктор Лайл сказала, что Тина оправится. Только пусть она ездит к ней на сеансы. Я уверена, что Хэппи поможет тебе с детьми. И моя мать приедет на время.

— О чем ты говоришь? — в ужасе прошептал Дэн. — Ты никуда не денешься! О чем ты?

— Дорогой, ты знаешь, что со мной будет. Я же убила человека!

— С тобой ничего не случится. Клянусь, я этого не допущу!

— От тебя ничего не зависит. Если знает Йен, скоро узнают и другие.

— Йен не скажет. Прошло уже два месяца. Если бы он хотел, он бы уже это сделал.

Но она не верила и сомневалась, что Дэн сам в это верит.

— И ты держала все это в себе с Рождества… почему ты… я не представляю, как ты жила с этим… ты железная…

Поздно ночью, лежа в постели без сна, Дэн сказал:

— Ты ни в чем не станешь признаваться. Я тебе не позволю.

— Ты же знаешь, мне придется. До этого дойдет. И лучше я сделаю добровольное признание, чем меня заставят.

— Нет!

— Дэн, прошу тебя… Мне не поможет, если ты станешь так выходить из себя.

— Хорошо, я успокоюсь. Позволь мне воззвать к тебе ради Тины. Мы оба согласны, что ей будет трудно жить с клеймом жертвы. Она будет здесь расти, и почему каждый ребенок в школе должен знать, что с ней случилось? Если бы он… не могу произнести его имя… был жив, другое дело. Мы бы передали его в руки правосудия, и гори оно все огнем. Самое большее, что я могу сделать сейчас, — пойти на кладбище и проклясть его. Самое лучшее, что мы можем сделать для Тины, — это не поднимать шума. Мы оба согласны с этим.

— Мне не придется ничего говорить о ней или Оливере. Я просто скажу, что поехала поговорить с ним об Аманде, попытаться помирить их, а револьвер выстрелил случайно…

— Да кто поверит, что ты поехала в такую погоду, вечером, одна, чтобы просто поговорить об Аманде? Это вполне могло подождать до следующего дня.

— Пусть верят или не верят, но я больше не могу так жить. Слишком тяжелая ноша. Куда бы я ни пошла, мне кажется, что на меня или показывают пальцами или думают: «Она убила человека».

Он погладил ее по голове.

— Это все твоя совесть, твоя неподкупная совесть. Спроси у нее, что будет с Тиной и Сюзанной, если ты сознаешься?

Обессиленная Салли прошептала:

— Больше не могу. Поговорим завтра. Может, мне удастся немного поспать.

— Хорошо, только обещай, что ничего не станешь предпринимать в одиночку.

— Обещаю.

— Потому что, если ты не пообещаешь, я не выйду из дома. Не поеду на работу. Не выпущу тебя из поля зрения.

— Обещаю, — повторила Салли. — А теперь дай мне поспать.

— Я ударил тебя, Йен, и пришел извиниться, потому что ты был прав. Это сделала Салли.

Тугой воротничок и галстук душили его. Дэн рванул их, галстук полетел на пол.

Йен встал, поднял его, потом прошел к бару и налил Дэну бренди.

— Вот, возьми, тебе это необходимо. Ты смертельно бледен.

— Я не спал. Зато поспала она, впервые за много недель. Не знаю, как я мог не замечать ее страданий. Я так ее люблю!.. — И Дэн отвернулся, скрывая слезы.

— Сядь, успокойся.

— Она собирается пойти в полицию. Я ее не пускаю, но она все равно это сделает. «Совесть», — говорит она. Но это был несчастный случай!

— Спокойно, спокойно, выпей еще. И расскажи мне, что же все-таки случилось.

— Несчастный случай может произойти с кем угодно. Не так ли?

— Я еще раз спрашиваю: что там было?

— Она поехала поговорить о делах. Помирить Оливера с Амандой. Он чистил оружие… и когда она взяла револьвер, он выстрелил.

— Это неправда, — сказал Йен.

— Это правда.

— Нет. Но я не могу заставить тебя говорить.

Какое-то время они сидели молча, неподвижно, пристально глядя друг на друга.

— Салли психически здорова, — произнес Йен. — Так что же там случилось?

— Я не могу тебе сказать.

Разве они не договорились защитить Тину? Перед мысленным взором Дэна встала картинка: маленькая Тина, черные косички, красные ленточки, штанишки с оборочками мелькают под юбкой, — жертва сексуального домогательства…

— Я бы хотел воскресить его и разорвать на куски вот этими руками! — закричал он в порыве ненависти и отчаяния.

Йен перегнулся через стол, словно хотел броситься на Дэна.

— Раз уж мы говорим о моем отце, я имею право знать. Расскажи мне.

И тогда Дэн рассказал. Когда он закончил, воцарилось долгое молчание, на протяжении которого Дэн старался не смотреть на кузена, сосредоточив свой взгляд на черных блестящих ботинках Йена. Дэн не удивился бы, если б Йен вскочил, стал все отрицать. Он даже ожидал этого.

Однако Йен лишь проронил:

— Я потрясен.

— Я тоже, — откликнулся Дэн.

Снова молчание. Потом Йен пошел налить бренди себе и, вернувшись, сказал:

— Я хочу сказать, что не верю тебе. Хочу сказать, что вы все помешались, но знаю, что это не так. Аманда находится в здравом уме, Салли — не истеричка. — Он вытер лоб.

— Салли сказала, — мягко проговорил Дэн, — что Оливер ничего и не отрицал.

— Да-да, я понимаю. Твой ребенок, Аманда, врач, даже проклятая карусель… — Он подошел к Дэну и положил руку ему на плечо. — Я пытаюсь осмыслить… но это не так-то просто, верно? Конечно, у меня отец, а у тебя ребенок, это не одно и то же, но все-таки…

Он отошел и встал посреди комнаты спиной к Дэну. Плечи его тряслись, и Дэн понял, что Йен плачет. Потом он услышал, как Йен заговорил, скорее, даже сам с собой:

— Болезнь, уродливая болезнь, даже священники… они должны сами себя ненавидеть… такое отвращение… — Круто развернулся. — Никто не должен знать! Пусть его имя останется чистым. Ради всего добра, что он совершил, пусть у него останется хоть чистое имя. Я знаю, тебе это все равно…

— Да, мне это действительно все равно. Скажи мне, почему ты хранил молчание, хотя все время знал, что это Салли?

— Потому что он меня попросил.

— Он… попросил?

— Да, он умирал, когда я его обнаружил, рана в груди, изо рта текла кровь. Он меня узнал и сказал… хотя он едва шевелил губами, но проговорил вполне четко… «Никто не виноват, ты слышишь?» И даже повторил: «Слышишь?» И я сказал: «Да, обещаю. Никто не виноват. Я тебя слышу». И потом он умер.

— Иисусе!.. — выговорил Дэн. — Ты уверен, что расслышал правильно?

— Вряд ли я когда-нибудь забуду эту сцену.

— А Хэппи слышала?

— Нет, она вызывала по телефону помощь.

— Значит, ты сдержал обещание, — констатировал Дэн. — Но вчера нарушил его. Почему?

Йен посмотрел ему прямо в глаза.

— Если честно, я был в ярости, что ты пошел на попятную. И мне пришло в голову, что если я расскажу тебе о Салли, ты отплатишь мне, сделав то, что нужно мне, что ты будешь благодарен мне за мое молчание.

— Да, — с горькой улыбкой согласился Дэн, — услуга за услугу.

— Примерно так.

— А если бы я все же не захотел отблагодарить тебя, ты бы рассказал полиции?

— Нет. Никогда. Клянусь, я бы не рассказал! Чего бы я достиг, отправив Салли в тюрьму? Разбив жизнь твоим детям, я бы не вернул отца. — Он поразмыслил. — Даже если это и не был несчастный случай.

— Это был несчастный случай, Йен.

— Хорошо, я тебе верю. Я также знаю, что очень многие люди сказали бы, что он это заслужил, по случайности или нет. Вы, наверное, куда-нибудь увезете Тину, чтобы она поправилась?

— Да, и мы были бы признательны, если бы ты никому ни о чем не проговорился. Мы не хотим, чтобы Тину публично называли жертвой насилия.

— Мог бы этого и не говорить, Дэн. Ты считаешь, я смог бы обидеть твоего ребенка? Мы же вместе выросли. Я, конечно, не ангел, но и у меня есть какие-то понятия о чести.

Это было невыносимо. Дэн обвел взглядом комнату, в которой трудились три поколения Греев. Взгляд остановился на вазочке с нарциссами, говорившими о том, что дни стали длиннее, а угрюмое небо за окном снова будет голубым. Весна. «Но для нас, — спросил себя Дэн, — что для нас весна?»

— Она хочет пойти в полицию, — сказал он.

— Она не должна этого делать. Это бессмысленно.

— Она говорит, что не может жить с собой в мире.

— Позволь мне с ней поговорить.

— Думаю, не стоит.

— Дэн…

— Да?

— Внезапно это стало таким несущественным, но… мы должны дать этим людям ответ.

— О продаже? — Он был сейчас настолько далек от леса и его продажи, что пришлось усилием воли включить мозг. Он поднял руки, как бы сдаваясь, и сказал: — Мне это безразлично, просто я пообещал Клайву.

— Чисто академическая проблема. Он недолго еще пробудет с нами, бедняга, как я уже сказал.

— Я про это ничего не знаю, но если и так, вот тебе и ответ, верно?

— Хорошо. Тогда мы подождем. Все равно они приедут только через месяц.

— Неужели ты до сих пор так жаждешь этих денег? — полюбопытствовал Дэн.

— Двадцать восемь миллионов, брат. Половину отдаем на налоги, затем делим оставшуюся половину между собой и…

Удивительно, как человек может показать такую широту души и ума, как только что Йен, и в то же время быть таким алчным! Наверное, это какой-то ген, как талант к музыке или аллергия на креветок.

Он закончил предложение Йена:

— …и у тебя все равно будет целое состояние, больше, чем тебе нужно.

— Мне неприятно это говорить, Дэн, но если Салли выкинет какую-нибудь глупость, тебе понадобится каждый цент на адвокатов.

Дэн попытался сглотнуть, но комок в горле только вырос.

— Я не могу сегодня работать, — сказал Дэн. — Мне надо вернуться. Я должен быть с ней.

— Конечно, конечно. Поезжай.

Йен крепко пожал руку, которую протянул ему Дэн, и проводил его до двери кабинета.

Глава 19

Март 1991 года

В тихом доме Салли бродила из комнаты в комнату, и грузный терпеливый ньюфаундленд ходил за ней по пятам. Надо было бы самой отвести детей к соседям на день рождения, но просто не было сил, поэтому их повела няня. В последнее время у нее больше ни на что не было сил.

Салли останавливалась у каждого зеркала, без всякой причины надеясь, что следующее отразит менее страшный образ. Дело было не в тщеславии, вещи такого рода остались в другой жизни, в той жизни, куда она никогда больше не вернется.

Вот так она будет выглядеть в тюрьме или даже хуже. С той декабрьской ночи она уже потеряла двадцать фунтов и, без сомнения, потеряет еще. «Этюд в черно-серых тонах, — думала Салли, — серая кожа и черные волосы».

Несмотря на толстую твидовую юбку и два свитера, ее била дрожь. Ветер, гнувший голые деревья, которые раскачивались так, будто молили о помощи, проникал в каждую щель их дома. «Или, может, мне холодно просто потому, что я так похудела», — отстраненно думала Салли.

В кухне, кажется, было потеплее. Поставив чайник, Салли присела в ожидании, пока вскипит вода. Кухни такие домашние, их стены словно смыкаются вокруг тебя, и кажется, что здесь ничто не сможет причинить человеку вреда, здесь, где поет чайник, гроздь бананов красуется в старой синей вазе, а собака так уютно спит под столом.

Горячая кружка приятно согрела ладони, но холод не исчез. Это был холод страха. И Салли абсолютно честно призналась себе, что боится она не за себя, хотя и это присутствует, нет, в основном она терзается из-за детей и Дэна, из-за своих родителей, которые до сих пор живут представлением о ее ничем не замутненном счастье. «Если бы я страдала одна, я бы выдержала, как противостоит раку, который рано или поздно убьет его, Клайв».

Услышав звук подъехавшего автомобиля, она решила, что это Дэн. Он должен был вернуться с работы пораньше, чтобы забрать из гостей няню с детьми. Она и так осложняла его рабочие дни и знала, что, если б мог, он бы сидел дома и следил за ней. Этим утром он категорически запретил ей выходить из дома, и Салли гадала: то ли она выглядела совсем уж больной, то ли он заметил произошедшую в ней перемену, внутренний настрой рассказать правду.

Взгляд упал на календарь. Памятный день: ровно год назад доктор Лайл сказала ей, что ее дочь подверглась сексуальным домогательствам, а еще это был день рождения чудовища. Тогда тоже дул пронзительный ветер, от которого они отгородились плотными красными шторами. Кто-то обратил внимание на карусель, подобная которой свела их с Дэном. На Салли нахлынули воспоминания.

Но этот день, слава Богу, был теперь памятен и по другой причине: Тина наконец-то достигла реального, настоящего улучшения. До конца было еще далеко, но направление было ясным и безошибочным.

Семейство уже ворвалось в кухню. Няня тут же подняла большие пальцы, давая понять, что Тина вела себя на дне рождения хорошо. Девочки поставили на стол свои пакеты с маленькими шоколадками, пластмассовыми куколками, резиновыми мячиками и другими мелочами. Салли принялась их раздевать.

— Я сказала Дженнифер, что моя сестра лучше, чем ее! — объявила Тина.

— Почему ты так решила? — поинтересовалась Салли.

— Потому что моя сестра больше и знает больше слов. А ее сестра глупая.

— Глупая, — повторила Сюзанна. — Глупая, глупая, глупая.

— Вот видите! — засмеялась Тина.

Тина засмеялась! За это было не жалко никакого золота. Золота, бриллиантов и жемчуга. Снова звенел давно забытый Тинин смех, надувались щечки, сияли озорством глаза.

И Салли обняла своих девочек, тиская, раскачивая их и смеясь вместе с ними.

Дэн смотрел на них, и на его лице было такое выражение, что сердце разрывалось.

Почти каждый вечер, невзирая ни на какую усталость, они возвращались к одной и той же теме: говорили об Аманде, обсуждали, как она могла жить все эти годы с таким грузом, почему ничего никому не рассказала и каким образом никто ничего не заметил.

— Да, — сказал как-то Дэн, — когда она уехала, прислуга, вспоминая о ней, называла ее трудным ребенком, но никто особо не задумывался. А я постепенно смирился с тем, что она уехала. Оливер объяснил мне тогда, что мальчики не плачут, и я не плакал, а потом жизнь вошла в свою колею. «Боярышник» стал моим домом.

— И тебе не казалось странным, что она больше к вам не приезжала?

— Ну, родственники в Калифорнии были очень милые люди, а я каждое лето навещал ее. Оливер говорил, что не надо ни к чему ее принуждать, не хочет приезжать — значит, не хочет.

Салли находила некое утешение в мыслях об Аманде и сожалела, что не знала ее раньше.

— Она такая отважная женщина и, подозреваю, любящая. Вспомни, как она отозвала свои требования и извинилась, что вообще это затеяла.

Дэн согласился.

— Давай пригласим ее погостить у нас, и подольше, как только потеплеет. Мне бы этого хотелось. Можем хоть сейчас позвонить ей и спросить.

— Нет, подожди, — остановила его Салли. — Мы не знаем, что будет в ближайший месяц-два.

— Ты опять за свое, Салли? Я не желаю этого слышать!

— Тебе придется слушать это, Дэн. Я больше так не могу.

Они находились в своей спальне. Салли лежала на диванчике, стоявшем в изножье кровати, и Дэн сел рядом с ней.

— Послушай меня, — со всей серьезностью начал он, — и скажи правду. Ты волнуешься потому, что Йен знает? Да?

— Нет, я доверяю Йену. Он не причинит вреда ни детям, ни мне. Дело совсем не в нем. Дело во мне.

— Салли! Это же был несчастный случай! — воскликнул Дэн. — Ты понапрасну истязаешь себя, — упрекнул он жену. — Можешь ты убрать это в дальний угол своего мозга и запереть этот угол на ключ?

— Если бы ты был адвокатом, ты бы так не говорил.

— Тогда я рад, что я не адвокат.

— Но все мы живем в правовом государстве.

— Прошу, без нравоучений.

— Я и не собиралась тебя поучать. Может, это прозвучит высокопарно, но есть такая вещь, как совесть, и моя терзает меня день и ночь. День и ночь, Дэн!

— Он заслужил смерть.

— Я знаю, но не от моих рук.

— От твоих рук. — Он наклонился и поцеловал их. — Салли, ты убьешь меня и наших девочек. Умоляю тебя, не делай этого с нами. И какая тебе будет польза, если ты пройдешь через следствие и суд и, упаси Бог, попадешь в тюрьму? Что это докажет?

— Только то, что мы не имеем права допускать произвола.

— Бога ради, Салли, ты же не суд Линча устроила! Это был несчастный случай!

— Мы ходим по кругу, Дэн, я устала. Я должна сознаться, Дэн, как в конце концов пришлось рассказать Аманде.

— Но это же совсем другое дело!

— Да нет. Просто внутри тебя что-то нарастает, пока не заполняет до отказа, и тогда происходит взрыв.

— Мы столько раз об этом говорили и ни к чему не пришли. Может, Йен с тобой поговорит? Все-таки он был… отцом Йена. Может, ты его послушаешься.

— Прошу тебя, милый, как ты сказал, мы уже много раз об этом говорили. Это бессмысленно. В понедельник я иду в полицию.

Схватившись за голову, Дэн принялся мерить комнату шагами.

— Боже мой, у меня такое чувство, будто я схожу с ума! Нет, только не в понедельник. Ты сначала должна встретиться с адвокатом. Этого требует здравый смысл, и я на этом настаиваю. Я знаю, что в среду из отпуска возвращается Ларсон. Мы пойдем к нему. Ты обещаешь подождать?

Салли не хотела плакать и усилием воли сдержала слезы.

— Да, но я не дам ему отговорить меня.

— Можно подумать, он станет это делать, — мрачно сказал Дэн.

Разумеется, ни один уважающий себя адвокат не станет ее отговаривать. Она это знала. Но он направит ее, а потом парки — богини судьбы — сделают свое дело.

Клайв находился в больнице с самого утра, а сейчас день уже близился к вечеру. В маленькой комнате рядом с кабинетом врача, в комнате ожидания для привилегированных пациентов, он, как предполагалось, просматривал журналы. Боль в спине была почти нестерпимой при любом положении. Тогда он встал, но лучше не стало. Боль распространялась теперь в ноги, сантиметр за сантиметром — изо дня в день. Сколько уже дней прошло? Десять? Одиннадцать? Он потерял счет, боль его ослепила.

Кто-то пригласил его в кабинет доктора Дэя.

Клайв вошел. Врач сидел, углубившись в бумаги. Когда он поднял глаза, по выражению его лица все стало ясно. Глаза его ободряюще блестели, как бы говоря: «Результаты отрицательные», потом в них появилось слегка озадаченное выражение, означавшее: «У меня плохая новость, не знаю, как начать».

— Ну так что, доктор, — сказал Клайв, — ничего хорошего, да?

— Всегда есть… — начал врач, но Клайв перебил его:

— Простите, если я невежлив сегодня. Это плохой день и день рождения моего отца, и я знаю, что умираю, так что, прошу вас, говорите прямо. Я к этому готов.

— Мне очень жаль, Клайв. Черт, нет ничего труднее… Ладно, слушайте. Все анализы показывают метастазы в костях, в почках, в печени — повсюду.

— Ясно.

— Мы старались. После удаления легкого у вас наблюдалось серьезное улучшение на протяжении всей зимы. И вот теперь это. — Он недоуменно пожал плечами. — Как лесной пожар.

Клайв поднял голову.

— Сколько осталось?

До этого он не обращал внимания на тиканье часов в комнате. Внезапно оно стало очень громким. Тик-так, тик-так.

— В любой момент.

С трудом поднявшись из кресла, Клайв нашел несколько слов:

— Спасибо вам за все. Вы сделали все возможное.

— Куда вы сейчас, Клайв?

— Домой. Куда еще? Я хочу быть дома.

— Я имею в виду, как вы туда попадете?

— Машину водит моя жена. Она весь день ждала внизу, в холле.

Врач как будто хотел что-то сказать или сделать. Он встал, открыл дверь и, пожимая Клайву руку и качая головой, произнес:

— Ждала весь день, какая терпеливая жена, может, вы хотите, чтобы я спустился с вами и поговорил с ней, может, я смогу…

— Нет-нет. В этом нет необходимости, но все равно спасибо.

Затем Клайв торопливо надел пальто и, несмотря на боль, побежал вниз по лестнице.

После того как он кратко сообщил Роксанне то, что узнал, после того как услышал ее обычное аханье и ожидаемый ответ: «Врачи могут ошибаться, девять лет назад моей тетке сказали, что ей осталось полгода», Клайв попросил ее успокоиться.

— Я знаю, ты хочешь как лучше, но все это чепуха, и ты это знаешь, — тихо сказал он.

— Когда… когда, он сказал, это может…

— В любой момент.

Он знал, что она надеется, что этого не случится сейчас, в машине, или в каком-нибудь людном месте. Вряд ли ее можно было за это винить. На ее месте он испытывал бы такой же естественный страх.

Сейчас ему только хотелось поскорее добраться до дома и принять что-нибудь обезболивающее. Однако в глубине души Клайв хотел продлить эту поездку, ведь она может оказаться последней. Никогда. Немыслимое слово, когда приходится применить его к себе. И он с жадностью смотрел в небо, на тяжелые тучи, на раскачивающиеся под яростным ветром деревья и на мертвого оленя у дороги — нынешней зимой много было подобных смертей. Но в мае, через два месяца, считая с этого дня, наступит благодатное время, развернутся молодые листочки, а затем из дальних стран вернется несметное множество птиц, потом, почуяв весну, сорвется в галоп его кобыла.

— Я знаю, тебе не хочется разговаривать, но я только хотела спросить — может, ты хочешь чего-нибудь особенного на ужин? Я тогда остановлюсь у магазина. Это не займет много времени.

Роксанна сжала его руку, и когда он в ответ посмотрел на нее, то увидел блестевшие в ее глазах слезы.

— Спасибо тебе, давай поедем домой.

Он был тронут до глубины души. Она была так добра к нему: никогда в его жизни никто так о нем не заботился, не оберегал, не лелеял. Роксанна бесшумно передвигалась по дому, приносила ему еду и питье, снимала для него книги с полок и ставила на место, включала музыку и меняла диски; когда ему ничего не было нужно, она тихо уходила в комнату, которую теперь занимала, оставляя его одного.

Как-то раз она спросила его, не хочет ли он узнать всю историю ее с Йеном отношений, но он не захотел. Это было уже не важно. «Да, — думал он с тоской, — неотвратимая смерть чудесно стимулирует мозги».

Когда они подъехали к дому, он стоял темным, за исключением кухни, свет здесь оставили из-за Эйнджела. Он выскочил им навстречу, дожидаясь, когда его подхватят на руки.

— Посиди пока в кресле в кабинете, — распорядилась Роксанна. — Твоей спине будет легче. Я принесу ужин на подносе.

Она приняла на себя ответственность, что вполне естественно для людей перед лицом неминуемой смерти. Подчинившись, Клайв поймал себя на том, что пытается анализировать ее чувства, и пришел к выводу, что Роксанной руководит смесь страха и искреннего сочувствия.

Когда она поставила перед ним поднос и повернулась, чтобы уйти на кухню, где ела в одиночестве, он попросил ее принести свою тарелку и присоединиться к нему.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

— Я все время этого хотела с той ужасной ночи, — с готовностью отозвалась Роксанна. — Я хочу. Мне действительно нужно рассказать тебе все.

— Я совсем не хочу слышать все. Подробности мне не нужны.

— Ладно, без подробностей. Просто дай мне сказать: мой поступок был отвратителен. Но ты-то можешь понять, что значит, когда увлекаешься человеком настолько, что…

Он прервал ее. «Ты можешь понять». Она подчеркнула слово «ты». Но если говорить об «увлечении»… когда это случилось, какая удивительная, полная перемена произошла с ним, началась новая жизнь, он стал другой личностью! Что она об этом знает? Она никогда не была в его, Клайва, шкуре. Ей просто неоткуда знать!

А возможно, она и знает. Просто не в состоянии это выразить.

— Я не то имел в виду, — объяснил Клайв. — Я хотел… что ты думаешь делать после моей смерти?

— Я уеду. Я ни за что не смогу здесь остаться.

— Кто уедет? Вы с Йеном?

— Нет! Все кончено. Ты должен мне поверить.

— Понятно. А что с ребенком?

— Не знаю. Мы же об этом не говорили.

Она сидела, склонив голову, четко вырисовывался ее профиль, подсвеченный лампой. «Греция, — подумал он, — чистая классика». И резко бросил:

— От него ты денег не возьмешь! Я оставляю тебе достаточно. Все знают, что это мой ребенок. Не наказывай его еще до рождения скандалом, связанным с его именем, и не обижай Хэппи.

— Нет-нет, я бы никогда этого не сделала. Она моя подруга. Она добрая женщина… старых традиций, не то что я. Я хочу сказать, что в ее положении, если бы это случилось со мной, я бы взяла этого ублюдка и пинком вышвырнула бы за дверь, но она… если она узнает, это ее сломит, а мне что с этого? Я как-то сказала Мишель… мы говорили про нас с Йеном…

— Не надо. Мне достаточно знать, что ты сдержишь слово.

— Я сдержу. Я думаю поехать во Флориду и жить с Мишель, если…

— Если будут деньги на ее учебу? Будут. Зачем мне наказывать Мишель? Она такой славный ребенок. Пока она учится хорошо, пусть остается там, строит свою жизнь.

— Не знаю, я не знаю, что и думать! — расплакалась Роксанна. — Ты такой добрый! Я думала, что таких людей, как ты, не бывает. Как бы я хотела тебе помочь, что-нибудь для тебя сделать…

— Ты можешь. Позвони Дэну и Салли, потом Хэппи и Йену.

— Йену?

— Да, да, Йену. Я хочу, чтобы все они приехали сюда в десять часов утра завтра. Это очень важно. Они все должны обязательно приехать. А потом позвони моему адвокату Тимоти Ларсону и скажи ему, что он тоже нужен мне здесь. Его номер в моей записной книжке.

Лекарство начало действовать, боль немного отступила. Клайв обвел взглядом комнату: приглушенные красные и синие тона старинных ковров, книги, картины с изображением лошадей и фотография его кобылы. Он надеялся, что она обретет хорошее новое пристанище, потому что не сомневался — после его смерти она и все его личные вещи наверняка будут распроданы. Или Дэн с Салли найдут возможность подержать кобылу у себя, пока Тина не подрастет и не сможет на ней кататься.

— Мистер Ларсон в отпуске и вернется в среду, — сообщила Роксанна.

— Тогда пусть пришлют партнера. Все равно кого.

Когда Роксанна вернулась, он заметил ее скованность и мягко произнес:

— У тебя испуганный вид, бедная девочка. Тебе не о чем беспокоиться, обещаю.

— Ну, раз ты так говоришь… Но я бы хотела знать, что все это значит?

— Узнаешь, — пообещал он.

Все они сидели полукругом лицом к Клайву. Было нечто драматичное в этой ситуации: он вел собрание, полностью взяв дело в свои руки, в то время как всем остальным приходилось подчиняться. Казалось, только Хэппи и мистер Джардинер, адвокат, ничуть не переживали.

Поигрывавший золотым перочинным ножичком Йен сидел рядом с Хэппи, Роксанна поместилась на противоположном конце полукруга. Может, и правда у них все кончено? Она так сказала, и Клайв хотел в это верить.

Салли и Дэн выглядели измученными и изможденными, словно не спали на протяжении нескольких недель. Странно, что могло настолько выбить их из колеи? Эти двое не заслуживали тревог, хотя мир устроен совсем не так. Совсем.

— Вас, мистер Джардинер, я попросил прийти, потому что то, что я сейчас собираюсь сказать, должен слышать юрист.

Мистер Джардинер, который был очень молод и, вероятно, только что окончил юридическую школу, кивнул с приличествующей важностью.

— Должны подъехать еще двое. А, они уже здесь. Открой, пожалуйста, дверь, Роксанна.

Двое мужчин, излучающих авторитет власти, вошли и заняли свои места. Клайв представил их:

— Детективы Мюррей и Хьюбер из отдела по расследованию убийств — мистер Джардинер, мой адвокат. С остальными вы уже знакомы.

Казалось, весь полукруг подался вперед, почти забавно было наблюдать это представление, в котором он, словно кукловод, дергал за ниточки.

Начал Хьюбер:

— У вас есть какие-то улики?

— Нет, у меня есть разгадка, — произнес Клайв.

От одного к другому распространилась тревога, глаза у всех расширились, Йен перестал играть ножиком, а Дэн схватил Салли за руку.

— Как известно членам нашей семьи, я болен. Мои дни сочтены. В таком состоянии к человеку приходят очень серьезные мысли. — Он помолчал. Пусть подождут. Он расскажет, как считает нужным. — Я думал о том, что когда-нибудь в будущем, может, даже годы спустя, какой-нибудь несчастный бродяга, вломившийся в чей-то дом, будет схвачен, как подозреваемый в убийстве моего отца. Это возможно. Такое случается. — Он посмотрел на детективов. — Не так ли?

Хьюбер признал такую возможность.

— Но маловероятно, — добавил он.

— Пусть даже так, но я попросил вас прийти сюда для того, чтобы все прояснить. Я тот человек, который застрелил Оливера Грея. Я, и только я.

Все дружно ахнули. Хэппи резко вскрикнула, Йен встал и снова сел, Дэн хотел что-то сказать, но детектив Хьюбер движением руки велел ему молчать.

— Да, — снова заговорил Клайв, — я был не в себе, в гневе, в истерике, назовите это как хотите. Я собирался убить своего брата. Случилось так… нет, это не важно. — Он помолчал и продолжил настолько тихо, что всем пришлось напрячь слух: — Я взял револьвер. Не могу точно сказать, о чем я думал и думал ли вообще. Помню только, что стал подниматься по тропе, ведущей на холм с обратной стороны. Я снял ботинки, чтобы не оставить в доме следов, и вошел в заднюю дверь. Я знал, что отец ложится спать рано и что Йен в тот вечер был в том доме. Разумеется, он опоздал, его там не было, но это выяснилось позже. В холле было очень темно, и я принял своего отца за брата. Да. Своего отца. Я был не в себе, вы понимаете? — Клайв обвел взглядом пораженных слушателей. — Оружие — револьвер тридцать восьмого калибра. Он сейчас здесь. Роксанна, проведи офицеров наверх. В моем гардеробе лежит зеленая книга, «Основы математики». Она внутри полая. Оружие там.

За исключением мистера Джардинера, который торопливо делал заметки в своем блокноте, все присутствующие словно оцепенели. Никто не нарушил сгустившуюся тишину, пока те трое ходили наверх. Когда они вернулись, весь полукруг выпрямился, чтобы заглянуть в полую книгу с лежащим внутри револьвером.

— Значит, вы собирались убить вашего брата, — заговорил Мюррей. — Почему?

Как ответить? Потому что на протяжении всей жизни он получал все, что хотел. Все.

— Почему? — повторил полицейский.

— Я бы предпочел не говорить об этом, за исключением того, что Йен не совершил никакого преступления. В этом смысле он ни в чем не виноват.

Достаточно. Ни к чему им знать больше.

— Было бы желательно, чтобы вы ответили, — тихо сказал мистер Джардинер.

— Я могу, но предпочитаю этого не делать. У вас есть оружие и добровольное признание.

Но детективов было не так-то легко сбить с толку.

— Вашей защите помогло бы, если б вы назвали какую-то причину вашей ненависти.

— Мне не нужна защита. Я умру прежде, чем вы успеете созвать большое жюри. — Тут Клайв понял, о чем они думают. — Это не будет самоубийством, — сказал он.

Комната, весь дом, утро за окном — ничто не могло вместить бурю чувств, охватившую его. Переводя взгляд с одного застывшего лица на другое, с Йена на Роксанну, он сказал:

— Если в этой комнате есть человек, который знает причину, остальным знать не обязательно. — Его взгляд вернулся к Йену. — Теперь я рад, что не причинил тебе вреда, Йен. У тебя впереди долгая жизнь. Ну вот, я это сказал и могу уйти в мире, более или менее.

— Вы собирались снова использовать оружие? Предполагаемый убийца чаще всего стремится избавиться от него.

Клайв улыбнулся слову «предполагаемый».

— Я бы так и сделал, если бы смог, но я был не в состоянии уехать на машине и остаться в одиночестве. Так что вы можете сравнить оружие с раной и спокойно закрыть дело.

На мгновение слово «рана» эхом отдалось в его ушах, в сердце: красный, рваный, влажный, зияющий ужас. И внезапно Клайв воскликнул, словно рядом никого не было или ему было все равно, что кто-то услышит:

— Мой добрый отец! Единственный человек, который меня любит… действительно любил меня с тех пор, как умерла моя мать. Он, который не обидел ни одной живой души и всю свою жизнь творил добро. Боже мой, боже мой! — Он заплакал, взад-вперед покачиваясь в кресле.

Потом вдруг встал, когда вернулась режущая боль, нарастая, как никогда раньше, пронзая и разрывая, пытаясь сломать его. Он вздрогнул, сделал шаг, как будто хотел убежать от мук, споткнулся и упал.

Когда «скорая помощь» забрала Клайва, Роксанна поехала с ним.

— Есть одно место. Может поехать его жена, — сказала медсестра.

— Его врач говорит, что сломалась кость, — сообщил Йен, повесив трубку. — Просто сломалась. Он не удивился.

Мистер Джардинер, прилагая все усилия, чтобы хранить подобающую юристу невозмутимость, был поражен не меньше остальных. Однако решил высказаться:

— Без сомнения, его разум также дал трещину, несчастный человек.

«Говорит как юрист, готовящий защиту», — подумал Йен и быстро согласился:

— Да, в последнее время я что-то такое замечал, хотя, поскольку я не врач, я не могу ставить диагноз. Но он очень переживал из-за продажи леса. Вел себя агрессивно, неразумно, не вполне… не вполне адекватно. Его надо простить.

Мистер Джардинер сделал еще какую-то запись. Дрожащая и заливающаяся слезами Хэппи ухватилась за руку Йена, а Дэн, нахмурившись, пытался припомнить, вообразить Клайва, ведущего себя неадекватно и агрессивно.

А затем на него нахлынуло осознание того, что Салли свободна… Все они слышали его признание, четкое и ясное. И разумеется, никто не станет заряжать старинное коллекционное оружие боевыми патронами… Все они стояли сейчас в холле, но Салли поднялась на несколько ступенек по лестнице и села там одна. «Это последствия шока, — понял он, думая о том, что теперь-то он на целую неделю куда-нибудь ее увезет. — Тину вполне можно оставить на няню, так что у нас с тобой будет целая неделя, чтобы ты хоть немного пришла в себя, милая моя, любимая».

Детектив Хьюбер поговорил по телефону и присоединился к остальным.

— Босс потрясен!.. Сначала он даже не поверил. Да и я. Он поставит у его палаты двух ребят. Господи! Ничего подобного в жизни не слышал.

— Разумеется, мы знали, что это внутреннее дело, — сказал Мюррей, — может, кто-то из работников, обиженный на что-то, или кто-то из членов семьи. — Он покраснел, словно извиняясь перед этой самой семьей, и объяснил: — Такое, знаете ли, случается даже в самых лучших семействах. Так что мы были уверены. В доме полно ценностей, но ничего не взяли. Там было даже семьсот долларов наличными. Да, пуля была выпущена из оружия тридцать восьмого калибра, из лежащего здесь красавца. — Он показал на зеленую книгу под мышкой. — Правильно говорится: подожди, и убийство раскроется само.

— Не всегда, — напомнил ему Хьюбер, — но по большей части.

«Если бы мы только знали все эти три месяца», — думал Дэн.

Хэппи видела на полу тело, которое могло быть телом Йена, ее мужа, ее любви, единственной любви.

«По крайней мере, — думал Йен, — Клайв умрет, веря, что отец был тем человеком, которого он всегда знал, тогда как я… я буду жить с другим знанием».

«Бедный Клайв. Разве я не считала всегда, что с ним что-то не так?» — спрашивала себя Салли.

— Думаю, вам всем не помешает выпить, — сказал Хьюбер, когда полицейские собрались уходить.

— А потом, может, и повторить, — добавил Мюррей.

Мистер Джардинер сунул свой блокнот в карман, надел пальто и на прощание дал совет:

— Сюда, разумеется, приедут журналисты. Они будут осаждать вас, как осиный рой. Ничего им не говорите. Пусть кто-нибудь другой открывает дверь и говорит, что никого из вас нет. Они могут звонить в офис, если захотят, а они, конечно, захотят. Факты таковы: всем известно, что между членами семьи были разногласия по поводу нового строительства на месте леса. Рак Клайва Грея затронул его мозг, и в ходе обычного делового спора он потерял над собой контроль. Он за себя не отвечал. Вот так. Что касается вас всех, что тут скажешь? Ужасное, ужасное событие! Просто не знаю, как рассказать об этом в конторе. — Повернувшись к Йену и Дэну, он добавил: — Вы, если не ошибаюсь, клиенты нашей фирмы в третьем поколении. Мистер Ларсон будет просто убит, когда это услышит.

— Убит, — повторила Хэппи, когда входная дверь закрылась. — Думаю, это слово очень подходит, потому что ничего другого просто не подобрать. — Глаза у нее покраснели от слез, она всхлипнула. — Господи, когда же это кончится?

— Бедная Роксанна, — проговорила Салли. — Еще и года не прошло, как они поженились.

— Представить только, — сказала Хэппи, — полицейские у двери его палаты. Я и не думала, что у него настолько помутился разум. Ты никогда не говорил мне, Йен, и странно, что я ничего такого не замечала. А ты, Салли?

— Не в этом смысле, хотя он всегда казался мне немного странным.

— Просто смешно! — возмутился Дэн. — Клайв был абсолютно нормальным человеком, пока не начался этот рак. Абсолютно! Я еду в больницу. А ты, Йен?

— Конечно. Всем остальным не нужно этого делать, если только вы сами не хотите.

Хэппи, которой надо было чем-то заняться, сказала, что она останется и приберет на кухне.

— Там на столе так и стоит посуда от завтрака. Йен, я, наверное, возьму собаку к нам. Роксанны, вероятно, не будет целый день, пес тут с ума сойдет, некому даже будет выпустить его погулять.

Салли поняла эту необходимость чем-то занять руки, двигаться, что-то делать, даже если делать нечего.

— Я останусь и помогу, — предложила она.

Йен испустил тяжкий вздох:

— Судебный процесс. Это его доконает, если только рак не прикончит его раньше.

— Судя по его виду, рак скоро сделает свое дело, — мрачно заметил Дэн. И попытался представить себе, хотя и не мог, собственного брата, который захотел бы его убить.

Когда женщины ушли на кухню, Йен очень тихо обратился к Дэну:

— Мне нужно на минутку остаться с Салли наедине, я хочу на коленях попросить у нее прощения.

— Не нужно. Ты видел, что видел, и пришел к логическому заключению.

— Из-за меня вы прошли через ад. Скажи ей, насколько я сожалею, прошу тебя. Скажи, что я никогда себе не прощу.

— Йен, все нормально. Было и прошло. Вся эта история — настоящий кошмар, и ты совершенно ни в чем не виноват.

— Ты не знаешь…

— Чего я не знаю?

Йен прошел в гостиную. Дэн смотрел, как он ушел в конец комнаты, постоял перед камином, склонив голову, подошел к окну, побарабанил пальцами по стеклу и вернулся в холл с выражением полного отчаяния на лице. Такого отчаяния, что Дэн схватил его за плечо и тихонько встряхнул.

— Ну, будет, — сказал он. — Вся эта история подкосила бы и десятерых. Я хочу, чтобы ты поехал домой и отдохнул. А я поеду в больницу и сообщу тебе потом, что там происходит. Давай!

— Мне нужно с тобой поговорить. У меня разорвется голова, если я с кем-нибудь не поговорю, а ты как раз такой человек, именно ты.

Что это может быть? Какое еще признание может последовать?

— Надевай пальто, Дэн. Мы поговорим на улице.

Они стояли, укрывшись от ветра в закутке между гаражом и домом, и Дэн ждал — Йен пинал сугроб у подъездной дорожки. Дэн понимал, что Йену, возможно, трудно начать, что бы он там ни собирался сказать, а может, вообще не хочется начинать, поэтому мягко произнес:

— Если ты передумал, так и скажи.

— Нет! — Теперь Йен твердо посмотрел ему прямо в глаза. — Нет. Это должно быть сказано. Понимаешь, дело в том, что мы с Роксанной… — Он снова пнул сугроб. — Мы с ней были знакомы до того, как она вышла за Клайва. Я даже не подозревал… в тот день, когда он привез ее в наш дом как свою… свою невесту, я был шокирован так же, как и вы. Нет, я был шокирован в тысячу раз сильнее вас, просто не мог поверить своим глазам. Мы с ней до этого вроде как расстались, но не совсем, и она сделала это, чтобы мне досадить.

Дэн стоял с открытым ртом.

— И Клайв ничего не знал?

— Он ничего не знал до того вечера, когда был застрелен отец. Не знал, что мы возобновили наши отношения… ну, встретились всего пару раз… и этот ребенок… ты ведь знаешь, что она беременна?.. он не его. Он — мой.

— Боже всемогущий, — только и вымолвил Дэн.

— Наши отношения начались почти три года назад. Я познакомился с ней… ну, это не важно. Так бывает. Достаточно на нее посмотреть и понимаешь, как это происходит. Можешь домыслить остальное. Полагаю, что вы с Салли… но с другой стороны, на самом деле я ничего про вас с Салли тоже не знаю. Вещи не таковы, какими они кажутся. — Йен поморщился. — Банальность номер один.

Меньше всего на свете Дэн хотел бы сейчас выступить в роли судьи, это было не в его духе. И все же перед лицом такой откровенности он не смог удержаться от небольшой самозащиты и спокойно ответил:

— Салли для меня всё. Всё!

— Ты можешь не поверить, но Хэппи тоже для меня всё. Из-за этого мы и поссорились. Она хотела, чтобы я оставил Хэппи. Господи! Да я бы лучше дал отсечь себе руку.

— Что, если Хэппи узнает?

— Не узнает. Роксанна не хочет причинять Хэппи страданий, потому что Хэппи ей нравится, она хорошо к ней отнеслась. Занятно, но в Роксанне тоже есть определенное достоинство. Думаю, она и сама этим удивлена. Так что мы сами себя не знаем, не так ли? Банальность номер два. — Начав, он уже, казалось, не мог остановиться. — Мне нет оправдания, но иногда я думаю, что если бы я не… если бы отец не заставил меня так рано жениться, я бы перебесился и успокоился. Но это, конечно же, не оправдание. Господи! Я свел Клайва с ума! Родного брата! Я должен сказать ему до того, как он умрет, должен… — На глазах у него выступили слезы. — Но я не могу сказать, именно ему я не могу рассказать, что на самом деле было между нею и мной. У меня никогда не было такой, как она. Я понимал, что должен оборвать наши отношения, и в то же время хотел, чтобы они длились вечно. И знаешь что, Дэн? Теперь эти чувства умерли. Так всегда и бывает. Думаешь, что этого никогда не случится, а потом вдруг — раз! — и они умирают. Дэн, ты единственный, кто знает про нас с Роксанной. Это должно сказать тебе, какого я о тебе мнения. Я доверяю тебе, как ты доверяешь мне в том, что случилось с Тиной. Как она, кстати?

— Лучше. Гораздо лучше.

— Это хорошо. Слава Богу. Это еще одно, что терзает меня. Когда Клайв сказал, что отец никогда в жизни не обидел ни единой души, я испытал такой стыд и ужас… Я вспомнил о Тине и Аманде. Я знаю, я читал о подобных людях, но это как-то проходило мимо. Я не понимал. Я не распознал собственного отца. Боже! Одно дело путаться с женщинами, но делать то, что делал он… — Йен застонал.

Дэн быстро заговорил:

— Ты за это не отвечаешь. К тебе это не имеет никакого отношения.

— Дэн, со мной трудно иметь дело. Я беспокойный, виноватый и слишком глупый, чтобы быть благодарным за то, что имею. Ты можешь не верить, но все эти события словно вправили мне мозги. Я чувствую… я не очень хорошо могу это выразить, но я чувствую себя другим человеком. Вот увидишь.

Из-за угла налетел мартовский ветер, понес по дорожке обломанные мелкие ветки. Йен запахнул воротник пальто, поежился, и внезапно у него застучали зубы.

— Ты замерзаешь, — сказал Дэн. — Садись в мою машину.

— Нет, это нервы. Я сейчас соберусь, приду в себя.

— Пусть Хэппи отвезет тебя домой. Мы тоже уезжаем. Слишком много всего для одного дня.

На третье утро ненадолго отлучившаяся медсестра вернулась в палату и нашла Клайва скончавшимся от обширного внутреннего кровотечения.

Через несколько минут приехала Роксанна, спустя еще несколько минут — Йен. Как жену ее впустили в палату первой, одну, откуда она быстро вышла, уступив место брату. Он должен запомнить, и он знал, что навсегда запомнит это маленькое тело и желтую кожу, и эту маленькую руку, уже начавшую коченеть. Он будет сожалеть, это он тоже понимал, что его брат так и не пришел в себя для последнего разговора с ним.

Когда ушли врачи, а из коридора убрали дюжих охранников, Роксанна с Йеном вышли на улицу, на стоянку.

— Полагаю, — начала она, — тебе интересно, что я собираюсь делать? Я тебе скажу. Я собираюсь отсюда уехать. Так что можешь не беспокоиться, что я буду где-то поблизости. Я хочу никогда больше не видеть этого места. Здесь я чувствую себя грязью.

— Я тоже ощущаю себя не очень-то чистым, — сказал он.

— Нас нельзя сравнивать. Ты хотя бы никогда мне не лгал.

— Не только тебе, но и никому другому.

— Так что для тебя теперь все будет хорошо.

— Только вот ему я уже не смогу сделать ничего хорошего, если вообще когда-либо мог.

— Твои трудности с ним начались давным-давно, в детском саду. Если бы ты не был настолько красивым, он вырос бы другим человеком. Его тело сыграло с ним злую шутку.

«А твое — это дар богов», — думал Йен. Но она потеряла свою власть над ним. Он точно это знал, стоя так близко от нее. Ее роскошные волосы блестели на свету, шея прикрыта шелковым шарфом с узором из фиалок, он чувствовал запах ее духов. Но ничто в нем не откликалось на это.

Он перевел взгляд на ее живот, и она, как обычно быстро, поймала его взгляд и сказала:

— Не тревожься. Я его вдова, так что, естественно, это его ребенок. Он хотел, чтобы это было так. Он был хорошим человеком… просто немного тронулся, когда захотел убить тебя.

— Я знаю.

— Он оставил денег мне и моей сестре. Я собираюсь продать дом и уехать жить во Флориду. Пусть Мишель живет вдали от всяких ссор и пьяницы отца. Можешь порадоваться, что мы больше сюда не вернемся.

Естественно, он не мог отрицать своей радости. Однако к ощущению внутреннего разлада и вины примешивалось сочувствие, и он сказал:

— Я рад, что он обеспечил тебя. Это не так много, как я обещал тебе, если бы мы продали лес, но…

— Ты не станешь продавать лес?

— Нет. Я отозвал сделку.

— Но ведь это огромные деньги? — с любопытством спросила она.

— Я потерял к ним интерес. Я вдруг подумал, что это просто безумие — хотеть так много. Будто пихаешь в себя шесть бифштексов и шесть кусков пирога, когда достаточно одного.

— Ты изменился…

— Да, но сколько пришлось всего пережить!

— Хочешь посмеяться? Я тоже изменилась. Знаешь, я действительно тебя любила, а теперь этого нет. Нет — и все. С трудом верится, но я буду скучать по Клайву.

— Знаю. — Ничего другого в голову не приходило.

— Мы больше не увидимся, разве только в толпе на похоронах, — сказала Роксанна. — Так что скажу теперь и пожму твою руку. Удачи, малыш! Было приятно с тобой познакомиться.

* * *

Они лежали на пляже под ярким солнцем и смотрели на лениво набегающие волны. Все утро Салли не отрывалась от книги, первой, которую она смогла прочитать с декабря. Она снова возвращалась к жизни. Теперь, отложив книгу, Салли принялась размышлять вслух:

— Я все равно до сих пор не понимаю, как Клайв мог дойти до желания убить собственного брата. Вероятно, он действительно сошел с ума.

— Не обязательно, — сказал Дэн.

— Тогда что?

— Э… ничего.

— Ты что-то скрываешь. У тебя таинственный вид.

— Угу.

— В то утро у Клайва вы с Йеном долго разговаривали около гаража. О чем?

— О делах.

— Дэн Грей, я тебе не верю. Ты что-то скрываешь.

— Если есть секрет, Салли, не проси меня его выдать. Я никогда этого не сделаю. Никогда!

Это она знала, потому прекратила расспросы и снова растянулась на полотенце, позволив солнцу прогреть все свои косточки. Внезапно среди этого покоя раздался голос Дэна:

— Ты можешь поверить в то утро, в ту сцену? Это как название книги: «День, который перевернул наш мир».

— Интересно, думала ли хоть раз доктор Лайл, что это я убила Оливера? И у меня все время было ощущение, что и Аманда так думает.

— Теперь они обе знают, что это была не ты.

— Но тогда почему Оливера отбросило к стене, если выстрела не было?

— Думаю, потому что он перепугался. Он понимал, что загнан в угол. О, Салли, а мы собирались в среду пойти к Ларсону, чтобы ты во всем созналась! Как ты страдала, какое мужество проявила! Если с тобой когда-нибудь что-нибудь случится…

— Ничего не случится, милый.

Он сел.

— Давай вернемся в номер. Надо отпраздновать.

— Сейчас только два часа! — рассмеялась она.

— Меня совершенно не волнует, сколько сейчас времени. Давай побежим наперегонки.

Глава 20

Сентябрь 1993 года

Большой дом снова вернулся к жизни. При въезде, на высоком каменном столбе ворот висела табличка с элегантными латунными буквами. На ней значилось: ЭКОЛОГИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ И НАУЧНЫЙ ЦЕНТР «БОЯРЫШНИК». В этот тихий воскресный день конца сентября здесь, в зале, где Греи когда-то обедали и ужинали, читали книги и развлекали гостей, проходила церемония открытия. Все места были заняты, гости стояли даже в холле. Оратор за оратором, специалисты из университетов, представители общественности и, наконец, мэр славословили сохранение природы во всем мире, просвещение в этом смысле молодежи и увековечение образа Оливера Грея.

— Он неустанно трудился, и мы все были свидетелями работы этого великого сердца. Этот дом вместе с обширным лесом, который его семья с такой щедростью передает сегодня в дар штату, чтобы он навсегда остался нетронутым, является, среди множества других даров, самым впечатляющим памятником этому человеку.

На стене за спиной у мэра висел портрет Оливера Грея. Салли заметила, насколько точным он был, насколько в нем уловили выражение его лица, которое в одно и то же время могло быть и жестким, и добродушным. Как все сегодня необыкновенно! И когда Салли встретилась с улыбкой Дэна поверх голов Тины и Сюзанны, сидевших между ними, она улыбнулась ему в ответ. Они прошли долгий путь.

После речей толпа рассеялась по дому, чтобы ознакомиться с учебными комнатами и выставочным залом, где были представлены образцы растений и горных пород. На обширной террасе желающим предлагались напитки и закуски, предполагалось, что прием продлится около часа.

Хэппи, цветущая блондинка, выглядела в этот день удивительно хорошо, и Салли ей об этом сказала, добавив:

— Розовый тебе к лицу.

— Прошлогоднее платье, я в него уже не влезу.

Хэппи была беременна и переполнена радостью, потому что носила мальчика.

— Да, после стольких лет… Как я хотела ребенка! А Йен так волнуется, что я его просто не узнаю.

Он и в самом деле стал другим человеком. Ушло самодовольство, уступив место легкой сдержанности, словно он за одну ночь вступил в пору зрелости.

Греев обступили доброжелатели, искренние друзья, охотники за знаменитостями, просто любопытные: должны пройти годы, чтобы убийство Оливера перестало быть сенсацией. Поэтому они терпеливо стояли, пожимали руки и вели милую беседу, как и полагается в подобных случаях.

— Вы помните меня? — спросила женщина. — Джоан Леннон, жила через три дома от Клайва и Роксанны. Мы успели подружиться за то короткое время, что знали их. Какая трагедия!

Да, они ее помнили.

— Я только что вернулась из Флориды, там живет моя мать, и подумала, что вам будет интересно узнать, что я видела Роксанну.

Это заинтересовало обеих — и Салли, и Хэппи. Они считали непростительным, что Роксанна ни разу никому из них не написала, не сообщила хотя бы, где находится; однако ни Йена, ни Дэна это, казалось, не заботило.

— Она просила передать вам привет. Выглядит восхитительно. У них с сестрой — такая милая девушка! — прекрасная квартира. Роксанна приглядывает за Мишель, а у самой у нее есть мужчина, симпатичный, немолодой и, похоже, совершенно от нее без ума. Я так поняла, что он хочет на ней жениться. Очень рада за Роксанну. Ей нелегко пришлось, бедняжке, а потом она потеряла ребенка. Это было ужасно. Поговаривали, правда, что это был аборт, а не выкидыш, но вам, наверное, лучше известно.

— Нет, — сказала Салли, — мы ничего не знаем.

— Нет? Ну, в конце концов это личное дело каждой женщины.

— Мне действительно интересно, почему она ни разу не дала о себе знать? — заметила Хэппи, когда женщина отошла.

— Меня никогда не покидало чувство, что в ее жизни был какой-то несчастливый период, что-то, о чем нам не нужно было знать, — сказала Салли. — Что-то плохое, чего она стыдилась.

Почувствовав неловкость от таких умозаключений, Хэппи лишь пожала плечами. Подобно Дэну она была склонна во всех и во всем видеть только хорошее.

— А, Аманда и Тодд! — воскликнула она и попеняла, когда они подошли ближе: — Вы опоздали. Мы уже решили, что вы передумали.

— Я бы ни за что не пропустила такое событие, — сказала Аманда. — Этот мрачный мавзолей превратился во что-то полное жизни! Ради этого стоило приехать. Кроме того, я хотела, чтобы Тодд познакомился со всеми вами. На нашей скромной свадьбе все обменялись лишь приветственными и прощальными словами.

Эти двое явно подходили друг другу. Салли решила это еще в первый раз, когда увидела их вместе. Взгляды говорят о многом, и ей понравилось, как блестели глаза Тодда за стеклами очков. У него больше развито чувство юмора, а Аманда такая искренняя, такая энергичная; они уравновешивают друг друга.

— Как твои девочки? — поинтересовалась Аманда.

— Няня повела их на пруд кормить уток.

— Ты по-прежнему держишь няню?

— Приходится. Я вернулась к работе, делаю альбом о животных. А у тебя как?

— Я расширяю приют. Тодд раздобыл замечательного архитектора, и мы пристраиваем помещение еще для двадцати девочек.

Как приятно разговаривать о жизнях, которые движутся вперед, развиваются, приносят плоды. Они еще поговорили, пока Тодд и Хэппи отошли к другой группе. Потом обе они, не сговариваясь, вернулись к тому декабрьскому дню трехлетней давности.

Аманда захотела узнать, что стало с обстановкой «Боярышника».

— Все продали с аукциона в Нью-Йорке. Распродажа получилась грандиозная. Покупатели просто бились за вещи. А деньги пошли на Фонд Грея, на зарплату учителям, лекции и содержание поместья.

Аманда оглядела лужайки и парк, каменные стены дома, которые до второго этажа были увиты вьющимися розами.

— Вон то окно, второе от угла, было моим, — сказала она.

По телу Салли пробежала дрожь, она промолчала.

— А что случилось с каруселью? — спросила Аманда.

— Продана вместе с остальными вещами. Кажется, ее купили более чем за семьдесят пять тысяч долларов.

— Должна признаться, — нерешительно проговорила Аманда, — что одно время я думала, что, возможно, ты… ты что-то знала про… — Она замолчала.

Женщины несколько секунд смотрели друг на друга, Аманда — встревоженно и смущенно, сознавая, что, наверное, сказала слишком много, и Салли, догадавшись, закончила за нее предложение:

— Ты сначала думала, что Оливера застрелила я.

— Я хотела сказать… — Аманда запнулась. — Если у тебя была причина… нет, это абсурд. Прошу тебя, забудь мои слова.

Салли улыбнулась:

— Хорошо, я забыла.

Этот человек мертв, и не нужно, чтобы кто-то, даже Хэппи, которая так мила, знал о том, что случилось с Тиной.

Салли очень часто напоминала себе, насколько хрупка та ниточка, на которой висит человеческая жизнь. Если бы Клайв не потерял разум и не схватился за револьвер, тогда она, Салли Грей, очень вероятно, не стояла бы сегодня на этом месте. Доктор Лайл никогда не вылечила бы Тину, а учительница второго класса начальной школы не остановила бы позавчера Салли на улице и не сказала бы, какая Тина способная и приятная девочка. Если бы в том антикварном магазине в Париже Дэн не разглядывал бы карусель…

Эти «если» и другие, и так до бесконечности… Но сегодня — это сегодня; и суть в том, чтобы все время смотреть вперед.

И она взглянула вперед, туда, где, возвращаясь с прогулки, шли в своих белых платьицах по лужайке ее девочки. Тина держала сестренку за руку. Они смеялись. А позади возвышались во всем великолепии осеннего убора горящие золотом горы и лес.

Content

Белва Плэйн
Карусель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20