Нэнси Бильо

КРЕСТ И КОРОНА

Моему мужу, который всегда в меня верил.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Лондон, 25 мая 1537 года.

Когда объявляют о предстоящей казни через сожжение, владельцы таверн, расположенных вблизи Смитфилда,[1] заказывают побольше эля, но когда к смерти приговаривают женщину, да еще благородного происхождения, эль туда доставляют телегами. В пятницу, в неделю на Троицу, на двадцать восьмой год правления короля Генриха VIII, мне предстояло ехать в одной из таких телег, чтобы помолиться за душу осужденной изменницы леди Маргарет Булмер.[2]

Свернув на Чипсайд-стрит, я услышала крики возницы. В руках я сжимала карту Лондона, которую двумя днями ранее тайком перерисовала из одной книги. Теперь, добравшись до такой широкой мощеной улицы, я двигалась быстрее, но мои ноги дрожали от усталости — все утро до этого я пробиралась по сплошной грязи.

— Смитфилд? Кому на Смитфилд? — Голос звучал весело, словно пунктом назначения была ярмарка в День святого Георгия. Я увидела впереди, возле сыромятни, человека, который это выкрикнул: дюжий возница нахлестывал спины четырех лошадей, впряженных в большую телегу. Над бортом телеги торчало с полдюжины голов.

— Подождите! — прокричала я во все горло. — Мне нужно на Смитфилд!

Возница развернулся, пошарил глазами по толпе. Я помахала рукой, и его лицо расплылось в слюнявой улыбке. Подойдя поближе, я почувствовала, что мой желудок завязывается в узел. Я еще раньше поклялась себе, что весь этот день не буду ни с кем говорить, ни у кого не стану просить помощи. Слишком велик риск, что меня узнают. Правда, Смитфилд находится достаточно далеко за городской стеной, и все-таки осторожность не помешает.

Когда я подошла к вознице, он оглядел меня с ног до головы. На мне был тяжелый шерстяной кертл, единственный имевшийся у меня для этого путешествия. Такие корсаж и юбка хороши для суровой зимы, но не для майского дня, когда клубящиеся клочья тумана впитывают в себя весеннее тепло. Подол моего кертла был весь перепачкан грязью. Счастье еще, что под плотной тканью не видна была моя сорочка, насквозь пропитавшаяся потом.

Но я знала, что внимание возницы привлекло не только мое неопрятное одеяние. На взгляд многих, выглядела я довольно необычно. Волосы черные, как полированный оникс; глаза карие, с зелеными искорками. Моя оливковая кожа, что в середине лета, в День святого Суитина, что на Рождественский пост, всегда одинакова — не бронзовеет и не белеет. Эта особенность досталась мне от матери-испанки. А вот ее изящные черты мне, увы, не перешли. Они у меня английские, отцовские: широкий лоб, высокие скулы и волевой подбородок. Такое чувство, словно бы неудачный брак родителей отразился в моем лице, сделав тайное явным. И неудивительно, что в стране, где девушки отличаются бледно-розовой кожей, я всегда выглядела словно ворон. Было время, когда я переживала из-за этого, но сейчас, в двадцать шесть лет, такие мелочи меня уже не беспокоили.

— Шиллинг за проезд, хозяйка, — сказал возница. — Плати, и мы отправляемся.

Его требование застало меня врасплох, хотя я и была готова к этому.

— У меня нет денег, — пробормотала я.

Возница разразился смехом.

— Ты, может, думаешь, что сам я занимаюсь этим исключительно ради удовольствия? У меня кончается эль, — он постучал по деревянной бочке у себя за спиной, — и я должен заработать, чтобы заплатить за телегу.

Я видела, как пассажиры по другую сторону бочки выгибают шеи, чтобы поглядеть на меня.

— Постой, — сказала я и выудила небольшой матерчатый кошелек из кармана, который сделала в своем одеянии. Обхватив кошелек пальцами, я нащупала колечко, решив не давать вознице ничего более дорогого. Мне еще предстояли немалые траты. Я протянула ему колечко. — Этого хватит?

Гримаса на лице возницы мгновенно сменилась довольным выражением, и золотое колечко моей покойной матери исчезло в его грязной ладони.

Забравшись в телегу сзади, я увидела на лицах других пассажиров жалость и презрение. Мое кольцо, вероятно, стоило больше, чем эта поездка. Я пристроилась в уголке на чистой соломе и опустила глаза, стараясь не встречаться с любопытными взглядами. Телега тем временем тронулась.

Внезапно в бок мне уткнулся чей-то локоть. Полная женщина средних лет — кроме нас с ней, других женщин в телеге не было — пододвинулась поближе. Улыбнувшись, она протянула мне кусок ржаного хлеба. После вчерашнего ужина я ничего не ела. Обычно голодные спазмы в желудке были для меня предметом гордости, ибо свидетельствовали о том, что я выше своей бренной плоти, но нынешняя моя миссия требовала немало сил. Я с благодарным кивком приняла угощение. Немного хлеба и глоток водянистого эля из деревянной кружки придали сил моему уставшему телу.

Я прислонилась к борту. Мы миновали небольшой рынок, на котором продавали, кажется, одни пряности и травы. Теперь, когда дождь прекратился, продавцы сняли покрывала со своих узеньких прилавков. Воздух ненадолго наполнился густым запахом бурачника, шалфея, чабреца, розмарина, петрушки и лука. Мы миновали рынок, и снова в нос ударили настойчивые запахи города. Впереди показался ряд четырехэтажных домов — таких богатых я здесь еще не видела. На углу висела вывеска ювелира.

Молодой человек, сидевший напротив, ухмыльнулся и громко, на всю телегу, сказал:

— Вот спасибо королю Генриху за то, что сегодня на Смитфилде сожгут молодую красавицу! Хоть будет на что посмотреть! А то в прошлый раз там казнили какого-то фальшивомонетчика, старого и уродливого!

Проглоченный кусок хлеба чуть не выпрыгнул из меня обратно, и я прикрыла рот рукой.

— А что, она и вправду красавица? — спросил кто-то.

Старик с молочно-голубыми глазами покрутил длинный волосок, торчащий у него из подбородка.

— Я знал кое-кого, кому доводилось видеть леди Булмер. Говорят, она действительно милашка, — медленно произнес он. — Куда красивее королевы.

— Которой именно королевы? — прокричал один из пассажиров.

— Да всех трех, — ответил кто-то еще.

Нервный смешок пронесся по телеге. Высмеивать короля, который женился вот уже в третий раз (с первой супругой он развелся, а вторую казнил), было опасно. Это считалось преступлением, за которое отрубали руки и уши.

Старик еще сильнее дернул себя за бороду.

— Видать, леди Булмер сильно обидела короля, коли он приказал сжечь ее на глазах простолюдинов, а не отрубить ей голову на Тауэр-Хилл или повесить в Тайберне, где казнят благородных преступников.

— Они привезли всю знать и дворян помельче рангом на королевский суд в Лондон — всех тех, кто присоединился к Роберту Аску. Леди Булмер будет казнена первой.

Мое дыхание участилось. Что бы, интересно, сказали эти лондонцы, что бы они сделали со мной, если бы узнали, кто я и откуда? В одном можно было не сомневаться: до Смитфилда я бы точно не добралась.

Я стала вспоминать молитвы, чтобы укрепить себя: «Господи Боже, помоги мне стать покорной без задней мысли, бедной без раболепия, благонравной без уступчивости».

— Эта потаскуха Булмер — бунтовщица! — выкрикнула женщина, поделившаяся со мной хлебом. — Проклятая католичка с Севера, заговорщица, хотела скинуть короля!

«Смиренной без притворства, счастливой без греховности, серьезной без жеманства, деятельной без легкомыслия, кроткой без горечи, правдивой без двуличия».[3]

— Они там, на Севере, готовы были жизнь отдать, чтобы только все оставалось по-старому. Они хотели защитить монастыри, — осторожно сказал старик.

Все поспешили выразить презрение:

— Разжиревшие монахи прячут золото в сундуках, а тем временем бедняки за стенами монастырей голодают.

— Я слышал про монахиню, которая забрюхатела от священника.

— Все сестры — шлюхи. Или калеки. Слабоумные, от которых отказались родные.

Я услышала хриплый звук. И лишь спустя мгновение поняла: то был мой собственный смех — горький, безрадостный и никем не замеченный, потому что как раз в это время на улице раздался крик. Рядом с телегой бежал мальчишка, бежал так быстро, что даже опередил наших лошадей. Вот он кинул назад через плечо испуганный взгляд — и я увидела, что это вовсе не мальчишка, а девочка с чумазым лицом и коротко остриженными волосами.

Ком грязи, пролетев по воздуху, ударил бедняжку в плечо.

— Ой! — вскрикнула она. — У-у-у, подлюки!

Двое взрослых мальчишек пробежали мимо телеги. Еще немного — и они должны были догнать ее. Мужчины — мои попутчики — улюлюкали, подбадривая их.

Несчастная жертва бросилась с улицы в сторону ряда лавочек.

И тут другая девчонка крикнула ей с порога:

— Давай сюда!

Первая нырнула внутрь, и дверь за ними захлопнулась. Еще несколько мгновений — и мальчишки добежали до лавочки, принялись молотить в дверь, но та была заперта.

Я закрыла глаза и увидела другую бегущую девочку. Мне было тогда восемь. Я совсем выбилась из сил, и от быстрого бега у меня болело под ложечкой. Я мчалась в поисках выхода по узкой тропинке между зарослями высоких тисовых деревьев.

Я слышала, как меня зовут, но никого не видела.

— Скорее, Джоанна, скорее, мы из-за тебя не можем начать игру в теннис! — кричали мои кузены. Все они были такие сильные, такие выносливые.

— Давай, девочка, ты вполне можешь справиться с этой задачей! — гремел беззаботный голос моего дядюшки, Эдварда Стаффорда, третьего герцога Бекингема и главы семейства. — Ты сама должна найти выход. Мы не можем никого за тобой послать: вдруг и он тоже потеряется.

Я заблудилась в лабиринте, который мой дядюшка тогда только-только построил. «Я ради такого дела нанял монахов получше, чем были у самого кардинала Уолси», — снова и снова повторял он. Сегодня, 4 сентября, в годовщину рождения второго герцога Бекингема, моего давно умершего дедушки, дядя устроил праздник в честь открытия лабиринта. Всех детей с завязанными глазами отвели в центр. После чего с нас сняли повязки и сказали: «А теперь бегите, посмотрим, кто из вас выберется первым!»

— Ищите выход! Ищите выход! — кричал дядюшка из-за живых изгородей, высоких и неприступных.

Я была младше всех и сразу же оказалась в конце бегущих, а вскоре и вовсе осталась одна. Я в отчаянии металась из стороны в сторону, надеясь, что найду проход в стене зарослей и окажусь в саду, но инстинкт неизменно подводил меня, и я только углублялась в лабиринт.

— Да что с тобой, Джоанна?

— Ну же, постарайся!

— Думай, девочка, думай!

Голоса становились все громче и нетерпеливее.

— Джоанна, не будь такой дурой! — выкрикнул один из мальчишек Стаффордов. Старшие зашикали на него.

Я оказалась в центре внимания, что всегда ненавидела. Тщетно пыталась я сосредоточиться и вспомнить, куда же поворачивала на этом углу прежде — направо или налево? Мною постепенно овладевала паника.

Ах как кружилась моя голова от запаха роз! Лабиринт был усеян множеством подстриженных кустов с красными цветами. Сезон уже подходил к концу, и лепестки роз пожухли и облетали. Да и день уже клонился к вечеру. Но кустов было так много, и я столько раз пробегала мимо них. Я чуть ли не ощущала на языке вкус этих приторных, пыльных, надменных роз.

Я быстро повернула за угол и столкнулась с Маргарет.

Мы обе упали и рассмеялись; бусинки, украшавшие наши рукава-буффики, сцепились. Мы распутались, и Маргарет помогла мне подняться: она была на год старше и на два дюйма выше. И всегда — в сто раз умнее и красивее. Моя двоюродная сестренка. Моя единственная подружка.

— Маргарет, куда ты подевалась? — прорычал герцог Бекингем. — Смотри у меня — не смей возвращаться в лабиринт и помогать Джоанне.

— Ой, папа на тебя рассердится, — испугалась я. — Зря ты сюда прибежала.

Маргарет подмигнула мне, отряхнула грязь с наших праздничных платьев и, держа за руку, повела обратно.

Они все собрались у входа в лабиринт: чуть ли не весь клан Стаффордов был там, все наши приживалы и слуги. Мой дядюшка — герцог, один из знатнейших пэров Англии — красовался в отделанном серебром камзоле и шляпе со страусиным пером. Его младший брат — сэр Ричард Стаффорд, мой отец, — стоял рядом. Длинная тень, протянувшаяся по саду, почти доставала до них. Отбрасывала ее квадратная башня, возвышавшаяся над округой. Замок Торнбери в Глостершире был некогда построен словно крепость, способная выдержать осаду. Но осаду не чужеземного врага, а нескольких поколений алчных королей из династии Плантагенетов.

Маргарет без всякой боязни подошла прямо к герцогу и объявила:

— Ну, папа, я нашла Джоанну. Теперь можете играть в теннис.

Он, подняв брови, оглядел нас обеих. Все присутствующие застыли в напряженном ожидании.

Но герцог Бекингем рассмеялся. Он поцеловал любимую дочь — незаконнорожденную, но воспитанную безропотной герцогиней вместе с четырьмя другими его детьми.

— Я прекрасно знаю, что ты можешь все, Маргарет, — сказал он.

Мой отец тоже приласкал меня — крепко обнял. Он весь день веселился от души, и теперь от него пахло потом, землей и свежим сеном. До сих пор помню, какое облегчение, какое счастье я тогда испытала!

Телега вовсю тряслась и раскачивалась, подбрасывая меня на соломе. Я с усилием вынырнула из воспоминаний. А вот и Лондон.

Мы миновали городскую стену и поехали по улице, которая шла вдоль нее снаружи. Колеса телеги по ось завязли в грязи. Лошади ржали, возница сыпал проклятиями, шумливые пассажиры переместились в задок телеги.

— Ничего страшного, — сказала мне соседка. — Мы почти у Смитфилда.

Я прошла с толпой до конца улицы, потом мы свернули на другую: вдоль нее стояли сплошь одни таверны. Она вела на огромное плоское пространство, которое уже кишело прибывшими на сегодняшнюю казнь зрителями. Здесь собрались сотни людей: мужчины и женщины, моряки и швеи, даже дети. Передо мной протискивалась вперед семья: мать тащила корзинку с хлебом, рядом шел отец и нес на плечах маленького сына.

Неожиданно мне в нос, в горло, в легкие ударила страшная вонь. Глаза моментально заслезились. Ничего себе запахи в Лондоне! Вскрикнув, я схватилась за шею — горло у меня горело.

— Это тут у нас скотобойня на востоке, — пояснила женщина, с которой я ехала в телеге. — Когда ветер дует оттуда, кровь и кишки сильно воняют. — Она прикоснулась к моему локтю. — Тебе на Смитфилде будет непривычно — это сразу видать. Хочешь, пойдем со мной?

Отчаянно мигая, я отрицательно покачала головой. Не хотела в компании с таким бессердечным существом видеть, как умирает Маргарет. Женщина пожала плечами и исчезла в толпе, оставив меня в одиночестве.

Я, дрожа, засунула руку в карман и извлекла оттуда письмо, которое Маргарет написала мне за много дней до начала восстания на Севере, получившего название Благодатное паломничество. Я развернула тугой прямоугольник бумаги кремового цвета и в очередной раз восхитилась ее изящным, с наклоном почерком.

Моя бесконечно любимая Джоанна!

Я узнала от брата, что ты собираешься вступить в Доминиканский орден в Дартфордском монастыре и принести обет, чтобы стать Христовой невестой. Как я восхищаюсь твоим выбором вести праведную жизнь! И всегда зажигаю дополнительные свечи во время утренней мессы, дорогая кузина.

Ах, как бы мне хотелось, чтобы ты познакомилась с моим вторым мужем, сэром Джоном. Он очень хороший человек, Джоанна, честный и преданный. И по-настоящему любит меня. Я наконец-то обрела покой на Севере, надеюсь, что такой же покой ты обретешь в Дартфордском монастыре.

Не могу не думать о том, в какие трудные и страшные времена мы живем. Тех, кто служит Господу, как то предписывает Его Святейшество Папа Римский, всячески презирают и преследуют. Ересь повсюду. Но у нас на Севере иначе. Каждый вечер я читаю три молитвы. Я прошу Господа защитить наши монастыри. Молю о спасении души моего отца. И молюсь о том, чтобы когда-нибудь снова увидеть тебя, Джоанна, чтобы ты обняла и простила меня.

Писано в собственном доме в Ластингаме, Йорк, в последний четверг сентября.

Остаюсь навсегда твоя кузина и дражайшая подруга

Маргарет Булмер.

Я вернула письмо в карман, натянула как можно глубже капюшон на голову, чтобы не было видно даже самой малой пряди моих волос, и шагнула на Смитфилд.

2

Стоя на краю поля, кишащего людьми, которые с нетерпением ожидали зрелища — сожжения Маргарет, я вспоминала, что говорил мой отец о Смитфилде. «На этом месте двор Плантагенетов проводил когда-то самые блистательные рыцарские турниры, Джоанна. Поэтому-то они и выбрали его: ровное поле[4] поблизости от дворцов. Ну а со временем его стали называть Смитфилд».

Мой отец был не ахти какой мастер на слова, но рыцарские турниры описывать умел. В юности он считался отважным воином, одним из лучших поединщиков королевства. Это было еще до казни дядюшки, которого обвинили в государственной измене, когда мне стукнуло десять лет. Это было еще до отлучения моих родителей от королевского двора. До падения Стаффордов.

Отец к тому времени уже много лет как не участвовал в рыцарских турнирах, но сохранил о них самые яркие воспоминания. Я закрывала глаза, слушая его, и мне представлялось, что я сижу в седле, скачу по ристалищу, разделенному на две части низкой деревянной перегородкой. Серебряные доспехи сверкают на солнце. В левой руке у меня щит, а в правой — копье. Вдали противник, и с каждой секундой он все приближается, приближается… И вот уже наконец до него осталось всего несколько футов, а затем раздается оглушительный удар копий о доспехи.

Представляя себе этот миг столкновения, когда поединщик может погибнуть, если копье пробьет латы, я вздрагивала, а отец улыбался. Эта мимолетная ухмылка удивительно походила на мальчишескую, хотя к тому времени в его каштановых волосах уже пробивались седые пряди.

Давненько не видела я эту ухмылку. Когда в прошлом году я сказала отцу, что хочу стать послушницей и принести обет, он попытался меня отговорить, но не очень усердствовал. Поскольку видел, что я искренна в своем желании вести в уединении духовную жизнь. Отец написал необходимые письма и — хотя не без труда — нашел деньги для пожертвования монастырю. Он пошел на это потому, что не знал других способов сделать меня счастливой.

И в течение нескольких месяцев в Дартфорде я и в самом деле была счастлива. Мое существование обрело цель, на меня снизошла благодать, к которой я так стремилась, благодать, никак не связанная с эгоизмом и тщеславием, бессмысленной суетностью мира.

Однако счастье это оказалось хрупким. Я стала послушницей в ту пору, когда жизнь монастырей не просто клонилась к закату (в наше время духовные обители привлекают людей гораздо меньше, чем в прошлые века), но подвергалась яростным нападкам. Наш король порвал с его святейшеством папой римским. За два предыдущих года в Англии ликвидировали все малые монастыри, а монахов и монахинь выставили на улицу. Настоятельница Элизабет заверила сестер, что большие обители вроде нашей останутся, но страх теперь постоянно витал в каменных коридорах, в саду клуатра, даже в спальнях Дартфорда.

Всего неделю назад, направляясь по южному коридору на вечернюю молитву, я впервые услышала ее имя. Шедшие впереди монахини переговаривались шепотом:

— Та женщина, которая была среди главарей Северного бунта, леди Маргарет Булмер…

— О ком вы говорите? — воскликнула я.

Две сестры, беседовавшие между собой, остановились и изумленно обернулись. Послушницам не дозволено столь дерзко обращаться к старшим.

— Простите меня, сестра Джоан и сестра Агата. — Я низко опустила голову, сцепила руки, потом подняла глаза.

Сестра Джоан, циркатор (в ее обязанности входило наблюдать за исполнением монастырского устава), смерила меня холодным, неодобрительным взглядом. Но сестра Агата, руководившая послушницами, не могла противиться желанию поделиться новостью.

— Последние главари бунта были привезены в Лондон, суд над ними проходил в Вестминстере, — проговорила она быстрым шепотом. — Всех признали виновными. Мужчин приговорили к повешению, включая и сэра Джона Булмера, но его жена будет сожжена на костре на Смитфилде. По велению короля.

Меня качнуло, и я вытянула руку, чтобы опереться о сырые камни стены и не упасть.

— Ужасно, правда? — прокудахтала сестра Агата.

Но ее спутница смотрела на меня проницательным взглядом.

— Сестра Джоанна, вы знали леди Булмер до прибытия в Дартфорд? — спросила она.

— Нет, что вы, — солгала я, совершив тяжкий грех.

Сестра Агата продолжила:

— Интересно, что происходит с ними… потом. Я имею в виду, разрешат ли родным леди Булмер забрать тело несчастной для захоронения? Хоть она и государственная изменница, но ведь предать земле ее надо…

Сестра Джоан смерила начальницу послушниц строгим взглядом:

— Это совершенно не должно нас заботить. Уверена, что у родных этой дамы хватит средств, чтобы потом подкупить стражников. Нас должно волновать спасение души, а не бренная плоть.

Мы дошли до церкви. Сестра Джоан и сестра Агата поклонились алтарю и заняли отведенные им места. Я сделала то же самое, проследовав в отведенную для послушниц загородку в передней части. Мое место как самой младшей находилось рядом с алтарной ступенькой. Я возвысила свой голос в молитвенном пении. Правильно пропела все антифоны.

Но мой мозг тем временем лихорадочно работал, составляя план. Я знала, что вконец запуганные королем Стаффорды не пожелают иметь ничего общего с Маргарет и не станут заниматься ее погребением. Мне невыносима была мысль о том, что моя бедная сестренка примет страшную смерть в одиночестве, что никто из тех, кого она любила, не придет и не будет молиться об облегчении ее страданий, что потом ее несчастное тело будет захоронено в безымянной могиле. Господь хотел, чтобы я присутствовала там: на этот счет я не испытывала ни малейших сомнений.

Я покину Дартфордский монастырь и отправлюсь в Лондон, на Смитфилд, а поскольку Доминиканский орден придерживается строгих правил в том, что касается затвора, и не выпускает послушниц и монахинь за стены монастыря, мне придется сделать это без разрешения.

Не буду кривить душой, это пугало меня. Если станет известно, что я нарушила затвор, последствия могут оказаться слишком серьезными. Страшнее этого прегрешения только нарушение обета невинности. В течение двух следующих дней я сомневалась, не будучи уверена в правильности своего решения. Я ждала знака свыше, надеясь, что он будет послан мне в молитве.

И действительно, во время полуночной службы на меня снизошло откровение. В девять вечера послушницы Дартфорда, получив приказ спать, обычно уже лежат в постели, но мои глаза в ту ночь так и не сомкнулись. Я была сама не своя. Вместе с другими прошла в церковь, и вот между «Отче наш» и «Аве, Мария» меня вдруг осенило. Все мои сомнения, страхи и беспокойства рассеялись, я словно бы стояла в водопаде и меня омывали его чистейшие струи. Решено: я отправлюсь на Смитфилд. Все будет хорошо. Я подняла руки, повернула ладони к алтарю, щеки мои покрылись слезами благодарности.

Когда мы поднимались по лестнице в свои спальни, чтобы поспать несколько часов перед лаудами,[5] сестра Кристина, старшая послушница, строгим шепотом спросила меня:

— На вас что, снизошло божественное откровение? Судя по вашему виду, так оно и случилось.

— Пожалуй, — осторожно ответила я.

— Я буду молиться, чтобы и мне была ниспослана такая же благодать, — сказала сестра Кристина сердитым голосом.

Она была исключительно благочестива и иногда даже носила власяницу под хабитом послушницы, хотя начальство этого и не одобряло. Послушницы по правилам не должны были стремиться к усмирению плоти. Считалось, что мы еще не готовы к этому.

Сестра Винифред, которая дала обет за три месяца до меня, сжала мою руку.

— Я рада за вас, — сказала она своим приятным, мелодичным голосом.

В ночь перед казнью Маргарет я спала, но не больше часа. В густой темноте нашей послушнической спальни я надела кертл, который был на мне, когда отец прошлой осенью привез меня в Дартфорд. Затем спустилась по лестнице и прокралась на кухню. Я знала, что запор на одном из окон сломан. Выбравшись через это окно, я побежала по монастырской земле: через сарай, мимо спящего конюха, потом проскользнула в дверь. Больше всего я боялась, что меня обнаружит привратник, а потому, не рискнув приближаться к выходу, перебралась через стену, окружавшую монастырь, в самом невысоком ее месте. Поднялась по склону, чувствуя ногами сырую траву, и вышла на тропинку, ведущую через лес к главной дороге.

На тропинке под деревьями стояла почти полная темнота: луна в ту ночь пряталась за тучами. Я слышала только песни ночных существ. Мое присутствие не пугало их. Вернее, я словно проходила через ряды поющего вразнобой хора — кузнечики и другие звонкоголосые насекомые исполняли партии сопрано, а совы и жабы подтягивали им басом. Их веселая серенада не доставила мне удовольствия: я ни на минуту не забывала, куда направляюсь. Понимаю, что это покажется вам нелепым, но у меня возникло совершенно абсурдное ощущение, будто лесные жители насмехаются надо мной. Наконец я добралась до главной дороги и порадовалась тому, что к этому времени небо на востоке начало светлеть. Вскоре назойливый ночной хор смолкнет.

За пару сережек, которые он со звоном опустил к себе в карман, сонный смотритель пристани Хелдж-Хаус помог мне сесть в лодку, хотя и сделал это не слишком охотно.

— Надеюсь, молодая леди знает, что делает, — пробормотал он. Я ему не ответила.

Лодка отчалила от пристани, и когда проплывала по реке Дарент мимо рыбной заводи, мне показалось, что я услышала из монастыря далекий колокольный звон, зовущий к первым молитвам. Но возможно, мне это только почудилось.

Как далеко от Дартфорда находится Лондон? Пешком до него можно добраться за сутки, верхом на хорошей лошади — за два часа, а по воде — за четыре с лишним, поскольку река Дарент, прежде чем влиться в Темзу, петляет и извивается. Наверняка многие бы на моем месте предпочли другую дорогу в Лондон. Но я боялась, что на меня обратят внимание в деревне, если я попытаюсь нанять там повозку. А ведь мне, чтобы завершить свою миссию, нужно было исчезнуть на достаточно долгое время.

Вскоре после нашего отплытия начался дождь, и лодочник швырнул мне длинное покрывало, велев накинуть его. Тот, кто пользовался этой накидкой до меня, явно ел соленую рыбу — я все еще чувствовала ее запах. На реке меня окутал густой прохладный белый туман. Я почти ничего не видела. Слышны были только удары дождевых капель по воде, да гребец, сидевший у меня за спиной, время от времени покряхтывал, вытаскивая весла из серой воды. Я достала из кошелька Распятие и деревянные четки и начала читать молитвы Розария.[6]

«Маргарет, я иду к тебе. Я тебя не брошу!»

Туман рассеялся — и я увидела серое небо. Река становилась все шире, и к нам присоединялись другие лодки, большие и маленькие. Некоторые лодочники окликали того, что вез меня, громко отпуская неприличные замечания о пассажирке: негоже молодой женщине путешествовать без спутника. Я перебирала четки, не обращая внимания на этих глупцов. Как только мы причалили много южнее Лондонского моста, я выпрыгнула из лодки. Больше всего я боялась, что доберусь до места назначения слишком поздно.

И вот я здесь: я успела попасть на Смитфилд до начала казни, но никак не ожидала, что увижу тут столько людей, настоящее столпотворение. Собравшиеся простолюдины толклись на месте, перекрикивались, смеялись и пили. Я бродила среди них туда-сюда в поисках места, где будет происходить сожжение.

Когда я вышла к плотному кружку возбужденно выкрикивавших что-то людей, сердце мое отчаянно застучало. Неужели все-таки опоздала? Я принялась проталкиваться вперед, надеясь найти проход.

Но в середине круга я увидела не человека, а курицу. Искалеченная и окровавленная, с полными ужаса глазами, она была привязана за одну ногу к колышку. Стоявший напротив меня человек с испещренным оспой лицом держал над головой небольшую деревянную дубинку, готовясь бросить ее в цель.

Он раскрутил дубинку и, громко крякнув, швырнул ее в птицу.

— Чтоб у тебя рука отсохла! Что ты сделал, глупая твоя морда?! — завопил стоявший рядом со мной мужчина, отирая капающую со щеки красную жидкость. Удар оказался настолько сильным, что кровь, брызнувшая из несчастной птицы, попала на него.

Не обращая внимания на эти слова, человек с изрытым оспинами лицом вышел в центр круга.

— Это мой обед! — завопил он. — А сегодня даже не Жирный вторник.[7]

Я опустила глаза и увидела, что и мои собственные темные юбки забрызганы яркой кровью.

— О, Дева Мария, — простонала я и, сделав шаг назад, очутилась в луже и поскользнулась. Я начала падать, но успела ухватить за руку стоявшую рядом молодую женщину.

Это было ошибкой с моей стороны. Незнакомка — краснолицая, на плечо закинут мешок, какие носят прачки, — оттолкнула меня, пронзительно заверещав:

— Ты что, обокрасть меня вздумала?

— Что вы, мадам, я просто чуть не упала, — сказала я. — Примите мои извинения.

Прачка сделала издевательский реверанс:

— Нет, моя леди, это ты меня прости.

В толпе засмеялись. Несколько голов повернулось в нашу сторону.

Внезапно горячее зловонное дыхание обожгло мою шею, и в ту же секунду меня обхватили сзади две здоровенные ручищи. Я попыталась вырваться, но не смогла.

— Привет, куколка, — прорычал чей-то голос.

Наконец я оттолкнула незнакомца и потребовала:

— Уберите руки!

Он развернул меня, и я увидела этого наглого типа: высоченный, грудь колесом. Лица за грязной бородой было не разглядеть — виднелись только выпученные глаза и свернутый набок нос.

— Неужели я тебе не нравлюсь? — усмехнулся незнакомец, изо всех сил прижимая меня к своей грубой одежде и слюнявя мой лоб. Он был слишком пьян, чтобы найти мои губы.

Я подавила в себе отвращение и спокойно сказала:

— Сэр, я пришла помолиться за душу несчастной дамы. Не хотите ли присоединиться ко мне? Может быть, помолимся вместе?

Пьяная ухмылка сошла с его лица. Я знала, что задела наглеца за живое. Даже самые отъявленные грубияны по утрам стояли в церквях на коленях, молясь за мать или жену.

Но тут прачка закричала:

— Вздуй-ка ее хорошенько! Чего ты ждешь?

Незнакомец ухватил меня за руку. Я всячески отбивалась и старалась выскользнуть; вокруг нас стали собираться люди, но никто не остановил его. Никто мне не помог. Я исхитрилась и лягнула наглеца по голени. Толпа загоготала.

Он ответил мне не очень сильным ударом по лицу, но этого хватило, чтобы я села в грязь. А потом навалился на меня своим громадным животом, и я, задыхаясь, упала ничком. Одной рукой он ухватил оба моих запястья и зажал их у меня над головой. Другую его руку я почувствовала у себя на талии, потом выше, еще выше. Я сопротивлялась изо всех сил, но без толку.

«Десять лет назад, — вдруг мелькнуло у меня в голове. — Надо же, прошло почти ровно десять лет, и вот кошмар повторяется».

Мужчины и женщины сомкнули круг, подталкивали друг друга. Зрелище явно их забавляло. Я обреченно закрыла глаза, все глубже и глубже погружаясь в грязь Смитфилда.

3

Я хотела умереть, молила Господа послать мне смерть — ничего иного просто не оставалось, но вдруг почувствовала толчок, удар и резкую боль от мужского колена, упершегося в мое бедро. А потом — ничего. Мой обидчик внезапно куда-то исчез. Я открыла глаза и увидела плотное кольцо толпы, услышала ругательства.

Я встала на четвереньки, конечности мои дрожали. Проползла между двумя зеваками и поднялась на ноги. Потом почувствовала, как меня ухватила и потащила чья-то сильная рука.

— Нет! Прекратите! Оставьте меня в покое! — закричала я.

— Я должен увести вас, — сказал незнакомый голос, и я подняла глаза.

Это был не насильник: рядом стоял высокий молодой человек, широкоплечий, с коротко подстриженными светло-каштановыми волосами.

— Где ваши спутники? — спросил он. — Вы что — потерялись?

— Я не позволю себя допрашивать. Оставьте меня.

— Оставить вас? — Он разразился смехом. Очень странным смехом, который буквально ошеломил меня, ибо казалось, принадлежал он не молодому негодяю, а циничному старику. — Да я же вас спас. Неужели вы не поняли? Я стащил с вас это животное и хорошенько отдубасил его.

— Я ничего не видела.

— Тогда вы должны принять это на веру, госпожа. Я хочу вам помочь. — Незнакомец вытащил из одного кармана фляжку с водой, а из другого — белый платок и намочил его. — Вам надо умыться.

Я взяла платок, прижала его к щеке и почувствовала приятную свежесть. Затем потерла щеки и лоб, смывая слюну, грязь, пот и капли крови убитой птицы.

— Спасибо, сэр. — Я протянула ему платок. — Благодарю вас за помощь. — Я думала, что молодой человек уйдет, но он стоял, в упор разглядывая меня. Глаза у него были голубые, цвета гиацинтов, которые моя мать выписывала из Испании и выращивала в саду. Одет молодой человек был прилично, но не богато, — я увидела швы на его рукавах: значит, одежду перешивали, поскольку денег на новую у него не было.

— Где ваши спутники? — снова спросил он.

— Я тут одна.

— Ни родственников, ни слуг? Но ведь вы… благородного происхождения.

Он смотрел на меня в ожидании подтверждения. Я не стала этого отрицать.

— Тогда как же вы попали сегодня на Смитфилд? Это безумие. Вы должны позволить мне немедленно увести вас отсюда. Молодая женщина, из приличной семьи, одна… — Его голос замер.

Я неловко покачала головой.

— Прошу вас, госпожа, не бойтесь. Меня зовут Джеффри Сковилл. Я констебль. Правда, не здесь, не в Лондоне.

Два старика у нас за спиной затеяли спор, который быстро перешел в драку.

— Вот видите? — настаивал Джеффри. — Это же толпа чудовищ.

— Позвольте поинтересоваться, а что привело сюда вас самого?

Он улыбнулся, услышав в моем вопросе сарказм, и в уголках его глаз появились морщинки. Теперь я поняла: этот человек вовсе не так молод, как мне показалось поначалу. Ему, пожалуй, уже ближе к тридцати.

— Меня отправил сюда наш старший констебль, чтобы я своими глазами увидел, как свершается королевское правосудие, и принял к сведению. Эта женщина подстрекала к мятежу против нашего сюзерена.

Я почувствовала прилив злости.

— Смотреть, как умирает женщина, — вам это доставляет удовольствие?

— Разумеется, нет.

— У нее, между прочим, двое детей, — сказала я. — Трехлетний сынишка и совсем крошечная дочь. Вы это знали?

Джеффри Сковилл смущенно покачивался на каблуках.

— Очень жаль, что приговоренная — женщина. Но людей нужно учить на примерах. Леди Маргарет Булмер совершила государственную измену. Она для всех нас представляет опасность.

— Опасность? — Мой голос зазвучал еще громче. — Эта женщина никому не желала зла. Она и другие просто хотели сохранить тот образ жизни, который почитался на протяжении долгих веков и который служит утешением бедным и немощным. Люди на Севере восстали, потому что им была дорога старая вера. У них и в мыслях не было сбросить короля. Они только хотели, чтобы он услышал их. Пытались обратить внимание на свои проблемы.

И опять раздался циничный смех пожившего на свете человека.

— О, король их услышал, в этом нет сомнений. Северяне в полной мере обратили на себя его внимание.

Да этот констебль издевается надо мной. Я в ярости бросилась прочь.

Он догнал меня, ухватил за рукав:

— Постойте, госпожа. Мы все служим королю. Если сюзерен решил поменять религию, то наш священный долг подчиниться ему, доверить ему, облеченному законной властью, вести нас по пути веры. Разве вы не согласны с этим?

— Я согласна с тем, что люди должны подчиняться своему сюзерену, Божьему помазаннику, — пробормотала я.

Джеффри Сковилл с облегчением вздохнул, услышав эти слова.

— Тогда вы должны понимать: если мятежники и предатели не будут наказаны, то и остальные подданные решат, будто им все дозволено. Монархия ослабнет, страна погрузится в хаос. И в то же время такая казнь выглядит ужасно… — Он прищурился, глядя на что-то вдалеке, потом предложил мне руку. — Это зрелище не для юной леди. Может быть, вы все-таки передумаете и уйдете, пока еще не поздно?

— Не отговаривайте меня, это бесполезно. Я специально пришла сюда, чтобы увидеть казнь несчастной.

— Тогда позвольте мне отвести вас туда, где это будет происходить.

Я не могла отказаться от помощи, которая была мне так необходима. Джеффри Сковилл умело прокладывал нам дорогу, протискиваясь сквозь плотную толпу. Наконец мы добрались до длинной временной ограды. Внутри ее, на расстоянии приблизительно двадцати футов, образуя в промежутке импровизированную дорогу, располагалась другая.

Мой спутник показал налево — в конце «дороги» я увидела большую груду веток и поленьев, наваленных вокруг высокой бочки, из которой торчал столб.

— Вот место, где преступница будет сожжена, — пояснил констебль.

Я глубоко вздохнула, стараясь скрыть охвативший меня ужас. А мой спутник пояснил:

— По долгу службы я знаком с разными видами казни. Это медленная смерть. Более милосердно было бы привезти ее сюда, а потом набросать сверху ветки. Так сделали во Франции, когда казнили Жанну д'Арк. Сегодня леди Маргарет Булмер будет страдать гораздо дольше, чем Жанна.

— Почему вы говорите мне это? — спросила я.

— Потому что вам здесь не место, юная леди! — Он с силой встряхнул меня за плечо, побуждая передумать.

И тут с другого конца «дороги» послышались громкие крики:

— Везут! Везут!

— Слишком поздно, — сказала я.

Толпа подалась вправо, и я вместе со всеми. Джеффри Сковилл стоял у меня за спиной. Не хотела бы я потерять его сейчас.

В нашу сторону направлялось больше дюжины солдат. Они были облачены в доспехи, а на плечах несли колья. Самый последний из солдат вел под уздцы черную лошадь, впряженную во что-то, я не могла понять, во что именно.

— Ее везут на хердле, — простонал Джеффри.

Мне это слово ничего не говорило. Когда солдаты приблизились, я увидела, что лошадь тащит длинную доску, волочащуюся по грязи. Все показывали на эту доску.

— Сожгите скорее эту папистскую шлюху! — завопила какая-то старуха. Другие подхватили ее крик.

Черная лошадь, испугавшись, метнулась к противоположному ограждению. Я увидела, что несчастная была привязана к доске в виде буквы «Т»: лицом вверх, ноги вместе, руки вытянуты в стороны под прямым углом. Когда я хорошенько рассмотрела женщину на хердле, сердце мое заколотилось как сумасшедшее. Выходит, я напрасно приехала на Смитфилд. Это была не Маргарет. Жалкое, приговоренное к смерти существо, слишком старое и убогое, чтобы быть моей двоюродной сестренкой. Женщина была облачена в длинную рваную рубаху, лицо — грязное и в сплошных синяках, подстриженные волосы едва доходили до ушей.

Солдаты отвязали ей руки и ноги и стащили с хердла. Бедняжка оступилась в грязи и чуть не упала. Один из солдат поддержал ее и указал на столб. Женщина постояла несколько секунд, распрямила плечи — при виде этого характерного жеста я почувствовала приступ тошноты — и пошла к месту казни.

И тут солнце наконец пробилось сквозь тучи, осветив Смитфилд. И в ярком свете его лучей на голове приговоренной блеснула рыжевато-золотистая прядь.

И теперь я узнала мою бедную Маргарет.

Она подошла поближе, и толпа заревела: «Изменница!», «Шлюха!», «Папистка!». Я схватилась за ограду и пролезла вперед, встала перед людьми, которые кричали на нее. Какой-то человек ударил меня, но я почти не почувствовала боли. Оглянулась: Джеффри Сковилла поглотила толпа.

Я опустилась на колени в грязь, просунула голову в просвет в ограде и отчаянно закричала:

— Маргарет! Маргарет! Маргарет!

Она приближалась, прихрамывая, и я увидела, что ее глаза полуоткрыты. Я так громко выкрикивала ее имя, что мне казалось: горло вот-вот разорвется. Маргарет моргнула и перевела взгляд в мою сторону.

Какая-то искорка вспыхнула в глазах моей бедной кузины, и она двинулась ко мне.

Люди, сгрудившиеся вокруг меня, одобрительно взревели. Теперь они могли получше разглядеть приговоренную. Двое солдат догнали ее. Еще мгновение — и они вернут ее на прежнюю тропу.

Маргарет смотрела прямо на меня. Я видела, что ее губы шевелятся, но слов разобрать не могла.

Я вытащила из кармана четки, выпростала руку сквозь прутья ограды и бросила их сестренке. Они упали в грязь перед ее ногами. Бедняжка нагнулась, чтобы поднять четки, и в этот момент какая-то старуха перевесилась через ограду и плюнула в Маргарет. Плевок угодил на левую грудь.

— Чтоб тебе вечно гореть в огне, папистская шлюха! — проорала старуха.

Солдаты схватили Маргарет. Один из них крикнул что-то старой карге. Они заметили только плевок. Я увидела, как Маргарет схватила четки с крохотным крестиком, зажала их в кулаке и прижала к себе.

Солдаты повели ее дальше, она повернула голову через плечо и увидела, как я машу ей и рыдаю.

— Джоанна! — воскликнула моя кузина. Солдаты увели ее.

Затем толпу призвали к тишине, и крики и гул смолкли. Седобородый судебный пристав долго зачитывал приговор, но я слышала только отдельные фразы: «Виновна в государственной измене… подстрекала к бунту… заговор с целью развязать войну… по повелению его величества». Едва лишь пристав закончил читать и опустил свиток, как солдаты тут же схватили Маргарет.

Я поднялась на ноги, но вздрогнула, почувствовав чью-то руку у себя на плече. Это был Джеффри Сковилл. Он снова нашел меня.

Мы оба смотрели, как солдаты подняли Маргарет на бочку и привязали к столбу в двух местах: выше груди и на талии. Другие солдаты тем временем подгребали к ее ногам хворост. Кузина была слишком далеко от меня, и я не могла ясно видеть ее лицо, но мне казалось, что ее губы двигаются в молитве. Я надеялась, что четки по-прежнему в руке Маргарет.

— А-а-а-а! — в один голос выдохнула толпа. Секунду спустя я поняла почему: какой-то невысокий человек побежал к месту казни с горящим факелом в руке. Он поклонился солдатам, стоящим полукругом у столба, а потом запалил ветки вокруг бочки.

— Помилосердствуй, Господи, помилосердствуй, Господи, — прошептала я и начала читать доминиканскую молитву во избавление от страданий, ту, которую и собиралась прочесть в минуту ее смерти. По крайней мере, мне удалось совершить задуманное.

Толпа снова заволновалась:

— Кто это такой?

— Что он хочет?

Я повернулась в ту сторону, откуда раздавались крики, и увидела, что к Маргарет бегом направляется высокий, хорошо сложенный джентльмен лет пятидесяти с мокрыми от слез щеками.

На несколько секунд я застыла в оцепенении. Неужели подобное возможно? А затем стала перелезать через ограду.

— Что вы делаете? — Джеффри схватил меня за руку, потянул назад.

— Пустите меня! Пустите, вам говорят! — Я вырвала руку. — Я должна ему помочь!

— Помочь этому человеку? Но с какой стати? — изумленно воскликнул Джеффри.

— Потому что это мой отец! — выкрикнула я и, перевалившись через ограждение, приземлилась с другой стороны. Мои щеки тоже были мокры от слез.

К тому времени отец уже почти добежал до Маргарет. Но солдаты бросились за ним, и я увидела, как один из них ударил его колом в плечо.

— Не смейте его трогать! — закричала я, и солдат развернулся, удивленно разглядывая меня.

— Назад! Назад! — Он замахнулся на меня колом, словно на бешеную собаку. У него за спиной я видела целую толпу солдат, которые пытались схватить моего отца.

— Папа, нет! Нет! — снова закричала я и увидела, как он дернул головой. Хотя на отца навалились сразу трое, он все-таки сумел подняться на ноги.

— Джоанна, уходи отсюда! — успел прокричать он, прежде чем удар в грудь снова свалил его.

Кто-то схватил меня за руку, я попыталась было вырваться, но это оказался Джеффри Сковилл. Констебль перебрался через ограду следом за мной.

— Идемте назад, — умоляющим голосом проговорил он.

Трое стражей бросились к нам. Я увидела, как высоко поднятый кол обрушился на голову Джеффри и тот без сознания рухнул в грязь.

Тут я услышала сердитые крики и повернулась. Мой отец сумел вырваться и снова бежал прямо к Маргарет. В тот миг, когда солдат догнал его и ударил в спину колом, он вытащил из-под своего дублета что-то маленькое и бесформенное.

Отец упал перед Маргарет на колени, и я увидела, что он бросает темный мешок в пламя, подбирающееся к ее корчащемуся телу.

Несколько секунд спустя раздался страшный взрыв, словно в одно место ударили сразу десять молний. Черные огненные вихри метнулись ко мне. А потом все вокруг почернело.

4

Я смотрела, как солнце садится за церковные шпили Лондона. Мелкий дождик перестал. К вечеру солнце превратилось в огненный шар, который сжег тучи и поглотил липкий туман, цеплявшийся к ногам, колесам и копытам лошадей. Теперь, когда светило подрагивало над западным горизонтом, в глазах у меня жгло и щипало, хотя я и не могла понять отчего — то ли от солнечных лучей, то ли от черного дыма, что поднимался над Смитфилдом несколько часов назад.

Я сидела спиной вперед на королевской лодке, руки мои были закованы в кандалы. Я не видела, куда плыву, но чувствовала, как уверенно, глубоко загребают веслами все четверо гребцов. На них были зеленые с белым — цвета дома Тюдоров — костюмы, и они точно знали пункт нашего назначения. Я не сомневалась, что это также известно и людям в других лодках, что плыли по Темзе, и даже лондонцам на берегу. Когда кто-нибудь проплывал мимо нас, я чувствовала на себе любопытные взгляды людей, слышала, как они переговариваются: «Кого это еще взяли?» Старуха, мывшая в реке посуду, долго не сводила с меня глаз, провожала взглядом, так выгибая шею и наклоняясь, что я уже подумала: вот сейчас она свалится в воду.

Все это время я сидела ровно и спокойно, выпрямив плечи и высоко подняв подбородок, как меня учили с самого раннего детства. Я не хотела показывать свой страх. И я определенно не хотела, чтобы кто-нибудь увидел человека, лежавшего на дне лодки, — его перевязанная голова покоилась у меня на коленях. Икры мои болели под тяжестью головы Джеффри Сковилла, но не могла же я уложить беднягу на мокрое днище. Его обмякшее лицо, закрытые глаза, засохшая струйка крови на правой щеке — все это вызывало у меня жесточайшие угрызения совести. Мне нужно было многое обдумать, о многом помолиться и попытаться столько всего понять, прежде чем меня доставят в то место, куда везут. А тут еще этот раненый констебль.

Когда солнце исчезло и липкие сумерки окутали реку оранжево-фиолетовым светом, Джеффри со стоном очнулся.

Кандалов на нем не было, и он, подняв руку, недоуменно пощупал свою забинтованную голову. Медленно, неуверенно сел, повернулся и встретился со мной туманным взглядом. Я боялась предстоящего разговора, хотя и понимала, что он неизбежен. А потому спросила:

— Вы знаете, где вы?

На лицо констебля вернулось осмысленное выражение.

— Похоже, это королевская лодка, — сказал он хрипловатым голосом. — Как мы сюда попали?

Я посмотрела вперед — на пару гребцов, сидевших на носу, затем оглянулась на корму. Лодка была такая длинная, что они вряд ли нас услышат.

— Меня арестовали за компанию с отцом. Кажется, и вас тоже, — вполголоса пояснила я.

Он воспринял это гораздо лучше, чем я ожидала. Во всяком случае, сохранил спокойствие и поинтересовался:

— А какие нам предъявляют обвинения?

— Не знаю, — ответила я. — Сначала солдаты выяснили, как зовут меня и моего отца, а потом куда-то надолго ушли, оставив меня под стражей. После чего нас с вами обоих запихнули в телегу и привезли к какому-то зданию. Но я так понимаю, что затем представители закона по какой-то причине передумали и отправили нас на берег реки. Мы просидели в телеге часа два, прежде чем нас посадили в эту лодку. Где сейчас мой отец, не имею ни малейшего представления. Знаю только, что на Смитфилде он был ранен. Гораздо сильнее вас. Но мне никто ничего о нем не сказал.

Я вздохнула, стараясь сохранять видимость спокойствия.

— А как именно он был ранен? — спросил Джеффри.

Я недоуменно покачала головой:

— Сама не знаю. После грохота было много дыма. А когда дым рассеялся, я, правда издали, увидела, что отец лежит на земле. Вскоре его унесли, и больше я о нем ничего не слышала.

— Похоже, произошел взрыв?

— Мой отец бросил что-то в огонь. Какой-то непонятный предмет. Видимо, для этого он и бежал к Маргарет. Затем раздался страшный грохот, и все вокруг окутал дым.

— Понятно, — кивнул Джеффри.

— Вы знаете, что это было?

— Порох, — уверенно ответил он, и я вспомнила, что мой спутник — констебль, а потому, вероятно, знаком с такими вещами. — Когда преступника приговаривают к сожжению, но король хочет продемонстрировать некоторое милосердие, он разрешает привязать мешок с порохом к шее осужденного. Как только мешок загорается, происходит взрыв. Это приближает смерть и сокращает страдания приговоренного. Но тут важно точно рассчитать количество пороха. Похоже, ваш отец взял слишком много.

Я проглотила слюну.

Джеффри посмотрел на меня более внимательно:

— Вы называли осужденную по имени. Вы знали ее?

Дальше скрывать правду не имело смысла.

— Леди Маргарет Булмер — моя кузина, — пояснила я. — Я пришла, чтобы помолиться за нее. И понятия не имела, что мой отец тоже окажется на Смитфилде.

— А вы сами, часом, не с Севера? — В голосе Джеффри прозвучала строгая нотка. — Вы не принимали участия в заговоре против короля?

— Ну что вы, конечно нет. Маргарет уехала на Север четыре года назад и вышла там замуж за сэра Джона. С тех пор я ее не видела — сами понимаете, путь туда неблизкий. Мы только письмами обменивались. Но с прошлого года я получила всего одно. Я ничего не знаю о мятеже. И, честно говоря, не понимаю, почему Маргарет ввязалась во все это.

— Тогда с какой стати вы с отцом пошли на такой риск — появились на сожжении и вели себя столь вызывающим образом? Что-то вы темните, — нахмурился Сковилл.

Я молчала, слушая ритмичный звук весел, ударяющих по воде. Когда наша лодка проплывала мимо стоявшего на берегу особняка, вдали раздались переливы женского смеха. Мне показалось странным, что кто-то сейчас вовсю веселится.

Следующая фраза сорвалась с губ Джеффри, как пощечина:

— Если меня везут в лондонский Тауэр по той простой причине, что я пытался заступиться за вас, юная леди, то у меня есть право знать все.

— Неужели в Тауэр? — прошептала я.

— Конечно. А куда же еще? — нетерпеливо сказал он. — Думаете, почему мы отправились вплавь по Темзе лишь некоторое время спустя? Нужно было дождаться прилива, чтобы пройти под мостом к Речным воротам. Но мы уже почти на месте, если я правильно помню эту излучину. Так что я жду объяснений.

Откровенно говоря, в глубине души я подозревала, куда именно направляется наша лодка, а потому не слишком удивилась. Но, услышав название древнего замка, содрогнулась. Я помню, как в детстве мои кузены, вооружившись игрушечными мечами, устраивали сражения. «В Тауэр его, в Тауэр! — кричали они побежденному. — Отрубить ему голову!»

Сумерки сгустились еще больше. Наступило то неопределенное время суток, когда солнце уже закатилось, а звезды еще не нашли свое место на небесах. Посреди Темзы, вдали от недавно зажженных на берегу факелов, воздух был густым и темным. И оттого, что я нечетко видела лицо Джеффри, мне было легче все ему объяснить.

— Маргарет, единственная подружка моего детства, была для меня больше, чем кузиной, — сказала я. — Я не могла допустить, чтобы она встретила такую жуткую смерть в одиночестве. Что руководило моим отцом, понятия не имею. Я не видела его несколько месяцев. Но клянусь вам, он не бунтовщик. Мой отец ненавидит политику, и все эти интриги его пугают. — Я вздохнула и продолжила: — Вы когда-нибудь слышали про Стаффорда?

Констебль задумался на мгновение.

— Кажется, это родовое имя герцога Бекингема?

— Да, — кивнула я. И добавила: — Он был старшим братом моего отца.

Голос Джеффри прозвучал глухо и осторожно:

— Третий герцог Бекингем был казнен по обвинению в государственной измене пятнадцать лет назад.

— Шестнадцать, — поправила его я, словно это имело какое-то значение.

— И он был арестован, поскольку возглавил заговор, имевший целью низложение монарха, после чего сам занял бы трон как ближайший родственник короля. Некоторые считали, что его претензии на трон гораздо более обоснованы, чем Генриха Тюдора.

— Думаю, сейчас неподходящее время и место для этих слов, но мы оба прекрасно знаем, что обвинения, предъявленные моему дяде, были ложными, — заявила я.

— Пожалуй, — проворчал Джеффри. Потом он задал вопрос, которого я ждала: — Значит, вы приходитесь сродни самому Генриху Восьмому?

— Я не бываю при дворе, — настороженно ответила я. — В последний раз я видела короля десять лет назад.

— И тем не менее вы его близкая родственница?

— Моя бабушка и бабушка короля Генриха были родными сестрами, — вздохнула я.

— А ваша кузина Маргарет?

— Она дочь моего дяди герцога Бекингема. — Я с трудом сглотнула и продолжила: — Незаконнорожденная дочь.

Похоже, Джеффри слегка успокоился и перевел взгляд за борт лодки.

— Спасибо за откровенность, — сказал он наконец. — Теперь картина прояснилась.

— Однако всего вы не понимаете, — возразила я вполголоса.

Тут я почувствовала, что лодка плывет медленнее. Мы приближались к цели, и мне нужно было успеть сказать Джеффри еще кое-что. И потому я скороговоркой сообщила ему:

— Я послушница Дартфордского монастыря в Кенте. И прошлой ночью тайно оставила свой орден, чтобы успеть в Лондон. Боюсь, теперь мне не позволят вернуться, но, если это все же случится, я предполагаю принести монашеский обет до конца следующего года.

Джеффри ненадолго погрузился в молчание. Потом я вдруг услышала, что констебль издает какие-то странные звуки. Поначалу я с ужасом подумала, что мой спутник плачет. Затем решила, что он подавился.

А когда я поняла наконец, что слышу смех — Джеффри согнулся пополам, сотрясаясь от буквально душившего его хохота, — страшный гнев охватил меня.

— Да как вы смеете насмехаться надо мной? — воскликнула я.

Он покачал головой и изо всех ударил себя по колену, словно пытаясь остановиться, но не смог.

— Нет, ну надо же! Я приезжаю в Лондон как официальное лицо, чтобы присутствовать от своего округа на казни государственного преступника, — сказал он, обращаясь скорее к реке, чем ко мне. — Я спасаю молодую женщину от насильника, после чего попадаю в плен ее прекрасных карих глаз — и что в результате? Ах, Джеффри! Ну и свалял же ты дурака, братец!

Его слова возмутили меня.

— Ага, значит, ваша показная куртуазность закончилась, — прошипела я. — А ведь я предупреждала вас на Смитфилде: оставьте меня! Но вы не послушались. И теперь расплачиваетесь: вам некого винить, кроме как…

Внезапно Джеффри вскочил и обхватил меня за плечи.

— Закройте глаза и не оборачивайтесь, — прошептал он, его теплое дыхание зашелестело в моем ухе.

Я не могла поверить, что он прикасается ко мне. Действуя кандалами, словно дубинкой, я изо всех сил оттолкнула констебля. Бедняга рухнул на дно лодки, ударился головой и вскрикнул от боли.

Тут меня словно кто-то толкнул, и я повернулась.

Наша лодка очень медленно приближалась к большому мосту. Примерно через каждые двадцать футов горели факелы, вереницей плавучих огней отражавшиеся в широкой темной реке.

Между факелами торчали пики, на которые были насажены отрубленные головы.

Их было не меньше дюжины, хотя ясно я увидела только одну — ближайшую ко мне. Гниющая плоть почернела. Мерцание факела наполняло пустые глазницы, сверкало в распахнутом рту. От этого возникала страшная иллюзия, будто голова ожила и довольно улыбается мне.

В ушах у меня зашумело, на коже выступил пот. Я зажмурила глаза, пытаясь прогнать жуткое видение. Но было слишком поздно. Мой желудок взбунтовался, словно внутри меня проснулось дикое животное. Я согнулась пополам, скованными руками ухватилась за край лодки и прохрипела:

— Помоги мне, Дева Мария!

Казалось, я сражалась с собой целую вечность. Но все-таки проиграла. Меня, скрюченную, вырвало прямо на дно лодки одной лишь горькой струйкой — я только и съела сегодня что кусок хлеба, когда ехала в Смитфилд в телеге много часов назад. Судорожно кашляя, я вытерла подбородок тыльной стороной дрожащей ладони.

Гребцы провели лодку под мостом. Вода плескалась у влажных каменных арок. Вспомнив о том, что надо мной выставлены головы казненных, я вновь содрогнулась и зажмурилась.

Я распахнула глаза, лишь почувствовав осторожное прикосновение руки к плечу. Взяла платок Джеффри — тот самый, что он предлагал мне на Смитфилде, отерла им лицо.

И посмотрела на своего спутника.

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказала я. — Правда, жаль.

— Я вам верю. — Усмешка искривила его губы, но в ней не было ни издевки, ни злости. Затем Джеффри взглянул куда-то поверх моего плеча, и улыбка моментально исчезла с его лица. Я буквально почувствовала, как все его тело напряглось.

Наша лодка поворачивала. Мы вошли в узкий канал с высокими каменными берегами. Над нами возвышалась громадная квадратная чернота, закрывавшая низкие звезды и хлипкие серые облака. Сомнений не осталось: мы въезжали в Тауэр.

— Это вопрос выбора: крест или корона, — сказал Джеффри Сковилл таким тихим голосом, что его едва было слышно сквозь плеск воды.

— Что? — не поняла я.

— Каждый из нас должен сделать выбор, — пояснил констебль. — Бунтовщики с Севера предпочли крест. — Он кивнул в сторону жуткого моста, оставшегося позади. — Вы сами видели, каковы оказались последствия.

Было излишне спрашивать у Джеффри, чему привержен он сам. Выбор для него был прост. Что же до меня, то я не могла не вспомнить сэра Томаса Мора, блестящего мыслителя и отважного человека, который на эшафоте сказал: «Я умираю преданным слугой короля, но Бог для меня превыше всего». «Каково это — принять мученичество?» — не раз спрашивала я себя.

На протяжении тех нескольких минут, что мы добирались до Речных ворот Тауэра, я молча молилась. Вы хотите знать, о чем? Я возносила молитвы за упокой души Маргарет, за выздоровление отца, за освобождение Джеффри Сковилла. Я просила Господа, чтобы Он дал мне силы и мудрость, чтобы направлял меня в речах и действиях. И наконец, я молилась о милосердии.

На узкой каменной пристани, соединенной с массивной кирпичной стеной, нас ждали две группы людей. По бокам арочного прохода горели факелы, распахнутая пасть ворот была готова поглотить нас.

Члены большей группы, облаченные в ярко-красную с позолотой форму, помогли гребцам причалить к пристани. Затем один из них наклонился и протянул мне руку, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Едва лишь я оказалась на пристани, как из второй группы выступил вперед какой-то человек: молодой, с аккуратно подстриженной бородкой и выразительными беспокойными глазами.

— Госпожа Джоанна Стаффорд, вы поступаете на попечение служителей Тауэра, — провозгласил он гораздо громче, чем это было необходимо, ибо стоял совсем близко. — Бифитеры,[8] заберите их.

Я услышала, как за спиной у меня упало что-то тяжелое, и обернулась. Джеффри лежал на пристани у ног бифитера.

— Он что, потерял сознание? — спросил молодой офицер.

— Да, господин лейтенант, — поморщился бифитер.

— Этот человек был ранен на Смитфилде, — сказала я. — Получил сильный удар по голове. Он не виновен ни в каких преступлениях. Его зовут Джеффри Сковилл.

Однако, похоже, никто не пожелал меня услышать.

Бифитеры подняли тело Джеффри и грубо потащили его под арку ногами вперед. Я увидела свежую кровь, сочившуюся из-под повязки. Наверное, бедняга ударился головой о каменную пристань.

— Пожалуйста, помогите ему, — обратилась я к лейтенанту. — Ему необходим лекарь.

— Вы здесь не для того, чтобы нам указывать, — ответил он, и губы его от гнева вытянулись в ниточку. — Не забывайте, что вы находитесь под арестом.

— А в чем меня обвиняют? Кто отдал приказ об аресте? — попыталась я прояснить ситуацию.

И тут какое-то движение в дальнем конце пристани привлекло мое внимание. Вперед вышел еще один человек, гораздо старше — лет шестидесяти. Когда он, приблизившись ко мне, вошел в круг света от факела, я увидела, что незнакомец одет богато: темно-зеленый бархатный камзол, пышные рукава украшены декоративными прорезями; на шее — толстая золотая цепочка. Безрадостное, кислое выражение его лица лишь подчеркивало неуместность этого одеяния, более подходившего для празднеств, торжественных приемов при дворе.

— Я сэр Уильям Кингстон, комендант Тауэра, — сказал он ровным голосом. — Вы здесь по личному приказу его величества.

— Но как подобное возможно? — удивилась я.

Сэр Уильям подошел ближе, и я увидела глубокие морщины, испещрявшие его усталое лицо.

— После беспорядков на Смитфилде в Гринвич, где располагается резиденция короля и королевы, прискакал курьер, — пояснил Кингстон. — Королю доложили о случившемся, и он распорядился, чтобы вы, ваш отец и неустановленное третье лицо, также участвовавшее в инциденте, были доставлены в Тауэр для полного и тщательного расследования.

— Мой отец сейчас находится здесь, в Тауэре? — спросила я. — В каком он состоянии?

Сэр Уильям не ответил. Вместо этого он лишь указал облаченной в бархат рукой на темную арку:

— Пора заходить внутрь, госпожа Стаффорд.

Они ждали, как я на это отреагирую, — комендант Тауэра и лейтенант. Мне приходилось слышать рассказы о том, как визжащих, отчаянно сопротивляющихся преступников затаскивают в Тауэр. Я не хотела быть одной из них.

Поэтому я поклонилась, повернулась к арке и вошла в лондонский Тауэр. Впереди шествовали бифитеры, остальные — сзади.

5

Стаффордский замок, апрель 1527 года.

— Я не хочу выходить замуж.

Маргарет тогда исполнилось семнадцать, а мне — шестнадцать. Был поздний вечер, и мы в одних лишь ночных рубашках лежали рядышком на кровати в моей спальне, прижимаясь друг к дружке, чтобы было теплее. После Пасхи мне запрещалось зажигать огонь — в Стаффордском замке экономили буквально на всем.

Я, подбирая нужные слова для ответа, подтянула одеяло повыше, до самых наших подбородков. Сегодня днем я узнала, что Маргарет выдают замуж, и это известие причинило мне боль. Я понимала, что теперь буду видеть кузину еще реже, но сказать об этом вслух не могла, боясь показаться эгоисткой. Теперь, когда она призналась, что вовсе даже не хочет вступать в законный брак, я совсем растерялась.

Тут мне кое-что пришло в голову, и я сказала:

— А я не хочу быть фрейлиной при королеве.

Маргарет покачала головой:

— Не могу тебя винить в этом.

Наши судьбы обсуждались сегодня за обедом в большом зале. Мы редко теперь обедали здесь, но ради такого случая пришлось расстараться. Дело в том, что к нам на две недели приехала погостить моя кузина Элизабет, герцогиня Норфолк, разумеется без мужа. Она привезла не только свою любимую компаньонку — Маргарет, но также восьмилетнюю дочку Мэри и, как ни странно, своего деверя Чарльза Говарда. Я никогда особо не любила Элизабет, которая была старше меня и отличалась высокомерием. Говарды вообще мало меня интересовали, но я была рада этому визиту, потому что вновь встретилась с Маргарет.

Стаффорды и Говарды когда-то были самыми влиятельными родовитыми семьями в Англии. Брак Томаса Говарда, герцога Норфолка, и Элизабет, дочери герцога Бекингема, считался блестящим альянсом. Хотя муж моей кузины и был вдовцом много старше ее, он сделал блестящую карьеру при дворе, командовал войсками во Франции, Шотландии и Ирландии. Элизабет с радостью приняла предложение Норфолка и поклялась перед Богом чтить мужа и во всем подчиняться ему.

Она и представить тогда не могла, каким несчастьем обернется ее брак. Юная красавица не ведала, сколь жестокое будущее — смерть отца, уничтожение семьи Стаффордов — уготовила ей судьба.

После казни герцога Бекингема в 1521 году все его имения, замки и земли перешли к королю. Единственным исключением стало семейное гнездо — Стаффордский замок, построенный на холме еще в XI веке, в правление Вильгельма Завоевателя. Я прожила там почти всю жизнь. Старшему сыну герцога, моему кузену Генри, было разрешено сохранить разрушающийся замок и получать доходы от прилегающих к нему земель. Он обосновался там вместе со своей семьей, к которой присоединились мои родители и я. Остальные члены клана Стаффордов — многочисленные кузены и кузины (включая Маргарет), дядюшки и тетушки — рассеялись по свету. Элизабет настояла на том, чтобы Маргарет переехала к ним и стала ее компаньонкой. Мы часто обменивались письмами, но теперь я видела подругу своего детства, только когда она приезжала в Стаффордский замок. Мой отец раз в год отправлялся в Лондон — проведать, как обстоят дела в небольшом доме, который ему удалось сохранить, но мы с матерью неизменно оставались в замке. У нас больше не было денег на путешествия.

Я не понимала, зачем Маргарет выходить замуж. Да и она, похоже, не слишком радовалась этой перспективе. Даже Элизабет за обедом не скрывала огорчения.

— Он один из вассалов моего мужа, этот Уильям Чейн, — сказала Элизабет, и на ее бледных впалых щеках появились красные пятна гнева. — Он попросил руки Маргарет, и герцог согласился, даже не посоветовавшись со мной. Он страшно обрадовался, что Чейн готов взять ее без приданого.

— Может быть, это союз по любви? — предположила Урсула Поул Стаффорд, жена моего кузена Генри. Она была беременна — в третий раз за пять лет.

— Да какая там любовь, Маргарет едва обменялась с ним парой слов! — воскликнула Элизабет. — Я просто места себе не нахожу, как представлю, что ждет бедняжку. Мне невыносима сама мысль, что придется отдать любимую сестренку, чистую наивную девочку, этому развратнику!

Маргарет встала и погладила ее по плечу:

— Успокойся, милая! Не надо так переживать! — Она больше волновалась за свою болезненную старшую сестру, чем за себя.

И тут черт дернул вмешаться семнадцатилетнего Чарльза Говарда, сидевшего по другую сторону от Элизабет.

— Да ладно вам убиваться, герцогиня, — ухмыльнулся он, — разве некоторые дамы не находят наслаждения в разврате?

Элизабет отпрянула от него, ее нижняя губа задрожала. Потом, к всеобщему удивлению, сводная сестра Маргарет вскочила из-за стола и засучила длинный рукав платья.

— Видишь вот это?! — воскликнула Элизабет. Она подтянула рукав еще выше — и мы увидели продолговатый желтовато-фиолетовый синяк на ее худой правой руке. — Знаешь, откуда он взялся? Мой супруг герцог потребовал, чтобы я прекратила противиться, заявил, что я должна жить с ним и дальше и спать в одной постели. А когда я поинтересовалась, куда он собирается положить свою шлюху, то получила вот этот синяк.

Мы, ошеломленные, молча сидели за столом, а герцогиня поворачивалась вправо и влево, с какой-то странной, жуткой, непонятной мне гордостью демонстрируя всем следы побоев. Конечно, будь жив ее отец, герцог Бекингем, Норфолк не осмелился бы поднять руку на жену, унижать ее. Мы все понимали это.

Маленькая Мэри Говард уставилась в тарелку, и я невольно задалась вопросом, что она думает о своем отце.

— Сестра, успокойся, — взмолился мой кузен Генри. Самым главным для Генри и Урсулы была репутация семьи, они всегда старались тщательно скрывать любые дрязги.

И тут впервые за все время обеда открыла рот моя мать: по-английски она говорила с сильным испанским акцентом.

— Герцогиня, мы благодарны вам за то, что вы помогли Джоанне получить место при дворе.

Все взгляды устремились на меня, и я неловко заерзала на стуле.

Элизабет кивнула.

— Несмотря ни на что, королева все еще любит вас, — сказала она моей матери, которая радостно улыбнулась, услышав это.

Когда моей маме было всего четырнадцать — меньше, чем мне, тогдашней, — она покинула свою родину в качестве фрейлины Екатерины Арагонской. Та должна была выйти замуж за принца Артура Английского и стать впоследствии королевой его островного государства. Екатерина обвенчалась с Артуром, но тот вскоре умер, и тогда она сделалась женой его брата, принца Генриха, а потом — и королевой. Моя мать Изабелла преданно служила ей все это время, а через шесть месяцев после коронации вышла замуж за дальнего родственника короля, моего отца, сэра Ричарда Стаффорда, красавца и одного из лучших поединщиков страны. Еще один брак, суливший большие надежды, которые, увы, не оправдались.

Через два года родилась я. Меня отвезли в Стаффордский замок и отдали на попечение гувернанток и горничных. Место моей матери было при королеве, и я видела ее всего несколько раз в год. Это было тогда в порядке вещей.

Потом, когда мне исполнилось десять лет, герцога Бекингема арестовали и обезглавили, объявив изменником. С тех пор наша жизнь коренным образом изменилась. Теперь Стаффордов больше не хотели видеть при дворе. Одного из моих дядюшек заключили в тюрьму вместе с Бекингемом, но впоследствии выпустили. Моим родителям никогда не предъявляли никаких обвинений, но и они попали в опалу. Маме пришлось уехать из столицы и оставить службу у королевы, которая была для нее смыслом жизни. Денег на гувернанток у нас больше не было, а потому мама сама занялась моим воспитанием. Моя красавица-мать, прежде такая далекая и недоступная, теперь была постоянно рядом — подчеркнуто несчастная… и волей-неволей посвящавшая себя почти исключительно заботам о дочери.

Элизабет сморщила нос над тарелкой.

— Эта оленина неплоха, но разве нам не подадут рыбное блюдо? — недовольным тоном спросила она.

Мы, живущие в Стаффордском замке, вздрогнули. Мой отец целыми днями охотился, чтобы у нас всегда была свежая дичь. Его, в отличие от матери, сельская жизнь вовсе не угнетала: он проявлял горячий интерес к хозяйству. Чем больше времени отец проводил вне замка, тем реже видел супругу, которая вечно ворчала. От бесконечных жалоб мамы мы оба чувствовали себя несчастными.

— Это тебе не замок Арундел,[9] сестра, — мрачно изрек кузен Генри.

Элизабет вздохнула и повернулась к моей матери:

— Надеюсь, вы хорошо подготовили Джоанну. Нравы при дворе теперь более свободные, чем в ваше время. Я не имею в виду окружение королевы, она просто святая, но…

Отец, сидевший рядом со мной, обнял меня за плечи и прижал к себе.

— Джоанна — лучшая девочка на свете, — твердо сказал он. — В ее добродетельности не может быть никаких сомнений.

Щеки у меня вспыхнули. Трудно было себе представить более неприятную беседу за обедом. Маргарет по другую сторону стола сочувственно мне улыбнулась.

Чарльз Говард со смехом проговорил:

— Королеве нужно опасаться не распущенных дам, а совсем иного — это всем известно.

Элизабет кинула на деверя предостерегающий взгляд, и тот замолчал. Смысл его слов был мне совершенно непонятен.

Я с нетерпением ждала вечера, когда Маргарет придет ко мне в комнату и можно будет порасспрашивать ее о женихе. Когда мы наконец оказались одни, я поинтересовалась, правда ли, что она едва знает человека, за которого выходит замуж.

— Да, мы с ним говорили всего один только раз, — ответила кузина. — Но он постоянно пялится на меня. И мне почему-то делается не по себе. — На переносице у Маргарет появилась морщинка, и она поспешила сменить тему: — Расскажи лучше, Джоанна, как тебя готовят к службе у королевы. Скоро ты станешь фрейлиной?

— Моя мать вот уже несколько лет лишь об этом и говорит. Чему только она меня не обучает: рукоделие, танцы, музыка, искусство правильно одеваться, хорошие манеры, четыре иностранных языка. Я должна быть ну просто идеальной: мама говорит, что от этого зависит мое будущее. — В желудке у меня возник неприятный холодок.

Маргарет сбросила одеяло и решительно заявила:

— Меня не волнуют правила, я зажгу огонь. А потом, Джоанна, мы причешем друг дружку.

С помощью свечки Маргарет подожгла старую растопку в камине и десять минут спустя сидела возле огня, а я расчесывала ее рыжевато-золотистые волосы — длинные, до талии. Я знала, что такие минуты счастья выпадают моей подружке нечасто: ведь она теперь с утра до ночи была занята тем, что прислуживала Элизабет.

— Твой отец так любит тебя, — тихо сказала она.

— Да, — согласилась я.

— А мне так не хватает папы, — вздохнула кузина.

Я отчаянно пыталась придумать, как утешить ее, но мне ничего не приходило в голову. Плохо быть сиротой. Мать Маргарет, бывшая служанкой в одном из замков герцога, давно умерла.

Она тихо проговорила:

— Я думаю, будь мой отец жив, он позволил бы мне принести обет.

— Ты и правда этого хочешь? — Сама я никогда не думала о том, чтобы уйти в монастырь. Мы с Маргарет были религиозны, чем отличались от прочей родни. Но стать монахиней?! Лично мне они представлялись какими-то таинственными, печальными существами, которым неизбежно сопутствуют скандалы. Много лет назад муж сослал одну из наших тетушек — с одобрения герцога Бекингема — в монастырь. Это произошло после какого-то громкого скандала при дворе: ходили даже слухи, что она якобы флиртовала с королем.

Маргарет взяла мои руки в свои и страстно заговорила:

— Прошлой весной я ездила вместе с сестрой в Дарем, в паломничество. — Я вспомнила, как мама, услышав про это путешествие, сказала, что герцог жестоко бил жену и она сбежала из их лондонского дома, чтобы поклониться мощам святого Кутберта, найти облегчение, забыть о своих несчастьях. — О Джоанна, какая это величественная святыня! Наверняка она и на тебя бы произвела сильное впечатление. Но хотя Элизабет — одна из знатнейших дам королевства, нам не позволили близко подойти к мощам, потому что мы — женщины. Это огорчило мою сестру. И вот на следующей неделе герцогиня Норфолк получила разрешение посетить находящийся поблизости небольшой монастырь и встретиться с его настоятельницей. Мы приехали к ним на Страстной неделе, Джоанна, в Великую пятницу. Подползли на коленях вместе с монахинями к кресту, и это было… так прекрасно. Так волнующе. Находиться среди женщин, которые преданы Христу и добры друг к другу. Их лица светились радостью, они выглядели такими умиротворенными, исполняя предписания Господни. И знаешь, некоторые сестры очень образованные. Они любят читать не меньше твоего, изучают латынь, священные манускрипты. О, как бы я хотела стать одной из них, спастись от всех искушений…

— Искушений? — недоуменно переспросила я. — Что ты имеешь в виду?

Некоторое время она смотрела на меня.

— Ты хочешь выйти замуж, Джоанна?

— Нет, — ответила я, удивляясь собственной категоричности. — Я не встретила ни одного мужчины, с которым хотела бы связать свою жизнь. Все мужчины, каких я знаю, настолько несовершенны, настолько далеки от… от…

Маргарет, улыбаясь, взяла книгу «Le Morte d'Arthur»,[10] лежавшую на стуле у огня.

— От сэра Галахада и рыцарей?

— А что плохого в том, что ты ждешь от человека мужества и добродетельности? — спросила я.

Тут дверь в комнату распахнулась, и внутрь влетел Чарльз Говард. Помахивая деревянным мечом (явно взятым у одного из моих кузенов), он подошел к нам и заявил:

— Ничего плохого в этом нет!

Я запрыгнула в кровать и забралась под одеяло.

— Опять подслушивал у дверей, Чарльз? — вздохнула Маргарет. — Неужели не можешь найти себе какое-нибудь более достойное занятие?

— По правде говоря — не могу. На редкость скучный дом. — Чарльз низко склонил голову, а когда снова ее поднял, в глазах у него горели искорки. — Дамы, вам просто необходимо мое общество.

Я ждала, что он удостоит вниманием Маргарет. Моя кузина была чудо как хороша, и, где бы ни появлялась, мужчины поглядывали на нее с вожделением. Но Чарльз направился к моей кровати и ухватился рукой за столбик.

— Я мог бы подготовить тебя к встрече с мужчинами при дворе, — предложил он. — Тебе нужно будет научиться кое-каким штучкам, чтобы выйти за важного человека. Ведь именно на это рассчитывает твоя мать.

— Убирайся отсюда! — взвизгнула я, еще выше натягивая на себя одеяло. — Или я позову отца!

Чарльз рассмеялся, снова поклонился и задом направился к двери.

— Что же, судьба послала тебе редкий шанс, но ты его упустила, — резюмировал он, отвесив напоследок шутовской поклон. — Спокойной ночи.

Когда дверь за Чарльзом закрылась, я выбралась из-под одеяла и сказала:

— Какой отвратительный тип.

— Ну, положим, он совсем не так уж плох. — Маргарет пожала плечами. — Чарльз — младший сын в очень большой семье. Не повезло бедняге.

— Да брось ты, не хватало еще жалеть это ничтожество.

Маргарет ничего не ответила. Она долго хранила молчание, покусывая нижнюю губу. Мне было известно, что это значит: моя сестренка что-то задумала. И еще я знала, что, если в голове у Маргарет возникала какая-то идея, переубедить ее было очень нелегко.

— Джоанна, я хочу дать тебе кое-что. — Она сняла с шеи изящную цепочку с медальоном. — Ты знаешь, что это такое?

— Конечно. Подарок твоего отца. Это медальон из храма Святого Фомы Бекета.[11]

— Давай посмотрим на него у огня, — предложила Маргарет.

К тому времени я уже успела немного успокоиться и последовала за ней.

— Я постоянно думаю о том, как этот человек умер, — сказала моя кузина, поднося медальон к огню, чтобы мы могли лучше разглядеть его: там были изображены четыре человека в рыцарских доспехах, стоявшие под развесистым деревом. — Король Генрих Второй ненавидел архиепископа Бекета. Как-то раз он воскликнул: «Да избавит ли меня кто-нибудь, наконец, от смутьяна-священника?!» Эти четверо откликнулись на королевский призыв. — Я знала эту историю: ее рассказывали в Англии каждому ребенку. Но сейчас еще раз выслушала Маргарет: казалось, она имела для нее какой-то особый смысл.

— И вот эти четверо отправились в Кентербери и спрятали свои мечи под смоковницей, которая росла рядом с церковью. Потом вошли внутрь и попросили святого Фому следовать за ними, но тот отказался. Тогда они вышли, взяли свои мечи, вернулись в церковь и изрубили епископа на куски, осквернив священное место. Так он стал мучеником.

Меня пробрала дрожь, хотя в комнате было жарко от потрескивающего в камине огня.

Маргарет вложила медальон в мою ладонь.

— Я хочу, чтобы ты сохранила его, Джоанна.

— Но я не могу взять этот медальон, он слишком дорог для тебя.

Моя кузина помедлила, словно опасаясь облечь мысль в слова, а затем все-таки произнесла:

— Я хочу, чтобы он защищал тебя, когда ты станешь фрейлиной.

Я знала, как сильно ненавидит Маргарет короля, который погубил ее отца. Она ни разу не сопровождала свою старшую сестру Элизабет, когда та бывала при дворе.

— Я все время буду при королеве Екатерине, — напомнила я ей. — Моя мать полностью доверяет королеве. И мне абсолютно нечего бояться, пока я нахожусь у нее на службе.

— Да, Джоанна, королева — чистая и благородная женщина. Но ты все-таки возьми этот медальон.

Я посмотрела в глаза Маргарет, в которых отражались умирающие язычки пламени из камина, и мне стало не по себе.

Я надела медальон на шею.

— Хорошо, кузина, я буду всегда его носить. Надеюсь, теперь ты больше не станешь беспокоиться обо мне?

Маргарет обняла меня.

— Спасибо, — прошептала она, и я, потрясенная, почувствовала у себя на щеке ее холодные слезы.

6

Лондонский Тауэр, май 1537 года.

Я понимала: тут что-то не так, слишком уж широкой оказалась кровать.

Каждое утро перед рассветом помощник ризничего звонил в колокол, я садилась, осеняла себя крестным знамением, потом шарила по полу возле своего соломенного тюфяка. Он лежал на полу у стены послушнической спальни рядом с тюфяком сестры Винифред с одной стороны и сестры Кристины — с другой.

В непроглядной темноте спальни мы на ощупь находили свои сложенные хабиты — они лежали рядом с тюфяками, куда мы клали их несколькими часами ранее, — и быстро одевались. Через несколько минут желтоватый свет начинал пробиваться внутрь сквозь щель под дверью: двадцать четыре монахини Дартфорда с зажженными лампами проходили мимо нашей комнаты парами, направляясь на лауды. Мы дожидались, когда пройдет последняя пара, а потом занимали свои места в конце и по каменным ступеням спускались в церковь.

Но сегодня утром кровать была слишком мягкой и широкой — я поняла это, дотянувшись пальцами до ее края. И не только это показалось мне непривычным. Густой теплый свет щекотал мои веки. Нежели солнце уже встало? Нет, это невозможно: ни одна монахиня или послушница в Дартфорде не могла проспать лауды. Даже если у нас болел живот, если горло жгло огнем, если чресла изнывали от месячных, мы все равно шли по каменному коридору на первые молитвы. В противном случае нас ждало строжайшее наказание на капитуле.

Я хотела было подняться и узнать, что случилось, намереваясь загладить свою вину, но странная тяжесть прижимала меня к постели. Я не могла открыть глаза. Постель словно затягивала меня. Какая-то часть меня противилась этому, но другая — гораздо большая — желала подчиниться этой тягучей черной пустоте.

По прошествии некоторого времени пустота исчезла, и я оказалась на огромном поле в толпе людей — слякоть, толкотня, смех, ругань, красные от вина лица. Я снова была на Смитфилде. «Ты спишь, Джоанна, — сказала я себе вслух. — Тебе ничто не угрожает». И в самом деле, теперь мои ноги словно парили над грязью. Я плыла, летела над толпой. И никто меня не видел.

Потом я увидела ее, и меня повлекло к земле. Она шла далеко впереди, но я узнала ее по так хорошо знакомой мне гордой походке, манере никогда не сутулиться и распрямлять плечи, когда что-то вызывало ее неудовольствие. Я хотела как следует рассмотреть ее, прикоснуться к ней, но внезапно меня охватил ужас. Я больше не чувствовала себя в безопасности в этом сне. Он превратился в реальность.

Я позвала ее, но она меня не услышала.

— Мама, помоги мне! — изо всех сил закричала я. — Не позволяй им забирать меня в Тауэр!

Моя мать повернулась, взгляд ее остановился на мне.

— Ты обещала, — сказала она. — Ты обещала ей, что никому не раскроешь ее тайну.

Я напряглась.

— Кого ты имеешь в виду?

Черные глаза матери сверкнули.

— Ты прекрасно знаешь кого, Хуана. Era una promesa sagrada.[12]

Теперь уже я покачала головой.

— Нет, мама, нет. Ты не могла об этом знать. Тебя там не было. Ты ведь к тому времени уже умерла!

Произнеся эти слова, я словно рассеяла чары и прогнала мать, потому что она исчезла в толпе, а вместо нее появился сэр Уильям Кингстон.

— Я не хочу возвращаться в Тауэр, — сказала я.

— И не надо.

Неожиданно чьи-то руки забросили меня на вершину небольшой груды веток, из центра которой торчал столб. Меня привязали к нему за талию грубой веревкой, и вскоре оранжевые языки пламени принялись лизать ветки у меня под ногами. Вокруг галдела глумящаяся толпа: зеваки радовались моей смерти, как радовались смерти Маргарет.

Я попыталась разорвать веревки, но это оказалось мне не по силам. Дым столбом поднимался вокруг. Еще несколько мгновений — и начнется мучительная агония.

— Помоги мне, Господи! — воскликнула я. — Молю Тебя — прости меня, пошли мне спасение!

Дым рассеялся. И тут сверху соскользнула фигура — красавец в серебряном рыцарском нагруднике. Фарфоровая кожа, голубые глаза и золотой нимб на кудрявых светлых волосах. Пораженная, я поняла, что знаю его. Это же архангел Гавриил, посланник Божий, спустился с небес, чтобы спасти меня.

— Ты не почувствуешь боли, — сказал он.

Вокруг меня плясали языки пламени. Мои руки, ноги, даже волосы были охвачены огнем, но я действительно не чувствовала боли. Я испытала такое облегчение, что даже засмеялась от радости. Я понимала, что неуместно веселиться в присутствии самого могущественного из архангелов, но сам Гавриил тоже смеялся. Веревки, связывавшие меня, опали, и я воспарила вверх. Мы начали кружиться вместе, мы танцевали в небесах.

И тут я почувствовала прикосновение чьих-то рук. Кто-то невидимый тряс меня за плечо.

Светящиеся голубые небеса, в которых я танцевала, начали темнеть, архангел Гавриил задрожал.

— Нет! — закричала я. Но все рассыпалось, словно корабль, налетевший на скалы. Архангел оставил меня, лишь напоследок блеснул его золотой нимб.

Тут я проснулась и в ужасе отпрянула от склонившейся надо мной женщины. Ее лицо было настолько же некрасивым и заурядным, насколько прекрасным и нездешним выглядело лицо Гавриила. Незнакомка смерила меня исподлобья взглядом: глаза у нее сидели глубоко под густыми бровями, как у злобного демона.

— Не бейте меня. — До чего же хрипло прозвучал мой голос. А ноги и руки ослабели и налились тяжестью.

— Я вовсе не собиралась вас бить, — возразила незнакомка. — Просто пыталась разбудить. Слишком много времени прошло. Вы должны хоть немного поесть.

Отдельные фрагменты воспоминаний медленно сложились в единое целое. Я присутствовала на Смитфилде, где видела, как сжигали Маргарет; мой отец пытался облегчить ее участь и был ранен, после чего его увезли. А потом меня вместе с Джеффри Сковиллом — вот не повезло бедняге — арестовали и посадили в лондонский Тауэр. Похоже, я долго спала, а потом меня разбудила незнакомка. Вырвавшись из объятий сна, я поняла, что никакой она не злобный демон, а самая обычная — хотя и облаченная в богатое парчовое одеяние с изящным французским капюшоном — женщина средних лет.

— Кто вы? — спросила я.

— Я леди Кингстон. А теперь вы должны поесть. Эй, Бесс!

Она сделала знак рукой, и другая женщина — помоложе и крепко сбитая — внесла деревянный поднос. Я почувствовала, как от терпкого запаха густой рыбной похлебки у меня кружится голова. Каждой клеточкой своего тела я ощущала страшный голод.

— Мы хотели покормить вас вчера, — пояснила леди Кингстон. Служанка по имени Бесс тем временем поставила поднос на мой тюфяк и вышла.

— Вчера?

— Неужели вы ничего не помните? Вы проспали ночь, день и еще одну ночь. Мы пытались разбудить вас вчера. Вы выпили немного вина, а потом снова заснули. Одежду вам сменили: она слишком перепачкалась, да и спать в ней было никак нельзя. — Леди Кингстон показала на казенное серое платье, сложенное в ногах. На мне была надета длинная ночная рубашка из хлопка. — Понимаю, вам надо бы найти что-нибудь поприличнее, но я сейчас слишком занята.

— Это не имеет значения, — сказала я, отправляя в рот первую ложку супа.

Леди Кингстон, вытянув губы, наблюдала, как я ем. Мне пришло в голову, что женщина, одетая столь элегантно даже при исполнении обязанностей в тюремной камере (похоже, она помогала своему мужу), не одобрит моего безразличия к моде. Но меня это не заботило. Сейчас только еда и имела значение. С каждой ложкой горячей похлебки силы возвращались ко мне.

Доев суп, я огляделась. Меня поместили в громадную — длиной не меньше сорока футов — камеру с потрескавшимся деревянным полом и высокими каменными стенами. Сквозь несколько довольно высоко расположенных зарешеченных окон с одной стороны внутрь проникал солнечный свет. Из мебели тут были только кровать, маленький столик и стул, на котором сидела леди Кингстон.

На моем лице, вероятно, застыл вопрос, потому что она, пожав плечами, пояснила:

— Обычно мы не содержим здесь заключенных. Но у нас почти нет свободных помещений, а мы не хотели, чтобы вы находились с мужчинами.

Я села прямо.

— А мой отец тоже в Тауэре?

Леди Кингстон взяла поднос и аккуратно поставила его на столик. Затем снова села на стул и внимательно посмотрела на меня.

— Вы разговаривали во сне, до того как я разбудила вас, — сказала она. — Вы звали свою мать. И не только ее. Мне показалось, что вы беседовали с ангелом.

— Мне снился сон.

— Правда?

Тут опять появилась служанка по имени Бесс.

— Сэр Уильям говорит, что вас ждут в комнате лейтенанта, миледи, — пробормотала она.

— Прекрасно. — Моя собеседница с чопорным видом встала. — Приготовь ее, Бесс.

Леди Кингстон направилась к выходу, а я прикусила губу. К чему это, интересно, они собрались меня готовить? По мере того как стирались последние картины моего странного сна, в душу закрадывался леденящий ужас.

Как только дверь за леди Кингстон закрылась, Бесс схватила меня за руку:

— Только ничего ей не говорите. Умоляю вас.

Я внимательнее рассмотрела служанку. Ей было лет тридцать. Глубокие оспины на щеках и подбородке означали, что болезнь чуть не убила ее. Но больше всего меня поразили глаза Бесс. Они светились, они сияли, в них даже вспыхивали искорки. Мое присутствие, казалось, крайне воодушевило женщину.

— А в чем дело? — спросила я, пытаясь вырвать руку из ее липкой хватки.

— Она шпионит для сэра Уильяма. — Слова срывались с губ служанки в лихорадочной спешке. — Они специально так делают: леди Кингстон успокаивает узниц, кормит их, задает вопросы — с виду вроде бы совсем невинные, — но все, буквально каждое слово, записывает для своего мужа. А тот потом передает все это Кромвелю.

— Ну, это меня не удивляет, — ответила я.

— Слышали бы вы, как эта женщина разговаривала с королевой Анной. Бедняжка сошла здесь с ума, когда король отправил ее в тюрьму. Она сперва кричала, плакала, а потом вдруг начала смеяться. Ну просто заходилась от смеха и никак не могла остановиться. Леди Кингстон дни и ночи напролет сидела с королевой, успокаивала ее и записывала каждое слово. Говорят, что все это было использовано против нее на процессе.

Я спустила ноги с тюфяка, освободилась из хватки Бесс и заявила:

— Никогда не говорите мне об Анне Болейн. — Я хотела отодвинуться от служанки и ударилась головой о какое-то огромное кольцо, непонятно зачем вделанное в стену.

— Что это? — спросила я, потирая ушибленное место.

— К этому кольцу раньше пристегивали слоновью цепь, — улыбнулась Бесс.

— Что пристегивали? — изумилась я.

— Цепь, на которой держали слона.

Я покачала головой и отодвинулась от служанки еще дальше:

— Похоже, это вы сошли с ума, милочка.

— Да нет же, — живо возразила она. — Я вам говорю чистую правду. Это ведь не Великий Тауэр. Сюда, вообще-то, не сажают бунтовщиков с Севера или каких-нибудь других заключенных. Просто сэр Уильям не знал, куда вас поместить, вот и отправил в Западный Тауэр. Это зверинец.

— Что?

— Вы разве не слышали про королевский зверинец? Здесь держали слона, которого Людовик Французский подарил Генриху Третьему. В зверинце был один-единственный слон, который потом сдох. Но король очень гордился подарком и построил специально для слона это помещение.

Скорее всего, Бесс говорила правду.

— Здесь впоследствии содержались узницы, — продолжала она. — Может, поэтому вас и поместили сюда. Когда королю Эдуарду Первому понадобились деньги для ведения войны, в Тауэр посадили еврейских женщин, и их отцам или мужьям приходилось платить за них выкуп. Если те не могли принести достаточно денег, жидовок морили голодом, и они умирали.

— Это страшный грех, — возмутилась я.

— Но они же были нехристи, — искренне удивилась служанка. — И к тому же приехали в Англию неизвестно откуда.

Бесс принадлежала к той разновидности англичанок, которых больше всего ненавидела моя испанка-мать.

Снаружи донеслись громкие мужские голоса. Бесс кинула взгляд на окно, потом снова посмотрела на меня.

— Не сомневайтесь в моей преданности, госпожа! Я верую по-старому, как и вы, — взволнованно сказала она. — Вы слуга Христова, и я буду помогать вам, чем могу. — Тут она принялась снимать с толстой шеи изящную цепочку. — Я должна показать вам кое-что.

— Вы ничего не должны мне показывать.

Но служанка уже сняла цепочку и открыла висевший на ней медальон.

— Вы только взгляните. — От волнения у нее перехватило дыхание.

Я посмотрела на прядку темно-каштановых волос.

— Это ее, — выдохнула Бесс. — Сестры Бартон. Она сидела в Тауэре три года назад.

Я уставилась на прядку, принадлежавшую Элизабет Бартон, которая изрекала такие пророчества, что дивился весь христианский мир.

— Вы знали ее? — спросила Бесс.

— Нет, она была бенедектинкой, а я доминиканка, — осторожно ответила я. — Сестру Бартон казнили еще до того, как я поступила в монастырь.

— А я, представьте себе, знала. И три раза говорила с ней в тюремной камере. — Служанка просто надулась от гордости. — Она была святейшей женщиной во всей Англии. И необыкновенно храброй. Вы так не думаете? Но ведь сестра Бартон открыто выступала против развода короля!

Я опустила голову:

— Она заплатила ужасную цену.

— Да. Бедняжку повесили. Мне довелось видеть ее казнь. — Бесс положила руку мне на плечо. — Они и вас в том же самом подозревают — боятся, не бывает ли у вас каких видений, связанных с королем? Не поэтому ли вы и пришли на Смитфилд? Помните, леди Кингстон выпытывала про ваш сон?

Я стряхнула ее руку:

— У меня не бывает никаких видений. Господь определил мне иное предназначение.

Снаружи снова раздались громкие мужские крики. Я поспешила к окнам, но они оказались на фут выше моего роста.

— Подайте мне стул, — велела я Бесс. — Вдруг это мой отец. Или Джеффри Сковилл.

— Но вы не должны выглядывать в окно в ночной рубашке.

— В окно будет видно только мое лицо.

Бесс испуганно посмотрела на меня и секунду колебалась, но потом приняла решение — подтащила стул к окну.

Моя камера выходила на хорошо ухоженную лужайку, за которой виднелось несколько зданий. Много больше других был древний белый замок. По лужайке в окружении перекликавшихся друг с другом бифитеров волочили ноги шесть человек в кандалах.

— Каких-то заключенных уводят, — сказала я.

— Да. Еще нескольких бунтовщиков с Севера перевозят в Тайберн, чтобы казнить, — пояснила стоявшая рядом со мной Бесс. — Вы видите сэра Уильяма и леди Кингстон?

Я обшарила взглядом людей в зеленой форме и заметила вездесущую парочку: оба были высокого роста.

— Вижу.

— Он в юности служил стражником в Тауэре. Вы это знали? — спросила Бесс. — Король много раз повышал его в должности. О, этот человек сделает все, что от него потребуют. Сэр Уильям так плакал в день казни сэра Томаса Мора, ведь тот был его другом. Но все равно именно он вел его на плаху.

Я с интересом разглядывала заключенных.

— Вы знаете этих людей? — спросила я. — Нет ли среди них сэра Джона Булмера?

— Нет, госпожа, я его никогда не видела. Но говорят, что сэр Джон высокий и с белой бородой.

Я пригляделась к заключенным. Сбоку стоял человек, отвечающий этому описанию. Но вот странно: на вид ему было лет шестьдесят, то есть в два раза больше, чем Маргарет. И тем не менее он был ее мужем, которого она горячо любила. Скоро они воссоединятся по Божьей милости.

Тут вдруг заржала лошадь, и я увидела, как леди Кингстон кого-то поприветствовала. Лошадь рысью проскакала мимо строя заключенных, и, когда я посмотрела на сидевшего в седле человека, тошнота подступила к моему горлу. Это был пожилой мужчина, старше сэра Уильяма Кингстона и сэра Джона Булмера, но верхом он ездил просто виртуозно, ничуть не хуже молодых. Все бифитеры низко поклонились.

Внезапно наездник поднял голову. Несмотря на расстояние, наши взгляды встретились, и всадник вздрогнул, узнав меня. Он развернул коня, ударил его в бока шпорами, а я спрыгнула со стула.

— Кого это вы там увидели? — поинтересовалась Бесс.

Кого я увидела? Человека, который вел армию короля против бунтовщиков на Севере. Человека, который сделал несчастной свою жену и мою кузину Элизабет. Одного из самых знатных пэров королевства.

— Герцога Норфолка, — сказала я. — И боюсь, он приехал ко мне.

7

Томас Говард, третий герцог Норфолк, был зол еще до того, как увидел меня.

Я услышала тяжелые шаги за дверью камеры, а потом он вошел, оттолкнув бифитера, который отпер для него дверь.

— Что она делает здесь, Кингстон? — сердитым, хриплым голосом бросил герцог через плечо.

Следом за ним торопливо вошли сэр Уильям Кингстон с женой.

— Ваша светлость, но сейчас у нас в Тауэре очень мало свободных помещений, — проговорил сэр Уильям, не решаясь приблизиться.

— Чтобы попасть сюда, мне пришлось пройти мимо львиной ямы, — возмущенно продолжал Норфолк. — Мне безразлично, кого и куда вы переместите, но госпожу Стаффорд вообще не следовало запирать в этом треклятом зверинце.

Не одна я знала этого краснолицего, подверженного вспышкам гнева человека — его знала вся Англия. Стыдно признаться, но вспыльчивость была и одним из самых серьезных моих грехов. Еще покойная мать строго выговаривала мне за это, а впоследствии в Дартфорде настоятельница молилась вместе со мной, чтобы я сумела себя преодолеть. «Смирение и вера, смирение и вера», — прошептала я, опустив глаза и отчаянно цепляясь за слова святой Екатерины Сиенской.[13]

Герцог вышел на середину громадной камеры. А я, взволнованная и неуверенная, осталась там, где была, — у стены. Стул, на который я залезала, чтобы выглянуть в окно на лужайку, теперь вновь стоял у стола.

Я скользнула взглядом по его простой одежде для верховой езды, по заляпанным грязью сапогам. В правой руке у незваного гостя что-то подрагивало. Я поняла, что это кнут. Зачем, интересно, он прихватил его сюда? Наконец я набралась мужества и посмотрела в глаза герцогу Норфолку. Нахмурившись, он изучал стены, голый пол, тюфяк в углу. Наконец взгляд его остановился на мне.

Не понимая, как следует себя вести, я сделала положенный по этикету придворный реверанс, присев на секунду на согнутой левой ноге и наклонив голову так, что подбородок уперся в грудь.

Когда я подняла голову, герцог стоял рядом со мной. Он сильно постарел с тех пор, когда я видела его в последний раз: в темных волосах появилось больше седины, узкое лицо испещряли глубокие морщины. Правда, глаза его, оглядывавшие меня с ног до головы, казались молодыми и проницательными. И под взглядом этих горящих черных глаз, глубоко посаженных в постаревший пергамент лица, я почувствовала сильное беспокойство.

Норфолк смотрел на меня с таким странным выражением… Было здесь, разумеется, и узнавание — мы прежде встречались несколько раз. И неодобрение. Я и сама почувствовала всю убогость своего поношенного серого казенного платья: эти пятна под мышками, оставленные другой женщиной; корсаж был слишком велик для меня, да еще к тому же Бесс едва успела зашнуровать его, прежде чем выскочить из камеры. У меня не было времени привести в порядок волосы, и мои черные локоны беспорядочно лежали на плечах и спине.

— Ее можно принять за служанку, — прошипел герцог. — Интересно, Кингстон, вы какие цели при этом преследуете? Госпожа Стаффорд провела взаперти всего два дня — почему она так скверно выглядит? Между прочим, эта девица — прямой потомок короля Эдуарда Третьего.

Сэр Уильям извинился и склонил голову перед герцогом, а его жена сделала реверанс, но перед этим одарила меня таким мстительным взглядом, что можно было не сомневаться: мои тюремщики еще отыграются на мне за то, что получили нахлобучку от герцога.

Бормоча ругательства, Норфолк опустился на стул:

— Рассказывайте же, госпожа Стаффорд. Что вы делали на Смитфилде?

Я сцепила перед собой пальцы:

— Ваша светлость, я глубоко сожалею, что мои поступки привели к столь неприятным последствиям. Я только хотела присутствовать при казни своей кузины леди Булмер.

— Ах, леди Булмер, леди Булмер! Моя праведная свояченица! — Его тонкие губы растянулись в улыбке. — А вы знаете, что Маргарет не имела права так называться? Она ведь не была замужем за Булмером.

Я моргнула от неожиданности:

— Это неправда.

Герцог переглянулся с сэром Уильямом, который теперь в сопровождении жены подошел к нам.

— Хотите сказать, что я вам лгу? — В его голосе впервые послышалась угрожающая нотка.

— Нет, что вы, ваша светлость, — ответила я и прикусила губу.

— Настоящий муж этой дамы — Уильям Чейн, брак с которым я устроил для нее десять лет назад. Он был еще жив, когда Маргарет сбежала на Север к Булмеру. Вы этого не знали?

— Но господин Чейн умер, — не сдавалась я.

— Он заболел и умер от сифилиса в апреле тысяча пятьсот тридцать пятого, этот никчемный развратник. Но факт остается фактом: Чейн являлся законным мужем Маргарет и был жив в тысяча пятьсот тридцать четвертом году, когда она поселилась у сэра Джона Булмера. У этого злокозненного бунтовщика. Между прочим, мои люди так и не нашли никаких документальных свидетельств ее второго брака.

— Я уверена, такие документы существуют, — сказала я, стараясь изо всех сил говорить почтительно.

— Что ж, возможно, они и обвенчались после смерти Чейна, но к этому времени она уже родила Булмеру сына. — Он дождался, когда его слова дойдут до меня. — Вы, кажется, совершенно не осведомлены о развратном поведении вашей кузины? Вы ведь тогда всё еще жили в Стаффордском замке? Еще не успели принести обет в Дартфордском монастыре?

Я отрицательно покачала головой.

— Значит, насколько я понимаю, вам неизвестны подробности последних лет жизни Маргарет. Вы никак не могли быть ее близкой подругой. И тем не менее, как мне сообщают, вы самовольно, не получив разрешения настоятельницы, оставили Доминиканский орден, добрались до Лондона и устроили целое представление во время ее казни. Вы оба — вы и ваш отец — вмешались в действия властей, осуществляющих королевское правосудие, что является преступлением.

— Я считала это своим долгом, ваша светлость.

— Но почему, госпожа Стаффорд? — спросил он, возвысив голос. — С какой стати вы вдруг сочли это своим долгом?

Я не находила слов. Бесполезно объяснять этому вельможе, этому суровому полководцу, сколь важна была для меня жертва, которую я хотела принести Маргарет. Он все равно никогда не сможет меня понять.

— А ваш отец? — настаивал герцог. — Почему он считал это своим долгом?

— Я не знаю, — заикаясь, произнесла я. — Мы не видели друг друга перед… перед сожжением. Вернее, и после казни Маргарет я тоже не успела с ним поговорить. И очень удивилась, увидев отца на Смитфилде. А он, в свою очередь, никак не ожидал встретить там меня.

Герцог подался вперед на своем стуле, его рука так сжимала кнут, что костяшки пальцев побелели.

— Ваш отец чуть не подорвал себя порохом. На кой черт ему понадобилось делать это ради выблядка его казненного брата? — Я поморщилась, услышав грязное слово. — Но если не отец приказал вам явиться на Смитфилд, то тогда кто?

— Никто, ваша светлость.

— А разве у вас не бывает видений, которыми вы руководствуетесь? — Герцог кинул взгляд на жену Кингстона. Она, вероятно, немедленно передала подробности нашего с ней разговора сэру Уильяму, как меня и предупреждала Бесс.

— Я приняла это решение благодаря молитве, но никаких видений свыше у меня не бывает.

Герцог покачал головой:

— Лично мне, как, впрочем, и всем остальным, это представляется полнейшей бессмыслицей. Если только ваши действия не имели другой цели — политической. Вы с вашим отцом пытались придать казни определенную окраску, возбудить недовольство присутствовавших. Так?

— Нет, ваша светлость, это не входило в мои намерения, — твердо сказала я. — Я верноподданная его величества. И руководствовалась мотивами сугубо личного характера.

Какое-то время герцог молчал. За окном на лужайке зачирикала какая-то птица. Ей ответила другая. Потом третья. Здесь было довольно много птиц. Кто-то, вероятно, подкармливал их.

Когда герцог Норфолк заговорил снова, речь его была осторожной и размеренной.

— Я не думаю, что вы со мной откровенны, госпожа Стаффорд. Не забывайте, что я для вас человек не посторонний, поскольку женат на вашей кузине, а потому от души советую: расскажите мне все как есть. И сделайте это прямо сейчас. Ведь следующий, кто будет задавать вам вопросы, вряд ли станет учитывать ваше происхождение и положение.

Я теребила руками платье. В чем, по мнению этих людей, состояла моя вина?

— Я сказала вам все как есть, ваша светлость, — проговорила я.

Дальше все произошло очень быстро. Он вскочил со стула, рука его резко взметнулась вверх — даже в глазах зарябило. Хлоп! Кнут ударил по деревянному столу в нескольких футах от того места, где стояла я.

— Тысяча чертей! У меня нет времени на ваши капризы!

Я не шелохнулась. И сэр Уильям с женой тоже не шелохнулись. Герцог стоял на прежнем месте, трясясь от злости.

— Отлично, Кингстон, давайте действовать, как планировали, — произнес он наконец.

Сердце мое забилось чаще, когда Кингстоны куда-то поспешили из камеры. Я услышала в коридоре мужские голоса, отдававшие приказы. Но герцог остался на месте. И за его спиной не появились бифитеры. Мы остались вдвоем. Он принялся вышагивать туда-сюда под окнами и морщил лоб, явно думая о чем-то весьма неприятном.

Пытаясь говорить как можно более смиренным голосом, я сказала:

— Ваша светлость, позвольте у вас кое-что спросить.

Его взгляд — неохотно, раздраженно — устремился на меня.

— Вы говорили о моем отце, — продолжила я. — Вы его видели?

— Ну, допустим, — крякнул он.

— В каком он состоянии?

— В каком состоянии? — Герцог некоторое время обдумывал ответ, наконец улыбка искривила его длинное лицо. — Скажем так: его больше нельзя назвать красивейшим из Стаффордов.

Поначалу я почувствовала боль, словно кто-то сильно ударил меня. Потом ощутила злость — она заполнила мое сердце, мой разум, все мое тело. Я едва могла дышать, видеть или слышать. Кончики моих пальцев от этих слов буквально окоченели.

Тут раздался приглушенный расстоянием звук распахиваемой двери — это вернулся сэр Уильям, один, без жены. Он принес что-то и отдал герцогу.

— Госпожа Стаффорд, я хочу показать вам это, — резко сказал Норфолк и положил на стол письмо Маргарет — то самое, которое я взяла с собой на Смитфилд. Ничего удивительного: они обыскали мое платье.

Герцог прочитал письмо вслух. Он с издевкой произносил слова своим хриплым голосом — точно таким же тоном он поздравлял меня с желанием стать монахиней и выражал скорбь по уничтоженным на Севере монастырям.

Пока Норфолк читал, я вспоминала, как мой отец охотился на кабанов. Убить кабана трудно, и поэтому он никогда не отправлялся в лес один. И когда отец находил зверя, слуги долго преследовали жертву, гнали, всячески сбивали с толку, меняя друг друга, пока наконец кабан, ослабевший и испуганный, не падал без сил в чаще и не умирал, заколотый пиками и ножами.

В камере Тауэра стояла напряженная тишина. Я поняла, что герцог закончил чтение, — он и Кингстон ждали моего ответа.

— Да, я захватила на Смитфилд последнее письмо кузины, — холодно произнесла я.

Герцог осторожно взял двумя пальцами еще что-то: ага, цепочка с медальоном Фомы Бекета, который много лет назад подарила мне Маргарет. За день до того, как отправиться на Смитфилд, я зашила медальон в подкладку кошелька, чтобы не потерять.

— А как насчет вот этого? — спросил он.

Я пожала плечами, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не вырвать цепочку из его пальцев.

— Вы скажете мне, зачем взяли медальон на Смитфилд, — прорычал герцог.

И тут вдруг я почувствовала такую злость, что решила: пусть Томас Говард делает со мной что угодно, но я больше не стану его бояться.

— Этот медальон кузина подарила мне десять лет назад. И я подумала, что если после смерти Маргарет смогу, будучи ее родственницей, получить тело, то похороню этот медальон вместе с ней.

— Как трогательно. Но мы подозреваем, что этот медальон имеет другой смысл.

Герцог опять принялся расхаживать по камере: пять-шесть шагов к двери, столько же назад, ко мне. Кингстон напряженно ждал.

— Фома Бекет бросил вызов своему сюзерену. Он поставил папу римского выше короля. Впоследствии Маргарет и другие бунтовщики сделали то же самое. Как, впрочем, и вы сама, госпожа Стаффорд: ведь вы взяли это с собой на Смитфилд как символ неповиновения королю.

Я отрицательно помотала головой, но мой собеседник этого не заметил. Его шаги ускорились, речь участилась. Слова эхом отдавались от высоких стен камеры.

— Когда король приказал мне вести армию на Север и покарать коварных бунтовщиков, которые подняли оружие против своего сюзерена, он дал мне особое поручение, госпожа Стаффорд. Хотите знать, какой приказ содержался в его письме? «Произвести в каждом городе, деревне и поселении ужасающие казни множества жителей, виновных в бунте, дабы преподать всем урок устрашения». — Он сделал зловещую паузу и затем продолжил: — У воронов на Севере сейчас много дела. Они пируют, расклевывая тела мужчин и женщин — о да, и женщин тоже! — болтающихся на деревьях и виселицах, которые мы установили вдоль дороги. Только представьте, сколь глупы эти крестьяне: поняв, что наломали дров, они слезно просили меня пощадить их, уверяя, что, дескать, просто ошиблись. Но мог ли король их простить? Я был безжалостен и, уж поверьте, не пощадил никого, ни единого человека. — В уголках рта герцога собралась слюна, и я видела, как она во время монолога стекает оратору на подбородок. — Почему северяне сделали это? Ради кого они бросили вызов своему монарху и Божьему помазаннику? — Он повернулся ко мне и заключил: — Они сделали это ради вас, Джоанна Стаффорд. Они сделали это ради всех монахов и монахинь. Они хотели, чтобы восстановили монастыри и вернули старые праздники. Северяне так и не приняли развода короля с Екатериной Арагонской, не приняли новую королеву. Они не желали присягать ему как главе английской Церкви. Бунтовщики шли в сражение со знаменами, на которых был изображен распятый на кресте Иисус. Священное паломничество, Благодатное паломничество — вот как они называли свое восстание. Их вождь… Роберт Аск… этот мерзкий законник — ничего, скоро его труп будет выставлен на позор в Йорке, уж я об этом позабочусь, госпожа Стаффорд. Но у бунтовщиков есть и другие вожди из числа знатных дворян Севера вроде сэра Джона Булмера и его «жены». Моей свояченицы, черт бы ее подрал. Я присутствовал на суде и слышал показания против нее. Она подстрекала мужа поднимать людей на бунт против короля. Она говорила ему, что «простолюдинам нужен только вождь». А если простолюдины не восстанут, то их семье придется бежать в Шотландию. Она заявила, что ни за что не вернется в Лондон — пусть уж лучше ее разорвут на части.

Маргарет не могла произносить такие безрассудные речи. Я не верила этому человеку. И еще кое-что вызывало у меня недоумение.

— Я видела Маргарет на Смитфилде — с ней явно жестоко обращались, — сказала я.

— Ваша кузина не подвергалась пыткам, если вы на это намекаете, — тут же парировал герцог. — И эти заявления она делала на Севере в присутствии своего духовника и других людей — которые, между прочим, добровольно свидетельствовали против нее на процессе. А знаете, что Маргарет говорила про меня? — Он обнажил желтые зубы. — Не один, а целых два раза заявляла, что хочет, чтобы мне отрубили голову. Такие вот, с позволения сказать, родственные чувства. Но она заплатила за свои преступления. Умерла страшной смертью. Вы видели это своими глазами.

Меня передернуло от его жестокости, но я дала себе слово не трусить.

— Да, — сказала я, — я это видела. Но даже если все «свидетельства» подлинные, если это самое серьезное преступление моей бедной кузины, я все же не могу понять, почему именно Маргарет подверглась столь жестокому наказанию, почему только она одна из всех жен бунтовщиков была осуждена на прилюдное сожжение.

Тут какая-то тень промелькнула в глазах герцога, и я сразу же поняла: за арестом и казнью Маргарет стояло нечто большее, о чем этот человек ни разу не упомянул в своей пространной обвинительной речи.

Но прежде чем я успела произнести хоть слово, Норфолк с грозным видом подошел ко мне вплотную: его черные глаза горели огнем, узкая грудь вздымалась.

— Вашей возлюбленной кузины больше нет. Теперь мы занимаемся вами, Джоанна Стаффорд. Так вот, неужели вы хотите, чтобы я поверил, будто послушница Дартфордского монастыря, девица из благородного семейства, ставшего настоящим рассадником злокозненных предателей, может быть верноподданной короля Генриха Восьмого?

Я стояла молча.

— Полюбуйтесь-ка на нее, Кингстон! — выкрикнул герцог. — Говорят, что женщины семейства Говардов отличаются дурным нравом. А вот вам типичная урожденная Стаффорд. Есть ли в Англии кто-либо хуже моей треклятой жены и этой девицы? — Он подался еще ближе ко мне. — Я мог бы отстегать тебя сейчас кнутом, и никто бы меня за это не осудил! Слышишь? Никто бы меня не остановил! Ты ведь это знаешь? Знаешь, черт тебя побери?

— Да, знаю, как и то, что это доставит вам удовольствие. — Слова вырвались у меня прежде, чем я успела понять, что делаю.

Герцог ударил меня кулаком. Секунду спустя я лежала на полу лицом вниз; в ушах звенело, жгучая боль пронзала челюсть. Я ждала, что на меня обрушится град новых ударов, ждала, что сейчас засвистит кнут. Может быть, Норфолк убьет меня голыми руками прямо здесь, в Тауэре, на глазах у Кингстона?

Но ничего этого не случилось. Я подняла голову и увидела, что между нами встал сэр Уильям Кингстон. Он ничего не сказал, не поднял упреждающе руку в сторону герцога, не предложил мне помочь подняться. Он просто стоял там с мрачным и бледным лицом. Норфолк отвернулся, плечи его сотрясались от гнева.

Я медленно, без посторонней помощи поднялась на ноги.

— Кингстон, давайте его сюда, — тихим голосом сказал герцог. Он все еще стоял спиной ко мне, и я только теперь поняла, что он не такой уж и высокий. На голову ниже Кингстона.

Сэр Уильям, кивнув, подошел к двери и постучал два раза. Дверь распахнулась, и лейтенант — тот самый, что встречал меня у Речных ворот, — втолкнул в камеру молодого человека.

Это был Джеффри Сковилл.

8

Джеффри выглядел гораздо лучше, чем когда я видела его в последний раз: если помните, тогда беднягу без сознания унесли с пристани в Тауэр. Голова его была тщательно забинтована, самодельную повязку сняли. За время заключения констебля явно покормили и дали ему помыться. И вот он стоял перед нами — высокий, с развязанными руками.

Джеффри упорно не хотел встречаться со мной взглядом. Стоял, опустив глаза вниз и отведя их в сторону, — разглядывал угол камеры.

«Какую трагическую ошибку совершил этот парень, придя мне на помощь, — подумала я. — Ведь по большому счету Сковилл — один из них. Он и на Смитфилде-то оказался, желая увидеть, как осуществляется королевское правосудие. Ну же, Джеффри, не будь глупцом: скажи, что не имеешь ко мне ни малейшего отношения, и твердо стой на своем».

Появление констебля словно бы придало сил герцогу. Он указал на Джеффри кнутом и спросил меня:

— Что вас связывает с этим человеком?

— Абсолютно ничего, — тут же заявила я.

— Разве он не был рядом с вами на Смитфилде, когда вы пытались воспрепятствовать казни? — гнул свое Норфолк. — В какой заговор вы с ним вступили?

— Ни в какой, ваша светлость. Я познакомилась с господином Сковиллом — так, кажется, его зовут? — когда он незадолго до начала казни любезно помог мне. Какой-то негодяй напал на меня, а господин Сковилл заступился и спас. Он настоятельно убеждал меня покинуть Смитфилд, когда леди Булмер везли на костер. А затем всего лишь беспокоился о моей безопасности. Когда солдат-стражник сбил его с ног, господин Сковилл пытался оттащить меня назад, в толпу, чтобы защитить от произвола.

— Какое благородство! — Герцог улыбнулся. Как же мне была ненавистна эта его тонкогубая ухмылка. Его гнев, даже удары и то казались предпочтительнее. — Значит, на Смитфилде вы нашли себе покровителя, дюжего молодца. Разве так ведут себя монахини?

Джеффри вскинул голову. Наконец-то он посмотрел в мою сторону, и челюсть у него отвисла: одежда у меня была далеко не в лучшем виде, а на подбородке расцветал синяк. Я, несомненно, являла собой жалкое зрелище.

— Правда, вы пока еще не стали монахиней, верно, Джоанна? — ухмыльнулся герцог. — До сих пор ходили в послушницах? И это была ваша последняя возможность познать мужчину. А сей молодой человек для подобной чести, кажется, вполне подходит.

Джеффри Сковилл вырвался из рук лейтенанта и подался к герцогу, его голубые глаза горели гневом. Бедняга попался на эту удочку, не понял, что его специально провоцируют. Еще мгновение — и Джеффри бросит вызов Норфолку, что станет для него роковой ошибкой.

— Ваша светлость изволит ошибаться, — жестким тоном сказала я, вставая между герцогом и Джеффри. — Ну подумайте сами, какие у меня могли быть отношения с этим человеком? Это просто смешно! Вы, должно быть, уже знаете, что он всего лишь простолюдин, тогда как я… Всем известно, что я принадлежу к благородной семье, которая восходит к королевской династии Плантагенетов. А он — никто.

Я повернулась к Джеффри. Он замер на месте, глаза его сверкали. Но я не могла ничего сказать или сделать, не могла послать ему никакого знака, чтобы мой заступник понял: я пошла на это, чтобы спасти его.

— Уведите его, лейтенант, и вышвырните из Тауэра, — велел Норфолк, пожав плечами, словно речь шла о том, чтобы бросить в реку узел грязного белья.

Минуту спустя Джеффри Сковилла в камере уже не было. Я испытала облегчение, но победа досталась мне тяжелой ценой. Мои лживые слова причинили молодому человеку боль, а у меня вряд ли появится возможность объясниться с ним, попросить прощения.

Камера наполнилась странным скрежещущим звуком, и я недоуменно оглянулась. Это хрипло смеялся герцог Норфолк.

— Оно того стоило, верно, Кингстон? — спросил он.

— Да, ваша светлость, — подтвердил сэр Уильям.

Я изумленно выдохнула:

— Вы знали, что Джеффри Сковилл не причастен ни к каким преступлениям, еще до того, как приказали привести его сюда. Вы просто хотели посмотреть, как мы будем реагировать на ваши оскорбительные вопросы.

Кингстон, явно испытывая неловкость, отвернулся. Герцог был далек от какого-либо раскаяния.

— Да, я уже провел расследование относительно этого молодого человека. В его действиях наблюдаются лишь незначительные проступки.

Кровь бросилась мне в лицо, но я как можно спокойнее проговорила:

— Я не совершила ничего противозаконного. Я не виновна ни в каком предательстве, ваша светлость, ни в каком заговоре. Возможно, то, что я отправилась на Смитфилд, а затем пыталась объясниться с отцом, было и не слишком благоразумно. Но никакой другой вины за мной нет. Вы неправомочны преследовать и истязать меня или кого-либо, связанного со мной. Мне известны законы этой страны. Либо судите меня, либо освободите.

На лице герцога появилось раздраженное выражение, но он не поднял свой кнут и не принялся вновь вышагивать по комнате. Появилась вероятность, всего лишь вероятность того, что я победила и вслед за Джеффри Сковиллом меня скоро выпустят из Тауэра.

Раздался резкий стук в дверь.

Кингстон впустил лейтенанта, который устремился к Норфолку с пачкой каких-то бумаг, похожих на письма. Все трое сгрудились в углу, передавая бумаги из рук в руки.

Когда герцог Норфолк снова повернулся ко мне, в глазах его опять горели искорки.

— Узнав, что вас арестовали на Смитфилде, госпожа Стаффорд, я вспомнил, что говорила о вас моя жена. Это было давно — десять лет назад, если уж быть точным. Элизабет сказала мне, что вы готовились стать фрейлиной Екатерины Арагонской: ваша мать прибыла из Испании в составе свиты будущей королевы, и для вас, ее единственной дочери, было бы вполне естественно продолжить семейную традицию. Вы получили высочайшее одобрение и заняли место при дворе. Я правильно говорю?

Во рту у меня было сухо, как в пустыне. Я в ответ смогла только кивнуть.

— И что же случилось потом?

Я молчала. Никакие унижения, никакие пытки не смогли бы заставить меня рассказать о том, что случилось десять лет назад, в тот единственный день, который я пробыла на королевской службе.

— Вас сочли недостойной этой роли, верно? По какой-то причине вы не подошли для двора. И вернулись в Стаффордский замок. Так?

Я кивнула, испытав облегчение от того, что герцог не стал задерживаться на предыдущей теме.

— А что случилось с вами потом?

— Я ухаживала за своей матерью. Она постоянно болела. — В эти две простые фразы вместилась вся моя жизнь в течение нескольких лет: темные комнаты и травяные припарки, и настои, и чаи, и кровопускания, которые ничуть не помогали.

Герцог продолжил, говоря скорее с сэром Уильямом и лейтенантом, чем со мной:

— Когда Екатерина Арагонская уже больше не являлась женой короля и была отправлена в ссылку, ее любимым фрейлинам не разрешили последовать за нею. Но под конец, когда она умирала, его величество проявил поистине королевское великодушие. К ней были отправлены две дамы, обе испанского происхождения. Мария де Салинас, в замужестве графиня Уиллоуби, и Изабелла Монтанья, которая тоже сочеталась браком с англичанином и стала леди Стаффорд. — Герцог перевел взгляд на следующее письмо. — Вот сообщение испанского посла. Одно из писем Шапуи: перед тем как оно покинуло Англию, его перехватили и сделали копию. — Норфолк издевательски усмехнулся. — В письме императору Карлу говорится: «Королева, Ваша блаженной памяти тетушка, почила на руках своих фрейлин, графини Уиллоуби и госпожи Стаффорд». Прежде я считал, что это ошибка, что посол имел в виду леди Стаффорд. — Герцог глубоко вздохнул. — Но я человек дотошный, госпожа Стаффорд, и тщательно готовлюсь ко всему, будь то сражение или допрос государственного преступника. Я запросил последние бумаги, имеющие отношение к семейству, проживающему в Стаффордском замке, и вот что я получил только что. — Он поднял письмо. Я не смогла разобрать, кем оно подписано. — Здесь говорится: «Изабелла, леди Стаффорд, умерла пятого ноября тысяча пятьсот тридцать пятого года». Я нахожу это весьма любопытным, потому что Екатерина Арагонская скончалась седьмого января тысяча пятьсот тридцать шестого года. То есть двумя месяцами позднее. — Он больше не кричал. Голос его звучал спокойно, почти мягко. — Это были вы, Джоанна Стаффорд. Это вы отправились к Екатерине Арагонской в замок Кимболтон и ухаживали за ней в последние недели ее жизни. Верно я говорю? — Он пристально посмотрел на меня, и я не отвела взгляд.

— Да, — сказала я. — Это правда. Вызов пришел через неделю после смерти моей матери, и я поехала вместо нее. Но на самом деле Екатерина Арагонская, разумеется, хотела видеть мою мать.

Норфолк медленно кивнул:

— Вы лично прислуживали женщине, которая стала причиной такой смуты. Сколько людей умерло из-за нее! Кардинал Фишер. Томас Мор. Вы знаете, госпожа Стаффорд, куда я заезжал сегодня утром по дороге в Тауэр? В Ньюгейтскую тюрьму. Там сидят в цепях девять монахов-картезианцев, и я одобрил распоряжение не давать им с этого дня еды. Эти смутьяны отказались признать под присягой Акт о супрематии,[14] провозглашающий Генриха Восьмого единственным главой английской Церкви и отменяющий верховенство папы римского. Они подохнут от голода. — Показав на меня пальцем, герцог сказал: — Екатерина Арагонская умерла на ваших руках, а вы после этого решили принять монашеский обет, чтобы следовать тем старым традициям, которые она почитала. И вы полагаете, что кто-то поверит, будто вы пришли на Смитфилд, не имея никаких преступных намерений?

Вопрос был чисто риторический, и я ничего ему не ответила.

— Теперь начнется расследование вашей деятельности, Джоанна Стаффорд. «Судите меня», — потребовали вы, словно какой глашатай. Можете не сомневаться, госпожа, будет вам и суд. — Герцог взял свой кнут. — Моя предварительная работа здесь завершена, Кингстон, и теперь мы должны продолжить расследование как можно быстрее. — Он двинулся к двери, распахнул ее и, остановившись на пороге, бросил на меня еще один взгляд, полный злорадства. — Сегодня самый счастливый день для нашего владыки-короля.

Дверь за Норфолком с громким хлопком закрылась, и я впервые с момента пробуждения осталась в камере одна. Я опустилась на колени и склонила голову.

Господь знал, что я невиновна. Я не участвовала ни в каких заговорах, не вынашивала в душе изменнические замыслы. Как и все члены семейства Стаффордов, я два года назад под присягой признала Акт о супрематии. Мой кузен Генри, жаждущий доказать свою безусловную преданность королю, настоял, чтобы мы первыми из старинных семей принесли присягу. А потом, получив вызов от Екатерины Арагонской, я ухаживала за слабой и брошенной женщиной, которую почитала не только моя мать, но и большая часть христианского мира, однако никакой политики в этом не было.

Может быть, у Господа имелась какая-то недоступная моему пониманию цель, и Он испытывал меня. Если так, то я принимала это, но жаждала получить знак свыше. Когда я молила Господа наставить меня относительно решения отправиться на Смитфилд, на меня снизошла уверенность в собственной правоте. О, какое это непередаваемое, всеобъемлющее ощущение порядка, внезапно возникающего из хаоса. Я последовала зову души, но оказалась среди злобной толпы на Смитфилде, а потом в лондонском Тауэре. В руках людей, желавших заточить и мучить меня. Где я совершила ошибку, где оскорбила Господа? Боль в коленях обжигала огнем, но я все молилась, просила если не наставить меня, то, по крайней мере, дать ощущение спокойствия, показать, что я в руках Господа.

Не знаю, долго ли я стояла на коленях, но к тому времени, когда снова раздался звук шагов, так и не получила ответа на свои молитвы. Я поднялась на ноги в тот момент, когда в камеру в сопровождении Бесс вошел молодой лейтенант.

— Вас переводят в Бошам-Тауэр, — сказал он.

Оказавшись на лужайке, я увидела, как по голубому небу гоняются друг за другом рваные облака. Теплый ветерок шевелил мои волосы. Я следовала за лейтенантом по хорошо ухоженной тропинке — Бесс шла на шаг позади — к трехэтажному каменному зданию, находившемуся западнее белой квадратной башни. Вдоль тропинки росли шелковичные деревья, их ветви покрывала густая светло-зеленая листва. Какой-то мальчик изо всех сил тряс ветку. Белые ягоды дождем из мягких капель падали на темное одеяло, которое он расстелил на земле.

Неужели на лужайке Тауэра совершались казни? А ведь именно здесь встретили смерть Томас Мор, кардинал Фишер и другие отважные люди, а наряду с ними — и мерзкие преступники. Колдунья Анна Болейн была казнена на этой лужайке всего год назад. Как и ее скандально известный брат Джордж Болейн. Он был одним из пяти человек, осужденных за прелюбодеяние с королевой.

Но я запретила себе думать о всяких ужасах: так и с ума сойти недолго.

Бум! Бум! Бум! Бум!

По лужайке разнесся звук колокола. Я покрутила головой в поисках церкви, откуда исходил этот звук, чтобы набраться сил от священного места, но ничего не увидела.

— Это звонят в соборе Святого Павла, — пояснила Бесс.

— Он так близко? — удивилась я.

— Нет, но ветер доносит сюда звуки, а сегодня все колокола…

Лейтенант повернулся, взглядом приказывая ей замолчать.

В Бошам-Тауэре мы поднялись по винтовой каменной лестнице с отшлифованными множеством ног ступенями. На втором этаже свернули в узкий коридор. Через равномерные интервалы в стене виднелись деревянные двери с решетками в верхней части. Я не заглянула ни в одну из них, пока мы шли. Я не слышала никаких голосов, никаких звуков, но не сомневалась, что в каждой камере есть заключенный.

В конце коридора лейтенант жестом показал мне, что я должна следовать за ним под арку в следующий коридор, даже еще более длинный, чем первый. Проходя мимо одной из дверей, я услышала мужские рыдания — низкие, прерывистые.

И этот жалобный звук лишил меня последних сил. Голова моя закружилась, и я ухватилась за стену, чтобы не упасть.

— Госпожа Стаффорд? — окликнул меня лейтенант с другого конца коридора. На лице этого юноши не было и следа сочувствия.

Бесс сжала мой локоть. Я вспомнила своего дядю — герцога Бекингема, который, находясь в заключении в Тауэре, поразил всех своим мужеством, и заставила себя преодолеть оставшуюся часть пути.

Эта камера была меньше и темнее, чем мое прежнее обиталище: прямоугольная со стрельчатым проемом в конце и двумя узкими окнами, вырубленными в камне. У одной стены камин без решетки, у другой — тюфяк. От какого-то резкого запаха у меня защипало в глазах и носу. Я догадалась, что это был запах щелочи, с которой час назад выскребли пол и стены — на них еще оставались влажные пятна.

— Я принесу вам обед, — сказала Бесс и вышла.

Выглянув в окно, я увидела высокие мостки, опоясывающие снаружи стены замка, и галерею, связывающую это сооружение со следующим. Дальше шла массивная каменная стена, стена Вильгельма Завоевателя, которая закрывала все остальное. Лужайка отсюда видна не была.

— У меня просьба, — сказала я лейтенанту, который нетерпеливо переминался у дверей.

— Да?

— Могу я получить бумагу и перо, чтобы сообщить родным и в монастырь своего ордена, что нахожусь здесь в заключении?

— Сэр Уильям Кингстон ясно сказал, что вы не должны ни с кем состоять в переписке. Он сам распорядится, чтобы оповестили всех, кого необходимо.

И лейтенант повернулся, собираясь уходить.

— Постойте, — попросила я срывающимся голосом. — Могу я получить книги? Я считала, что заключенным разрешается читать.

Тюремщик заколебался.

— Сочинения Фомы Аквинского, — быстро сказала я, прежде чем он принял решение отказать. — Какой от этого может быть вред?

— Я не могу вам ничего обещать. Передам вашу просьбу сэру Уильяму, — ответил он и вышел.

Почти сразу же появилась Бесс с подносом, на котором я увидела хлеб и большой кусок сыра.

И в этот момент я услышала пение. Едва слышное, но приятное: много голосов, не меньше ста, хором завели песню.

— Бесс, это «Te Deum»?[15] — недоумевающе спросила я.

— Да, — ответила она. — Король приказал всем придворным петь «Te Deum». Все, кто служит королю, находятся сейчас в соборе Святого Павла. Леди Кингстон и сэр Уильям тоже отправились туда.

— Зачем?

Она несколько мгновений смотрела на меня, а потом пояснила:

— Это все в честь королевы Джейн. В ее чреве зачат ребенок, и теперь все должны праздновать это событие. Король уверен, что на сей раз родится мальчик и у него появится наследник. И что хотя бы третьей жене удастся… — Голос ее замер.

«То, что не удалось другим», — мысленно завершила я. Догадаться было нетрудно. Первая жена Генриха VIII, Екатерина Арагонская, родила ему только дочь и, когда стало ясно, что большего от нее ждать не приходится, отправилась в ссылку. Вторая его жена, колдунья Анна Болейн, мать принцессы Елизаветы, также не оправдала ожиданий супруга и была предана смерти.

Я, тщательно выбирая слова, произнесла:

— Если родится принц, это станет огромной радостью для нашего королевства.

Бесс рассеянно кивнула, но в глазах ее сквозила тревога. Плечи служанки ссутулились. То радостное возбуждение и разговорчивость, которыми она была одержима утром, напрочь исчезли.

— Вас не наказали за то, что позволили мне смотреть в окно? — спросила я.

— Нет, госпожа. Леди Кингстон волновало только то, что они с мужем приглашены в собор Святого Павла. Она боялась, что сэра Уильяма надолго задержат по делам службы и они не успеют.

— Чем же вы тогда так обеспокоены?

— Не могу вам сказать, госпожа, — покачала она головой.

— Прошу вас, Бесс.

Служанка бросила взгляд через плечо на дверь, потом подошла ко мне вплотную и зашептала на ухо:

— Я слышала, что сэр Уильям говорил моей хозяйке перед уходом в собор Святого Павла. Герцог Норфолк сказал ему, что, мол, королю до зарезу необходимы доказательства измены — вашей и вашего отца. Дескать, получив ваше признание, можно будет сокрушить все семейство Стаффордов, и тогда уже никто не будет угрожать короне. И если им удастся сломать вас… — Бесс замолчала.

— Продолжайте.

— Тогда герцог и сэр Уильям получат немалое вознаграждение. Король отблагодарит их и вознаградит землями.

Голоса хора в финале «Te Deum» стали выше, пронзительнее, воздавая на латыни смиреннейшую благодарность Господу. Музыка медленно смолкла.

— Спасибо, Бесс, — прошептала я. — Не бойтесь, я не скажу им ничего. Пожалуйста, унесите еду.

Она взяла поднос, и я увидела на щеке у служанки слезинку.

Я упала на соломенный матрас и отвернулась лицом к стене. Я не закрыла глаза, не шевельнула ни одним мускулом. Просто уставилась в каменную стену и смотрела, как блекнет на ней свет. Опустился вечер. Бифитеры Тауэра перекликались, передавая приказы по галереям и коридорам замка. Я услышала слово «костры».

Прошло какое-то время, и раздался пушечный выстрел в честь короля и королевы. Выстрел был очень громкий. В окно проник слабый едкий запах — то ли праздничных костров, то ли пороха. Но стены моей тюремной камеры ни разу не дрогнули. Тауэр был самой мощной крепостью в Англии, и его стены не сотрясались никогда.

9

Я не знала, что та кошмарная ночь в Бошам-Тауэре будет первой в череде многих. До самого утра, пока рассвет не рассеял черноту, страх сковывал меня. На следующий день я то просыпалась, то снова проваливалась в сон, но с постели почти не вставала. Я словно не замечала того, что дверь камеры периодически открывалась, входил бифитер и ставил поднос с едой, а спустя какое-то время уносил ее так и не тронутой. Я все время думала о монахах-картезианцах, о том, как они за свою веру умирают от голода в Ньюгейтской тюрьме. Разве я могла прикасаться к еде, пока они страдают? Да и зачем мне вообще жить? Меня будут допрашивать, издеваться надо мной, насмехаться над моими словами. Герцог Норфолк и другие негодяи станут делать это снова и снова, и так до тех пор, пока не наберут фактов, которые покажутся им достаточно основательными, чтобы покончить со мной, моим отцом и другими членами семейства Стаффордов.

Но на второе утро, когда дверь распахнулась и не Бесс, а какая-то другая женщина — старше и выше, с длинным лицом и темными волосами, почти полностью спрятанными под белым капюшоном, — опустила на пол деревянный поднос с едой, я все-таки поковыляла к нему. И, словно животное, набросилась на еду — затвердевший кусок сыра. Я стыдилась собственной слабости, но не могла подавить в себе желание жить, пусть даже короткий остаток моей жизни будет ужасен.

Поев, я упала на тюфяк и проспала несколько часов — на сей раз никакие сны меня не посещали.

Я проснулась, чувствуя себя физически окрепшей, но теперь меня мучил страх. Когда начнутся допросы? Не попытаются ли они сломать меня уже сегодня? Я молилась и ждала, прислушиваясь к шагам в коридоре. Но никто не появлялся, кроме бифитеров и слуг.

Так продолжалось день за днем. Утром приходила служанка в белом капюшоне. Впоследствии я узнала, что ее зовут Сюзанна. А во второй половине дня приносил обед один из двух бифитеров, работавших в Бошаме: Генри или Амброуз. Еда была почти протухшая, эль горчил. Ела и пила я очень мало.

Через неделю бифитер по имени Амброуз объяснил мне положение дел:

— Если хотите получать приличную кормежку, иметь в камере какую-нибудь мебель или топливо для камина — что угодно, то вы должны платить. Таковы правила.

Несколько секунд я сдерживалась, потом рассмеялась:

— Вы видите здесь монеты или драгоценности, сэр?

— У вас есть родные, — терпеливо объяснил он. — Я помогу переправить им письмо, можно все устроить. Родственники обычно платят.

Я решительно покачала головой:

— Это не мой случай. Я никому не буду писать.

Амброуз удивленно моргнул:

— Я думал, вы из благородной семьи.

— Уже нет, — пробормотала я. — Уже нет. — И отвернулась от бифитера.

Я слышала его удаляющиеся шаги по коридору, потом слышала, как он рассказывал своему товарищу, что я отказалась просить родных о помощи.

До меня частенько доносились обрывки разговоров за дверями камеры, но с того дня они не имели никакого отношения ко мне или к моему отцу. Однажды утром того заключенного в коридоре, чей плач я постоянно слышала, увели. Его слезы были страшным испытанием для меня, но вскоре я обнаружила, что есть кое-что и похуже — не слышать их. Ясное дело, беднягу увели на смерть, куда же еще?

Как-то утром, когда я неподвижно лежала в полудреме, дверь в камеру распахнулась и появилась роскошно одетая леди Кингстон. На этот раз на ней был остроконечный головной убор, украшенный крохотными драгоценными камушками.

— Вы здоровы, госпожа Стаффорд?

Я пожала плечами. Вопрос показался мне более чем неуместным.

— Вид у вас неважный. — На ее лице появилось озабоченное выражение, и я подумала, что это, скорее всего, одна из тех масок, которыми эта женщина ловко пользуется, чтобы завоевать доверие заключенных, а потому ничего не ответила.

Она вложила что-то в мои руки. К моему удивлению, оказалось, что это несколько книг, довольно увесистых. На каждой обложке было выгравировано: «Сумма теологии, сочинение Фомы Аквинского».

— Спасибо, — прошептала я, поглаживая обложки.

— Вам еще что-нибудь нужно? — спросила жена коменданта.

— Теперь уже ничего. Благодарю вас, леди Кингстон.

Она пару минут смотрела на меня, а затем с чувством сказала:

— Вы не похожи на других, госпожа Стаффорд. Обычно женщины засыпают меня просьбами. — И вышла из комнаты.

Если бы не книги, оставшиеся у меня в руках, я бы решила, что она привиделась мне во сне, настолько странным был этот визит. Не прошло и часа, как ко мне заявился еще один посетитель. В мою камеру пришел лейтенант и с обычной своей немногословностью приказал мне следовать за ним. Я почувствовала, как на меня накатила волна страха вперемешку с горечью. Принести мне книги накануне моего уничтожения — это казалось чрезмерной жестокостью даже для Тауэра.

Лейтенант повел меня не тем путем, которым я пришла сюда. Мы оказались на галерее, и я заморгала, почувствовав, что глаза мои отвыкли от яркого солнца. Мы прошли по всей галерее футов тридцать, потом лейтенант остановился. Я ждала, что он откроет дверь, но мой тюремщик вместо этого развернулся и повел меня обратно — туда, откуда мы пришли. Затем снова остановился.

— Что мы делаем? — поинтересовалась я.

— Сэр Уильям и леди Кингстон приказали отвести вас на прогулку, госпожа Стаффорд, — пояснил лейтенант.

— Зачем?

Он не ответил, только сделал движение головой вперед, и мне не оставалось ничего другого, как ходить с ним туда-сюда по галерее. На дальнем ее конце я могла, вытянув шею, увидеть росшие на лужайке шелковицы: листва на них стала еще гуще.

— Не могли бы вы рассказать что-нибудь о моем отце? — попросила я.

— Не положено. Не советую и дальше задавать вопросы, или я верну вас в камеру, — резко сказал он.

У меня не было ни малейшего желания спешить обратно. Это была лучшая из прогулок, какие я когда-либо совершала. А потому я больше не задавала никаких вопросов, пока лейтенант не решил, что гулять уже достаточно. И тогда я рискнула-таки поинтересоваться:

— А сколько времени я уже нахожусь здесь, в Тауэре?

Я думала, что лейтенант опять откажется отвечать. Но он сказал:

— Двадцать три дня.

Я удивилась, что он назвал эту цифру моментально, словно она была у него наготове.

На следующей неделе условия моего содержания в тюрьме чудесным образом изменились. Теперь Сюзанна или бифитеры приносили мне тушенную с кореньями баранину, вареную говядину, жареных каплунов или жаворонков, а также эль. Все это подавалось на оловянной посуде. Появилась мебель — стул и стол. В камере у меня стали чаще убирать. На каменный пол клали свежий тростник. Мне даже выдали свежее белье.

— А кто за все это платит? — спросила я у Амброуза.

Он пожал плечами и недоуменно развел руками:

— Понятия не имею, но, кто бы этот человек ни был, деньги у него явно есть.

Большую часть дня я читала, совершенствуя свою латынь, впитывая мудрость Фомы Аквинского. Я изучала то, как он трактует четыре главные добродетели: благоразумие, справедливость, умеренность и мужество. Особым смыслом были для меня наполнены его слова о твердости характера. В отсутствие мессы и святого причастия учение Фомы Аквинского утешало меня безмерно.

Раз в неделю появлялся лейтенант, и мы молча совершали прогулку по галерее. Я с благодарностью воспринимала любую возможность выйти из душной затхлой камеры на свежий воздух. По виду лейтенанта было заметно, что он тяготится этой своей обязанностью. Мне хотелось задать множество вопросов: узнать, почему Кингстон ввел эти прогулки, кто платит за мою еду и почему меня до сих пор не допрашивали. Но, видя перед собой напряженные плечи тюремщика, я благоразумно помалкивала, понимая, что ответов все равно не получу.

Представьте, как я была удивлена, когда однажды утром он сам нарушил молчание, поинтересовавшись:

— А чем вы занимались целые дни в монастыре?

Я искала там восторженного единения с милосердным, мудрым и любящим Богом. Вслух же я ответила:

— Ну, мы выполняли различные религиозные ритуалы.

— Но почему недостаточно одной мессы — отправления обрядов в церкви? — спросил лейтенант. — Какой прок от всех этих монахов и монахинь, которых держат взаперти?

— Мы собираемся вместе и ищем благодати в молитве и смирении, — терпеливо сказала я. — В Дартфорде, как и во всех других монастырях, мы следуем правилам святого Бенедикта. Сестры собираются восемь раз в сутки в определенное время: на полуночную молитву, лауды, молитву первого часа, молитву третьего часа, шестого часа, девятого часа, вечерню и комплеторий. Есть еще и месса. Мы поем и читаем, молимся за упокой души усопших.

Он прищурился:

— А если кто-то заплатит монастырю достаточно денег, то за спасение его души или во прощение еще даже не совершенных им грехов будет прочтено больше молитв?

Теперь я почувствовала враждебность собеседника. Таковы были убеждения тех, кто хотел уничтожить Католическую церковь, кто верил, что спасение души можно заслужить одной только верой.

Ухмыльнувшись, он продолжил:

— Я слыхал, будто монахини изучают латынь и всякие науки, пишут книги. Это правда?

— Да, — процедила я сквозь зубы.

— Словом, долгие годы богатые монахи и монахини сидят в своих монастырях, распевают псалмы, пишут книги, читают молитвы на латыни… — Лейтенант остановился. — Ну и какой, спрашивается, от всего этого прок? Чистилище — это суеверие. Так говорят новые учения. А все эти моления в монастырях призваны укоротить мучения грешников в чистилище… — Его лицо искривилось в презрительной гримасе. — Когда мы умираем, наши души немедленно предстают перед Господом — нашим Создателем и Судией.

Я отшатнулась от собеседника, потрясенная ненавистью, с которой он излагал самую настоящую ересь. Он говорил словами Лютера.

Заметив мою реакцию, лейтенант наклонился ко мне, и на его лице появилась улыбка.

— Я знаю, что вы сейчас думаете. Нет, я не лютеранин, но до чего же прав был Мартин Лютер, когда сказал: «Женщины должны оставаться дома, сидеть тихо, вести хозяйство и рожать детей». Это, по моему мнению, их единственное предназначение.

— А теперь, когда я выслушала ваше мнение, — охрипшим голосом проговорила я, — позвольте мне вернуться в камеру.

Поклонившись, он проводил меня обратно.

Как-то вечером небеса разверзлись и на Тауэр обрушилась гроза. Гремел гром, хлестал ливень. Я стояла, прижавшись к окну, надеясь, что на лицо попадут капли дождя. Внезапно дверь распахнулась, и вошла Бесс с подносом. Я радостно вскрикнула, и на широком, испещренном оспинами лице служанки появилась улыбка.

Пока я ела, она объяснила, почему все это время не могла приходить ко мне. Обязанности между служанками строго распределены: Сюзанна обслуживает заключенных в Бошам-Тауэре, а она — в Белой башне. Кроме того, Бесс всегда должна быть под рукой у леди Кингстон, чтобы исполнить любые ее распоряжения.

— Мы были очень заняты с леди Дуглас — я в жизни никогда так не уставала.

— А кто это такая?

— Леди Маргарита Дуглас — племянница короля, дочь его старшей сестры. Вы не знали? Она здесь уже несколько месяцев. Бедняжка обручилась с одним придворным без разрешения короля, и он их обоих отправил сюда, обвинив в измене. Члены королевской семьи не могут заключать браки на свое усмотрение. Это как-то там связано с престолонаследием. — Бесс вздохнула. — А у нее, видишь ли, случилась любовь, и… — Очередной раскат грома заглушил слова служанки. Через окно в камеру ворвался сильный порыв ветра.

— А почему вы не промокли? — спросила я, с любопытством глядя на сухое платье Бесс.

— Все здания соединены туннелями, — пояснила она. — Ну ладно, мне пора, долго у вас задерживаться нельзя. Это может показаться подозрительным. Сегодня я смогла прийти только потому, что Сюзанну отпустили навестить родственников в Саутуарке.

— А что решили насчет меня? Вы ничего об этом не слышали?

Бесс покачала головой:

— Ни единого слова. Я всегда внимательно прислушиваюсь к разговорам, но леди Кингстон, да и все прочие тоже, ни разу о вас не упоминала.

Две недели спустя Бесс опять исхитрилась зайти ко мне, но новостей по-прежнему не было.

— Это так странно, словно вас здесь и нет, — сказала она.

«А ведь она права: меня действительно больше не существует», — подумала я, не слушая щебет Бесс, которая принялась рассказывать про леди Дуглас, постоянно закатывавшую истерики.

Жаркие летние дни прошли. Ночи стали холоднее. Как-то во время очередной прогулки с лейтенантом я заметила пряди золотистых листьев в кроне шелковиц. И мне стало невыносимо грустно — я своими глазами видела ход времени. Что случилось с моим отцом? Что творится сейчас в Дартфордском монастыре? В горле у меня защипало, по щекам побежали слезы. Лейтенант отвернулся и сделал вид, что ничего не произошло.

В тот день начался самый трудный период моего долгого пребывания в Тауэре. Тупая тоска угнетала тело и разум. Я больше уже не могла сосредоточиться на чтении трудов Фомы Аквинского. Бывали дни, когда я вообще не поднималась с постели. А по ночам меня охватывал такой ужас, что я давала волю слезам. Я много думала о своей матери. Да, в последние годы жизни у нее было не только подорвано здоровье, но и надломлен дух. Она спала в затемненной комнате. Сердце мое тягостно сжималось, когда я шла по коридорам Стаффорда, держа в руках поднос с едой и зная, что вот сейчас я распахну дверь и снова увижу ее — съежившуюся в кровати, неподвижную, погруженную в отчаяние. Как я теперь понимала это состояние полнейшей безнадежности.

Но однажды прохладным осенним вечером все изменилось. Помню, я удивилась, услышав позвякивание ключей в замке: ведь поднос с едой у меня уже забрали!

В камеру в состоянии крайнего возбуждения влетела Бесс.

— Ваш отец в Тауэре! — воскликнула она, даже не успев отдышаться.

— Что? — Я бросилась к ней.

— Я слышала, что сэра Ричарда Стаффорда содержат в нижнем уровне Белой башни. Его привезли два дня назад. Ждите — завтра обязательно что-то должно произойти.

Я взяла руки Бесс в свои:

— Пожалуйста, перескажите мне все, что вы слышали. Слово в слово.

— Я вошла, чтобы убрать со стола, а леди Кингстон как раз в этот момент спросила мужа: «Это правда, что он собирается лично допросить завтра Джоанну Стаффорд?» А сэр Уильям ей ответил: «Да, именно поэтому ее отца и привезли сюда два дня назад. Норфолк вызвал его, чтобы он разобрался с семейкой Стаффордов. Если не считать короля, то он — единственный человек, к которому прислушивается Норфолк».

— И это все?

— Да. Но еще раньше я слышала, как один из бифитеров говорил, что в Тауэр привезли нового узника, очень благородного происхождения, и что его поместили в нижнем уровне Белой башни. Вероятно, речь шла о вашем отце.

Все мое безразличие, отчаяние и страх разом исчезли, на смену им пришла яростная решимость. Теперь у меня появилась цель. «Мой отец жив. Он здесь. И я должна найти способ увидеться с ним».

Бесс мрачно сказала:

— Госпожа Стаффорд, меня могут за это высечь и даже заклеймить, но я принесла с собой бумагу и перо. Если вы напишете отцу письмо, я отнесу его и подожду ответа.

Но в моей голове уже созрел и утвердился иной план.

— Нет, Бесс, — ответила я. — Сегодня ночью ты отведешь меня к отцу. И я знаю, как это сделать.

10

— Бесс, хватит уже дрожать! — Пламя свечи прыгало и подрагивало на фоне темной стены, оттого что рука моей спутницы тряслась.

— Простите, госпожа Стаффорд. Ничего не могу с собой поделать. — Громкий голос Бесс эхом отдавался в длинном коридоре.

— Пожалуйста, прекрати называть меня настоящим именем. Сколько раз тебе повторять?

Служанка пригнула голову, и я пожалела, что устроила ей нагоняй: бесстрашная женщина рисковала ради меня жизнью, и я была готова на все, чтобы защитить ее.

Скрр! Скрр! Скрр!

Этот звук доносился откуда-то сзади, словно кто-то длинными ломаными ногтями проводил по доске. Но я не стала оборачиваться. Бесс заранее предупредила меня, что туннели кишат грызунами:

— Мы все время выпускаем сюда котов, но они бесследно исчезают, а крысам хоть бы что. Их тут великое множество, сами увидите.

Едва войдя в этот сырой туннель, я не столько увидела, сколько услышала этих мерзких тварей: правда, иногда в неверном свете свечи в узком проходе мелькал впереди длинный серый хвост.

— Тут еще и вороны есть, — пробормотала Бесс. — Когда я рассказала об этом друзьям своей сестры, они мне не поверили. Сказали, дескать, я все выдумываю. Делать мне больше нечего. Да тут повсюду крысы и вороны. Но люди почему-то считают, что Тауэр выглядит совсем иначе.

Я не прерывала Бесс, надеясь, что болтовня хоть немного успокоит ее нервы.

После ее внезапного визита прошло меньше часа. За это время я сумела убедить служанку помочь мне. И теперь, нацепив сооруженный на скорую руку белый капюшон, я изображала Сюзанну — несла стопку чистого постельного белья. Узнику, которого на следующий день собирался допрашивать герцог Норфолк, полагалось переменить белье — именно это мы и собирались сказать, если кто-нибудь вздумает нас остановить. Мы с Сюзанной обе были черноволосые, одного роста и сложения. Правда, она была на пять лет старше меня, но я надеялась, что в темноте смогу сойти за Сюзанну: если буду следовать за Бесс, опустив глаза в пол и поглубже натянув капюшон — неотъемлемую принадлежность ее туалета. У них тут, к слову сказать, была своя иерархия: поскольку Бесс прислуживала самой леди Кингстон, она должна была идти впереди.

Пока нам попался только один бифитер — он просматривал какие-то бумаги на главном этаже Бошам-Тауэра. Я старалась нести белье, держа его как можно выше, чтобы не было видно лица. Похоже, Господь внял моим молитвам: пока что дерзкий план работал. Бифитер взглянул на Бесс, отпер дверь в туннель, и мы пошли вниз по ступеням.

В Белую башню… к моему отцу.

Я так часто вспоминала его, но не могла поверить, что сейчас увижу, поговорю с ним и посоветуюсь, как вести себя завтра на допросе. Бесс сказала, что мы можем остаться там всего несколько минут. Хватит ли времени, волновалась я, будет ли у меня возможность задать ему тот вопрос, который не давал мне покоя вот уже несколько месяцев. К несчастью, это был тот же самый вопрос, который грубо бросил мне в лицо герцог Норфолк: «Ваш отец чуть не подорвал себя порохом. На кой черт ему понадобилось делать это ради выблядка его казненного брата?» Я и правда не знала, что подвигло моего отца на такой странный поступок. В глубине души я опасалась, что, оставшись без жены и дочери, бедняга немного свихнулся от одиночества в Стаффордском замке. Я уже поклялась себе, что если мы с ним каким-то чудом освободимся из Тауэра, то я посвящу свою жизнь отцу. О возвращении в Дартфорд, разумеется, не могло быть и речи. Я слишком серьезно провинилась перед Доминиканским орденом. Но если бы я смогла ухаживать за отцом в Стаффордском замке или в каком-нибудь другом месте, которое он сам выберет, то всю жизнь благодарила бы Господа за Его милосердие. Я представляла себе эту картину — как я наливаю отцу суп, а он, выздоровевший, улыбается мне. Борзые лежат у его ног, а в камине весело пылает огонь.

Внезапно Бесс резко остановилась, и я врезалась в нее. Она чуть не выронила ключи.

Впереди посередине туннеля скакали две огромные крысы. Они не бросились прочь при виде людей, как это делали другие твари, а лишь чуть повернули в нашу сторону головы: в их огненно-красных глазах отражалось пламя свечи.

— Господи спаси, — прошептала Бесс. — Правда, они похожи на демонов? Это дурной знак, госпожа, уж поверьте мне.

Я должна была прогнать этих крыс, иначе моя спутница могла струсить. Я медленно обошла ее, встала спереди. Сердце так и рвалось из груди. Я сделала один шаг вперед, потом другой.

Крысы не шелохнулись.

— А ну кыш! — закричала я и изо всех сил топнула ногой прямо у них перед головами.

Испугавшись, обе крысы бросились к норе в стене туннеля. Первая моментально протолкнула внутрь свое жирное тело, вторая помедлила немного, словно застряла, но потом, покрутившись, тоже проскользнула внутрь; ее толстый хвост ударял по стенкам норы, словно хлыст. Наконец она исчезла совсем.

— Спасибо, — сказала Бесс. В пламени свечи ее лицо было бледным, как воск, на верхней губе выступили капельки пота.

— Мы ведь уже почти пришли? — спросила я.

— Да. Смотрите. — Она подняла свечу, свет распространился чуть дальше, и я увидела в конце туннеля ступеньки. При этом ее рука снова задрожала, и служанка бросила на меня виноватый взгляд. Мы обе понимали, что именно здесь, в Белой башне, риск попасться особенно велик.

Я переместила тюк с бельем на левое бедро и положила правую руку на плечо Бесс.

— Аллилуйя, хвалите имя Господне, хвалите, рабы Божьи! Воздвигните руки ваши к святилищу и благословите Господа Бога вашего! Взываю к Тебе, Господи, услышь голос мой! Да будут уши Твои внимательны к голосу моему, когда я взываю к Тебе, и защити меня! Аминь.

— Это было прекрасно, — прошептала Бесс.

— Слова святого Доминика, основателя моего ордена, — печально улыбнулась я.

— Госпожа, клянусь, я не подведу вас.

— Ты уже сделала для меня больше, чем кто-либо, с тех пор как… — Мой голос замер — перед моим мысленным взором появилось лицо Джеффри Сковилла: глаза молодого констебля были полны боли. Последние слова, которые он слышал от меня, стали для него жестоким оскорблением. Но сейчас не время предаваться воспоминаниям. Усилием воли я выкинула эти мысли из головы. — Идем, Бесс.

Мы поднялись по ступеням наверх, и Бесс отперла дверь в Белую башню.

Мы вошли в такой широкий коридор, что пламя от свечи даже не достигало дальней стены. Здесь стояла полная тишина. Я знала, что покои сэра Уильяма и леди Кингстон находятся в Белой башне, как и покои впавшей в немилость племянницы короля леди Маргарет Дуглас. А внизу еще, возможно, томится немало других узников, включая и моего отца. Но сейчас, в этом безмолвном жутковатом пространстве, мне казалось, что, кроме нас, здесь никого нет.

Мы с Бесс быстро шли по каменному полу. Здесь воздух был гораздо прохладнее, чем в темном туннеле: слабый ветерок обдувал мою голую шею, хотя нигде никаких окон я не видела. По конфигурации каменной стены я догадалась, что это мощный бастион. По моему телу побежал холодок, когда я подумала о человеке, который некогда создал это сооружение: о великом Вильгельме Завоевателе, о его несокрушимой мощи и невероятной алчности. Он возвел эту крепость пять столетий назад как памятник своей гордыне, а также для борьбы с саксами. Во времена первых королей здесь, вероятно, был громадный зал для приемов. Я подавила в себе нелепый страх при мысли, что сейчас из тени навстречу мне, позвякивая своими кольчужными доспехами, выйдет сам Вильгельм.

Мы прошли через ряд сводчатых помещений. Сквозь огромные окна сюда проникало больше лунного света. Я увидела, как слабые золотистые и алые лучи подрагивают на противоположной стороне одной из комнат — то была не луна и не свеча, а нечто совершенно иное. Я дернула Бесс за руку.

— Там часовня, — быстро проговорила она, не останавливаясь.

Значит, это были витражные окна. Хорошо бы помолиться в часовне о помощи свыше, но времени на это у нас, конечно, не было.

Еще несколько мгновений — и я увидела мерцающее вдали пламя, более сильное, чем от свечи, и поняла: именно туда мы и направляемся. Мое сердце забилось чаще, я поспешила за Бесс.

Под факелом стояли стол и пустой стул. Я услышала шаги, и вскоре появился бифитер — высокий, с длинной черной бородой.

— Привет, Том, — сказала Бесс.

Я подняла повыше кипу с бельем, чтобы закрыть нижнюю часть лица, хотя от этого движения почувствовала боль в руках.

— Бесс, ты зачем пришла? Я тебя тут никогда раньше не видел. — Голос Тома звучал дружелюбно.

— Велено отнести свежее белье тому узнику из благородных, которого держат в южном коридоре, — пояснила она.

— Ночью?

— Завтра его будет допрашивать сам герцог Норфолк. Ты же знаешь, он не любит, когда от лордов и леди дурно пахнет.

Том ничего не сказал. Мое сердце забилось еще чаще. Я стояла, уставившись на пустой стул: не хотела встречаться с бифитером взглядом.

— Мать моя, да никак это Сюзанна! — вдруг радостно воскликнул он. — Вот так встреча!

Я стояла ни жива ни мертва.

— Я и не знала, что Сюзанна твоя подружка, — попыталась пошутить Бесс, но голос ее звучал напряженно.

— Мы не виделись больше года — верно, куколка? Ты все время в Бошаме да в Бошаме.

Я по-прежнему молчала и не двигалась. Словно вмерзла в пол.

— Ты почему не хочешь со мной говорить, а? — Том тяжело шагнул ко мне. — Неужели все еще сердишься из-за того, что было на Майский день?[16]

Я опустила кипу белья, почувствовав на щеках тепло факела, и чуть слышно ответила:

— Нет.

Я заглянула парню в лицо, увидела, как его карие глаза сверлят мои, и сложила губы в улыбку.

Как это ни странно, он улыбнулся мне в ответ щербатым ртом:

— Ты такая красотка, Сюзанна.

— Хватит болтать, Том. Нам нужно работать, — недовольно заметила Бесс.

— Да, конечно, я провожу вас в камеру, — сказал он, беря связку ключей.

— Не надо, — быстро проговорила Бесс. — Дай мне ключ, мы сами все сделаем.

— Но там темно, — настаивал он. — Факелы я не зажигал. Слушайте, а что это вы вдруг отказываетесь от помощи?

Ни я, ни Бесс не нашлись, что возразить. Мы молча последовали за Томом по нескольким коридорам. Его красная с золотом форма была заляпана грязью и кое-где порвана — я увидела это, когда он остановился, чтобы зажечь первый факел. Другие бифитеры, которых я видела, выглядели значительно более опрятно. Я подумала, что, вероятно, на ночные дежурства назначают далеко не самых лучших.

Том, идя по коридору к камере моего отца, напевал песенку. Время от времени он оборачивался и многозначительно улыбался, словно эта мелодия была мне знакома. Я каждый раз кивала ему, с ужасом думая: вот сейчас парень приглядится повнимательнее и поймет, что я вовсе не Сюзанна. Но, к счастью, этого не случилось.

Мне показалось, что мы шли чуть ли не вечность, но наконец Том остановился, запалил вделанный в стену факел от того, который держал в руке, и постучал в деревянную дверь.

— Заключенный, внимание! — громогласно объявил он. — Сейчас к вам войдут!

Том отпер ключом дверь, распахнув ее в темноту. Я вошла внутрь, а следом за мной — Бесс со свечой. В углу я разглядела тюфяк, а на ней — длинное неподвижное тело.

— Ты права, — заметил Том. — Здесь пованивает. Помощь вам нужна?

— Это женская работа, — твердо сказала Бесс. — Возвращайся-ка ты пока обратно, мы тут пробудем минут десять, не меньше.

Том крякнул.

— И то верно. Не полагается покидать пост надолго. — Он подался назад и закрыл дверь. Я услышала, как повернулся в скважине ключ.

Бесс поставила свечу на пол рядом с дверью и выхватила белье у меня из рук.

— Я займусь делом, а вы поговорите с ним, — сказала она.

Я стрелой бросилась через комнату.

— Отец, проснись, это я, Джоанна. Прошу тебя, проснись.

Он лежал, укрытый одеялом, и я потрясла его за плечо. Оно на ощупь было острым, костлявым. Видно, отец сильно похудел за это время.

Он не просыпался, и я почувствовала, как волна страха затопила меня. Неужели мой отец умер в камере? Я протянула руку, потрогала его густые волосы; я едва видела его в слабом свете свечи. Наконец голова под моими пальцами шевельнулась, человек повернулся и открыл глаза.

Это был не мой отец.

— Нет! — воскликнула я. — Этого не может быть!

Бесс подбежала ко мне:

— Что случилось?

— Это не мой отец.

— Ну что вы, госпожа! Кто же это может быть, если не ваш отец. Хотя…

— Что?

— Мы ведь не назвали фамилию Стаффорд. Наверное, в этом коридоре содержится еще какой-нибудь узник из благородных, и Том решил, что его-то мы и имеем в виду. О, Господи!

— Пошли обратно. Пусть Том отведет нас в камеру к отцу, — решительно заявила я.

— Нет-нет, госпожа. — Бесс покачала головой. — Это невозможно. Боюсь, Том и так уже заподозрил неладное.

И тут вмешался человек, лежавший на тюфяке, — он слышал наш разговор.

— Я вас знаю, — хриплым голосом произнес он. — Джоанна Стаффорд, что вы здесь делаете?

Я внимательно посмотрела на него. В его чертах не было ничего знакомого: огромные черные глаза на исхудавшем лице. Скулы торчат, бледные губы потрескались.

— Это же я, Чарльз. — Он говорил с каким-то надломом. — Чарльз Говард.

— Тот самый человек, за которого хотела выйти замуж леди Маргарита Дуглас! — ахнула Бесс.

Я не верила своим глазам: этот живой скелет ничуть не напоминал того безрассудного и чванливого юного Говарда, который много лет назад дразнил меня в Стаффордском замке.

— Чарльз, не может быть! Неужели это вы собирались жениться на королевской племяннице? — Он закрыл глаза и кивнул. — А ваш брат знает, что вы сильно больны? Герцогу Норфолку это известно?

Бедняга задрожал всем телом, и я испугалась, решив, что с ним сделался припадок. Но он смеялся. По изгибу губ я наконец узнала Чарльза.

— Прекратите. — Я похлопала его по трясущемуся плечу. — Вы сделаете себе только хуже.

— Я скоро умру от легочной гнили, Джоанна. Именно этого и хочет мой братец. Этого хотят все. Смерть — лучший способ решить все проблемы.

— Что вы имеете в виду?

— Ну как же, меня ведь обвиняют в государственной измене. — Он никак не мог отдышаться. — Вернее, нас обоих. Ах, Джоанна, если бы вы только знали, как она любила меня! Какие стихи писала… — Голос его захлебнулся в кашле.

И тут в разговор вступила Бесс:

— Она до сих пор любит вас, сэр. Я знаю. Я прислуживала ей.

Лично у меня это заявление вызвало большие сомнения. Бесс рассказывала лишь про то, что избалованная эгоистичная девица, недовольная наказанием, которому подверг ее дядюшка-король, постоянно закатывала истерики. Вряд ли ее беспокоила судьба несчастного возлюбленного. Но в душе я поблагодарила Бесс за доброту.

Казалось, слова служанки и в самом деле придали Чарльзу сил.

— Неужели Маргарита все еще любит меня? — Теперь он стал говорить быстрее. — Я думал, она тоже ждет не дождется, когда я умру. Тогда с разрешения короля она сможет выйти за кого-нибудь другого. — Он моргнул и оглядел нас с некоторым недоумением. — Но почему вы здесь?

— Скажите ему вы, госпожа, пока я буду менять белье, — проговорила Бесс.

Мы вдвоем без труда подняли исхудавшее тело с постели: Чарльз стал легким, как пушинка. Мы посадили беднягу на стул, и я рассказала ему обо всем: как сожгли Маргарет, как потом арестовали нас с отцом, как меня допрашивал герцог Норфолк и как мы с Бесс по ошибке попали не в ту камеру.

Чарльза очень заинтересовал разговор, который подслушала Бесс.

— Второй человек после короля, к которому прислушивается мой брат? — недоуменно проговорил он. — Даже не представляю, кто бы это мог быть! Мне всегда казалось, будто наш герцог считает, что вокруг одни сплошные глупцы.

— Я надеялась, что мой отец знает, о ком идет речь, — покачала я головой.

— Может быть, это архиепископ Кранмер?[17] Или Кромвель? Они оба приходили сюда допрашивать заключенных. — Чарльз задумался. — Эти двое — самые важные люди в стране. Но мой брат всей душой ненавидит архиепископа Кентерберийского и лорда — хранителя печати. Насколько мне известно, он их не уважает. И никогда не уважал.

— Герцог их ненавидит? — удивилась я.

— Его светлость, мой любящий брат, презирает простолюдинов, вознесенных на самый верх королем. И вдобавок они оба — враги старой веры.

— Но герцогу старая вера безразлична — он вел армию на усмирение бунта, — недоуменно сказала я. — И перевешал всех мятежников.

— Мой брат никогда не посмеет возражать против воли короля, но в душе он чтит старые традиции. — Чарльз пожал плечами. — Точь-в-точь как Гардинер.[18]

— Вы говорите про епископа Винчестерского? — спросила Бесс.

— Именно, — кивнул наш собеседник. — Если мой брат к кому и прислушивается, то к нему. Но нет, Гардинер к вам завтра прийти никак не может. Король рассердился на епископа и отправил во Францию, назначив постоянным послом. — Тут его снова начал сотрясать кашель — жуткий, душераздирающий. Когда Чарльз оторвал руку ото рта, я увидела на ней свежую кровь.

В дверь раздался стук.

— Ну, долго вы еще там? — донесся из коридора голос Тома.

— Одну минутку! — прокричала в ответ Бесс. — Сэр, мы должны положить вас назад в постель, — обратилась она к Чарльзу Говарду.

Тот кивнул и, когда мы укладывали его на свежее белье, прошептал:

— Желаю удачи.

Я поцеловала его впалую, словно пергаментную щеку:

— До свидания.

Бесс уже стояла у двери, дожидаясь меня.

— Позвольте мне все-таки попытаться убедить Тома отвести нас к отцу, — взмолилась я. — Можно сказать, что ему тоже нужно поменять белье.

Она покачала головой:

— Из этого ничего не получится, госпожа. Боюсь, нас разоблачат, когда…

Дверь открылась, и Том засунул внутрь голову:

— Ну, закончили?

— Да, — ответила Бесс. — Теперь только нужно отнести старое белье на сожжение.

— Оставьте его в коридоре. Я сам за всем прослежу.

Мы вышли, бифитер закрыл и запер дверь, но не повел нас назад по коридору, а остался стоять на месте. Я открыла было рот, собираясь изложить свою выдумку насчет отца, но тут же захлопнула его. Что-то странное почудилось мне во взгляде Тома, который пристально разглядывал меня. Увы, в руках у меня больше не было спасительной кипы белья, за которой можно спрятаться.

— Я справился у офицера стражи, — медленно сказал он. — Тот не слышал, чтобы лорду Говарду или кому-нибудь еще приказали этой ночью сменить белье. Да и что за срочность: это всегда можно сделать утром. Как-то все это подозрительно.

Сердце у меня упало.

— Приказ был, — твердо сказала Бесс. — Думаешь, нам большой интерес работать по ночам?

Том ухмыльнулся, глядя на нее:

— Как знать, а может быть, вы отнесли Говарду любовную записку от леди Дуглас?

— Вот еще глупости, — с оскорбленным видом заявила Бесс. — Можешь сам сходить в камеру и проверить.

— Делать мне больше нечего, — сказал Том и остановил взгляд на мне.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

Он повел головой:

— Идемте.

Мы пошли за ним по коридору. По пути я смотрела на деревянные двери и гадала: может быть, за одной из них находился мой отец? Моя рискованная попытка увидеть его провалилась. Но хуже всего, что я, похоже, погубила Бесс. Как спасти служанку, если нас сейчас разоблачат? Я лихорадочно искала какой-нибудь выход, но ничего придумать не могла.

Мы дошли до поста Тома. Вот сейчас он позовет других бифитеров — и все, мы с Бесс пропали.

Но вместо этого Том ухватил меня за руку и подтащил к себе. Его колючая борода оцарапала мне лоб.

— Пошли со мной, Сюзанна!

Я попыталась вырваться, но тщетно.

— Что ты делаешь, Том? — воскликнула Бесс.

— Вы обе затеяли что-то противозаконное. Не бойтесь, я никому не скажу ни слова. Но только при условии, что Сюзанна останется со мной наедине. А потом я потихоньку проведу вас обратно, и все будет шито-крыто. Ну что, согласна?

— Нет, — сказала я.

— Да брось ты ломаться, Сюзанна! Можно подумать, мы не делали этого раньше. Конечно, я в ту ночь был в доску пьян. Но все равно помню, какая ты сладкая. А теперь я дьявольски трезв, малютка. Соглашайся, не пожалеешь.

— Ну что ты пристал к девушке! — воскликнула Бесс.

— А тебе, небось, завидно, — ухмыльнулся бифитер.

Дальше все случилось в одно мгновение. Бесс изо всей силы наступила Тому каблуком на правую ногу. Он с воплем выпустил меня и согнулся от боли. Бесс сложила два кулака вместе и этой импровизированной дубинкой с размаху ударила его по шее. Бедняга рухнул на каменный пол как подкошенный.

— Бежим! — Бесс ухватила меня за руку, и мы побежали в темноту Белой башни.

11

Мы неслись по сводчатым залам так быстро, что в груди у меня все горело. Никогда в жизни мне не приходилось бегать с такой скоростью. Свечи у нас теперь не было, но сквозь окна падал лунный свет, а Бесс, слава Господу, прекрасно ориентировалась в башне.

Мы завернули за угол. Служанка прижалась к каменной стене, ухватившись за кирпичи обеими руками, и замерла на месте. Поначалу я подумала, что ей необходимо отдышаться, но она покачала головой, знаком показав, что нужно молчать.

Я согнулась пополам от боли в боку.

— Слышите? — произнесла она одними губами.

Через секунду-другую я тоже услышала быстро приближающиеся тяжелые шаги и испуганно кивнула.

— В часовню, — чуть слышно прошептала Бесс.

Мы потихоньку двинулись, поминутно оглядываясь, готовые в любую минуту увидеть высокую фигуру разъяренного бифитера. А может, Том не один пустился в погоню за нами? Почему, интересно, он не поднял по тревоге своих товарищей и даже не кричал нам вдогонку, чтобы мы остановились?!

Через несколько минут мы добрались до часовни, и Бесс втащила меня внутрь сквозь арочную дверь.

Здесь было удивительно красиво: изящные каменные колонны по бокам от каменных скамей, высокие потолки, три витражных окна, пропускающие чуть окрашенный витражами лунный свет. Как же давно я не слышала мессу.

Я так запыхалась, что едва не потеряла сознание, ухватившись за первую скамью. Мы добрались до среднего ряда и на полпути к алтарю рядышком опустились на колени на пол. Я видела, как Бесс кусает губы, лихорадочно обдумывая, как действовать дальше.

И тут раздался какой-то звук. Такой тихий, что я подумала: померещилось. Взглянула на Бесс — кажется, она ничего не слышала. Наверное, нервы, решила я.

Прошла еще минута; я посмотрела на ближайшее витражное окно. Мне было видно только лицо прекрасной женщины, молодой и светловолосой. Наверняка это была Дева Мария. Но женщина смотрела величаво, высокомерно наклонив голову, и была очень похожа на кого-то, чей прекрасный портрет я недавно видела. Юная красавица-королева из династии Плантагенетов — вот кто вдохновил художника.

И тут вновь раздался какой-то звук. На этот раз его услышала и Бесс. Она так крепко сжала мое запястье, что ногти буквально впились в плоть, но я стоически терпела.

— Сюзанна? Бесс? — Голос Тома, звучавший не громче шепота, доносился откуда-то сзади, из-за пределов часовни.

Я закрыла глаза.

— Вы ведь там, правда, девочки?

Бесс напряглась.

— Слушайте, не обижайтесь! Я понимаю, что напугал вас, — заговорил Том примирительным тоном. — Я был не прав. Потерял голову. Извиняюсь. Выходите — и забудем все.

Хватка Бесс чуть ослабла, она, похоже, собиралась подняться. Я изумилась: неужели служанка поверила ему?

— Бесс, нет! — произнесла я одними губами и почувствовала у себя на ладони что-то холодное. Это была связка ключей.

Служанка прижала губы к моему уху и прошептала:

— Госпожа, я выйду и уведу его подальше от вас. Скажу, мол, Сюзанна ушла вперед, а я решила помолиться. Том отведет меня на женскую половину, а по дороге будет искать вас. Ему и в голову не придет, что вы теперь пойдете в Бошам. Это же совсем в противоположной стороне.

Я яростно замотала головой:

— Мне одной нипочем не найти свою камеру.

— Найдете, это просто. Идите по туннелю. С улицы в Бошам в такое время не попасть. Ключи спрячете у себя в камере под тюфяком. Я найду способ забрать их утром.

Я не успела сказать ни слова, не успела остановить ее. Бесс вскочила на ноги и поспешила к выходу.

— Ну, надеюсь, ты уже малость остыл, Том? — раздался ее голос. — Не будешь вести себя как животное? А то я просижу здесь до утра.

— Где Сюзанна? — требовательно вопросил он.

— Я так напужалась, что решила зайти в часовню, а она прямо побежала к себе. Ты же знаешь: Сюзанна не очень любит молиться.

— А ты не врешь?

Мои пальцы еще крепче сжали связку ключей. Бифитер не поверил Бесс. Сейчас он обнаружит и меня.

И тут откуда-то из глубин Тауэра донесся еще один мужской голос:

— Эй, кто там? Назовитесь!

— Здесь Том Шарад, сэр. Провожаю Бесс с ночного дежурства. — Я услышала, как служанка быстро вышла из часовни. Послышались мужские голоса, потом — голос Бесс, но разобрать, о чем они говорят, я не смогла. Голоса вроде бы звучали спокойно: Бесс каким-то образом удалось все уладить. И вот уже шаги всех троих замерли в отдалении. Вокруг воцарилась тишина.

Я попыталась подняться, но колени у меня подогнулись, и я в ужасе упала на скамью. Как я смогу дойти до своей камеры в Бошаме, если даже в часовне не могу встать на ноги? Я подумала, что, может быть, лучше, остаться в Белой башне на ночь, а потом рискнуть пробраться в Бошам на рассвете? Но тюремщики имели обыкновение обходить узников с восходом солнца. Вряд ли я смогу при свете дня выдавать себя за Сюзанну.

Стало быть, мне нужно вернуться сейчас, немедленно.

Я двинулась назад по анфиладе сводчатых комнат: пока сбиться с пути было невозможно. Я дошла до большого зала и поспешила миновать его как можно скорее. Мои глаза привыкли к темноте, они различали каменные стены и бойницы. Найти деревянную дверь в туннель оказалось на удивление легко. На связке Бесс висело десять ключей, второй из них подошел.

Из туннеля вновь пахнуло затхлостью. Внизу было совершенно темно, а свечи у меня не было.

Дрожа, я закрыла за собой дверь и пошла вперед, шаря рукой по кирпичной стене. Мои ноги коснулись пола туннеля, и тут страх нахлынул на меня. Я бросилась назад, боясь отойти от ступенек. Пока я медлила там, до меня донесся неприятный звук: это скреблись крысы. Их тут было видимо-невидимо. Я чуть ли не чувствовала их усы и дыхание у себя на ногах.

— Мария, Матерь Божья, защити меня! — громко сказала я. Но голос у меня надломился: я показалась себе такой слабой и хрупкой.

Я глубоко вздохнула. Чепуха! Не хватало еще бояться каких-то крыс! Пусть эти твари знают свое место!

— Эй, крысы, вы не сможете мне помешать! — отважно крикнула я. — Я — Джоанна Стаффорд, и вам меня не остановить!

С этими словами я твердо ступила на пол туннеля и заставила себя идти вперед, в темноту.

Выставив вперед одну руку, а другой нащупывая крошащийся камень сырой стены, я снова и снова повторяла: «Я — Джоанна Стаффорд, и никаким крысам меня не остановить!» Это была бравада, но она согревала мне кровь. Действительно, сколько уже можно бежать, прятаться, бояться…

Три раза, пока я бежала по черному туннелю, моя нога натыкалась на что-то живое — прикасалась к дрожащему теплому телу. И каждый раз я пинком отбрасывала крысу в сторону и продолжала путь.

Я споткнулась о ступеньку и упала, больно ударившись лодыжкой. Но даже не огорчилась: ведь это означало, что я добралась до конца.

Я подобрала подходящий ключ и чуть приоткрыла дверь. До утра было еще далеко, но Бесс говорила мне, что тюремщики совершали обходы на протяжении всей ночи.

Увидев свет в коридоре Бошам-Тауэра, я приоткрыла дверь пошире. В том же самом месте, что и прежде, футах в двадцати от меня, сидел теперь, вытянув перед собой ноги, другой человек. Каменная лестница, ведущая наверх в мою камеру, находилась между бифитером и мной. Я понимала, что не смогу незамеченной добраться до ступеней.

Я прижалась к двери, обдумывая, как быть, и тут вдруг какой-то хриплый звук буквально заставил меня подпрыгнуть. Дверь, громко скрипнув, распахнулась. Я дернула ее назад, на себя, и замерла, чувствуя, как дрожь пробирает меня.

Но тюремщик никак не прореагировал. Я поняла почему: он вовсю храпел. Так вот что за звук напугал меня!

Я облизнула губы и осторожно, стараясь ступать как можно тише, проскользнула в проход. Один шаг. Другой. Бифитер опять захрапел так, что у него даже ноги затряслись. Наверняка он болен: не может здоровый человек издавать такие невообразимые звуки.

Я добралась до винтовой лестницы и облегченно вздохнула: испытание почти закончилось. Ступени были отшлифованы множеством ног: я обратила на это внимание, еще когда меня переводили в Бошам. И вот тут-то меня и подстерегала трудность. После того майского дня я только один раз прошла по этим ступеням — семенила за Бесс, совершенно не обращая внимания на маршрут. Целиком была поглощена тем, чтобы не выронить белье и как можно больше походить на Сюзанну. Признаться, мне и в голову не пришло запомнить, куда и откуда мы идем.

Я поняла, что заблудилась.

«Вспомни, — приказала я себе. — Вспомни, сколько пролетов ты прошла, где поворачивала». Я зажмурила глаза, потом открыла их и принялась разглядывать винтовую лестницу, поднимающуюся на три этажа. Моя камера находилась на втором, но на каждом этаже было два арочных прохода. В каком направлении идти?

Дойдя до площадки второго этажа, я наугад свернула налево. Прошла по одному тускло освещенному коридору, потом — по другому. И только после этого поняла, что ошиблась. Поначалу я пыталась убедить себя, что иду правильным путем. Но недавно окрашенная арка вынудила меня признать ошибку: ее я никогда прежде не видела. Я пустилась назад в поисках винтовой лестницы, чтобы начать все снова. Но оказалось, что и лестницу я тоже найти не могу.

Я оперлась о стену, прижалась лбом к камням. Все тело болело от усталости, а еще меня мучили голод и жажда.

Но я не могла позволить себе отдыхать долго. Прочитав короткую молитву, я оторвалась от стены, исполненная решимости продолжить поиски. Я прошла по нескольким темным и погруженным в тишину коридорам, борясь с собственным отчаянием. Я свободно говорила по-испански и по-французски, прекрасно вышивала, умела играть на музыкальных инструментах и скакать на лошади, знала латынь и арифметику, но вот с ориентацией у меня всегда было плохо. Помните, как я еще в детстве заблудилась в лабиринте?

Я оказалась в конце длинного коридора и толкнула широкую дверь.

Звездная осенняя ночь приняла меня в свои объятия.

12

Я вышла на галерею замка, по которой каждую неделю гуляла в сопровождении лейтенанта.

Надо мною подрагивали тысячи звезд, исполняя в ясном октябрьском небе свой печальный танец — танец, движения которого понятны только Господу. Я сделала еще несколько шагов по галерее, повернулась в одну сторону, в другую. От прохладного ночного ветерка меня пробрала дрожь. Я давно не видела звездного неба. Глубоко вздохнув, я почувствовала влагу Темзы и ее болотистых берегов. В воздухе витал еще какой-то запах: не слишком приятный, но очень знакомый, явно каким-то образом связанный с рекой. Наконец я поняла: пахло жареными угрями. Кто-то наловил сетью угрей и приготовил их, разведя костер на берегу. Видимо, улов был богатый, потому что едкий дух довольно долго висел в воздухе. Вот уж не думала, что буду с наслаждением впитывать ноздрями этот запах — жареных угрей я никогда не любила. Горло у меня сжалось при мысли о том, что я, возможно, в последний раз вижу ночное небо. Надежды на освобождение таяли с каждым днем.

Я заставила себя вернуться к двери. Сердце у меня упало, когда я поняла, что дверь захлопнулась, а я даже не заметила этого. Я изо всех сил потянула ее на себя. Безрезультатно.

Пытаясь успокоиться, я принялась подбирать ключи, но ни один из целой связки не подошел. Этого Бесс, разумеется, предусмотреть не могла. Я бросилась на другой конец галереи, но дверь и там была закрыта.

Итак, я оказалась запертой в этом узком переходе в сотнях футах над землей.

Проклиная собственную глупость, я опустилась на каменный пол галереи и, обхватив руками колени, принялась рыдать, раскачиваясь взад-вперед.

Впервые в жизни мне пришла в голову мысль покончить с собой. Я, конечно, как и подобает христианке, тут же отринула ее: самоубийство — величайший смертный грех. Непростительный, обрекающий душу на вечное пребывание в чистилище. Да и семью свою я покрою несмываемым позором. И тем не менее эта возможность представлялась мне такой заманчивой: одно лишь мгновение боли, а потом я буду навсегда свободна от страха и преследований. Да и Бесс окажется в безопасности.

Всего через несколько часов придут люди, чтобы сломать меня. А ведь мой дух и без того уже надломлен. Я вполне могу избавить герцога Норфолка и его неизвестного напарника от необходимости уродовать мое тело. Я долгие часы просидела на полу, съежившись от ужаса, не осмеливаясь подняться на ноги: боялась, что слишком сильным окажется искушение броситься вниз.

Конечно, я молилась. Но как-то слабо, без огонька. И подобно всем другим моим молитвам, которые я в отчаянии читала с тех пор, как очутилась на Смитфилде, эта тоже осталась без ответа. После долгого приступа рыданий слезы наконец закончились, и меня охватило оцепенение. Каждая косточка моего тела так и стонала от усталости, однако спать на галерее было слишком холодно и жестко.

И вдруг, как сквозь туман, я услышала вдалеке звуки, которые порадовали мой слух. Это речные птицы приветствовали друг друга. Я поднялась на ноги и посмотрела на восток. Раздались новые крики: птицы, пролетая надо мной, быстро махали крыльями: хлоп-хлоп-хлоп. И эти счастливые свободные существа, легко преодолевавшие стены тюрьмы, затронули в моей душе какие-то струны.

Нет, я не сдамся так легко.

Оставалась еще надежда — пусть и слабая, — что мне удастся спрятаться за дверью. Я вспомнила, что, когда лейтенант водил меня туда-сюда по галерее, двери ее часто оставались распахнутыми наружу. Если такое случится и сегодня, то я, может быть, сумею улучить момент, чтобы выскользнуть из-за двери и скрыться в своей камере.

Я встала рядом с дверью с той стороны, в которую она должна была открыться. Серое небо между тем слегка окрасилось оранжевым. Из-за кромки горизонта на востоке показалось солнце. На галерее стало теплее.

Я услышала внутри голоса — двое тюремщиков приближались к двери. Я вжалась в стену. Голоса стали громче, послышалось звяканье ключей — дверь распахнулась.

— У моей жены схватки продолжались всего три часа, — сказал первый бифитер. — Так что все может закончиться еще до обеда.

Дверь ударила мне в живот, и я зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Стражник ногой сдвинул что-то в нижней части двери, и та не закрылась.

— Так-то оно так, да только иной раз женщины мучаются по нескольку дней, — произнес второй бифитер всего в нескольких дюймах от меня. — Кто его знает, сколько еще ждать придется.

Они пошли дальше. Я услышала, как открылась и закрылась вторая дверь. Потом наступила тишина. Нельзя терять ни минуты: это мой единственный шанс.

Я выглянула из-за двери — никого. Побежала по коридору. Слышно было, как заключенные просыпаются в своих камерах. Мимо меня прошел заспанный слуга с корзинкой в руках. Он шел, спросонья уставившись взглядом в пол, и ничего мне не сказал.

За пару минут я добежала до своей камеры. Руки мои тряслись, пока я подыскивала ключ из связки Бесс. Не может быть, чтобы его тут не было! Наконец ключ нашелся. Я вошла, заперла за собой дверь и доплелась до постели. Комната закружилась у меня перед глазами, когда я сняла капюшон и сунула его под тюфяк рядом с ключами.

Я моментально провалилась в пустоту — как ни странно, мне ничего не снилось и никакие кошмары меня не мучили. Проснулась я от звуков чьего-то голоса. Пара рук сильно встряхнула меня.

Я открыла глаза и увидела испуганное лицо леди Кингстон.

— Что случилось? Госпожа Стаффорд? — взмолилась она. — Вы не больны?

Я отрицательно покачала головой — говорить мне было слишком тяжело.

— Вы холодная, как ледышка, а платье у вас влажное — как это возможно? Господи Иисусе, помоги нам. — Сегодня супруга коменданта была в голубом. Этот цвет совершенно не шел ей и старил на несколько лет. — Она развернулась к двери и скомандовала: — Дай ей еды и вина. Быстро. — Вперед вышла моя Бесс, глаза ее светились от радости. Я тоже вздохнула с облегчением.

Бесс принялась молча кормить меня, а леди Кингстон протерла мне лицо теплой влажной тряпицей, после чего заставила переодеться в свежий кертл и причесаться. Она явно очень торопилась и нервничала.

— И угораздило же их заявиться именно сегодня, когда королева Джейн рожает, — пробормотала леди Кингстон.

«Так вот, значит, о ком говорили бифитеры утром на галерее», — сообразила я, но вслух переспросила:

— Королева рожает? Да неужели пришел срок?

— Ну а я про что твержу, — резко сказала леди Кингстон. — Схватки у нее начались еще вчера. Говорят, что ее величество очень страдает.

Я услышала за дверью громкие голоса. К камере подошли несколько человек. Я чувствовала себя на удивление спокойно, ибо посчитала добрым знаком то, что сегодня утром смогла благополучно пробраться с галереи замка в камеру. В самом деле, почему бы моей жизни и не перемениться к лучшему? Помню, в Стаффордском замке был объездчик лошадей, известный своей страстью к азартным играм. Он никогда не выигрывал в карты по-крупному, но надежды не терял. «А вдруг именно сегодня удача повернется ко мне лицом?» — частенько говаривал он, широко улыбаясь. Ну что ж, возможно, и мне судьба тоже наконец-то приготовила подарок.

Дверь в камеру распахнулась, и внутрь вошел сэр Уильям Кингстон. Они с женой переглянулись, и взгляды их были исполнены какого-то мрачного скрытого смысла, недоступного посторонним. Она кивнула и поспешила навстречу супругу.

Следом за комендантом Тауэра в маленькую камеру вошел герцог Норфолк, одетый сегодня явно не для верховой езды. Весь в мехах, на пальцах сверкали перстни с драгоценными камнями. Он лишь мельком взглянул на меня: на лице у него застыло напряженное выражение.

Сердце мое бешено заколотилось, когда в камере появился еще один человек: лет сорока с небольшим, среднего роста, не красавец, но и не урод, в длинной безупречно белой мантии и черной шапочке. Длинный нос, пухлые губы, черные с проседью волосы аккуратно подстрижены, под темными бровями сверкали светло-карие глаза.

Он смотрел на меня так, будто в камере больше никого не было. Я могла поклясться, что под его внешним спокойствием скрывается крайнее возбуждение.

Герцог Норфолк откашлялся.

— Госпожа Стаффорд, это епископ Винчестерский, — сказал он. — Он хочет задать вам несколько вопросов.

Я с трудом сделала реверанс.

Епископ повернулся к Норфолку и, к моему удивлению, потрепал его по руке.

— Вам нет нужды оставаться, Томас, — произнес он приятным низким голосом. — Я знаю, у вас неотложные дела.

Норфолк кивнул и вышел.

Епископ повернулся и сказал — как мне показалось, несколько высокомерно — Кингстонам и стоявшей в углу Бесс:

— Все свободны.

Один за другим они покинули камеру.

Он улыбнулся мне — холодной, мимолетной улыбкой — и начал беседу:

— При рождении меня нарекли Стефаном Гардинером, сестра Джоанна. Я много лет регулярно появляюсь при дворе, но вас, кажется, не видел ни разу. Вы там не бывали?

Я отрицательно покачала головой. Для меня было большим утешением еще раз услышать свое монашеское имя. В Тауэре никто не называл меня так. Наверное, потому, что я была всего лишь послушницей.

Епископ Гардинер сделал шаг навстречу, внимательно вглядываясь в мое лицо:

— У вас и в самом деле изможденный вид, сестра. Надеюсь, вы не больны? Я отдам указание, чтобы впредь вашим здоровьем не пренебрегали.

Он не возвысил голос. Но уже одна эта основательность — спокойная, размеренная манера речи — заставила меня насторожиться.

— Благодарю вас, я вполне здорова, — ответила я.

— Насколько я понимаю, пребывание в Тауэре стало для вас нелегким испытанием. — Он вздохнул. — Но я ничего не мог с этим поделать, поскольку лишь недавно сумел вернуться в Лондон. Рождение королевского наследника — причина достаточно уважительная, чтобы испросить разрешения оторваться от обязанностей посла во Франции.

— Значит, меня столько месяцев держали здесь, не допрашивая, потому что ждали, когда вы возвратитесь в Англию? — смущенно спросила я. Он не ответил. — Это вы оплачивали мою еду все эти месяцы?

Епископ Винчестерский закрыл глаза и едва заметно кивнул. Всего один раз.

Мои ноги подогнулись, и я упала перед ним на колени, сцепив руки:

— Епископ Гардинер, прошу вас, поверьте мне. Я не виновна ни в каких преступлениях против короля. Я очень любила свою кузину Маргарет Булмер, но, придя на ее казнь, руководствовалась исключительно родственными чувствами. Я никогда не участвовала ни в каких заговорах против его величества. Я под присягой признала Акт о супрематии. Я преданная и законопослушная подданная.

Епископ наклонился, и я почувствовала у себя на плечах его руки, холодные и спокойные.

— Я это знаю, — сказал он.

Его руки переместились на мою голову, он погладил мои черные волосы, затянутые сзади в узел. Я почувствовала, как мурашки побежали у меня по коже, хотя, разумеется, в этом жесте не было ни малейшего вожделения: епископ прикоснулся ко мне, как охотник, ласкающий свою любимую борзую.

— Я вот думаю, — сказал он, — не станете ли вы, сестра Джоанна, тем камнем, который утянет меня на дно.

13

Я сидела на стуле в своей камере, как мне и было велено. Епископ Гардинер стоял надо мной, сложив ладони. Я не могла оторвать от них глаз — никогда не видела у мужчины таких длинных пальцев. Он принялся постукивать указательными пальцами друг о дружку. Ничего не говорил — только постукивал.

— Епископ Гардинер? — осмелилась проговорить я.

— Вы хотите увидеть вашего отца сэра Ричарда Стаффорда. — Он словно прочел мои мысли.

— Да, хочу. Очень хочу, — пробормотала я. — Возможно ли это, епископ?

— Когда вы увидите его и при каких обстоятельствах, зависит только от вас, сестра Джоанна, — сказал он. — Исключительно от вас самой. — (И опять я почувствовала, что, несмотря на показное спокойствие, мой собеседник очень волнуется.) — Расскажите все, что вы знаете обо мне, — неожиданно велел епископ.

Это был неожиданный вопрос… и трудный. К сожалению, живя в Стаффордском замке, я почти не прислушивалась к сплетням о людях из королевского окружения. Они все были для меня на одно лицо — священники, министры, военачальники. Я знала, что Гардинер активно поддерживал короля, преследовавшего старую веру. Кроме того, он был союзником герцога Норфолка. Все это ясно указывало, что я должна быть осторожна на язык.

— Ну, в начале карьеры вы были человеком кардинала Уолси. Вы служили под его началом, а когда кардинал был… — Я запнулась, вспоминая последовательность событий.

— Изгнан королем, лишен власти и арестован за измену? — подсказал епископ Гардинер невозмутимым голосом.

— Да-да, после того как кардинала… э-э-э… отстранили, вы стали важным лицом при дворе короля. — Я почувствовала, что краснею. Деталей я вспомнить не могла, а выставлять себя невежей не хотелось. — Генрих Восьмой сделал вас епископом Винчестерским и членом королевского совета. А теперь вы его полномочный посол во Франции.

На лице епископа мелькнула натянутая улыбка.

— И это все, что вам обо мне известно? Признаюсь, я немного удивлен.

— Я чураюсь политики, — пробормотала я.

— А вот я, сестра Джоанна, политики отнюдь не чураюсь. Я, видите ли, учился в Кембридже.[19] Я провел там семь лет, прежде чем стать секретарем Уолси. И до сих пор помню, как волновался накануне его приезда: кардинал хотел лично побеседовать с теми, кто претендовал на эту должность. Я в ту ночь глаз не сомкнул: все мечтал, чтобы выбрали меня. А потом… потом мое желание сбылось. Кардинал Уолси сразу же понял, что я пойду далеко.

Хотя епископ говорил с гордостью, но в голосе его мне послышались еще какие-то эмоции. Может быть, отзвук стыда? У меня возникло ощущение, будто я подслушиваю, как он исповедуется.

— Я быстро продвинулся на службе у кардинала, — продолжал Гардинер. — Благодаря прекрасному знанию законов. Я ведь был юристом и преподавателем, известным правоведом. В этом качестве я отправился в Париж и Рим. С тех пор я пять раз бывал в Риме, много времени провел в папских архивах.

Он помолчал, словно для того, чтобы я как следует осознала всю важность сказанного. Я растерянно пошевелилась на стуле. Совершенно непонятно, какое отношение все эти сведения, которые он сейчас сообщал, могли иметь к моему допросу.

— Никто в Англии лучше меня не разбирается в каноническом и римском праве. Вот почему я оказался полезным королю. Он хотел развестись с Екатериной Арагонской, но папа римский не давал ему разрешения. Поэтому его величество обратился к внутренним законам Англии. Именно я помог ему… э-э-э… найти верное решение. Я отстаивал интересы короля перед самим папой Климентом.

Теперь мне стало страшно. Именно развод короля с Екатериной Арагонской и привел к тому, что наша страна погрузилась в хаос. Выходит, я сейчас разговаривала с одним из виновников катастрофы.

— Все ваши мысли тотчас отражаются у вас на лице, сестра Джоанна. Вы смотрите на меня так, будто я сам Люцифер. — (Я в смущении уставилась в пол.) — Я знаю, что вы вместе с одной из бывших фрейлин прислуживали Екатерине Арагонской в последний месяц ее жизни. — Мой собеседник вздохнул. — Боюсь, вы никогда не сможете понять моих поступков. Да с моей стороны и несправедливо требовать от вас этого. Давайте сойдемся вот на чем: я служу дому Тюдоров.

О, надо было слышать, как он произнес эту последнюю фразу.

Епископ Гардинер трижды постучал друг о друга своими длинными пальцами, на этот раз быстрее, чем прежде.

— Вы, сестра Джоанна, прямо скажем, не очень осведомлены о недавних событиях. Так что давайте лучше поговорим о прошлом. Вы изучали историю? Английскую историю? — (Я кивнула.) — Вы слышали про Эдуарда Третьего? А про его сына — Черного принца? А про Ричарда Львиное Сердце? Или про принца Артура, покойного брата нашего нынешнего короля?

Услышав этот странный перечень исторических деятелей, я впервые усомнилась в душевном здоровье епископа Гардинера. С какой стати он вместо допроса вздумал экзаменовать меня по истории?

— Вы знаете этих людей, сестра Джоанна? — настаивал Гардинер. Он говорил медленно и с расстановкой, словно обращался к слабоумной. — Пожалуйста, отвечайте на мои вопросы.

— Да, знаю. Но какая между ними связь?

— Эдуард Третий основал Дартфордский монастырь почти двести лет назад. Вам это, безусловно, известно.

— Да, епископ, — кивнула я.

— Для него было крайне важно, чтобы рядом с Лондоном, поблизости от королевского двора, находился монашеский орден. И не просто какой-нибудь орден, но Доминиканский. А почему Эдуарду Третьему было так важно основать в Англии первый доминиканский монастырь?

Я попыталась вспомнить, что нам рассказывали в Дартфорде.

— Потому что доминиканцы — наиболее святой орден, сеющий слово Господне и живущий по Его заветам.

Епископ Гардинер улыбнулся:

— Есть вещи, которые с течением времени не меняются. Даже теперь молодые послушницы-доминиканки одержимы гордыней.

Я мучительно покраснела: ведь гордыня считается грехом.

— Простите, епископ Гардинер.

— Нет-нет, это только делает честь вашей настоятельнице. — Он продолжил свой рассказ: — Элеонора Кастильская, супруга Эдуарда Первого, пыталась основать монастырь в Дартфорде, но безуспешно. Лед тронулся только при ее внуке, короле Эдуарде Третьем. Он оплатил строительство из своих собственных денег. И настоял, чтобы четыре старейшие доминиканские монахини были привезены из Франции и стали сестрами-основательницами Дартфорда. Многие в то время не понимали, почему король принимает в этом столь горячее участие. Его старший сын и наследник, принц Эдуард по прозвищу Черный принц, умирал. Англия только что проиграла несколько сражений Франции. Парламент отказался подписать Билль о налогообложении. И тем не менее король был заинтересован в основании Дартфордского монастыря. И не просто заинтересован, он был одержим этой идеей. Между прочим, все иностранные послы отмечали это в своих донесениях. А вы знаете, какова причина?

— Нет.

— Во многих наших монастырях хранятся священные реликвии. Но в Дартфорде ничего такого нет — ни для утешения сестер, ни для того, чтобы привлечь паломников. Верно ли это?

— Да, верно. — Я потерла глаза, чувствуя усталость и недоумение.

— Сестра Джоанна, а разве вам не приходилось слышать, что в Дартфордском монастыре со времен короля Эдуарда Третьего хранится некая необычайно ценная реликвия?

— Нет, епископ, не приходилось.

Гардинер нагнулся поближе, и его глаза вопрошающе вперились в мои.

— Вы уверены? Абсолютно уверены, что в Дартфордском монастыре нет ничего такого особенного?

Я опять лихорадочно искала ответ.

— Сестры на протяжении долгих лет ткали изумительные гобелены. Дартфорд славится ими.

Губы Гардинера искривились. За несколько секунд все его лицо побагровело. На шее сбоку вздулась вена. С силой схватив обеими руками меня за запястья, он произнес совершенно иным — грубым — голосом:

— Неужели вы думаете, что я проделал весь этот путь ради каких-то гобеленов?!

Я была настолько потрясена тем, как внезапно изменился мой собеседник, что не смогла ничего ответить.

Он ухватил мои руки еще сильнее и прошипел:

— Сестра Джоанна, вы когда-нибудь видели корону Этельстана?[20]

Сердце мое упало. Я попыталась было спешно изобразить недоумение, но по виду епископа поняла, что опоздала.

Он отпустил мои руки и рассмеялся — то был высокий торжествующий звук, похожий на кашель.

— Вы ее видели, вы знаете о ней. Я был прав. Я был прав! Корона спрятана в Дартфорде! Слава Господу в Его милости, я не ошибся! — Он радостно потер ладони. — Когда я узнал, что в Тауэр заключена послушница из Дартфорда, та самая девушка, которая прислуживала Екатерине Арагонской… Когда мне сказали, что она терпеливо снесла побои от Норфолка, а потом попросила принести ей труды Фомы Аквинского, я понял! О, я понял, что получил в руки инструмент! — Епископ Гардинер опустился на колени и сложил ладони в молитве. — Благодарю Тебя, Господи, за милость Твою и великодушие. Все будет исправлено и восстановлено пред очами Твоими. — Он открыл глаза и поднялся на ноги, тщательно отряхнув пыль с белой мантии. — А теперь, сестра Джоанна, скажите мне: где найти корону Этельстана?

— Я прошу прощения, епископ, — спокойно сказала я, — но вы ошибаетесь. Я ничего не знаю об этой короне.

— Еще как знаете, — возразил он. — Это же очевидно. Не забывайте, я по образованию юрист. И чувствую, когда люди меня обманывают. В особенности если это люди, непривычные ко лжи, вроде вас.

Я покачала головой.

Выражение торжества исчезло с его лица.

— Сестра Джоанна, я делаю это, чтобы помочь вам, чтобы помочь всем монастырям.

«Это ложь, — подумала я. — Я не скажу тебе ни слова».

— Где находится корона Этельстана? — повторил он.

— Я не знаю.

— Кто вам говорил о ней в Дартфордском монастыре?

— Никто.

Епископ глубоко вздохнул. Я видела, что он с трудом сдерживается.

— Сестра Джоанна, спрашиваю вас еще раз: где находится корона Этельстана?

Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза:

— Честное слово, епископ, я не знаю. Клянусь, что никто в Дартфорде не говорил мне про корону Этельстана. Это чистая правда.

— Сестра Джоанна, я не могу вести досужие разговоры в то время, когда враги наблюдают за каждым моим шагом. В последний раз спрашиваю: что вам известно о короне, которая хранится в Дартфорде?

Я ответила молчанием.

Епископ Гардинер повернулся ко мне спиной, направился к двери камеры и крикнул:

— Выпустите меня! — Все так же стоя лицом к двери, он сказал мне: — Запомните, сестра Джоанна: все неприятности, которые теперь произойдут с вами, вы сотворили своими собственными руками.

Я сидела ни жива ни мертва. Епископ вышел из моей камеры, так больше и не обернувшись.

Я не знала, кто теперь придет ко мне или куда меня отведут. Но молилась, чтобы это случилось поскорее. Я боялась, что не вынесу новых душевных мучений, если опять останусь в одиночестве. Черная тоска навечно поглотит меня.

Господь уже долгое время не отвечал на мои молитвы. Но на сей раз моя просьба была услышана. Не прошло и часа, как в мою камеру явился сэр Уильям Кингстон. Он пришел один.

— Следуйте за мной, сестра Джоанна, — велел он.

Я, не сказав ни слова, двинулась за ним: вниз по лестнице, потом из Бошама на лужайку. Солнце светило так ярко, что я, отвыкшая от его сияния, споткнулась на ступеньках.

Кингстон повел меня в другое квадратное каменное сооружение в южном конце Тауэра. Оно было меньше Белой башни и Бошама.

Войдя внутрь, мы спустились по ступеням, которые переходили в длинный коридор. В конце его, сложив руки на груди, стоял епископ Гардинер. Он уставился на меня пронзительным, сердитым взглядом.

Сэр Уильям подвел меня к моему мучителю и, поклонившись ему, вполголоса заметил:

— Епископ, мне не очень нравится такой поворот событий.

— Мои полномочия позволяют мне сделать это, — раздраженно ответил епископ. Он задумался на мгновение, потом пожал плечами. — Если вы испытываете какие-то сомнения, можете уйти. Я знаю, Кингстон, дело тут не в ваших нежных чувствах. Вы просто боитесь, что на вас возложат вину за возможное нарушение правил.

Сэр Уильям Кингстон поморщился, услышав эту колкость, и поспешно удалился. Он поднимался назад по лестнице с такой скоростью, словно за ним кто-то гнался.

— Добро пожаловать в Белл-Тауэр, сестра Джоанна, — резким голосом сказал епископ Гардинер.

Он распахнул деревянную дверь и знаком велел мне следовать за ним. Сердце бешено колотилось у меня в груди, когда я перешагнула порог.

В дальнем конце помещения горели всего две слабые свечи, едва рассеивавшие сумрак. Снаружи сияло солнце, а здесь было темно, как в помещениях Белой башни, по которым я бежала в полночь. Я услышала непрерывный стук капель, но источника его не увидела.

Епископ Гардинер взял меня за руку и довольно грубо потащил вглубь помещения. В нос ударил отвратительный запах, к горлу подступила тошнота. Никто не озаботился тем, чтобы помыть камеру щелочью. Здесь пахло испражнениями и болезнью. Когда мои глаза привыкли к темноте, я смогла различить весьма странное убранство помещения: два длинных стола и мощную колонну, обмотанную посредине цепями.

— Не слишком приятная комната. Правда, Тобайас? — спросил епископ. — Но ко всему привыкаешь.

Я почувствовала справа какое-то движение и увидела человека. К своему ужасу, полуголого. Рейтузы удерживались у него на поясе с помощью веревки, а рубаха отсутствовала. В слабом свете поблескивали мощные мускулистые руки.

— Как там наш… гость? — спросил епископ.

— Отдыхает. — Ну и голос был у этого Тобайаса: словно гравий перекатывается под ногами.

— Ясно. Ну, ты знаешь, что делать.

Епископ подтолкнул меня к Тобайасу, который стоял перед диковинным длинным столом. Подойдя поближе, я увидела, что стол этот представляет собой какое-то сложное устройство с веревками и шкивами, натянутыми поверху.

Я подошла еще ближе и замерла. За спиной у Тобайаса лежал без сознания человек. Его вытянутые над головой руки были привязаны к столу с одной стороны, а ноги — с другой. Под спину несчастного, приподнимая его тело в районе поясницы на несколько дюймов, были подложены большие деревянные валики. И я сразу поняла, что это приспособление для пыток — дыба.

Тобайас поднял ведро и плеснул водой в лицо человека на столе.

Тот вздохнул, закашлялся и повернул к нам голову. К дыбе был привязан мой отец.

Я услышала долгий жуткий крик. И не сразу поняла, что это кричу я сама.

Отец посмотрел на меня. На лице его, чуть ниже правой скулы, алело пятно, оставшееся после взрыва на Смитфилде.

— Джоанна, Бог мой! — воскликнул он. — Нет! Нет! — Он попытался освободиться, но не смог сдвинуться ни на дюйм. Привязан он был надежно.

Епископ Гардинер схватил меня сзади за плечи и больно сжал их.

— Сестра Джоанна, вы расскажете мне то, что я хочу знать? — спросил он.

Слезы побежали у меня из глаз.

— Отпусти ее, ты, ублюдок! — прокричал мой отец.

— Тобайас! — скомандовал епископ Гардинер.

Верзила схватился за рычаг, крякнул и потянул его вниз. Перекрещенные веревки натянулись и напряглись, потянув руки моего отца в одном направлении, а ноги — в другом. Бедняга страшно выпучил глаза, рот его раскрылся в безмолвном крике.

— Подождите! Нет, прекратите! — взмолилась я, пытаясь вырваться из хватки епископа. — Я вам все скажу, только, пожалуйста, прошу вас, не мучайте его больше!

Епископ Гардинер оттащил меня к двери, чтобы не слышал Тобайас.

— Немедленно рассказывай все, что тебе известно о короне Этельстана. Или, клянусь Господом, я разорву твоего отца на части. — Даже в этом тусклом свете я видела, что его лицо снова налилось кровью.

«Господи, прости меня за то, что я делаю».

— Это все королева, — пробормотала я.

— Что? — воскликнул Гардинер. — Про какую королеву вы говорите?

— Про Екатерину Арагонскую. Она перед смертью рассказала мне о короне Этельстана.

Руки епископа опустились. Выражение крайнего напряжения исчезло с его лица.

— Тобайас, — выдавил он. — Развяжи ее отца.

14

— Выпейте вина, — приказал епископ Гардинер.

Он привел меня в комнату на первом этаже Белл-Тауэра. Здесь стояли столы, стулья и книжные шкафы.

Образ отца, изуродованного и донельзя запуганного, растянутого на дыбе, снова предстал предо мною во всех жутких подробностях. Я полностью погрузилась в невеселые мысли и очнулась, лишь почувствовав, как что-то настойчиво касается моей руки. Это епископ пытался предложить мне кубок с вином. Я отшатнулась от него, содрогнувшись всем телом.

Гардинер вздохнул и поставил кубок на стол. Я буквально физически ощущала исходившее от него нетерпение.

— Я расскажу вам все, епископ, — прошептала я. — Просто мне нехорошо.

— Закройте глаза. Три раза глубоко вдохните и выдохните.

Я подчинилась — выбора у меня не было.

— А теперь, сестра Джоанна Стаффорд, начните с самого начала. С того дня, как вы прибыли в замок Кимболтон прислуживать Екатерине Арагонской. Когда это было?

— Во вторую неделю декабря тысяча пятьсот тридцать пятого года, — ответила я. — В тот день, не переставая, шел дождь. Мы с отцом приехали верхом. Грязь на дорогах была просто непролазная. Наши лошади постоянно останавливались. Если бы мы отправились в телеге или носилках, мы бы ни за что не добрались до места. Неподалеку была бедная деревня, и местная старуха благословила меня, когда мы спросили, какая дорога ведет к замку. А еще она сказала: «Благослови, Господь, нашу бедную королеву Екатерину». Меня это удивило. Нам говорили, что по указу короля после развода было запрещено называть его бывшую супругу королевой. Но простой народ всегда ее любил.

— Это так, — сухо подтвердил епископ. — Продолжайте.

Я открыла глаза и продолжила:

— Удивило меня и то, насколько мал оказался замок Кимболтон — скорее небольшой дом, а не замок. И построен он в низине. Трудно было поверить, что там живет королева. — Я испуганно осеклась, понимая, что допустила ошибку. Но епископ сделал мне знак рукой, прося продолжать. — Встретить нас вышел сэр Эдмунд Бедингфилд, владелец Кимболтона и ее попечитель. Нас ждали. Отец выслал вперед гонца с сообщением, что вместо матери приеду я. Сэр Эдмунд подвел меня к двери, которая соединяла его дом с покоями королевы, и удалился. Екатерина Арагонская не позволяла Бедингфилду появляться в ее покоях, потому что он обращался к ней как к вдовствующей принцессе, а не как к королеве.[21]

— Перечислите всех, кто был при ней.

— Две фрейлины, две служанки, потом еще исповедник и личный врач дон Мигель де ла Са. И все. Мне бросилась в глаза старая мебель, посуда в трещинах. Даже гобеленов на стенах не было. Королева лежала в кровати и была очень слаба, хотя и сказала, что счастлива меня видеть. Она так изменилась, что я бы и не узнала ее.

— Как именно изменилась?

— Сильно похудела. Просто кожа да кости. Бедняжка почти все время страдала от болей. Иногда казалось, что даже дышать для нее мучительно… — Я замолчала, вспомнив о страданиях Екатерины Арагонской, но, взглянув на суровое лицо епископа Гардинера, поспешила продолжить: — Я пыталась по мере сил облегчить положение королевы. Стоял страшный холод. Снега не было. Но сквозь окна внутрь проникал влажный ветер с болот. Мы заделали трещины в окнах и старались жарко топить. Но в ее комнате никогда не было сухо. Мне сказали, что поделать с этим ничего нельзя. Как-то раз к Екатерине Арагонской приехал испанский посол Юстас Шапуи. Мы знали, что он после многих месяцев просьб получил от короля разрешение в последний раз увидеть ее. Мы привели в порядок ее спальню и одели королеву со всем тщанием. Никаких драгоценностей у нее не было: много лет назад всё забрали и отдали Анне Болейн. Но мы постарались, чтобы она выглядела достойно. Когда посол вошел в ее комнату, королева была так рада, что расплакалась. «Теперь я могу умереть на ваших руках, а не как собака под забором», — сказала она. Мне стало немного обидно, ведь все мы отдавали столько сил, чтобы ей было хорошо. Но, с другой стороны, было отрадно, что человек, который много лет действовал в интересах королевы, пришел ее навестить.

— Вы присутствовали при их разговорах?

— В первый день мы все присутствовали. Екатерина Арагонская хотела всячески показать, что ей нечего скрывать от его королевского величества. Даже сэр Эдмунд был приглашен. На второй день только двое из нас находились на расстоянии, с которого можно было слышать, о чем говорят эти двое.

— И о чем же они говорили? — Епископу это было крайне интересно.

— О ее дочери, леди Марии.[22] Королева беспокоилась о том, как отец может поступить с дочерью, которая отказывается принимать развод. Посол поклялся, что сделает все возможное, чтобы защитить леди Марию, что его господин и ее племянник император Карл позаботятся о ее безопасности.

— И тем не менее леди Мария в течение многих лет подвергается унижениям, — странным голосом проговорил епископ Гардинер.

— Да, доктор де ла Са сказал мне как-то раз наедине, что посол Шапуи явно преуменьшил опасности, грозившие леди Марии. «Гнев короля означает смерть» — я не слышала более меткого выражения. Но доктор ни в чем не винил Шапуи: тот посчитал своим долгом успокоить королеву, которую на пороге смерти терзал страх за дочь. Все равно она ведь уже ничем не могла ей помочь.

— Продолжайте, сестра Джоанна.

— Посол оставался с нами четыре дня. В первые два дня казалось, что Екатерина Арагонская окрепла, но разговоры с ним, вероятно, изматывали ее, потому что на третий день Шапуи пробыл с ней совсем недолго. Эту ночь я провела с больной наедине. — Я замолчала, нервно теребя край одежды, затем снова посмотрела на епископа. Глаза его горели. Он понимал, что я вот-вот перейду к рассказу о тайне. — После того как посол простился с ней на третий день, у королевы помутился рассудок. Она вдруг вспомнила своего брата, принца Хуана, который умер много лет назад. И не просто вспомнила, но говорила о нем так, словно он, маленький, был здесь, рядом с ней, и делал уроки. Это обеспокоило меня. Я дала королеве бульона, и она на какое-то время успокоилась. Потом принялась рассказывать, как, будучи невестой принца Уэльского, приехала в Англию — ей тогда исполнилось пятнадцать.

Епископ подался ко мне:

— Ничего не пропускайте, сестра Джоанна. Перескажите мне все в точности.

Я с трудом проглотила комок в горле.

— В ту ночь доктор де ла Са заснул. Обычно с наступлением вечера мы с ним на пару ухаживали за королевой. По ночам она говорила по-испански, и, кроме нас, ее никто не понимал. В такое время она была наиболее… — Я замолчала в затруднении.

— Уязвима? — подсказал Гардинер.

И опять епископ буквально снял нужное слово у меня с языка.

— После моего приезда в Кимболтон доктор де ла Са сказал, что один из нас двоих должен постоянно находиться при королеве. И я, несмотря на усталость, сидела в ту ночь возле ее кровати. А доктор все спал и спал. Однако я никого не звала. Я боялась, что если кто-то из других дам увидит, как я вымоталась, то меня отправят отдохнуть. А этого я допустить не могла.

— А почему один из вас двоих все время должен был находиться при ней?

Я удивилась, что епископ задал этот вопрос.

— Ну как же, — ответила я. — Доктор де ла Са сказал: всей Европе известно, что Болейны пытаются отравить королеву. Они уже чуть-чуть не отравили Фишера, ее ближайшего заступника. Ни капли питья, ни крошки еды не должны были коснуться губ королевы без предварительного опробования в моем или его присутствии.

— Но почему де ла Са доверял вам больше других? Ведь там были дамы, которые служили королеве гораздо дольше?

— Из-за того, что моя мать была испанкой, — пояснила я.

Брови епископа взметнулись.

— То есть все англичане — потенциальные отравители?

— Так считал доктор, — пожала я плечами. — Кстати, и моя мать тоже говорила, что англичанам никогда нельзя доверять полностью.

— И что, вы заметили какие-нибудь признаки яда? — спросил Гардинер.

— Никаких, — честно ответила я. — Впрочем, королева и ела-то очень мало.

Он кивнул:

— Расскажите мне о той ночи, когда вы остались с ней наедине.

— Сначала она говорила о короле Генрихе Седьмом, своем свекре. — Я помолчала. — И говорила не самые приятные вещи. Тогда я впервые услышала из уст королевы критику в чей-то адрес.

— Не опускайте ничего, сестра Джоанна. Я настаиваю на этом.

— Я тогда даже не сразу поняла, что она имеет в виду старого короля Генриха. Екатерина Арагонская говорила о нищем. Она сказала: «Он был нищий, просто нищий». Затем помолчала и добавила: «Никто не думал, что Тюдор может стать королем Англии». После этого королева трижды повторила: «Нищий не может быть добрым королем». Она сказала, что с первого и до последнего дня пребывания на троне ее свекор страшился потерять свои богатства. Вот ее слова в точности: «Он отличался невероятной жестокостью и подозрительностью. Он был жесток по отношению к жене и детям. Он был весь насквозь извращенный. И сына своего испортил».

— О каком сыне она говорила?

Нам обоим было прекрасно известно, что родители Екатерины Арагонской отправили дочь в Англию для заключения династического брака — ей предстояло выйти замуж за принца Уэльского. Сначала она действительно стала женой принца Артура, но пять месяцев спустя тот умер. И тогда она обвенчалась с его младшим братом, будущим королем Генрихом VIII.

— Об Артуре. Она сказала мне: «Когда мы поженились, принц не мог возлечь со мной. Он был в ужасе, поскольку очень боялся отца. Он хотел быть мужчиной. Поэтому повез меня в Дартфордский монастырь».

Я услышала, как епископ Гардинер резко выдохнул:

— Это подлинные ее слова?

— Да.

— Что она сказала потом?

— Почти ничего. Только: «Легенда оказалась правдой. Бедный Артур!» После этого королева долго молчала, я уже думала, она спит. Но она застонала и вдруг сказала так громко, что я испугалась, как бы не проснулись дамы в соседней комнате: «Я ошибалась. Он еще хуже отца. Господь милосердный, защити мою дочь».

— На этот раз она имела в виду короля Генриха Восьмого?

— Не уверена. Сразу после этого бедняжка уснула.

Епископ Гардинер на мгновение задумался, сдвинув брови.

— А когда же она говорила о короне Этельстана?

— В ночь своей смерти. Когда посол простился с королевой, приехала наконец ее фрейлина Мария де Салинас. Эта женщина, как и моя мать, много лет назад прибыла вместе с Екатериной Арагонской в Англию из Испании и была очень близка королеве. Но именно тогда бедняжке стало намного хуже. Она словно ждала Марию. Сразу же после полуночи королева спросила, скоро ли наступит рассвет. Она знала, что умирает, и хотела в последний раз услышать мессу. Ее исповедник сказал, что можно провести мессу немедленно, но королева возразила: «Нет, мы должны дождаться рассвета». И процитировала Священное Писание, где говорится, что месса никогда не должна проводиться раньше рассвета. Королева была такой набожной. Она носила под ночной рубашкой власяницу ордена Святого Франциска. Это были самые долгие часы в моей жизни. Мы все это время молились вместе. Мы плакали, хотя и пытались скрыть слезы от умирающей. До рассвета оставалось еще несколько часов, когда она спросила у меня: «Хуана, ты благочестива?» Я ответила, что стараюсь быть благочестивой. Тогда она задала еще один вопрос: «Ты не замужем?» Узнав, что нет, королева помолчала, а потом сказала мне: «Ты должна принести обет в Дартфордском монастыре». Она так пристально посмотрела на меня, и все остальные тоже посмотрели — доктор, исповедник, Мария де Салинас. Я ответила: «Хорошо, мадам». Это, казалось, успокоило ее.

Епископ Гардинер уставился на меня:

— Значит, на этот путь вас наставила Екатерина Арагонская?

— Да, именно она, — с вызовом кивнула я.

— Но корона Этельстана? Вы так еще и не дошли до нее в своем рассказе, сестра.

— Это случилось приблизительно час спустя. Королева уже едва могла двигаться. Она чуть повернула голову и посмотрела на меня. Я наклонилась к ней, и она прошептала: «Артур. Мария. Дартфорд. Корона Этельстана. Защити мою дочь. Обещай мне, Хуана. Защити тайну короны ради блага Марии. И никому не говори. Если любишь меня, никому не скажешь». — Я уставилась в пол, испытывая душевные мучения.

Епископ Гардинер повторил за мной:

— «Артур. Мария. Дартфорд. Корона Этельстана. Защити мою дочь». — Он прикусил губу, задумался. — И никто другой не слышал королеву?

— Не знаю, может быть, кто-то и слышал. Но она говорила по-испански. Доктора в этот момент рядом не было. Как и Марии.

Епископ глубоко вздохнул:

— Значит, в Дартфордский монастырь вас отправила Екатерина Арагонская?

— Ничего подобного, — возразила я охрипшим голосом. — Она просто предложила мне принести там обет. Вернувшись в Стаффордский замок, я начала серьезно размышлять об этом. Каждый ведь должен найти в жизни свою цель. Я провела несколько недель в молитвах и тогда поняла, что именно в этом и состоит мое предназначение.

— Вы когда-нибудь говорили своей настоятельнице о короне Этельстана?

— Разумеется, нет.

Епископ буквально забрасывал меня вопросами:

— Вы никогда не спрашивали себя, почему она хотела, чтобы именно вы принесли монашеский обет в Дартфорде?

— Я знала, что королева Элеонора Кастильская была первой, кто способствовал появлению этого монастыря. Мать Екатерины Арагонской родом из Кастилии. Для меня все было яснее ясного: Доминиканский орден появился в Испании, и королева Екатерина была испанкой. Дартфорд — единственный женский доминиканский монастырь в Англии.

— А что сказала настоятельница, узнав, что вы пришли в Дартфорд по желанию королевы?

— Я ей об этом не говорила, — ответила я.

— Но почему?

Я задумалась в поисках нужных слов.

— Передать настоятельнице наш разговор с королевой, несчастной умирающей женщиной… Это выглядело бы так, словно я хочу привлечь к себе внимание, выставить себя в определенном свете. Я хотела, чтобы меня приняли в монастырь за мои собственные достоинства.

Епископ Гардинер изумленно уставился на меня:

— А вы незаурядный человек, сестра Джоанна.

Мне нечего было сказать на это.

Усталость возвращалась, веки мои отяжелели. Я слышала его слова как сквозь туман.

— Этот момент стоит того, чтобы увековечить его для потомства: наконец-то я получил ответ на такой вопрос!

— Ответ на вопрос? — тупо переспросила я.

— Да. Я теперь знаю, что корона Этельстана действительно существует. И находится она в Дартфордском монастыре.

Я отчаянно боролась с усталостью.

— Но королева умирала, и мысли у нее, возможно, путались. Никакой короны там нет. Я даже не знаю, что она собой представляет. Я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь там хоть раз произнес слова «корона Этельстана». А ведь я провела в Дартфорде семь месяцев.

— Екатерина Арагонская была женщиной коварной и опасной. Полагаю, таковой она оставалась даже в час своей смерти. Корона Этельстана существует, сестра Джоанна. Ее тщательно спрятали несколько столетий тому назад. Однако ей недолго осталось находиться в тайнике.

— Почему вы так говорите? — спросила я, чувствуя, как меня охватывает ледяной ужас. — Вы собираетесь в Дартфордский монастырь?

Ответом мне был мрачный смех епископа Гардинера.

— Стал бы я это делать, когда повсюду шпионы Кромвеля, которые ни на минуту не спускают с меня глаз? Разве я настолько глуп? — Его глаза остановились на мне. — Нет, сестра Джоанна. На поиски короны Этельстана отправлюсь не я, а вы.

15

Опрометчиво смеяться в глаза мужчине. И уж вдвойне опасно смеяться в глаза Стефану Гардинеру, епископу Винчестерскому, который всего час назад дал ясно понять мне: в случае необходимости он не остановится и перед пыткой. Но его слова показались мне такими нелепыми, что я ничего не могла с собой поделать.

— Я нарушила обет, когда отправилась на Смитфилд. Я нахожусь в заключении здесь, в Тауэре, с мая. Я навсегда обесчестила себя. Неужели вы думаете, что я могу спокойно прийти в Дартфордский монастырь и начать там открывать ящики и заглядывать в темные углы? — сказала я и тут же ужаснулась собственной дерзости.

Но епископ не оскорбился.

— И вы не хотите вернуться… снова стать послушницей? — тихо спросил он.

— Даже если бы и хотела, это невозможно.

— Сестра Джоанна, вы упорствуете в своем желании недооценивать меня. Я — епископ Винчестерский. Мне достаточно будет только написать вашей настоятельнице, и вас, безусловно, примут обратно.

Я отрицательно покачала головой:

— Доминиканский орден не подчиняется англиканскому священнику.

Теперь наступила его очередь смеяться.

— Все вы, включая и вашу настоятельницу, под присягой признали Акт о супрематии и поклялись подчиняться королю Генриху Восьмому как главе английской Церкви. Я — полномочный представитель короля. Настоятельница Дартфорда не сможет меня ослушаться.

При мысли о возвращении к прежней жизни в Дартфорде радость охватила меня. «Одно сердце и одна душа, ищущие Бога» — так говорил Блаженный Августин много веков назад, основывая первый монастырь. Настоятельница Элизабет повторила мне эти слова в день моего приезда, когда я, нервничая, сидела в ее кабинете. Как же просто и верно сказано! Я слышала пение сестер, чувствовала запах ладана, ощущала пальцами шелк, из которого мы ткали гобелены. Трудно было бороться с желанием вернуть все это. Но…

— Я никогда не сделаю ничего такого, что могло бы причинить ущерб моему ордену, — пробормотала я.

Епископ Гардинер хлопнул ладонью по столешнице:

— Вы все еще не верите мне?

— Какое может быть доверие, — ответила я. — По вашему приказу пытали моего отца.

— Я никому не желаю зла, — сказал он. — И во всех своих несчастьях, сестра Джоанна, вам следует винить только себя. А я несу ответственность за тысячи душ. И делаю все, что в моих силах, чтобы спасти монастыри от уничтожения.

— Но ведь им уже ничего не грозит, король больше не предпринимает никаких шагов, — недоуменно возразила я. — Он уничтожил только маленькие монастыри или те, которые участвовали в смуте. Однако более крупные, как сказала наша настоятельница, никогда не будут закрыты. Это просто невозможно.

Епископ Гардинер горько усмехнулся:

— Неужели вы считаете, сестра Джоанна, что, получив доход с продажи этих небольших зданий, которые стоят по две сотни футов или даже меньше, и пополнив таким образом королевскую казну, господин Кромвель остановится? Что он не станет стремиться к разрушению больших монастырей? Что во времена, когда королевская казна почти пуста, он откажется от богатств, которые накапливались веками?

Я сглотнула. Такое страшное зло я и представить себе не могла.

— Но если мы найдем корону Этельстана, разве это поможет остановить Кромвеля и короля? Я даже не знаю, что это за корона такая и как она выглядит!

— Никто из Тюдоров никогда не надевал ее. И никто из Плантагенетов тоже, если уж на то пошло.

— Это какая-то священная реликвия?

Епископ Гардинер криво усмехнулся:

— У вас живой ум, сестра Джоанна. — Он встал и направился в другой конец комнаты. Солнце, проникавшее сквозь разделенное переплетом окно, освещало его лицо. — Это больше, чем священная реликвия, — тихо сказал епископ.

— Больше? — Я не понимала, что мой собеседник имеет в виду.

— Кромвель и его приспешник, генеральный солиситор Ричард Рич, а с ними и другие еретики — все они сидят в своих палатах и смеются над священными реликвиями, святынями и днями ангела. Они называют это предрассудками, денно и нощно стремясь уничтожить Католическую церковь. Но корона Этельстана не может быть уничтожена. Она существует, и на этот факт нельзя закрыть глаза. Если она попадет в мои руки, то я смогу оказывать давление на Кромвеля и остановлю разрушение монастырей.

Епископ постучал друг о друга своими длинными пальцами. Я торопливо ждала. Было ясно: он взвешивает, сколько мне можно сказать. Рядом стоял шкаф с недавно переплетенными книгами. Я рассматривала надписи на корешках. На новенькой, малинового цвета обложке было вытеснено: «Принц».

— Корона Этельстана — это нечто большее, чем священная и историческая реликвия, — произнес наконец Гардинер. — Вспомните слова Екатерины Арагонской.

— «Легенда оказалась правдой», — прошептала я. — Значит, с короной связана какая-то легенда?

Лицо епископа побледнело.

— Да. Существует пророчество. Оно обещает огромное воздаяние, правда сопряженное с великой опасностью. Корона — это одновременно благодать и проклятие. Она наделена чудесной силой, которая никогда не проявлялась, а если бы это вдруг случилось, то жизнь абсолютно всех людей — как в Англии, так и за ее пределами — коренным образом изменилась бы.

Мне стало не по себе, и я поинтересовалась:

— Именно поэтому ее и прячут?

Тут мы оба вздрогнули от резкого стука в дверь. Епископ издал смешок и положил руку мне на плечо, словно успокаивая. От его прикосновения дрожь прошла по всему моему телу, но он этого не заметил.

В дверях стоял молодой лейтенант.

— Епископ Гардинер, там пришел ваш секретарь с двумя братьями.

— Ах да! — Он повернулся ко мне. — Сегодня нам нужно многое успеть. Подождите здесь.

С этими словами епископ вышел и закрыл за собой дверь.

Много месяцев я не видела ни одного брата,[23] монаха или монахини. Любопытство подняло меня на ноги, и я подошла к окну. Епископ Гардинер разговаривал на лужайке с тремя мужчинами. Один из них, молодой священник, держал в руках какие-то бумаги. Я решила, что это и есть секретарь. На двух других были подпоясанные хитоны, а поверх — черные мантии; сложенные капюшоны лежали на плечах согласно традиции Доминиканского ордена. Один брат был высокий худощавый блондин, а второй — темноволосый, пониже ростом и покрепче. На вид обоим было лег по тридцать — гораздо меньше, чем дряхлым братьям, которых я привыкла видеть в Дартфордском монастыре. Епископ Гардинер энергично говорил что-то, его белоснежные зубы поблескивали на солнце, а братья и секретарь слушали, сложив руки и почтительно наклонив головы.

Спустя какое-то время епископ вернулся в сопровождении братьев и представил меня:

— Это сестра Джоанна Стаффорд, послушница Дартфордского монастыря. — Он сопроводил свои слова торжественным жестом, словно я была новой картиной, которую он приобрел.

Оба с недоумением воззрились на меня: одета я была не как послушница.

— Позвольте представить вам брата Эдмунда, — продолжал епископ. Светловолосый изящно поклонился. — И брата Ричарда. — Темноволосый чуть наклонил голову. Глаза его смотрели холодно, задумчиво.

— Вы убываете через час, — сказал им епископ Гардинер. — Сейчас вам принесут еду — вы должны подкрепиться перед дорогой. — Епископ повернулся ко мне. — Дартфорду повезло: он будет пользоваться услугами этих братьев.

— Дартфорду? — удивилась я.

— Они были ценными членами Доминиканского сообщества в Кембридже, но Кромвель приказал его уничтожить. — При слове «уничтожить» брат Ричард поморщился. Бледное лицо брата Эдмунда осталось бесстрастным. Гардинер продолжил: — Подготовка их к переводу в Дартфорд длилась несколько месяцев. До недавнего времени в вашем монастыре находилось несколько братьев из монастыря Кингс-Лэнгли, они отправляли мессу, занимались финансовыми вопросами и исполняли другие административные обязанности. Но один из братьев заболел водянкой, верно?

Я кивнула, пораженная тем, что о болезни бедного престарелого брата Джорджа так широко известно.

— Его отозвали обратно в Кингс-Лэнгли. А брат Ричард займет его место в качестве казначея и заодно поможет настоятельнице в организационных вопросах. Что же касается брата Эдмунда, то он опытный фармацевт, который мигом преобразит ваш деревенский лазарет. Вот увидите.

Тут дверь комнаты распахнулась, и появились Бесс и еще одна служанка — они несли подносы с едой.

— Отлично! — Лицо епископа просияло. — Сестра Джоанна, вам тоже необходимо подкрепить свои силы. По моим расчетам, вы будете в Дартфорде вскоре после заката — провести столько времени без еды будет трудновато.

Я ухватилась за спинку стула, за которым стояла.

— Я сегодня возвращаюсь в Дартфорд?

— Да, вы отправитесь туда втроем.

— Но настоятельница не знает об этом, — в панике проговорила я.

— Ей десять минут назад было отправлено послание с курьером на быстрейшей из лошадей. В нем сообщается, что вы освобождены и будете сопровождать этих добрых братьев, — ровным голосом сказал Гардинер. — Дороги сейчас сухие. Настоятельница получит послание за два часа до вашего прибытия. А теперь, прошу вас, садитесь.

Я чуть не рухнула на стул, пододвинутый к столу.

Бесс расставила на столе тарелки: жареная курица под соусом из рачьих хвостов и миндаля, полоски сушеной трески, листья салата и хлеб. Аппетитный запах мигом заполнил комнату. Брат Ричмонд принялся уплетать угощение так, будто перед этим голодал несколько дней, а брат Эдмунд отведал совсем немного.

Бесс огляделась, чтобы убедиться, что ее никто не видит, а потом улыбнулась мне мимолетной счастливой улыбкой. Для нее эта новость, вероятно, была радостной — меня не только выпускали, но и позволяли вернуться обратно в монастырь. «Что бы она сказала, — спрашивала я себя, — если бы узнала, что я нарушила обещание хранить тайну, данное королеве Екатерине Арагонской на ее смертном одре, и согласилась ехать в Дартфорд, чтобы в корыстных целях воспользоваться доверием ко мне настоятельницы?!»

Хотя постойте: разве я дала епископу свое согласие на что-нибудь подобное?

Мысли мои смешались. Я пригубила теплого пряного вина, которое налила нам Бесс, и поела курицы под соусом — ничего подобного у меня не было во рту уже много месяцев. В Дартфорде мясо полагалось только в праздничные дни, да и то лишь в виде начинки к пудингу.

Епископ Гардинер стоял во главе стола, отщипывая кусочки сушеной трески и беседуя с братьями. Он подробно расспрашивал их об устройстве нового печатного станка, а потом о новостях, связанных с деканом Кембриджского университета. Брат Ричард рассказал какую-то длинную, изобилующую интригами историю, и епископ, выслушав его, закинул голову и расхохотался:

— Ах, как мне не хватает доминиканского высокомерия!

Брат Ричард улыбнулся ему. Казалось, епископ в компании братьев чувствует себя совершенно свободно. «Он чтит старые традиции», — сказал мне Чарльз Говард. И никто, посмотрев сейчас на епископа, не стал бы с этим спорить.

Тут я почувствовала, что, пока я наблюдаю за епископом, кто-то наблюдает за мной. Это был брат Эдмунд, его большие карие глаза диковинным образом контрастировали с пепельно-светлыми волосами. Внезапно странное чувство узнавания нахлынуло на меня. Не видела ли я его где-нибудь прежде?

Гардинер взял лист салата и сказал:

— Когда я в юности учился в Париже, Эразм Роттердамский целую неделю жил в том же доме, что и я. Я вызвался подавать ему еду. Помню, ему очень понравился салат, который я приправил смесью масла и кисловатого вина. Он говорил, что в жизни не ел ничего более изысканного.

Брат Ричард откинулся на спинку стула:

— И вы не сожалеете теперь, что прислуживали Эразму Роттердамскому со столь ревностным вниманием?

Гардинер покачал головой:

— Я понимаю, что вы хотите сказать: Эразм высек ту искру, с помощью которой Лютер впоследствии разжег пожар. Но на самом деле все гораздо сложнее.

Тут в дверях появился лейтенант и уставился на нашу компанию. Он задержал взгляд на тонзурах братьев. У него это пиршество вызывало отвращение.

Преодолевая себя, он вошел в комнату и сунул мне в руку сверток, потом развернулся на каблуках и вышел. Епископ Гардинер, прищурив глаза, следил за каждым его движением.

В свертке были книги, которые мне передали в камеру, — труды Фомы Аквинского. Из него выпало и еще кое-что: помните, я взяла с собой на Смитфилд кошелек, в котором хранила свои маленькие драгоценности и безделушки. Радость переполнила мое сердце. Я вытащила цепочку с медальоном Фомы Бекета и намотала ее на запястье.

Снова появился секретарь епископа Гардинера, и они заговорили о чем-то вполголоса. Братья тем временем закончили трапезу.

Бесс убирала со стола. Она как раз ставила тарелки на деревянный поднос, когда я дернула ее за рукав и положила на тот же поднос кошелек с драгоценностями. Бесс вопросительно посмотрела на меня, потом на кошелек.

— Это вам на память обо мне, — прошептала я.

— Да защитит вас Дева Мария, — прошептала в ответ Бесс.

Я смотрела, как она сильным, уверенным шагом уходит из комнаты, и думала, что никогда не забуду эту добрую женщину.

Епископ Гардинер велел секретарю проводить братьев к ожидавшей их повозке, сказав, что и я тоже присоединюсь к ним после его напутствий. И отвел меня в угол комнаты, где до этого шептался с секретарем.

— Будьте осторожны, сестра Джоанна, — начал он. — Чтобы найти корону, вам понадобится немалая изворотливость. Не действуйте слишком очевидно, дабы не привлекать к себе внимания. И ни в коем случае никому не рассказывайте о моем поручении: ни настоятельнице, ни сестрам, ни братьям, которые поедут с вами. Абсолютно никому. Когда узнаете, где находится корона Этельстана, сообщите об этом лично мне в письменном виде. И запомните: вы ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не должны прикасаться к ней. Ни на одно мгновение. Вы меня поняли?

Я нахмурилась и сказала:

— Но нам запрещается писать письма или получать их — только в крайнем случае с разрешения настоятельницы, которая может читать всю переписку.

— Я знаю. И все уже предусмотрел. К земле Дартфорда примыкает лепрозорий, заброшенный много лет назад. Верно?

— Да.

— Рядом с главной дверью лепрозория есть окошко, выходящее на восток. Сбоку от него вы найдете отверстие, каменную полость, где можно безопасно спрятать письмо.

Я была ошеломлена, что епископу известны такие подробности. Видимо, эти сведения предоставил ему некий человек, который прекрасно знал Дартфордский монастырь и его окрестности, но внутрь проникнуть не мог. Именно поэтому они так нуждались в моей помощи.

— Я должен вернуться во Францию сразу же после крещения королевского наследника, если, конечно, ребенок выживет. Роды проходят трудно, и конца им не видно — бедняжка-королева. — Гардинер вздохнул.

Вот уж не думала, что он способен сочувствовать страданиям роженицы. Видимо, удивление отразилось на моем лице, потому что епископ сказал:

— Я лично проводил церемонию венчания его величества и леди Джейн Сеймур. Она добрая христианка. А теперь… к делу. Я буду ждать писем от вас каждые две недели. Вы должны будете рассказывать мне о ходе поисков. Времени у нас немного. Мне только что стало известно, что уполномоченные Кромвеля вскоре посетят оставшиеся монастыри. Они начнут с Уэльса и будут двигаться на восток. В Дартфорде их можно ожидать не раньше января. Мы обязаны найти корону до их приезда.

Я покачала головой:

— Но люди Кромвеля уже посещали Дартфорд за два года до моего поступления туда. И тогда настоятельница не говорила им ни о какой короне, я в этом уверена. С какой стати ей в этот раз выдавать тайну?

— Уполномоченные Кромвеля провели тщательную перепись всей монастырской собственности. Все думают, будто это делается из алчности, чтобы лорд — хранитель печати знал, где можно поживиться больше всего. Но возможно, есть и другая причина.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять смысл его слов и преисполниться ужаса.

— Так их посещения монастырей — выходит, это всего лишь предлог, и Кромвель на самом деле ищет корону?

Гардинер поморщился:

— Цели короля Генриха скрыты одна в другой: одна порождает другую, а та, в свою очередь, — следующую. Вряд ли кто понимает Генриха Тюдора, и уж абсолютно никто не может предсказать его действия. Даже Кромвель.

— А король знает о существовании короны и о том, что она обладает чудесной силой?

— Вполне вероятно. Но его величество, судя по всему, не догадывается, что корона находится в Дартфорде, иначе он уничтожил бы этот монастырь еще много лет назад, разобрал бы на кирпичи. — (Меня пробрала дрожь.) — Возможно, ему известно о существовании короны, но он не знает, где именно та спрятана. Однако Кромвель, как и я, — он сделал движение рукой в мою сторону, — может найти тайный способ отыскать реликвию. Признаюсь вам откровенно, я получил довольно тревожное сообщение: он что-то затеял в Дартфорде. Вот почему я должен быть первым. Надеюсь, вы не разочаруете меня, сестра Джоанна.

— А если у меня не получится? — Я прокашлялась. — Вы не будете больше мучить моего отца?

— Вашего отца выпустят из Тауэра в тот самый день, когда вы сообщите мне, что узнали, где спрятана корона, — быстро ответил Гардинер.

Я сделала шаг в сторону епископа, вгляделась в его светло-карие глаза:

— Но если я не найду корону… вы не тронете его?

— Поторопитесь, сестра Джоанна. Ваши усилия могут увенчаться успехом еще до Дня всех усопших верных — он наступит через две недели, второго ноября. Я знаю, что каждая настоятельница Дартфорда обязательно пишет письмо для своей преемницы, причем последняя никому не должна его показывать. Ваша настоятельница очень стара. Вероятно, она уже заготовила такое письмо, и в нем должно быть сказано, где спрятана корона.

Я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, сказала:

— Епископ, я должна снова спросить вас, и на сей раз я требую ответа. Грозят ли моему отцу новые истязания по вашему приказу?

Он уставился на меня так, словно и не слышал.

— Не забудьте положить письмо, куда я указал, ко Дню всех усопших верных. — С этими словами епископ прошел мимо меня к двери и пригласил зайти сэра Уильяма Кингстона, ожидавшего снаружи.

В этот момент я возненавидела Стефана Гардинера, епископа Винчестерского, так, как никого в жизни. А поверьте, прежде у меня уже имелись достаточно веские причины испытывать подобные чувства к другим людям. Но теперь главным объектом моей ненависти стал он. И я вся буквально дрожала от бешенства и собственного бессилия.

Тем временем на другом конце комнаты сэр Уильям с бесстрастным лицом протянул Гардинеру какую-то бумагу. Епископ подписал ее и поинтересовался:

— Томас, а где Норфолк?

— Он занят, епископ. Его младший брат умер сегодня утром в Белой башне, и теперь идут приготовления к похоронам.

Не в силах сдержаться, я издала скорбный, сдавленный стон. Но никто меня не услышал, никого не волновал мертвый Чарльз Говард.

Кингстон сделал мне знак рукой и открыл дверь.

— Джоанна Стаффорд, — сказал он, — я выпускаю вас из Тауэра.

Я держала под мышкой, прижимая одной рукой, труды Фомы Аквинского, на запястье другой у меня была намотана цепочка с медальоном Фомы Бекета. С этим нехитрым скарбом я покинула Белл-Тауэр и пошла по лужайке, на которую сквозь ветви шелковиц падали косые лучи октябрьского солнца.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

16

— Брат, купи яблочко!

Мальчишка лет семи, не больше, стоял посреди Уолтинг-стрит, протягивая яблоко брату Ричарду. Даже в сгущающихся сумерках оно соблазнительно поблескивало сочными красными боками.

Лондон остался позади. День святого Михаила-архангела, который празднуется 29 сентября, уже миновал, и урожай с полей был убран. С западной стороны дороги, по которой мы ехали в Дартфорд, — дороги, протянувшейся от Лондона до самого Дувра, — плотной стеной стояли яблони. Я вдыхала их сладкий запах. Все происходившее казалось мне сном или бредом, далеким от реальности: неужели и впрямь я, всего несколько часов назад находившаяся в заключении в Тауэре, свободно еду по загородной дороге?

Ветви деревьев под тяжестью плодов клонились к земле. Особенно много красных шаров висело наверху, куда вполне мог забраться тот проворный мальчишка, который предлагал сейчас брату Ричарду свой нехитрый товар. Я увидела этого сорванца, когда наша повозка вывернула из-за поворота: он сидел под большой яблоней, его ноги высовывались на дорогу.

Ребенок с восхищением рассматривал лошадь. Помню, я и сама удивилась, когда меня подвели к ждущим братьям и повозке. Брат Ричард уже сидел на одной из красивейших лошадей, каких мне только доводилось видеть: поджарой, в серых яблоках, с лоснящейся шерстью и блестящими умными глазами. Он дал понять, что эта кобыла принадлежит лично ему и что он не собирается впрягать ее в повозку, которую тащат далеко не столь породистые жеребцы. Забросив набок свой черный доминиканский капюшон, брат Ричард еще до моего появления запрыгнул в седло и теперь держал в руках поводья, готовый отправиться в Дартфорд. Брат Эдмунд и я, видимо, должны были ехать следом в повозке, на облучке которой расположился бочкообразный служитель Тауэра.

Мальчик с чувством расхваливал свой товар:

— Это самые лучшие яблоки в Кенте, брат! Сладкие, спелые! Я продам тебе целую корзинку всего за три фартинга.

— Прочь с дороги! — крикнул брат Ричард, не поддавшись на уговоры.

Худые плечи мальчика обвисли, он поплелся назад и снова уселся под деревом. Разумеется, нам сейчас было не до покупки фруктов, но мне показалось, что мой спутник обошелся с ребенком чрезмерно грубо. Я мельком кинула взгляд на брата Эдмунда, который не раскрыл рта с того момента, когда мы покинули Лондон.

Он кивнул, словно прочел мои мысли, и негромко пояснил:

— Брат Ричард очень тяжело переживает уничтожение нашего братства.

— Но ему есть куда пойти, — заметила я.

— Да, и мы оба благодарны епископу Гардинеру, который устроил наш перевод в Дартфордский монастырь. — Он помолчал, взвешивая следующие слова. — Но видите ли, сестра Джоанна, брат Ричард надеялся со временем стать в Кембридже настоятелем. Он поступил туда еще ребенком, принес обет, как только это позволил возраст, и всегда был очень благочестив. Он истинный теолог, у него есть труды, которые читают на континенте.

Я с сомнением посмотрела на брата Ричарда, ибо по собственному опыту знала: острый язык не всегда означает острый ум.

К тому же меня смущал еще и его дорожный сундук.

В задке повозки стояло два сундука. Один маленький и видавший виды — в нем лежали всякие аптекарские припасы брата Эдмунда. Другой сундук был большой, темно-бордового цвета с золочеными замком и уголками. Принадлежал он брату Ричарду, но я и представить себе не могла, что там внутри. Устав Доминиканского ордена подразумевал целомудрие, скромность, смирение и бедность. Может быть, в Кембридже доминиканцы подчинялись иным правилам?

— А вы, брат Эдмунд, тоже тяжело это переживаете? — спросила я.

— Я служу Господу, куда бы ни попал и где бы ни оказался, — просто ответил он. — К тому же мой перевод в Дартфорд означает, что я снова буду под одной крышей со своей младшей сестрой Винифред.

Вот почему его внешность показалась мне знакомой. У него были такие же необычные карие глаза и пепельно-светлые волосы, что и у моей подружки-послушницы Винифред.

— Она будет очень рада вас видеть, — сказала я. — Винифред как-то говорила мне, что у нее есть монашествующий брат, по которому она скучает.

— Я тоже скучаю по ней, — кивнул он. — Честно говоря, я надеялся, что в один прекрасный день смогу достигнуть перед Господом многого, и Винифред будет гордиться мной. А не увидит меня в роли жалкого просителя, приползшего в ее монастырь.

Слова его прозвучали с горечью. Но лицо брата Эдмунда оставалось спокойным. И глаза его смотрели на мир совершенно невозмутимо. На меня произвело впечатление — хотя и показалось одновременно довольно странным — то, как брат умеет контролировать свои чувства.

— В любом случае, — продолжил он, — если уж возникла нужда отправить нас в монастырь, то Дартфорд — далеко не худший вариант. Не сомневаюсь, что организаторские таланты брата Ричарда позволят приумножить богатства вашего монастыря.

— О каких богатствах вы говорите?

— Дартфорд — седьмой по богатству монастырь во всей Англии. Вы разве этого не знали?

Я отрицательно покачала головой:

— Первый раз слышу.

— Брат Ричард говорит, что это объясняется изначальной привилегией, дарованной Дартфорду Эдуардом Третьим. Монастырь освобожден от всех налогов и к тому же получает дотацию в сотню фунтов ежегодно. Между прочим, Дартфорд входит в число крупнейших землевладельцев в Кенте. А ведь это не только угодья, которые сдаются в аренду фермерам, но еще и доходы с мельниц, частных заведений, домов, даже карьеров. У вас, между прочим, есть собственность и в Лондоне. Брат Ричард сказал, что не знает ни одного другого монастыря, о финансовой безопасности которого король позаботился бы с таким тщанием.

— Нам очень повезло, — пробормотала я.

За поворотом мелькнула река Дарент. Наша повозка тряслась по дороге все дальше, и вскоре я увидела большое сооружение — Лоуфилд-Алмхаус — приют для бедных, опекаемый нашей настоятельницей. Она приезжала сюда не реже раза в неделю. Мы были уже на окраине городка Дартфорд.

Хотя к вечеру и похолодало, ладони у меня были горячими и влажными. Все происходило так стремительно. Еще несколько минут — и я увижу настоятельницу Элизабет и сестер. Что мне сказать им? Что, интересно, сообщил им епископ Гардинер в опередившем меня письме?

Когда наша настоятельница Элизабет сердилась или огорчалась, она не смотрела на того, кто вызвал у нее эти чувства, словно сам вид этого человека доставлял ей боль. С другой стороны, настоятельница никогда не сердилась долго. Сколько времени она будет отводить взгляд, прежде чем посмотрит на меня своими мудрыми, добрыми глазами? Я так нуждалась в ее прощении, хотя и не заслужила его.

Думала я и о сестрах — о начальнице послушниц, любившей посплетничать сестре Агате; о сестре Елене, которая руководила ткачихами. Мне, естественно, были ближе молодые послушницы. Сестра Винифред, чей брат сидел сейчас рядом со мной, была добрейшим из всех существ, каких я только встречала в жизни, такой же самоотверженной, как и моя покойная кузина Маргарет. У сестры Кристины — она была старше нас с Винифред — случались приступы беспокойства. И по этой причине я чувствовала себя еще ближе к ней; между нами существовало взаимопонимание, которое даже не требовалось облекать в слова. Кристина тоже происходила из знатной старинной семьи. Ее отец, лорд Честер, был богатым кентским землевладельцем, он в течение многих лет сопровождал короля на охоте и снискал его благоволение. А мать Кристины происходила из рода Невиллов, семейства не менее уважаемого, чем Стаффорды.

Брат Ричард повернулся к нам, улыбнулся и выкрикнул:

— Впереди паломники!

Вдоль обочины дороги двигались одна за другой три фигуры в длинных грубых одеяниях. Мы подъехали поближе, и я увидела, что они идут босиком.

Брат Эдмунд вопросительно посмотрел на меня.

— В Дартфорде останавливаются многие паломники, направляющиеся к святыням в Рочестере и Кентербери. — Я показала на ряд деревьев вдалеке, за которыми возвышались высокие выбеленные здания. — Они останавливаются в этих гостиницах.

Брат Ричард окликнул паломников, обратившись к самому высокому из них. Но тот ему не ответил. Второй паломник — мальчик лет двенадцати, не старше — повернулся в нашу сторону, чтобы дать объяснения.

— Извините, брат, но мой отец дал обет молчания, — вежливо сказал он высоким голосом. — Мы идем к мощам святого Уильяма Рочестерского. Там он заговорит — будет молить прощения за грехи.

Брат Ричард наклонил голову:

— За какие грехи?

— В прошлом году наша мать умерла от чумы, а урожай был такой бедный, что мы можем потерять ферму. Мой отец думает, что он сильно грешил и этим вызвал гнев Господа.

— Желаю вам найти прощение, которого вы ищете, — сказал брат Ричард. Он повернул голову к брату Эдмунду и возбужденно заметил: — Ты слышал? Они верят в святыни. Христос еще живет среди людей!

Брат Эдмунд кивнул. Его большие карие глаза, такие спокойные, но в то же время непроницаемые, походили на драгоценные камни.

Эти двое вызывали у меня недоумение. Я не могла понять, почему епископ Гардинер решил помочь именно им. Случайно или нет он отправил в Дартфорд эту парочку? Мы и в самом деле были единственным женским доминиканским монастырем в Англии, а в мужских монастырях, скорее всего, просто не осталось мест. Доминиканцы могли отправлять службу только вместе с товарищами по ордену. Епископ Гардинер предупредил, что я не должна говорить с братьями о короне Этельстана, да я и сама не имела намерения делать это. Однако уверенности, что эти двое не знают — или хотя бы не подозревают — о моей непростой задаче, у меня не было.

Честно говоря, мне казалось, что выполнить возложенную на меня миссию невозможно. Епископ упомянул в своих наставлениях, что мне понадобится немалая изворотливость. А я никогда не умела ловчить, выкручиваться и скрывать свои чувства: они моментально отражались на моем лице. Даже ребенком я не умела лгать. Помню, как-то давно я прочла историю о некоей женщине, шпионившей в Риме во времена правления Борджиа. Не сумев прочесть зашифрованное письмо, которое она украла у одного зловредного кардинала, бедняжка уже собиралась с горя выпить яд. Но ее вовремя спас муж, бежавший из тюрьмы. Все мои знания о шпионском ремесле ограничивались этой глупой книгой. Но в действительности лазутчики существовали, и мне это было прекрасно известно. Лорд — хранитель печати Томас Кромвель прославился тем, что создал целую шпионскую сеть. Ходили слухи, якобы он грабит монастыри ради золота, которым оплачивает услуги своих многочисленных агентов. Все они — от последнего слуги до иностранных послов — тайно работали на него. А теперь и я сама точно так же сделалась шпионкой епископа Гардинера. Я опустила голову, но тут же решительно напомнила себе: «Я делаю это не ради денег, а ради спасения отца».

Повозка поехала медленнее. Впереди был центр города: гостиницы, высокая приходская церковь, многолюдный рынок, десятки лавок и мастерских: заведения булочников, кожевников, мясников, портных. Но нам не нужно было в ту сторону. Монастырь лежал к северу от городка. Узкая дорога, так хорошо мне знакомая, начиналась между двумя стройными вязами.

Когда возница натянул поводья, собираясь повернуть повозку, я услышала звон колоколов. Такой слабый, что поначалу едва обратила на него внимание. Но он все продолжался и продолжался. Я никогда не слышала, чтобы колокола звонили так долго. Наша повозка уже ехала по монастырской дороге, а они по-прежнему всё звонили и звонили. Брат Ричард тоже обратил на это внимание и поднял руку. Мы остановились… прислушались. Минуту спустя раздался звук новых колоколов, они звучали уже громче, накладываясь на звук первых. Словно приказ звонить был отдан где-то далеко, а, услышав звон, его подхватывали и подхватывали другие церкви, расположенные все ближе и ближе к Дартфорду.

— Колокола извещают, что у королевы родился мальчик! — воскликнул Ричард.

Мы все, включая возницу, перекрестились.

— Это знак Господень: Он благословляет этот брак, вы понимаете? — возликовал брат Ричард. — Теперь королева наверняка сможет помочь нам.

Он пришпорил кобылу и поспешил по дороге в монастырь. Я посмотрела на брата Эдмунда, ожидая его объяснений. Он кинул взгляд на возницу, потом вполголоса сказал мне:

— Королева Джейн чтит старые традиции, она поддерживает монастыри. Но когда в конце прошлого года она попыталась вмешаться и попросила пощадить нас, король приказал ей молчать. Теперь, когда она родила наследника, есть шанс, что супруг прислушается к ее советам.

Я кивнула, хотя это и казалось мне маловероятным. Вряд ли король станет слушать жену. Я помолилась про себя за леди Марию, дочь Екатерины Арагонской. Она была на пять лет моложе меня, мать ее умерла, а отец объявил незаконнорожденной. А теперь, с появлением принца, бедняжке придется совсем худо. Король не считает ни Марию, ни Елизавету — дочь от Анны Болейн — законными наследницами. А вот в Испании женщины могли царствовать по праву. Взять хотя бы мать Екатерины Арагонской, Изабеллу Кастильскую. И подобных примеров там немало. На нашем же острове женщины, к сожалению, значили очень мало.

Повозка снова тронулась по дороге к монастырю. Солнце только что зашло за горизонт. Сумерки сгустились, фиолетовая мгла окутала открытые поля слева от нас. Я выгибала шею, торопясь поскорее увидеть монастырь, но этому мешала роща.

Брат Ричард, скакавший впереди, узрел Дартфорд. Я увидела, как он замер в седле. Да, даже на него это зрелище должно было произвести впечатление.

Повозка выехала на открытое пространство, и я увидела свой любимый дом, поднимающийся над окружающими его высокими стенами.

Первое, что всегда неизменно поражало меня, — это размеры монастыря, его высокий прямоугольный фасад. Монастырские стены не производили угрожающего или мрачного впечатления. Сложенные из кентского базальта, они отливали желтовато-серым цветом. Но больше всего меня трогала симметрия архитектуры, ее уверенное изящество. На вершине стены были высечены четыре больших доминиканских герба. Света сейчас, чтобы разглядеть их, не хватало, но я помнила, как они выглядят. Черно-белые щиты символизировали радость и покаяние. На этих щитах расцветали лилии, символ нашей веры.

За передней стеной из центра здания поднималась крестообразная церковь; последние слабые лучи уходящего дня отражались от треугольных витражей. За церковью стояли здания меньшего размера: дом для братьев, конюшни и пивоварня. Какая удивительная гармония: монастырь навсегда останется для меня самым прекрасным местом на земле.

— Сестра Джоанна? — раздался голос.

— Да? В чем дело? — выдохнула я, смахивая со щеки слезу.

Брат Ричард показывал на холм вдалеке слева от нас.

— Это там начинаются земли лорда Честера? — спросил он. — Я знаком с его младшим братом, епископом Дуврским.

Я кивнула, все еще не в силах взять себя в руки. Брат Эдмунд разглядывал меня с обычным своим выражением безразличного спокойствия. Я в раздражении отвернулась.

Мы подъехали к большой сторожке перед въездом в монастырь — в ней было темно и пусто. Возница повернулся к нам, не зная, что ему делать.

— Нас должны встречать, — сказал брат Ричард.

— В монастыре есть привратник, — ответила я ему. Голос мой, к счастью, теперь звучал нормально. — Иногда он сидит в сторожке, но с наступлением темноты чаще всего находится в передней части монастырского здания.

— И для нас не выставили осветительных факелов? — сердито спросил брат Ричард, будто я была в этом виновата.

— Ничего, известить привратника о нашем прибытии будет нетрудно, — примирительно произнес брат Эдмунд.

Мы спрыгнули на землю. Громко вздохнув, брат Ричард спешился и передал поводья вознице.

Большинство людей, увидев вход в Дартфордский монастырь, замирали в изумлении. Даже на моих спутников он, казалось, произвел впечатление.

Входная арка представляла собой высокое стрельчатое сооружение. С каждой стороны на вас смотрели статуи короля — основателя монастыря Эдуарда III. На вершине арки был высечен барельеф, изображающий вознесение Девы Марии.

Брат Ричард постучал в плотную деревянную дверь. Немного подождал и постучал еще раз. Никто не ответил.

— Ничего не понимаю, — пожал он плечами.

Наконец дверь со скрипом открылась. К моему облегчению, наружу шаркающей походкой вышел Джейкоб, наш пожилой привратник. Он нахмурился при виде братьев. А когда посмотрел на меня, то я поняла, что он потрясен до глубины души.

— Сестра Джоанна, неужели это вы? — дрожащим голосом проговорил он.

— Да, Джейкоб, — ответила я.

— Разве настоятельница не известила вас о нашем прибытии? — спросил Ричард.

Джейкоб отрицательно покачал головой.

— А курьер из Лондона к вам сегодня приезжал? — поинтересовался своим мягким голосом брат Эдмунд.

— Да, брат, курьер приезжал.

— И что сказала настоятельница, прочитав послание?

Джейкоб посмотрел на брата Ричарда расширившимися глазами. Он открыл было рот, но тут же вновь закрыл его. Я никогда не видела нашего привратника таким растерянным.

— Джейкоб, да что случилось?

Но и мне он не ответил.

— Отведите нас к настоятельнице, — велел брат Ричард.

Джейкоб отпрянул от него:

— Н-нет.

— Немедленно отведите нас к настоятельнице! — прокричал брат.

Еще раз беспомощно хлопнув ртом, Джейкоб повернулся и пропустил нас в монастырь.

В холле сияла статуя белого мрамора, изображавшая Деву Марию на троне. Я думала, что Джейкоб свернет налево и поведет нас в локуториум — помещение, где монахини могли встречаться с посетителями, а сам отправится за настоятельницей Элизабет. Да, гости были братьями-доминиканцами, но монастырские правила не позволяли никаким мужчинам входить туда, где служили сестры, если только настоятельница не давала на это особого разрешения.

Но, к моему ужасу, Джейкоб повернул в сторону от локуториума и других комнат, куда позволялось входить посторонним, — к ним относились кабинет настоятельницы, а также жилые комнаты для постояльцев и путников, останавливающихся в Дартфорде, чтобы переночевать, — и направился прямо в сердце монастыря.

Он вытащил ключи у дверей, ведущих в клуатр, зал капитула, церковь, трапезную, кухни и спальни.

— Джейкоб, что вы делаете? — спросила я.

Он молча открыл дверь.

— Пока я видел здесь лишь сплошное нарушение правил: сначала правила гостеприимства, теперь самого строгого — правила затвора, — раздраженно проговорил брат Ричард. — Боюсь, те, кто хвалил монастырь, ошибались.

Я скосила глаза на брата Эдмунда, надеясь, что тот успокоит своего возмущенного товарища. Но он молчал, погруженный в собственные мысли.

Джейкоб смотрел только на меня.

— Идите в церковь, — прошептал он, держа дверь.

Мы втроем перешагнули через порог, и Джейкоб запер за нами дверь.

Наступило время комплетория, священной доминиканской службы, — совершенно неподходящий момент для возвращения, да еще в сопровождении двух братьев. Но я не знала, что еще можно сделать в такой ситуации, — Джейкоб явно выжил из ума. Он всегда был так предан настоятельнице. Я не могла представить себе, что с ним случилось.

— Ступайте за мной, — сказала я.

Мы направились в сторону клуатра — открытого дворика и сада в центре монастыря. По каждую сторону клуатра находились галереи с колоннами. Мы быстро добрались до дальнего коридора, ведущего в церковь. Моя радость от возвращения в Дартфорд была омрачена недоумением. Я не слышала ничего — ни пения, ни чтения молитв, ни антифонов. Как странно, комплеторий — это ведь не собрание немых.

Едва ступив на землю монастыря, я почувствовала: здесь что-то случилось. Теперь меня охватил страх.

Мы подошли к арочному входу в изящную Дартфордскую церковь. Поклонились, потом окунули пальцы в чашу со святой водой и осенили себя крестным знамением. Но я почти ничего не видела. Густая волна благовоний нахлынула на меня, заполнила нос, горло, глаза. Я никогда не вдыхала столько благовоний. Помимо лаванды явственно ощущался еще и запах розмарина. По апсиде мерцали свечи, отвоевывая пятна света у густого благоухающего облака. Голова у меня слегка закружилась.

И все же сестры Дартфорда в полном составе были здесь. Две дюжины женщин стояли на своих местах. И теперь, находясь среди них, я поняла, что они вовсе не хранили безмолвие. Они плакали.

Я пригляделась. В полукруге стояли длинные мостки, накрытые черной материей.

Облако благовоний рассеялось, и я увидела бледное лицо той, что лежала на мостках. Потом поняла, что материя — это длинное траурное покрывало.

Я сделала шаг к мосткам, еще один. Я узнала этот профиль, эти морщинистые щеки. На мостках лежала наша настоятельница Элизабет Кросснер.

17

Первой меня увидела сестра Джоан Вейн. Она оставила свое место и быстрым шагом пошла по центральному проходу.

— Почему вы здесь? — спросила она строгим голосом. — Вы должны быть в локуториуме. И еще привели сюда этих братьев. — Она нахмурилась, посмотрев на брата Эдмунда и брата Ричарда.

Я была настолько потрясена при виде мертвой настоятельницы, что ничего не ответила сестре Джоан. Никак не могла поверить случившемуся. Я всю дорогу обдумывала, что скажу настоятельнице Элизабет, представляла, что она ответит мне своим тихим вкрадчивым голосом.

Сестра Джоан схватила меня за руку и подтолкнула к братьям, которые ждали у входа в часовню. Меня не удивило, что она командует в монастыре: эта женщина всегда была строгим циркатором и неуклонно следила за соблюдением устава.

Брат Ричард спросил у нее:

— Это ваша настоятельница?

— Да, — кивнула сестра Джоан. — Господь призвал ее к Себе.

Братья перекрестились.

— Когда? — поинтересовался брат Эдмунд.

— Сегодня утром, — ответила она. — Я знала о вашем прибытии, но не думала, что вы появитесь так скоро после курьера из Лондона. У меня не было возможности предупредить сестер. Я хотела, чтобы у них было время проститься с настоятельницей Элизабет, прежде чем ее похоронят.

При упоминании о похоронах с моих губ сорвался глухой стон, из глаз хлынули слезы и ручьями побежали по щекам. Сестра Джоан не обращала на меня внимания.

— Хорошо, что я приехал, — заявил брат Ричард. — Потому что дел теперь предстоит много. Мне прекрасно известна процедура выборов новой настоятельницы. Следует немедленно написать и разослать письма.

Сестра Джоан вскинула острый подбородок. Она и без того была высокого роста, а теперь стала казаться еще выше.

— В этом нет необходимости.

— Нет необходимости? — изумился брат Ричард. — Но почему?

— Я — новая настоятельница Дартфорда, — с гордостью объявила она.

Брат Ричард посмотрел на нее как на сумасшедшую.

— А можно узнать, чьей властью? — спросил он наконец.

Тут за спиной у нас произошло какое-то движение. В нескольких футах сзади остановились три монахини и уставились на нас. Это были мои товарки-послушницы сестра Винифред и сестра Кристина, а между ними возвышалась мощная фигура сестры Агаты, начальницы послушниц. За ними столпились другие монахини, пытающиеся разглядеть нас.

— Эдмунд, неужели это ты? — дрожащим голосом, недоуменно моргая, проговорила сестра Винифред.

Брат Эдмунд шагнул к ней, на его лице загорелась добрая улыбка. Они были очень похожи.

— Да, дорогая сестренка, — сказал он.

Сестра Винифред неуверенно перевела взгляд с него на меня.

— И сестра Джоанна здесь? — выдохнула она. — А нам говорили, что она в Тауэре.

— Хватит болтать! — оборвала ее сестра Джоан. — Мы поговорим, когда выйдем из церкви. Сестра Агата, идемте с нами. — Она возвысила голос, чтобы ее слышали все монахини. — Прошу вас, сестры, все должны оставаться здесь. Вы, каждая в свою очередь, будете нести ночное бдение у тела. Утром усопшую обмоют и запеленают в саван. — Эти слова вызвали новый взрыв рыданий. Сестра Джоан, возвысив голос еще сильнее, прокричала: — Я скоро вернусь! А пока вы должны отдать дань уважения нашей возлюбленной настоятельнице! — Она смерила меня уничижительным взглядом и добавила: — Пусть даже она и не у всех пользовалась уважением.

Я увидела, что сестра Винифред, донельзя расстроенная и взволнованная, повернулась к своей подруге-послушнице. Сестра Кристина обняла ее и через плечо Винифред, которая была ниже ростом, бросила на меня сердитый, подозрительный взгляд.

Отирая слезы со щек, я последовала из часовни за сестрой Джоан и сестрой Агатой, братья замыкали шествие.

Через несколько мгновений мы оказались в зале капитула рядом с церковью. Сестра Агата, нервничая, зажгла свечи.

Первым заговорил брат Ричард.

— Мне необходимо знать, чьей властью вы заняли должность настоятельницы, — настойчиво повторил он. — Уж не епископа ли Рочестерского?

— Могу я узнать ваше имя? — прищурилась она.

— Брат Ричард.

— Так вот, брат Ричард, прежде всего позвольте заметить, что я вам никоим образом неподотчетна, — ровным голосом сказала она. — Но с другой стороны, не хочу ничего скрывать, поскольку все было совершено строго по уставу. Сегодня меня избрали на эту должность члены монастыря, и сделали они это, следуя определенной рекомендации. Но поступила она не от епископа Рочестерского, хотя мы, вероятно, подпадаем под его юрисдикцию. Вам, наверное, известно, что не обращались мы и к вашему патрону — епископу Винчестерскому. Мои полномочия проистекают непосредственно от второго человека в этом королевстве, от лорда — хранителя печати и вице-регента по духовным делам Томаса Кромвеля.

Брат Ричард отпрянул от нее, словно ему явился сам Сатана. Охрипшим голосом он, запинаясь, проговорил:

— Но… но… Кромвель хочет уничтожить монастыри.

На лице настоятельницы Джоан вспыхнул румянец.

— Пока монастыри стоят на этой земле, а мы все молимся, брат, чтобы расформирование их было приостановлено. В любом случае мы подчиняемся Кромвелю, ибо признали в свое время под присягой Акт о супрематии.

— Откуда ему стало известно, что Дартфорду требуется новая настоятельница? — спросил брат Ричард.

— Моя предшественница, настоятельница Элизабет, все лето болела. К сентябрю стало ясно, что ей уже не выздороветь. Я лично написала Кромвелю: поставила его в известность о ситуации и заодно упомянула о степени своей подготовленности к должности настоятельницы. На прошлой неделе он прислал письмо, в котором выразил свое одобрение. Можете сами прочесть его, если хотите.

Брат Ричард и брат Эдмунд озабоченно переглянулись. Я не была уверена, прилично ли хлопотать о назначении новой настоятельницы, пока еще жива старая, и не допустила ли сестра Джоан нарушения устава. Однако подозревала, что братья, скорее, встревожены непосредственным участием в этой истории Кромвеля.

— А теперь ближе к делу, — торопливо сказала сестра Джоан. — Епископ Гардинер организовал ваш перевод из Кембриджского братства в Дартфорд. У меня на этот счет возражений нет. Брат Ричард, я распоряжусь, чтобы все бухгалтерские книги были переданы вам завтра же. — Она кинула взгляд на его светловолосого спутника. — А вы, вероятно, брат Эдмунд? — (Он кивнул.) — Лазарету монастыря в Стэнхаме уже много лет требуется фармацевт, да и знания сестры Рейчел, которая заведует у нас в монастыре лазаретом, тоже далеки от совершенства. Если вы хоть вполовину настолько умелы, как пишет епископ Гардинер, то окупите все затраты по своему содержанию.

Брат Ричард поморщился. Это был не самый вежливый способ приветствовать новых членов обители. Однако на лице самого брата Эдмунда не отразилось никаких эмоций.

— Да, настоятельница, — только и ответил он.

— У меня сундук, который необходимо отнести в покои, отведенные братьям, и лошадь — для нее требуется место в конюшне, — сказал брат Ричард. — Мы приехали в повозке; этих лошадей следует накормить и напоить, прежде чем они отправятся назад. И возницу тоже нужно покормить.

Настоятельница Джоан пожала плечами:

— Этими делами занимается привратник.

— Ваш привратник продемонстрировал полную несостоятельность, когда мы приехали.

Она закатила глаза:

— Да, настоятельница Элизабет много лет потворствовала Джейкобу, а теперь от него практически нет никакой пользы. После похорон я первым делом уволю его и найму кого-нибудь помоложе.

От слов новой настоятельницы меня пробрала дрожь, но в глазах брата Ричарда я увидела огонек уважения с оттенком зависти.

— Теперь, что касается вас, сестра Джоанна Стаффорд. — (Внутри у меня все сжалось.) — Епископ Гардинер приказал мне принять вас назад в монастырь. Он сказал, что следствие против вас прекращено и вы не виновны ни в каких преступлениях. — Она помолчала, а потом продолжила: — Однако, на мой взгляд, вы очень даже виновны. Вы нарушили обет послушания и чести, пренебрегли священным правилом затвора. Вы стали причиной порицаний и подозрений в наш адрес — подумать только: дартфордская послушница ведет себя подобным образом! — в столь трудное для всех нас время. Епископ Гардинер пишет, что вы не подлежите никаким допросам в связи с вашим пребыванием в Тауэре, что это должно быть предано забвению. Но имейте в виду: моим доверием вы не будете пользоваться никогда. Вот смотрю я на вас сейчас и сомневаюсь, что вам вообще будет позволено принести полный обет и стать Христовой невестой.

Я стояла, уставившись в пол. Все мое тело болело, словно у побитой собаки.

— Сестра Агата, отведите ее. Пусть переоденется в хабит, прежде чем войдет в спальню.

— Да, настоятельница, — покорно сказала сестра Агата.

Лицо мое горело. Я последовала за сестрой Агатой по коридору. Мне хотелось скрыться от нее, убежать прочь из Дартфордского монастыря. Я не могла смотреть в лицо монахиням и послушницам. Невыносимо было здесь оставаться под таким гнетом ненависти. Я предпочла бы побираться на дороге.

Мы дошли до кладовки, и сестра Агата выдала мне послушнический хабит. Я надела его, снова ощутив на теле грубую ткань. Как давно это было… И вот наконец на мне опять белое одеяние и коричневый пояс доминиканской послушницы.

Но я чувствовала себя такой недостойной, что закрыла лицо руками.

Сестра Агата неловко погладила меня по плечу:

— Для вас это, вероятно, было потрясением — смерть настоятельницы Элизабет? Ведь вы были близки с ней, правда?

Я кивнула, донельзя благодарная за эти слова сочувствия.

— Я рада, что вы вернулись к нам живой и невредимой, — сказала она.

В горле у меня запершило.

— Боюсь, настоятельница Джоан не слишком довольна моим возвращением.

— Наша новая настоятельница — женщина весьма решительная. Но иначе нельзя: она принимает на себя новые обязанности в трудные времена, — ответила сестра Агата. — И неизвестно, как себя вести: у нее ведь даже нет напутственного письма настоятельницы Элизабет.

— Напутственного письма? — выдохнула я.

— Да, это священная традиция Дартфордского монастыря — оставлять преемнице послание, предназначенное только для нее одной. И настоятельница Элизабет тоже написала такое письмо. Я сама видела, как она его составляла. Но сегодня утром, когда выяснилось, что наша святая начальница ушла в мир иной, завещания нигде не обнаружили. По приказанию настоятельницы Джоан кабинет несколько раз обыскали. Но письмо бесследно исчезло.

18

Я провела в Дартфорде двенадцать дней, а на тринадцатый меня попытались сосватать. Дело было так.

В четверг после обеда я, как обычно, вызвалась отнести детям Вестерли корзину с оставшейся едой. Их мать Леттис, добродушная и трудолюбивая женщина, жившая на окраине городка, долгое время была у нас в монастыре прачкой. Приблизительно за месяц до моего возвращения в Дартфорд она тяжело заболела. С каждым днем бедняжке становилось все хуже, и теперь она лежала в лазарете почти без сознания. Ее дети и раньше были в монастыре всеобщими любимцами. Теперь же они проводили здесь целые дни напролет. Непорядок, конечно, но ни у кого не хватало духу прогнать малышей.

Вот уже неделю я добровольно носила им еду: мне всегда нравилось общаться с ребятишками. Кроме того, я хоть на время избавлялась от общества монахинь, которые относились ко мне с нескрываемым осуждением. Когда епископ Гардинер в Белл-Тауэре обсуждал со мной возможность возвращения в Дартфорд, я так жаждала служить Господу именно здесь, дабы и впредь искать вместе с сестрами благодати в молитве и смирении. Я тогда как-то не думала, что хорошее отношение основывается прежде всего на доверии. Однако теперь, когда добрая настоятельница Элизабет умерла и была похоронена под алтарем Дартфордской церкви рядом со своими предшественницами, я лишилась в монастыре не только покровительницы, но и доверия.

В то самое утро, после торжественной мессы, я исповедовалась вместе с другими сестрами. Никогда еще исповедь не была для меня так мучительна. На следующий день после возвращения я тоже покаялась во всех грехах, совершенных на Смитфилде и в Тауэре. Разумеется, ни тогда, ни теперь я ничего не сказала о поручении Гардинера, хотя и понимала, что совершаю великий грех. Но, опасаясь за жизнь отца, я поклялась епископу не говорить об этом никому, включая и нашего бедного старого брата Филиппа, исполнявшего в монастыре роль капеллана и исповедника.

До чего же тяжело было в тот день у меня на душе, когда я несла детям корзину с едой. Толкнув дверь кладовки, я вышла в огород, затем прошла через сад, за которым стояли сарай и монастырская пивоварня.

— Эй! — позвала я ребятишек. — Вы где?

— Мы здесь, сестра Джоанна! — Маленькие Вестерли появились передо мной, словно призраки, возникшие прямо из кустов.

Я подняла корзинку с едой. Первым до меня добежал Гарольд — крепкий, коренастый мальчуган лет шести. Потом появилась самая младшая — проказница Марта. Ей было не больше четырех, и в руках она сжимала куклу. Последней к нам присоединилась девятилетняя Этель. Ее лицо омрачала вполне понятная грусть: девочка была достаточно взрослой, чтобы предвидеть, что вскоре их жизнь изменится к худшему.

Ребятишки с жадностью набросились на еду, а я тем временем разглядывала их: сегодня они были более чумазыми и растрепанными, чем обычно. Из спутанных волос Марты даже торчала веточка.

— Этель, когда вы в последний раз были дома? — спросила я.

Я подозревала, что ночуют они в одном из монастырских зданий неподалеку, чтобы быть поближе к матери. Спать на улице ребятишки не могли — было слишком холодно. И потом, вспомнила я, прошлой ночью шел дождь, а одежда на них была сухой.

Этель, как раз засовывавшая в рот громадный кусок хлеба, лишь пожала плечами.

— Вот что, мои дорогие, — заявила я. — Так дело не пойдет. Вы должны ночевать вместе с отцом.

— Но его никогда не бывает дома, сестра, — тоненьким голоском сказал Гарольд.

Я вопросительно посмотрела на Этель.

— Папа снова уехал в Лондон, — пробормотала она. — Он говорит, что в Дартфорде для старьевщика совсем нет работы.

Я села на пенек, посадила себе на колени Марту и попыталась вытащить веточку из ее волос. Девочка мужественно терпела, хотя я чувствовала, что ей больно. Одной рукой малышка сжимала тряпичную куклу, а другой гладила грубую ткань моего хабита. Когда мне удалось наконец вытащить веточку, она повернулась, посмотрела на меня и спросила своим звонким голоском:

— А ты выйдешь замуж за папу, когда наша мама умрет?

— Да-да! Пожалуйста! — захлопал в ладоши Гарольд. — Мы хотели тебя попросить, Джоанна! Мы так любим тебя! Пожалуйста, стань нашей новой мамой!

Я ласково погладила Марту по плечику.

— Нет, дети, — произнесла я как можно более мягко. — Вы знаете, что я всегда буду вам помогать, но замуж я выйти никак не могу. Я ведь послушница и должна жить здесь, в Дартфорде.

— Я же говорила вам, что сестра Джоанна не согласится, — сказала Этель. Но по тому, как предательски задрожала у старшей девочки нижняя губа, я поняла, что и она в душе тоже надеялась на это.

— Наш папа очень добрый, — не сдавался Гарольд.

— Я не сомневаюсь, что ваш отец — прекрасный человек, но я никогда не буду ничьей матерью или женой, — ответила я.

Этель, прищурившись, посмотрела на меня и поинтересовалась:

— А когда монастырь закроют?

Даже ребятишки не верили, что у Дартфорда есть будущее. Это потрясло меня. Случалось, что за работой или за молитвой я забывала об угрозе, нависшей над монастырями. Мне, как никому другому, было известно, насколько велика опасность. Но, следуя проторенным путем послушниц и монахинь, моих предшественниц, которые несколько веков жили и умирали по правилам, учрежденным святым Бенедиктом, я не могла себе представить, что однажды все закончится. Однако сейчас я вдруг почувствовала, как мною овладевает паника. Бездушная армия Кромвеля наступала с каждым днем.

— Ешьте, мои хорошие, — сказала я детям. — Мне потом нужно отнести корзинку обратно.

Когда они закончили обедать, я по очереди обняла всех троих, чтобы смягчить горечь отказа. Этель была в моих руках как колючая веточка.

В монастыре стояла тишина. Каждый занимался тем, что было ему поручено. Почти все дела — от ухода за садом до выпечки хлеба, от пивоварения до изучения латыни — в Дартфорде выполняли от полудня до пяти часов. Все ждали, что теперь работы прибавится. Покойная настоятельница Элизабет содержала Дартфорд в образцовом порядке, но ее преемница, похоже, задалась целью сделать наш монастырь лучшим в Англии. Сестры, которые учительствовали, не освобождались от физического труда. По традиции местные девочки из хороших семей посещали днем занятия в нашем монастыре. Правда, теперь их осталось только восемь, то есть в три раза меньше, чем раньше.

В мои обязанности входила работа за ткацким станком. И я поспешила по южному коридору в гобеленную, расположенную рядом с монастырской библиотекой. Дверь в библиотеку оказалась приоткрытой. Помещение это тщательно оберегалось, потому что часть рукописей находилась в довольно ветхом состоянии. Здесь хранилась ценнейшая коллекция книг; читали их в смежной комнате. С самого первого дня пребывания в Дартфорде эта библиотека была для меня излюбленным местом отдохновения. Лишь немногие из английских женщин умели читать, в основном придворные дамы. Но даже для них чтение было нелегкой наукой: они осваивали ее, чтобы произвести впечатление в обществе. В монастырях обучали чтению с иной целью — чтить Христа. Но ведь образование было еще и путем к более полному пониманию духовного мира, к совершенствованию наших умов. Для меня чтение книг в Дартфордской библиотеке было великой радостью, настоящим чудом.

Открытая дверь насторожила меня: библиотека редко оставалась без присмотра. Я никогда не видела, чтобы в середине дня, когда все сестры заняты работой, дверь туда была не заперта.

Я заглянула внутрь — никого. Хотя на столе посреди комнаты горела свеча — вдали от книг, чтобы исключить опасность пожара. Видимо, кто-то зажег свечу, а потом вышел. Глубоко вздохнув, я решительно вошла внутрь.

За все это время я так ничего и не узнала о короне Этельстана, не раздобыла совершенно никаких сведений, которые могли бы оказаться полезными епископу Гардинеру. Когда за мной не приглядывали бдительные сестры — а такое случалось нечасто, — я внимательно изучала монастырь: не обнаружится ли какой подсказки. Мне представился случай осмотреть драгоценности, лежащие в большом нарядном сундуке за алтарем, но среди них не было ничего, напоминающего корону. Я заглядывала в каждую комнату в поисках чего-нибудь примечательного, не побывала только в покоях новой настоятельницы. Однако поиски мои так и не увенчались успехом, а между тем до даты, установленной епископом, — Дня всех усопших верных — оставалось меньше недели. Пока что я могла сообщить ему лишь о таинственном исчезновении письма, которое покойная настоятельница Элизабет написала своей преемнице. Разумеется, первым делом приходило на ум, что письмо было украдено. Но ведь в частные покои умирающей настоятельницы имели доступ только монахини, а мысль о том, что такой поступок могла совершить одна из дартфордских сестер, казалась мне настолько дикой, что я гнала ее прочь. Но с другой стороны, а куда оно могло деться?

Вероятность того, что я найду пропавший документ среди книг, была крайне мала. Но возможно, мне удастся узнать что-нибудь об основании и предыстории Дартфорда. Что именно? Да любые сведения, которые могли бы объяснить, почему король решил спрятать корону именно здесь. Надеюсь, тогда я сумею догадаться, где ее следует искать.

Я просматривала обложки книг. Большинство из них, конечно, были духовного содержания, как, например, «Зеркало Богородицы» или «Книга злонравия и добродетели». В монастыре имелись три особо ценных иллюминированных манускрипта, аккуратно переписанных монахами. Но основой основ коллекции были сочинения монахинь Доминиканского ордена: святой Екатериной Сиенской, святой Маргариты Венгерской и других.

Никаких книг об основании Дартфордского монастыря я не обнаружила.

И решила пролистать несколько трудов на общие темы. И снова ничего интересного: один был посвящен юридическим тонкостям заключения контрактов, другой — правлению первых Плантагенетов… А потом я увидела ее! Тонкую книжицу в темно-коричневом переплете под названием «От Каратака до Этельстана». Я потрясла головой, не в силах поверить, что на обложке и впрямь написано это имя.

Дрожащими руками я открыла книгу. Наскоро пролистав, поняла, что это сочинение повествует о ранней истории Англии. Еще в I веке от Рождества Христова кельтский правитель Каратак боролся с римским императором Клавдием, который завоевал наш остров. Далее рассказывалось о владычестве римлян, закате цезарей и их уходе из Англии, после чего описывались саксонское вторжение и борьба с датчанами-викингами. Книга показалась мне весьма незатейливой. Я пролистала ее до последней главы, посвященной королю Этельстану.

«После смерти Этельверда в 925 году наследовал ему Этельстан, его единокровный брат, хотя и рожденный наложницей. Многие королевства противостояли Этельстану. Не дремали и датчане. Они послали корабли, чтобы снова захватить Йорк, и организовали заговор, собираясь двинуться на юг. Они разорили множество деревень и повсюду, по своему обыкновению, творили ужасные жестокости. Не только датчане, но и скотты хотели захватить наши земли.

В первый год саксы не были довольны своим новым королем. Говорили, будто бы младший брат Этельстана, Эдвин, вместе со знатью строит против него коварные замыслы. Эдвин был схвачен, но поклялся перед священнослужителями в своей невиновности. Однако Этельстан не поверил брату: он посадил Эдвина в лодку без паруса, не дав ему ни еды, ни воды, и отправил в открытое море. Больше той лодки никто не видел».

Я содрогнулась, представив себе, что чувствовал молодой изгнанник. Одинокий, испуганный, он умирал в лодке от голода и жажды. Этот король Этельстан был на редкость жестоким. Я продолжила чтение:

«Этельстан впоследствии раскаялся в убийстве брата. Он был могущественным властителем, безжалостным к врагам, но во всем остальном — человеком богобоязненным и добродетельным. Каждый день он троекратно выслушивал мессу. Этельстан основал множество монастырей и во всем христианском мире был известен как собиратель святых мощей».

— Вы любите читать, сестра?

Я вскрикнула от неожиданности и выронила книгу, она со стуком упала на пол.

В нескольких дюймах от меня стоял брат Ричард. Я так увлеклась чтением, что не заметила, как он появился.

— Я вас напугал? — спросил молодой человек.

— Да. — Голос мой дрожал. «Надо успокоиться, а то брат Ричард заподозрит неладное».

— Я рад, что здесь такая превосходная библиотека, хотя и маленькая. Ее собирали почти два века, — сказал он покровительственным тоном.

— Да, брат. — Мне удалось взять себя в руки. Я нагнулась и подняла книгу.

— Позвольте поинтересоваться, что вы читаете?

Я показала ему.

— Да, о тех временах мало что известно, — сказал брат Ричард, перелистав несколько страниц. — Римляне… кельты… саксы… Альфред Великий. — Он помедлил. — И его внук король Этельстан.

Брат Ричард закрыл книгу, но не вернул ее мне.

— А у вас необычные интересы, сестра Джоанна.

Я чуть поклонилась и с колотящимся сердцем, чувствуя, как его глаза сверлят мне спину, вышла из библиотеки.

Я поспешила присоединиться к своим подругам-послушницам, которые уже вовсю трудились в гобеленной. Сестра Кристина и сестра Винифред прекратили работу, когда я второпях опустилась на свое место за большим ткацким станком. Второго такого станка не было ни в одном английском монастыре; большинство гобеленов изготавливали в Брюсселе. В начале века дальновидная настоятельница Дартфорда приобрела этот станок и подготовила для него специальное помещение: с большими окнами, через которые проникало больше света, чем в любой другой комнате. Чтобы изготовить один гобелен длиной в пять футов, три ткачихи должны были, сидя бок о бок, работать здесь целый год.

Я оглядела других послушниц. Они все были такие разные. Сестра Кристина — высокая, костлявая, с пронзительным взглядом. Благочестие ее не знало границ. Несмотря на устрашающую наружность, душу сестра Кристина имела нежную. И умела замечать то, чего не видели другие. Сестра Винифред ростом была гораздо меньше нас с сестрой Кристиной. Она выглядела еще совсем ребенком: большие светлые глаза на личике, по форме напоминающем сердечко. Пожилые монахини нередко баловали ее. Но я видела, что сестра Винифред не боится трудной работы. Кроме того, она была девушкой решительной, чего никогда не следовало сбрасывать со счетов.

В тот день сестра Кристина посмотрела на меня весьма холодно: она, казалось, никак не может простить мои прегрешения против Дартфорда. А вот сестра Винифред улыбнулась мне. Вероятно, на ее дружбу я еще могла надеяться.

Я не сомневалась, что сестра Агата, которая сидела на возвышении и наблюдала за работой послушниц, сейчас сделает мне выговор. Но она словно бы и не заметила моего опоздания: лицо ее бороздили морщины тревоги, а глаза смотрели взволнованно. У нее за спиной хрупкая и изящная сестра Елена, заведовавшая гобеленной, сортировала шелка. Она тоже промолчала, но ничего удивительного в этом не было, потому что за последние три года сестра Елена вообще никому не сказала ни слова.

Настоятельница Элизабет получила с континента специальное разрешение, согласно которому сестре Елене позволялось остаться с нами, хотя она не пела псалмы и не молилась вслух. Она приняла обет молчания, узнав, что ее старший брат, монах, отказавшийся под присягой признать Акт о супрематии, был казнен, а труп его выставлен на позор в Тайберне. Вначале, когда король ополчился против нашего образа жизни, некоторые отважные монахи, братья и настоятели воспротивились ему. Их наказали с варварской жестокостью. После этого большинству монахов пришлось все-таки признать Акт.

Сестра Елена, словно компенсируя вынужденное молчание, все силы свои вкладывала в гобелены, которыми занималась вот уже целых двадцать лет. Мастерицей она была редкой: ее полотна, самобытные и изысканные, никого не оставляли равнодушным. Я приехала в монастырь, будучи уже опытной вышивальщицей. Мать научила меня искусству самых сложных петель. Но гобелены в монастыре не вышивали: мы их ткали с помощью катушки, которую просовывали туда-сюда через натянутые нити основы. Сестра Елена научила меня ткать быстро, но аккуратно, показала, когда следует нажимать на станке педали. Но главная миссия сестры Елены заключалась в том, что именно она предлагала сюжет для каждого нового гобелена, определяла, какую историю он должен рассказывать. Будучи талантливой художницей, сестра Елена сначала делала карандашом набросок рисунка, который мы должны были воплотить на гобелене, а потом писала красками на картоне эскиз в натуральную величину. Прежде чем послушницы начинали работу над очередным гобеленом, эскиз этот нарезали вертикальными полосами и прикрепляли с другой стороны в качестве образца.

Гобелен, который мы делали сейчас, был готов уже больше чем наполовину. Просовывая туда-сюда катушку, я думала не о работе, а о книге, случайно обнаруженной в библиотеке. Этельстан оказался реальным человеком, королем, хотя и правившим очень и очень давно. Корона у него и в самом деле, вероятно, была. Но вот зачем, интересно, корону эту впоследствии понадобилось прятать в Дартфорде? Монастыри существовали в Англии и в те далекие, смутные времена. Между прочим, в книге упоминалось, что Этельстан сам их основывал. Почему же Эдуард III не воспользовался одним из них, чтобы спрятать корону, а, как сказал епископ Гардинер, построил заново Дартфордский монастырь?

Тут я вспомнила, как крепко вцепился брат Ричард в эту книгу, когда увидел ее у меня. Он определенно знал, кто такой Этельстан, хотя тот и был полулегендарным правителем, родившимся в самом конце первого тысячелетия.

Тут из передней части комнаты донесся какой-то звук, больше похожий на стон. Это всхлипнула сестра Агата. Из ее близко посаженных глаз текли слезы.

Послушницы переглянулись, не зная, что делать.

Заговорила, как и полагалось, сестра Кристина — она была старшей из нас.

— Вы, случайно, не заболели, сестра? — поинтересовалась она.

Сестра Агата, словно рассердившись, покачала головой.

— Это несправедливо, — заговорила она сквозь слезы. — Вам-то хорошо: вы молоды, у вас есть богатые родители, которые всегда примут вас обратно в семью. А мне деваться некуда! Все мои родные умерли, а своих денег у меня нет.

— Что вы имеете в виду? — спросила сестра Кристина.

Сестра Агата тряхнула головой:

— Я не должна так говорить. Но сегодня утром я слышала, что уполномоченные Кромвеля вновь отправились объезжать монастыри. Крупные монастыри. Я-то думала, что весь этот кошмар закончился и нам больше ничто не угрожает. Но из Лондона поступают иные сведения.

Сестра Винифред испуганно посмотрела на меня. Я сделала удивленное лицо, словно для меня это сообщение было новостью. Хотя подобного рода слухи, наверное, циркулировали сейчас во всех больших монастырях от Сиона до Гластонбери.

— Защити нас, Господи, — прозвенел голос сестры Кристины. — Сестра Агата, вы не должны думать, что мы в лучшем положении по сравнению с вами. Лично я никогда не покину Дартфорд, что бы ни случилось. А в самом крайнем случае, если придется, буду делать дело Господне и за его стенами.

Я скосила взгляд на сестру Кристину. Она отложила работу, решительно сжав губы.

Сестру Агату такая убежденность, казалось, приободрила.

— Просто невозможно поверить, что король уничтожит Дартфорд. Ведь нашему монастырю оказывают внимание самые знатные люди. — Она посмотрела на нас, но уже не сердито, а с надеждой. — Здесь монашествовала сама тетушка короля.

— Ее, кажется, звали сестра Бриджет? — спросила сестра Винифред.

— Да, — кивнула начальница послушниц. — Она была младшей сестрой покойной королевы Елизаветы. И та посещала ее, а один раз даже привезла с собой сына, принца Артура.

Услышав это имя, я укололась. Острая боль пронзила мою левую ладонь. Я опустила глаза: у меня на коленях лежали ножницы, а на коже расцвел идеально ровный кровавый кружок. Я схватила тряпочку и прижала ее к ладони.

— Когда это было, сестра? — быстро спросила я. — Когда они приезжали в Дартфорд?

Сестра Агата задумалась на мгновение.

— Кажется, сразу после того, как принц Артур женился на Екатерине Арагонской. Мне говорили, что королева Елизавета хотела познакомить сестру Бриджет с женой племянника: вот почему они и предприняли это путешествие.

Стараясь говорить небрежным тоном, я поинтересовалась:

— Выходит, Екатерина Арагонская бывала в Дартфорде? — Ранка у меня на ладони пульсировала, и я еще крепче прижала тряпочку.

— Ну да. Блаженной памяти королева Екатерина была тогда очень молода, совсем девочка. Это случилось давно. Еще до моего приезда сюда. — Сестра Агата задумалась, явно производя подсчеты в уме. А считала она не очень быстро. — Больше тридцати лет назад. Да… Так вот, разве сможет король, после всего, что было, уничтожить Дартфорд и выгнать нас на улицу?

Так, значит, те слова Екатерины Арагонской не были предсмертным бредом. Она действительно приезжала сюда еще в юности, вместе с первым мужем.

Я опустила глаза. Кровь из ранки все шла и шла, а потому работу следовало остановить. Не могла же я перепачкать эти изящные голубые и белые шелковые нити кровью.

Сестра Винифред закашлялась. Кашель у нее был хриплый, с мокротой.

Нам с сестрой Кристиной было известно, что это значит, и мы обе моментально вскочили на ноги.

— Надо ослабить на ней пояс, — предложила я.

— Нет, уже слишком поздно, — возразила сестра Кристина.

Всегда бледное лицо сестры Винифред стало пунцовым, и она упала на скамью, судорожно хватая ртом воздух и кашляя.

— Это вы виноваты, — осуждающе сказала Кристина сестре Агате. — Вы расстроили бедняжку разговорами о том, что нас выкинут на улицу. Мы здесь должны работать молча.

Та страшно возмутилась:

— Я начальница послушниц, и вы не имеете права меня критиковать.

Поднимая сестру Винифред, я сказала:

— Я отведу ее к брату Эдмунду.

Никто не попытался меня остановить. Наша начальница бранилась с сестрой Кристиной.

Я бросила взгляд на сестру Елену, которая сидела в углу и, как всегда, перебирала шелковые нити. Но она вовсе не осталась безразличной к происходящему: я увидела, как с ее щеки скатилась длинная капля.

19

Лазарет располагался с восточной стороны сада. Можно было пройти туда в обход по коридору, но, чтобы сократить расстояние, я потащила сестру Винифред через сад, не забывая при этом держаться тропинок. Бедняжка плелась рядом со мной, и мне приходилось следить, чтобы она случайно не перевернула корзинки с собранной валерианой или не ударилась головой о ветку айвового дерева. Из лазарета доносился мужской крик. Сестра Винифред вздрогнула, услышав его, но я лишь крепче обняла подругу за содрогающиеся плечи и заверила:

— Все будет хорошо.

Мы вошли в двери лазарета, и я увидела брата Эдмунда: он стоял, согнувшись над каким-то распростершимся на тюфяке человеком, ощупывая его ключицу и плечо. Я узнала Джона, нашего конюха. Рубашка на нем была расстегнута, глаза выпучены. Я возблагодарила Бога за то, что в этот день брат Эдмунд работал в нашем лазарете, а не в Стэнхаме.

— Ой, как мне больно, брат! Боженька ты мой, ну до чего же больно!

— Не богохульствуй, — пробормотал брат Эдмунд. Его пальцы прекратили ощупывать Джона. — Сейчас я вправлю тебе плечо. Потерпи: будет очень больно, но зато потом станет легче. Приготовься.

Джон неистово перекрестился левой рукой — правая безжизненно, словно плеть, лежала у него вдоль тела. Брат Эдмунд с такой силой навалился на поврежденное плечо конюха, что с головы у него при этом слетела черная шапочка.

— Не надо, брат! — в ужасе воскликнула я. Но он меня не услышал — страдальческий вопль Джона заглушил мой голос. Тело больного безжизненно вытянулось на тюфяке.

Брат Эдмунд поднялся, разгладил на себе мантию и только теперь заметил нас.

— У сестры Винифред снова приступ, — сказала я.

Брат Эдмунд стремглав кинулся к своему дубовому шкафу, в руке у него сверкнул ключ.

— Уложите ее куда-нибудь, — бросил он мне через плечо.

Я помогла сестре Винифред лечь на другой тюфяк; ее кашель тем временем перешел в хрипы. На лицо бедняжки выбилась прядь светлых волос, и я подоткнула ее под чепчик послушницы.

— Когда это началось? — спросил брат Эдмунд, энергично растирая пестиком в ступке темно-зеленые листья какого-то растения.

— Минут десять назад, — пояснила я. — Сестра Винифред разволновалась, а потом начала задыхаться.

— Из-за чего она разволновалась? — Брат Эдмунд наклонился и поднес чашу с истолченным средством к слабому огоньку.

Я рассказала ему, что сестра Агата очень обеспокоена будущим монастыря.

— Понятно. — Он прекратил работать пестиком. — Я сейчас дам ей лекарство. Отойдите в сторону, сестра Джоанна. Вам лучше его не вдыхать.

Я наблюдала из угла, как лекарь поместил дымящуюся чашу под нос сестре Винифред. Я была в лазарете на прошлой неделе, когда он давал ей это же самое средство. С приездом брата Эдмунда здесь появилось много новых лекарств и снадобий. И вдобавок он использовал новые методы. Раньше в монастырском лазарете заправляла острая на язык сестра Рейчел. Помню, как она разгневалась, когда ей пришлось уступить место брату Эдмунду. Но даже она не могла не признать его необычайную компетентность. Он без труда справлялся и в монастыре, и в маленьком деревенском лазарете, который оказался почти заброшен после смерти брата Мэтью. Братья были привычны к общению с посторонними: ведь они, в отличие от монахов, не жили, отгородившись от мира.

— Дыши, — скомандовал брат Эдмунд больной. — Еще. Еще.

Сестра Винифред несколько раз глубоко вздохнула и потянулась к его руке.

— Спасибо, — простонала она.

Он поднес ее руку к своим губам и легонько поцеловал, потом снова уложил больную на тюфяк. Увидев их рядом, я поразилась, насколько эти двое похожи. Те же карие глаза, светлые ресницы, широкий рот и тонкие губы. Хотя чему тут удивляться: они ведь как-никак родные брат и сестра. А еще я заметила, что брат Эдмунд сегодня неважно выглядит. Весь какой-то желтый, а в уголках глаз появились морщинки.

Я подошла к дымящейся чаше и поинтересовалась:

— Что это за лекарство?

— Листья растения под названием ephedra helvetica,[24] — пояснил он. — Оно встречается в Италии. Один брат из Швейцарии, приезжавший в Кембридж, рассказал мне про него и поделился своим запасом. Я каждые полгода выписываю эти листья. Теперь мне понадобится большее количество. В Дартфорде далеко не лучший климат для сестры Винифред — рядом столько болот. Но тут уж ничего не поделаешь. Да, впредь придется заказывать больше ephedra helvetica.

Тут у нас за спиной зашевелился Джон. К моему удивлению, он улыбался.

— Брат, я чувствую себя гораздо лучше, ты был прав, — сказал он. — Когда мне можно вернуться к работе?

— Две недели не поднимай и не передвигай ничего тяжелого, — ответил брат Эдмунд.

Вскочив с тюфяка, Джон затараторил:

— Ну и какой прок от однорукого конюха? Новый привратник — человек строгий. Этот мигом урежет мне жалованье, а то и вообще уволит. Да в деревне у нас найдется человек десять, не меньше, которые спят и видят, как бы занять мое место. Лучше, чем в монастыре, нигде не платят. А у меня жена брюхатая. Не мог бы ты, брат, замолвить за меня словечко? Прошу тебя, помоги.

Он был готов расплакаться. Брат Эдмунд поднял руку:

— Обещать ничего не могу, но я за тебя обязательно заступлюсь.

— Спасибо, брат, — с чувством проговорил Джон. — Мы все должны благословлять тот день, когда ты приехал к нам в монастырь.

После того как конюх ушел, я сказала:

— Этот человек благодарил вас от всего сердца.

Мой собеседник вздохнул:

— Если я немного разбираюсь в травах и знаю несколько способов лечения болезней, это еще не значит, что я умею творить чудеса. На самом деле я могу очень немного, сестра Джоанна. Всё в руках Божьих. — Он указал рукой в дальний угол. Там из-за импровизированной ширмы — на два шеста было натянуто одеяло — торчали чьи-то ноги в чулках.

— Леттис Вестерли? — прошептала я. — Ну как она?

Брат Эдмунд повернулся к своему дубовому шкафу и убрал туда темно-зеленые листья. Я увидела, как он вытащил из соседнего ящика бархатный мешочек.

— Увы, я могу только облегчить ее страдания, — сказал он, направляясь в угол, где лежала Леттис.

— А можно мне посмотреть на нее?

Брат Эдмунд приподнял одеяло. Несколько мгновений мне казалось, что я вижу труп. Кожа у Леттис стала пепельно-серой, нижняя челюсть отвисла, а язык покрывала отвратительная темная слизь. Но тут я увидела, что грудь ее равномерно поднимается и опускается.

Брат Эдмунд вытащил из своего мешочка тусклую черную бусинку, поднял голову Леттис Вестерли и закинул бусинку прямо в горло больной.

— Дайте мне немного эля, сестра Джоанна, — велел он. — Лекарство нужно запить.

Я налила эля и поинтересовалась:

— А что это за снадобье?

— У него нет латинского названия, — ответил брат Эдмунд. — На Востоке его именуют камнем бессмертия.

Когда я услышала это название, в котором чувствовалась какая-то сверхъестественная сила, по коже у меня побежали мурашки.

— Ну, Леттис, давай же, глотай, — уговаривал больную брат Эдмунд. — Вот так, молодец. — Он осторожно опустил ее голову.

— А сколько Леттис еще проживет?

Он пощупал ее лоб, потом прикоснулся к запястью.

— Неделю. Может, две.

Горло у меня сжалось: я вспомнила трех вечно голодных детишек Вестерли.

Внезапно брат Эдмунд взял меня за руку. Я вздрогнула, испуганно оттолкнула его.

— Сестра Джоанна, у вас кровь, — терпеливо сказал он, показывая на мою левую ладонь. Тряпочка, которой я обмотала руку, по дороге в лазарет потерялась, а кровь продолжала сочиться.

— Ерунда, — отмахнулась я. — Укололась ножницами. Но не сильно.

Брат Эдмунд улыбнулся:

— Значит, не одну только мою сестру взволновал разговор о судьбе монастырей?

— Это тут ни при чем, — пробормотала я.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Но что-то вас все же взволновало?

Я ничего не ответила. У него было озабоченное выражение лица, но, как и во время разговоров с братом Ричардом, мне во всех его вопросах постоянно чудился двойной смысл.

— Сестра Джоанна, позвольте мне все-таки обработать ранку, — настаивал брат Эдмунд. — Я видел страшные заражения, вызванные куда как меньшими царапинами, если их оставляли как есть.

Он перевернул мою руку ладонью вверх, внимательно осмотрел, отер кровь влажной тряпицей. Его большие костлявые пальцы действовали на удивление ловко.

— Сестра Джоанна!

Я отскочила от брата Эдмунда и увидела сестру Элеонору, нашего новоиспеченного циркатора. Хотя ей было всего тридцать, новая настоятельница без колебаний назначила ее на эту важную должность блюстительницы монастырского устава. Возможно, объяснялось это тем, что она была племянницей покойной настоятельницы Элизабет. Та очень любила сестру Элеонору, но при этом нередко, опасаясь за ее здоровье, мягко выговаривала ей за фанатичное усердие в служении Господу. Сестра Элеонора постилась дольше других, отказывалась от сна, чтобы лишний раз помолиться Деве Марии, и истязала себя кнутом.

— Почему вы здесь, сестра? — спросила она, и темные глаза засверкали на ее узком лице. — Вы сейчас должны работать в гобеленной.

Вперед вышел брат Эдмунд:

— Сестра Джоанна порезалась ножницами.

Лицо сестры Элеоноры еще больше скривилось, когда она увидела сестру Винифред, сидевшую на краю тюфяка.

— А с ней что такое? — спросила она. — Опять приступ?

Брат Эдмунд кивнул.

— Сестра Винифред, вы уже пришли в себя? Сможете без посторонней помощи вернуться в гобеленную? — спросила сестра Элеонора таким тоном, что сразу становилось ясно: отрицательный ответ крайне нежелателен.

Послушница кивнула.

— Хорошо. Вообще-то, я пришла сюда за братом Эдмундом, а потом собиралась зайти за сестрой Джоанной. Вас обоих хочет немедленно видеть у себя настоятельница.

Мы с братом Эдмундом недоуменно переглянулись, но покинули лазарет и последовали за сестрой Элеонорой. Я и представить себе не могла, с какой стати мы вдруг срочно понадобились новоиспеченной настоятельнице. Возможно, это каким-то образом связано с тем, что брат Ричард застал меня в библиотеке за чтением книги о короле Этельстане? Я утешала себя тем, что, какова бы ни была причина, я наконец-то окажусь в кабинете настоятельницы — единственном помещении монастыря, которое у меня до сих пор еще не было возможности исследовать.

Не прошло и минуты, как сестра Элеонора постучала в дверь, ведущую из клуатра, и новый привратник Грегори отпер ее. Джейкоб был спешно изгнан, как то и собиралась сделать новая настоятельница, и теперь жил в маленьком домике в Дартфорде. Грегори, высокий тридцатилетний мужчина с ухоженной бородкой, уважительно кивнул сестре Элеоноре, а нас с братом Эдмундом словно бы и не заметил.

Покои настоятельницы находились в восточном крыле, в самом конце главного коридора. Сестра Элеонора велела нам ждать в приемной на скамье, а сама поспешила завершить инспекцию монастыря.

Из покоев настоятельницы до нас доносились голоса. Поначалу тихие и неразборчивые, вскоре они стали громче, и я поняла, что один принадлежит женщине, а другой — мужчине. Вскоре стало ясно, что беседовали настоятельница Джоан и брат Ричард, причем разговор между ними шел на повышенных тонах.

— С чего вы решили, что Кромвелю можно доверять? — кричал брат Ричард. — Уж не потому ли, что он не отверг вашу взятку? Неужели вы думаете, что это спасет монастырь? О, Кромвель из числа тех, кто с улыбкой примет подношение и тут же вас раздавит. Не сомневайтесь, вы еще пожалеете, что вступили в сделку с этим человеком.

— А вы думаете, что Гардинер спасет нас? — взвизгнула настоятельница. — Тогда вы еще больший глупец. Кромвель, по крайней мере, называет вещи своими именами. Он не делает тайны из своей политики. А епископ Винчестерский — известный лицемер. Он предал всех, кто ему доверял.

Брат Эдмунд вскочил со скамьи и постучал в дверь.

Она распахнулась, и мы увидели брата Ричарда, глаза которого просто сверкали от бешенства. Они выразительно переглянулись с моим спутником, после чего брат Ричард посмотрел на меня, глубоко вздохнул и поманил нас обоих в покои настоятельницы.

20

Я последовала за братом Эдмундом. Мы оба поклонились настоятельнице и сели за большой дубовый стол, занимавший немалую часть ее кабинета. Я украдкой оглядела комнату, в которой ни разу не была после смерти настоятельницы Элизабет. Здесь не было ни книжных шкафов, ни сундуков — никакой другой мебели, кроме стола и нескольких стульев. Корону Этельстана спрятать тут негде. Во всяком случае, целиком.

— Я позвала вас обоих вот для чего, — сказала настоятельница. — В наш монастырь скоро прибудут гости.

Брат Ричард издал какой-то странный звук, словно ему невыносимо было слышать это, а затем поднялся и подошел к окну, выходящему на холмистые луга. Губы настоятельницы искривились, но она продолжила:

— Через девять дней в монастырь приезжает наш сосед лорд Честер.

— Отец сестры Кристины? — спросил брат Эдмунд.

— Верно.

Я услышала из-под стола слабое щелк-щелк-щелк. Я знала, что это такое. Настоятельница носила на запястье изящную цепочку, к которой был прикреплен шарик с экзотическими пряностями, издающими приятный запах. Сестра Агата говорила, что эти пряности специально привозят с Востока. Нервничая, настоятельница нередко постукивала шариком по цепочке.

— Лорд Честер хочет приехать в Дартфорд в День всех усопших верных. В этот вечер мы проведем, как обычно, специальную мессу, дабы почтить память умерших. На нее, конечно, не допустят посторонних. Но перед этим… — Настоятельница подняла подбородок. — Перед мессой у нас состоится поминальный пир, на который приглашены лорд Честер с женой.

Я не верила своим ушам. Пир в монастыре?! И рискнула уточнить:

— А какого рода это будет пир?

— Самый обычный, — отрезала она. — Еда, питье, музыка — все как полагается.

Мы с братом Эдмундом оба погрузились в молчание. Он был потрясен не меньше моего. Только слышно было, как щелкает шарик с благовониями.

Наконец мой спутник сказал:

— Позвольте узнать: а по какой причине мы даем этот пир?

— Ха! — Брат Ричард отвернулся от окна. — По очень простой: лорду Честеру так захотелось — вот и вся причина. А мы должны пытаться по мере сил быть в фаворе у придворного, который сам в фаворе у короля.

— Брат Ричард, — укоризненно произнесла настоятельница, — еще одно такое высказывание — и вы будете незамедлительно изгнаны из Дартфордского монастыря. Епископу Гардинеру придется подыскать для вас другое место.

Щеки ее алели, она в гневе уставилась на брата Ричарда. Тот несколько мгновений смотрел ей в глаза, а потом, подчиняясь, опустил взгляд.

— Поскольку лорд Честер — отец одной из наших сестер, его желание посетить Дартфорд вполне естественно, — продолжила настоятельница Джоан уже гораздо спокойнее. — Я полагаю, что и день посещения он тоже выбрал не случайно. Ровно год назад умер другой его ребенок — младший сын.

Я вспомнила, что в ноябре прошлого года сестра Кристина действительно получила специальное разрешение оставить монастырь на время похорон. Вернулась она тогда, погруженная в печаль, и ей потребовалось несколько недель, чтобы стать прежней — волевой и сильной.

— Чем можем быть полезны мы с сестрой Джоанной? — спросил брат Эдмунд.

— Вы должны будете исполнять музыку на поминальном пире. Мне известно, что вы играете на лютне, брат Эдмунд. А сестра Джоанна искусно владеет виуэлой — испанской гитарой.

Я была поражена тем, что настоятельнице известно о моей любви к музыке. В монастыре я играла на виуэле всего несколько раз. Я дорожила этим инструментом — мать выписала его из Испании, когда мне было двенадцать лет, и сама научила меня играть. Я взяла виуэлу с собой в монастырь, и настоятельница Элизабет поощряла мои занятия. Однако после возвращения из Тауэра я ни разу не прикасалась к виуэле. Меня тронуло, что новая настоятельница знает о моих скромных талантах.

Все тем же тихим голосом брат Эдмунд поинтересовался:

— А не будет ли для лорда Честера предпочтительнее, если он услышит игру музыкантов, знакомых с песнями, которые играют при дворе?

На это настоятельница раздраженно ответила:

— Нет, брат, для него это не будет предпочтительнее. Лорд Честер особо просил, чтобы для него играли члены монастыря.

Братья принялись обсуждать с настоятельницей наш репертуар и прочие детали. Хотя эти планы касались и меня, я не слушала, поскольку была занята совсем другим. На дальней стене в кабинете висел большой портрет. Я видела его там и раньше, когда заходила к настоятельнице Элизабет, но никогда прежде не рассматривала его так внимательно.

Резная деревянная рама была украшена переплетающимися ветками с маленькими, едва прорезавшимися листочками. Некогда яркий цвет рамы поблек, словно листья и ветки были позолочены очень давно и со временем выцвели. Но внимание мое привлек изображенный на портрете человек. Средних лет, на вид очень серьезный, даже важный. Каштановые, разделенные посредине пробором волосы ниспадают, закрывая уши. Человек на портрете был совершенно не похож ни на святого, ни на кого-либо из столь почитаемых доминиканцами знаменитых католических принцев. Он скорее напоминал одного из героев Чосера, этакого благородного рыцаря былых времен. На широкие плечи накинут темный узорчатый плащ, на груди — простой медальон. Лицо красивое, аристократическое, с тонкими чертами. Глаза взирают с холодным высокомерием. Обычно лица, выходившие из-под кисти живописцев прошлых веков, не знакомых с художественными открытиями маэстро Ганса Гольбейна, неотличимы одно от другого, но этот портрет никто не назвал бы заурядным.

Я услышала собственный голос:

— Кто изображен на этом портрете?

Настоятельница Джоан остановилась на полуслове и в удивлении повернулась.

— Кажется, это Эдуард Третий, основатель монастыря? — проговорил брат Ричард.

Настоятельница отрицательно покачала головой:

— Нет, это его старший сын, принц Уэльский. Король Эдуард распорядился повесить здесь эту картину.

— Интересно, зачем ему понадобилось вешать в Дартфорде портрет Черного принца? — удивился брат Ричард.

Черный принц. А ведь я слышала что-то о нем совсем недавно, но не здесь, не в монастыре. Растревоженная память не давала мне покоя.

Настоятельница открыла было рот, собираясь ответить брату Ричарду, но в этот момент раздался стук в дверь. Привратник сообщил ей, что из Лондона прибыл курьер.

— Хорошо, Грегори, проводи его сюда. Брат Эдмунд, вы можете остаться, но сестра Джоанна должна идти. Скоро начнется служба шестого часа.

Я поклонилась и поспешила выйти. Уже у самой церкви я вспомнила, кто говорил мне о Черном принце. Это было в Тауэре. В моих ушах снова зазвучал голос епископа Гардинера: «Вы слышали про Эдуарда Третьего? А про его сына — Черного принца? А про Ричарда Львиное Сердце? Или про принца Артура, покойного брата нынешнего короля?»

А ведь епископ Гардинер не случайно вспомнил о Черном принце, да и о других тоже: уж если он что-то говорил, то для этого наверняка имелись основания. Я попыталась как-то связать воедино все эти имена. Эдуард III основал Дартфордский монастырь. Черный принц был наследником престола, но умер раньше отца. Принц Артур, старший брат нашего короля Генриха VIII, за несколько месяцев до смерти посетил Дартфорд. А вот в чем был смысл упоминания о короле Ричарде Львиное Сердце — этого я понять не могла. Он жил задолго до Эдуарда III и несколько веков спустя после короля Этельстана. Голова у меня шла кругом. Что общего могло быть между всеми этими людьми?

В часовне уже собралось две дюжины монахинь. Я присоединилась к ним, заняв свое место рядом с другими послушницами.

Сестра Винифред наклонилась ко мне и прошептала:

— Спасибо за помощь, сестра Джоанна.

Сидевшая по другую сторону от нее сестра Кристина впервые за последнее время посмотрела на меня приветливо. Волна радости захлестнула меня. Со временем все обязательно наладится, и, возможно, былая дружба расцветет прежним цветом.

Я услышала шорох платья, ощутила аромат благовоний — в церковь быстрым шагом вошла настоятельница. Как и покойная настоятельница Элизабет, она появилась, только когда мы все расселись и приготовились к службе. Но во многом другом она исполняла свои обязанности духовной наставницы совершенно иначе. Мне было трудно привыкнуть к этому.

Когда настоятельница повернулась к нам лицом, я поняла: что-то случилось.

— Сестры, я должна поделиться с вами скорбной новостью, — сказала она своим чистым уверенным голосом. — (Я почувствовала, как заколотилось мое сердце.) — Наша добрая королева Джейн, возлюбленная супруга короля, скончалась от родильной горячки. Сейчас мы проведем поминальную службу. А в течение следующего месяца будем проводить специальные бдения в память ее величества.

Я невольно посмотрела на железные ворота, завешенные черной материей: они отделяли в церкви монахинь от братьев. Я не видела сидевших по другую сторону брата Ричмонда и брата Эдмунда, но мне очень хотелось знать, как эти двое восприняли печальную новость. Ведь они возлагали немалые надежды на женщину, чье тело лежало сейчас в королевской часовне. Королеве Джейн было двадцать восемь лет — на год больше, чем мне. Когда подошло время рожать, к ней наверняка пригласили самых лучших врачей Англии. И тем не менее она умерла после нескольких дней страданий, с помутившимся от долгих мучений сознанием.

Я слышала, будто некоторые миряне считают, что те, кто постригается в монахини, ненавидят мужчин и боятся рожать детей. Какое страшное заблуждение! Уход в монашество не имеет ничего общего со страхом и ненавистью. Наоборот. Я вспомнила знаменитые слова святой Екатерины Сиенской: «Все происходит из любви». Из любви к Господу, любви друг к другу, духовной связи с теми, кто жил раньше. И сейчас, сидя в часовне на своей скамье, я чувствовала присутствие многих поколений ревностных молодых послушниц, изучавших молитвы и песнопения. Сливаясь с ними душой в благочестивых ритуалах, я приблизилась к вечности, насколько это возможно. Дартфорд был единственным местом, где я находила душевный покой и обретала истинные ценности. И тут вдруг на меня опять нахлынула волна паники. Как Господь в Его милосердии мог допустить, чтобы нашему образу жизни был положен предел?

Подавляя свои страхи, я сложила руки и стала молиться за новопреставленную молодую королеву: пусть душа Джейн Сеймур благополучно пройдет испытания чистилища и поскорее окажется на небесах.

21

Приближался День всех усопших верных, и мы готовились к поминальному пиру в честь лорда Честера. Поскольку все стулья у нас были простые, деревянные, их требовалось укрыть материей, чтобы на них было удобно сидеть гостям. Доминиканскому ордену чужды кубки и изящные тарелки, скатерти и расшитые салфетки, однако теперь все это требовалось непременно раздобыть. Я слышала, как брат Ричард обсуждал с Грегори, каких животных нужно заколоть к праздничному столу. На кухню наняли дополнительных помощников, привели откуда-то женщину, которой приходилось стряпать для богатых. Какой же пир без мясных блюд, а ведь мы в Стаффорде практически никогда не ели мясо и очень редко — птицу.

Меня освободили от работы в гобеленной. Теперь днем мы встречались с братом Эдмундом в зале капитула, где репетировали музыкальную программу. Мы ни на минуту не оставались наедине. Под наблюдением привратника постоянно сновали туда-сюда рабочие, готовившие помещение к приезду знатного гостя. Зал капитула буквально на глазах превращался в пиршественный зал для лорда. Лично мне это было не по душе, но я прекрасно понимала, что других комнат такого размера в монастыре просто не имелось.

Разумеется, исполнять псалмы или гимны на лютне и виуэле было невозможно. Но мы с братом знали несколько светских мелодий и проиграли их вместе, устроившись в уголке; голос его лютни возвышался над глухими, мягкими звуками моей виуэлы. Иногда, ввиду отсутствия других инструментов, нам приходилось прибегать к импровизациям. И тут брат Эдмунд проявил немалую изобретательность.

— Да у вас настоящий талант, — сказала я на третий день наших занятий, пока он заменял струну на лютне. На ней было пятнадцать струн, и он все время следил, чтобы они были целыми и невредимыми.

Брат Эдмунд улыбнулся, не отрываясь от работы.

— Мне нравится чтить Господа своей музыкой. В Кембридже я славился тремя вещами: познаниями в фармацевтике, скромным умением играть на лютне и интересом к истории.

Я смотрела, как он подтягивает струну.

— Какой именно истории? Доминиканского ордена или вообще всей Англии?

— Я изучал и то и другое.

Я прикусила губу.

— Тогда позвольте спросить вас кое о чем, брат?

Он поднял на меня свои огромные карие глаза, и я в очередной раз поразилась их спокойному безразличию. Помню, как-то в солнечный день в саду Стаффордского замка я увидела длинную ящерицу, гревшуюся на солнышке. Ох, как же я испугалась, когда она уставилась на меня странным взглядом: не мигая и без всякого испуга. Взгляд брата Эдмунда производил точно такое же обескураживающее впечатление.

Мне стало не по себе, но я постаралась отогнать дурные предчувствия. Сейчас не время прислушиваться к себе, нужно действовать! Библиотека Дартфорда оставалась закрытой для меня с того самого дня, когда я обнаружила там книгу про Этельстана, а мне еще так много нужно было узнать.

— Так что же вас интересует, сестра?

— Я хотела спросить про принца Уэльского, чей портрет висит в кабинете настоятельницы. Почему его прозвали Черным принцем?

— Да, я еще тогда обратил внимание, что этот портрет вас заинтересовал, — сказал он. — Почему Черный принц? Ну… Его не всегда так называли. Вполне возможно, это было как-то связано с его доспехами — перед боем принц надевал черные доспехи.

— Он был принцем-солдатом?

— Да, он возглавлял войска своего отца-короля во время войны с Францией. В правление Эдуарда Третьего мы вели с ней длительную войну. Вам это известно?

Я кивнула.

— Черный принц — его, кстати, тоже звали Эдуард — за несколько лет занял очень много городов, выиграл немало сражений. Но, увы, он не всегда был милосердным. — По лицу брата Эдмунда пробежала тень. — И совершил один поступок, который был настолько жесток, что, возможно, именно после этого его и стали называть Черным принцем.

Я вновь вспомнила надменное лицо на портрете.

— И что же он сделал, брат?

— Это не слишком красивая история. Я бы не хотел вам ее рассказывать, сестра Джоанна.

Я посмотрела на собеседника:

— Вы думаете, что я могу выслушивать только красивые истории? Я в своей жизни уже повидала немало грязи. — Между нами упала тень лондонского Тауэра.

Он вздохнул и начал свой рассказ:

— Среди взятых принцем городов был Лимож, это на юге Франции. Однако вскоре после ухода англичан французы сумели отвоевать этот город обратно. Эдуард был вне себя от бешенства. Он осадил Лимож, а когда тот наконец сдался, не пощадил ни одного жителя. Говорят, что он предал смерти три тысячи человек. Побежденные молили о пощаде, но он никого не оставил в живых, даже грудных детей.

Я отвернулась и погладила виуэлу, стараясь скрыть подступившую к горлу дурноту.

— То были другие времена, — сказал брат Эдмунд. — В большинстве хроник о принце Эдуарде говорится как о выдающемся человеке. Сила тогда очень ценилась. Между прочим, это он учредил орден Подвязки.

— А почему принц умер раньше своего отца? Вероятно, он скончался от ран, полученных в бою?

— Нет, не от ран. Во Франции, незадолго до той осады, он заболел. Говорят, что его на носилках поднесли к стенам Лиможа. Эдуард повторно захватил город и вернулся в Англию. Умирал он долго и мучительно, на протяжении нескольких лет. Его отец собрал всех лучших врачей христианского мира. Как только они его не лечили! Я читал записки лекарей: меня всегда интересовали медицинские загадки. Случай совершенно необъяснимый: принц Уэльский находился в расцвете лет, однако угасал с каждым днем. И никто не мог точно определить, от какого же именно недуга он страдает. Это точно была не чума, и не легочная гниль, и не оспа. Какое-то время считалось, что у принца водянка, но потом врачи дружно решили, что это не так. Я помню один отрывок… — Брат Эдмунд сложил губы трубочкой, вспоминая. — Некий итальянский врач писал: «Впечатление такое, словно силы медленно покидают его бренную оболочку, и никто не может воспрепятствовать этому».

Дрожь прошла у меня по спине.

Брат Эдмунд улыбнулся:

— Вы побледнели, сестра Джоанна. Давайте попробуем еще одну песню.

Я взяла виуэлу, и мы продолжили репетировать. Мы выучили уже две песни из запланированного репертуара, когда в зале появились сестра Кристина и сестра Винифред.

— А вот и наши помощницы, — приветствовал их брат Эдмунд. И, видя наше недоумение, пояснил: — Я думаю, будет лучше, если к нам присоединятся еще два музыканта. Никого из старших сестер я просить не осмеливаюсь, — боюсь, что они сочтут сие оскорблением их достоинства, — но вы обе вполне могли бы помочь нам. Брат Ричард специально раздобыл две цитры. Играть на них совсем просто.

Сестра Кристина отчаянно замотала головой, даже недослушав его:

— Нет, брат Эдмунд, только не это!

— Я научу вас самой простой мелодии. Вот увидите, у вас непременно получится, — ободряющим голосом сказал он.

— Я умею играть, — отрезала сестра Кристина, наморщив лоб. — Но ни за что не стану играть для отца. Пожалуйста, не просите меня об этом. — Она развернулась и выбежала из зала.

— Очень жаль, — вздохнул брат Эдмунд. — Я и не знал, что сестра Кристина так не любит своего отца.

— Не любит отца? — Его слова ужаснули меня. — Это неправда!

Он поклонился:

— Вероятно, я ошибся. Простите мне мои слова, сестра Джоанна. Ну что, продолжим репетицию? Позволь я тебе покажу, сестренка. Помнишь, в детстве мама научила нас обоих играть несколько песен? Я уверен, ты быстро освоишь инструмент.

Сестра Винифред села.

— Прежде чем начать, я хочу спросить тебя кое о чем, брат. Можно?

— Конечно, спрашивай. — Он улыбнулся. — Похоже, сегодня день вопросов.

Сестра Винифред подалась вперед — такого серьезного взгляда я у нее еще не видела.

— Что происходит, когда по распоряжению уполномоченных короля монастырь закрывают?

Брат Эдмунд на некоторое время погрузился в молчание.

— Не думаю, что это подходящая тема для разговора, — произнес он наконец.

— Можно узнать почему?

Он наклонился и взял ее руки в свои:

— Не хочу тебя лишний раз расстраивать, сестренка: ты и так нездорова.

— Но я не ребенок, — ровным голосом сказала она. — Я послушница, принесшая обет в Дартфорде. И я должна знать, что готовит нам будущее.

Брат Эдмунд вздохнул:

— Когда монастырь закрывают по приказу короля, все его члены должны в течение месяца покинуть стены обители. При этом им выплачивают что-то вроде выходного пособия. Иногда вполне приличную сумму, иногда — совсем мало. Что дальше? Вариантов не так уж много. Я знаю братьев, которые покинули Англию, чтобы жить в правоверных странах: они бродят в чужих краях из монастыря в монастырь, ищут пристанище. Те, кто остается здесь, могут принять священнический сан, если готовы согласиться с новыми правилами. Разумеется, они могут вообще оставить религиозное поприще и поискать себе какое-то другое занятие… может быть, даже жениться.

— Это все касается мужчин. А как насчет женщин? — не отставала сестра Винифред. — У них, я думаю, возможностей еще меньше.

Мы с братом Эдмундом переглянулись.

Сестра Винифред с ноткой негодования в голосе добавила:

— Если сестре Джоанне можно это знать, если ей позволительно обсуждать мирские проблемы, то почему мне нельзя?

Брат Эдмунд печально улыбнулся:

— Ну что же, сестренка, ты права. У женщин возможностей еще меньше. Женщины, во-первых, могут отправиться на континент в надежде найти европейский монастырь, который их примет, хотя лично я не слышал, чтобы это хоть кому-то удалось. Ну и, во-вторых, они могут оставить религию, вернуться в семью, выйти замуж и рожать детей.

Сестра Винифред некоторое время обдумывала услышанное.

— А сами монастыри? — спросила она затем. — Что происходит с ними?

— Их обычно дарят придворным, которые в фаворе у короля и у Кромвеля. Некоторые монастыри, не претерпевая никаких изменений, становятся обычными жилыми домами. Другие — новые владельцы разрушают ради получения прибыли. Здания разбирают на камни, все найденные золотые и серебряные предметы переплавляют, гобелены, скульптуры, книги, даже одежду вывозят. Свинцовые накладки и те отдирают и продают.

Глаза сестры Винифред расширились, нижняя губа ее слегка задрожала. Но она взглянула на нас с нарочитым спокойствием и невозмутимо сказала:

— Понятно. Спасибо, брат, что объяснил. А теперь я готова репетировать песни.

22

За вечерней трапезой я слышала обрывки разговоров между сестрами. Видела на их лицах негодование, связанное с поминальным пиром, до которого оставалось всего три дня.

Сестра Кристина, сидевшая рядом со мной за столом для послушниц, едва прикоснулась к супу и хлебу. Я сочувствовала ей, полагая, что просьба отца поставила ее в неловкое положение. Я знала, что многие послушницы и даже монахини противились желанию близких навещать их. И напрасно родители обижались: мы по-прежнему любили и чтили их, но отныне наши жизни должны были идти разными путями.

Задумавшись о лорде Честере, я вспомнила и своего отца. Хлеб у меня во рту превратился в прах. Врозь мы жили или вместе, он оставался единственным близким мне человеком. И страх за жизнь отца — а он ведь остался в Тауэре, в руках безжалостных палачей — преследовал меня в ночных кошмарах. Но мне никак не удавалось приблизить его освобождение. На следующий день я должна была отправить письмо епископу Гардинеру, а мне почти нечего было ему сообщить. Я не смогла спасти отца.

Сестра Агата, вероятно, думала, что говорит очень тихо и никто посторонний ее не слышит, но даже через несколько столов ее скрипучий голос донесся до нас.

— Да в нашем монастыре сроду не было пиров, — возмущенно говорила начальница послушниц. — А ведь Дартфорд посещали члены королевской семьи. Когда мать нынешнего короля много лет назад навестила сестру Бриджет, ей, наверное, подавали еду и напитки. Но никому и в голову не пришло устроить здесь пир!

Я увидела, как сестра Анна, старейшая из наших монахинь, сидевшая напротив сестры Агаты за длинным деревянным столом, одобрительно кивнула. Она ответила ей что-то, но гораздо тише, и до меня донеслось только «принц Артур».

Я выпрямилась на жесткой деревянной скамье. Сестра Анна — вот кто мне поможет! Я быстро прикинула в уме: вполне вероятно, что в 1501 году, когда принц Артур с матерью и молодой супругой Екатериной Арагонской посетил наш монастырь, она уже жила в Дартфорде.

В тот миг, когда сестра Анна поднялась со своего места, я вскочила на ноги и бросилась к ней. Несколько других пожилых сестер, завидев мое приближение, поспешили удалиться: предполагалось, что послушницы должны оставаться исключительно в своем кругу. Но я не видела другой возможности поговорить с ней сегодня.

— Сестра Анна, — окликнула я ее и вежливо поклонилась.

Годы согнули эту женщину, лицо ее было испещрено морщинами, но она приветливо улыбнулась мне:

— А, сестра Джоанна, как поживаете?

— Спасибо, сестра. Позвольте проводить вас на вечерню? Буду вам очень признательна.

Она задумалась на мгновение, оглянулась, увидела обращенные на нас обеих взгляды других монахинь. Я обратила внимание, что хабит на сестре Анне не из грубой ткани, какую носили все остальные, а из льняной. Престарелым монахиням разрешалось носить одежду помягче.

Наконец она опять улыбнулась мне:

— Конечно, сестра Джоанна. Пойдемте со мной.

Когда мы дошли до коридора, где другие сестры не могли нас слышать, я сказала:

— Сестра Анна, меня очень интересует история нашего монастыря. Я слышала, как сестра Агата упомянула о визите в Дартфорд принца Артура. Вы тогда уже жили в Дартфорде?

— Да, я уже была здесь. — Ее лицо приняло печальное выражение. — Я единственная, кто помнит то время. Принц Артур приезжал вместе со своей матерью королевой Елизаветой в конце тысяча пятьсот первого года. Ему тогда было всего пятнадцать.

— И вы своими глазами видели принца?

— Нет, что вы, королева всегда встречалась с сестрой Бриджет в локуториуме. И когда в тот раз привезла сына и невестку, они тоже оттуда не выходили. Ни разу не появились в клуатре.

Настроение у меня упало. Мы прошли по коридору мимо туалета. Я слышала позади шаркающие шаги других сестер.

Сестра Анна продолжила:

— Помню, была у нас тогда одна сестра, которая страсть как хотела увидеть принца собственными глазами. Как же ее звали? — Она задумалась. — Ах да, сестра Изабел. Боюсь, она не годилась для монастырской жизни. Очень уж она была… бойкая. Представьте, уговорила привратника допустить ее в передние комнаты монастыря. Она мне потом рассказала, что видела принца Артура только со спины — он шел к входной двери. Сестра Изабел заметила, что у него были светлые волосы, а у его жены, Екатерины, — рыжие. — Сестра Анна тихонько рассмеялась. Я тоже попыталась выдавить улыбку. — Вечно у сестры Изабел были на уме всякие глупости, — продолжала вспоминать моя спутница. — Она еще что-то болтала о приезде принца Артура. И о его загадочном исчезновении.

— Что? — Мой голос прозвенел на весь коридор. Я взяла себя в руки и уже тихо сказала: — Мне было бы очень интересно послушать про это, сестра Анна.

— Не люблю пересказывать всякие глупости, — отрезала она. — Тем более столько лет прошло.

Я с большим трудом сдержалась, решив, что не стану уговаривать собеседницу. Моя настойчивость могла показаться ей подозрительной. Мы прошли по саду клуатра, айвовые деревья шелестели на вечернем ветру.

К моему облегчению, сестра Анна снова предалась воспоминаниям:

— Сестра Изабел, не в силах справиться с любопытством, пробралась в одну из передних комнат, окна которой выходили на лужайку и ворота: очень уж ей хотелось посмотреть, как уезжает королевская семья. Она увидела, как появилась королева Елизавета со своими фрейлинами. Их провели к лошадям и свите. Но принц и принцесса не присоединились к ним. Королева помахала рукой стоявшим на крыльце, а потом уехала. И потому сестра Изабел решила, что принц Артур надумал остаться у нас еще на некоторое время. Несколько минут спустя сестра Изабел вышла из коридора, чтобы узнать, куда девался принц. Но выяснить это ей так и не удалось. Ни принца, ни принцессу она больше не видела. Она говорила, что проверила все комнаты в парадной части монастыря. Привратник также подтвердил, что не видел королевской четы. В клуатре они не появлялись — в этом он был уверен. Между прочим, в течение этого времени не видел он и настоятельницу Элизабет.

Мы с сестрой Анной дошли до арочного входа в церковь. Другие сестры с любопытством посматривали на нас. Я быстро спросила:

— Так, значит, принца больше никто не видел?

— Нет, но сестра Изабел утверждала, будто бы она слышала, как принц уезжал. Якобы приблизительно через час снаружи раздался громкий голос: приказали подавать королевских лошадей. Но к тому времени, когда сестра Изабел добежала до окна, принц и принцесса уже уехали.

Большинство монахинь зашли в церковь, и сестра Анна явно хотела к ним присоединиться. Сестра Рейчел, проходя мимо, недовольно посмотрела на меня. Следом за ней шли сестра Елена и сестра Агата. Но мне нужно было узнать все прямо сейчас.

— И где же был принц Артур в тот день? — спросила я, протягивая руку, чтобы помочь сестре Анне.

Та отпрянула, удивленная моей настойчивостью.

— Пожалуйста, расскажите мне конец этой истории, — прошептала я.

Пожав напоследок плечами, она сказала:

— Сестра Изабел много раз рассказывала нам об этом, а в конце всегда говорила одно и то же. Дескать, у нас в монастыре есть тайная комната. Это надо же такое придумать! Ну, теперь вы и сами понимаете, сестра Джоанна, что она была очень глупой!

«Вот оно что! Тайная комната в Дартфорде!»

— Принц Артур скончался много лет тому назад, — задумчиво проговорила сестра Анна. — Он умер совсем молодым. Причем вскоре после посещения Дартфорда. Говорят, причиной всему — какая-то странная болезнь. — Она стряхнула с себя воспоминания, и мы разошлись, заняв в церкви каждая свое место. Ведь сестра Анна была самой старой из монахинь, а я — всего лишь послушницей.

В ту ночь я пропустила в молитвах два антифона, потому что думала совсем о другом. Если в Дартфорде и впрямь есть тайная комната, то где? Я хорошо знала ряд помещений в передней части монастыря: они содержались в порядке, хотя мебели там почти не было. Между стенами? Казалось маловероятным, чтобы настоятельница протискивалась в узкую потайную камеру, ведя за собой королевскую чету. И что произошло в этой тайной комнате? Было ли это как-то связано с короной Этельстана? Предсмертные слова Екатерины Арагонской звучали у меня в ушах: «Легенда оказалась правдой. Корона Этельстана. Бедный Артур».

Я в очередной раз убедилась, что если хочу найти место, где хранится корона, то должна больше узнать о самом короле Этельстане. После вечерни я, пробормотав что-то невразумительное сестре Винифред и сестре Кристине, спешно покинула церковь.

Я двигалась в направлении, противоположном тому, куда шли все сестры, — к коридору, ведущему от сада клуатра к библиотеке. Сюда еще проникал снаружи сумеречный свет. Факел, прикрепленный к каменной стене, мерцал рядом с лазаретом, но внутри я не заметила никакого движения. Видимо, брат Эдмунд уже ушел в покои братьев.

Я повернула ручку двери, ведущей в библиотеку. К моему удивлению, она открылась. Внутри было темно, поэтому я сняла со стены свечу и поспешила к книжному шкафу. И опять я увидела историю Плантагенетов, сочинения на юридическую тему. Но в том месте, где я в прошлый раз обнаружила книгу «От Каратака до Этельстана», зиял пробел. Видимо, брат Ричард, не знакомый с нашей системой, случайно поставил ее не туда. Я обыскала все полки, проверила все книги.

Но так ничего и не нашла. Книга исчезла, как и письмо настоятельницы Элизабет, адресованное ее преемнице.

Такое чувство, как будто кто-то знал, что я ищу, и заблаговременно убирал предмет моих поисков.

В этот момент я услышала за дверью какой-то шепот. Я задула свечу и замерла. Шепот прекратился. Я шагнула к двери и услышала еще кое-что: топот ног, бегущих по коридору. Потом снова наступила тишина.

Мое дыхание участилось, меня затрясло от страха. Всего несколько часов назад я узнала про тайную комнату, а теперь убедилась, что у нас в Дартфорде и впрямь творится что-то подозрительное. Но долго прятаться в библиотеке я не могла. Сестра Элеонора, перед тем как отправиться на покой, всегда проверяла, на месте ли послушницы. Если меня не найдут в постели, то поднимут тревогу.

Я очень осторожно повернула ручку, приоткрыла дверь. Ничего: в темном коридоре никого не было. Я вышла из библиотеки и поспешила к клуатру.

Сзади, со стороны лазарета, я снова услышала какие-то звуки. Сначала громкий шепот. А потом — детский смех.

Дети Вестерли!

Я бросилась в лазарет и увидела их — все трое сгрудились у очага, хотя там остались одни угли. Гарольд первым заметил меня и, испустив испуганный крик, вскочил на ноги. Марта обхватила его маленькими ручками, но, поняв, что это всего лишь я, весело рассмеялась.

— Привет, сестра Джоанна, — сказала Этель. Она единственная из всех оставалась спокойной.

— Дети, что вы здесь делаете? — спросила я. — Я знаю, вы хотите быть рядом с мамой, но разве можно прятаться в клуатре по вечерам? Это строго-настрого запрещено. — Я оглядела лазарет. — Вы что, ночуете здесь?

— Повариха позволила нам спать в кладовке, — пропищала Марта. — А с рассветом мы прячемся в…

— Ш-ш-ш! — остановила ее Этель.

Перед Гарольдом лежал какой-то узелок. Он попытался отодвинуть его в сторонку, чтобы мне не было видно.

— Что это у вас? — поинтересовалась я.

Дети молчали.

Я подняла узелок и развязала его. К моему удивлению, там обнаружилось свежее печенье.

— Где вы это взяли? — спросила я.

— Это нам кухарка дала, — ответил Гарольд.

— Но мы не станем есть это печенье, — пояснила Этель. — Мы будем его раздавать завтра в деревне на Хеллоуин.

Я поморщилась при упоминании языческого праздника.

Этель с вызовом сказала:

— Тот, кто на Хеллоуин получает печенье, должен молиться за чью-нибудь душу. В этот день, единственный раз в году, стена между живыми и мертвыми становится очень тонкой. Мы хотим, чтобы все жители деревни молились за нашу маму, чтобы она не умерла.

— Ничего этого не нужно, — вздохнула я, расстроенная тем, что девочка-христианка так хорошо разбирается в обрядах друидов. — Мы все в монастыре, как и прежде, будем молиться за вашу маму. Господь не оставит ее.

Губы маленькой Марты задрожали.

— Но вы не отберете у нас печенье, сестра? Не станете нам мешать спасать маму?

Я застонала: вот попробуй объясни им.

— Ваш отец все еще в Лондоне? — спросила я.

— Он в Саутуарке, — сказал Гарольд.

Я услышала в углу слабое хриплое дыхание. Оно перешло в бульканье. Бедной Леттис становилось все хуже. Гарольд посмотрел на сестер, в его глазах стояли слезы.

Я приняла решение.

— Сейчас темно, до деревни вам все равно не добраться. Идите в кладовку, дети.

— Вы нас не выдадите, сестра Джоанна? — умоляющим голосом проговорил Гарольд.

— Сегодня — нет, но впредь это повторяться не должно. Я помолюсь и решу, что нужно делать.

Я повела детей из лазарета к расположенной возле кухни кладовой. Марта на ходу сунула свою ручку в мою. Ее крошечные теплые пальчики с удивительной силой обхватили мои.

Я устроила всех троих в дальнем уголке, сообразив, что обычно они здесь и спят. Ребятишки вытащили из-за корзин грязные одеяла.

— Съешьте это печенье сами, — велела я. — Господь не хочет, чтобы вы раздавали его во время Хеллоуина.

Марта обняла меня за шею и поцеловала. Я почувствовала ее влажные губки у себя на щеке.

— Я люблю вас, сестра Джоанна, — сказала она звонко.

— Я тоже люблю вас всех, — ответила я надтреснутым голосом.

Этель испуганно смотрела на меня.

Я сняла руки Марты со своих плеч и отодвинулась. Неловко махнув ребятишкам на прощание, я оставила их в кладовке и направилась в спальню для послушниц.

23

На следующий день солнце скрылось.

Перед этим, в последнюю неделю октября, стояла хорошая погода. Днем солнце согревало сады и землю, лаская напоследок лежащие повсюду груды красных и оранжевых листьев. Сестры наполняли корзины светло-зелеными плодами айвы, созревшими на деревьях в клуатре. По утрам под окнами плыл горьковатый, но приятный запах костров.

Однако ночью накануне Дня всех святых поднялся холодный, пронзительный ветер; он принес ливень, который сорвал с деревьев последние листья. При обычных обстоятельствах я бы оставалась внутри монастыря и не думала о непогоде. Но в тот день я, засунув письмо, предназначавшееся епископу Гардинеру, в рукав хабита и пробормотав извинения, направилась в сарай. Убедившись, что меня никто не видит, украдкой добралась до заброшенного лепрозория: он находился на северо-западе монастырской территории, в самом дальнем углу, сразу же за холмом, поросшим высокими деревьями.

Я надела плащ, чтобы не промочить хабит, и могла бы накинуть на голову капюшон, но не любила такие ухищрения. Мне хотелось ощущать на лице капли холодного дождя и чувствовать порывы ветра.

Настроение в то утро у меня было безрадостное. Письмо епископу Винчестерскому оказалось прискорбно кратким. В нем я сообщала, что настоятельница Элизабет скончалась утром в день моего возвращения, а ее последнее послание бесследно исчезло. Исходя из истории, рассказанной мне старой монахиней, можно предположить, что в монастыре имеется тайная комната, в которой и побывал в 1501 году, во время своего визита в Дартфорд, принц Артур. Я не знаю, где находится эта комната, но думаю, что скорее в передней части монастыря, чем в клуатре. Корона Этельстана, возможно, спрятана именно там. «Предполагаю», «вероятно», «думаю», «возможно» — все мое донесение пестрело такими вот жалкими словами. Я представила себе, как письмо вручают епископу, он срывает печать, нетерпеливо читает, и лицо его омрачается гневом.

Я добралась до вершины холма и остановилась под деревьями передохнуть. Рыжая белка шарахнулась в сторону, недовольная тем, что я вторглась на ее сухую территорию посреди кустов.

Внизу в лощине виднелось здание заброшенного лепрозория. Его закрыли еще до моего приезда в Дартфорд, но я не знала, когда точно. Двадцать лет назад? Пятьдесят? Сто? Половина крыши обрушилась. Сквозь дыру в задней стене виднелось пожухлое поле. Зеленый плющ, заглушив все зияющие окна, давным-давно пробрался внутрь, подстрекаемый жаждой захватить то, что прежде оставалось для него под запретом.

Ну а куда делись больные, эти несчастные, всеми презираемые души? Отправились ли они в другой лепрозорий или их просто выгнали — ищите, мол, себе уголок в Лондоне, где можно скрыться от чужих глаз? Спросить об этом было не у кого.

Я смотрела на лепрозорий, и слезы на моих щеках смешивались с дождевыми каплями. Лет через пятьдесят какая-нибудь девушка, возможно, будет разглядывать заброшенный Дартфордский монастырь и спрашивать себя: «Что случилось с монахинями, которые когда-то здесь обитали? Почему они оставили своих родителей, отказались от радостей брака и материнства ради того, чтобы жить в этом месте?» И некому будет рассказать ей, кем мы были и во что верили, поведать о том, как мы смиренно служили Христу, поддерживали друг друга, учились, размышляли.

Я стала спускаться, но, проделав половину пути, споткнулась и упала на колени. Ливень превратил землю в сплошную грязь. Я поднялась на ноги и выбрала более безопасный спуск к входной арке. Дверь давно была сорвана с петель — она явно пошла на дрова. На дереве над аркой были вырезаны слова: «Лепрозорий Святой Марии Магдалины». Ниже, более мелкими буквами, было написано: «Орден Святого Лазаря Иерусалимского». Я почти ничего не знала об этом ордене: только то, что он был создан рыцарями-тамплиерами, а члены его лечили страждущих. Времена Крестовых походов… Помнится, мои кузены в детстве любили играть в крестоносцев в Стаффордском замке. Они носились по его широким коридорам, размахивая деревянными мечами и крича: «Этого хочет Бог!»[25]

Я быстро нашла окно, о котором говорил епископ. Пошарила вдоль стены сбоку. И точно, мои пальцы нащупали широкое отверстие. Я достала письмо, которое только сегодня утром запечатала воском, подняла свободно лежащую доску, сунула послание в отверстие, вернула доску обратно. Место для тайника было выбрано идеальное, и его хорошо подготовили. Я впервые задумалась о том, кто же придет за письмом и, по известному лишь ему одному каналу, передаст его епископу Гардинеру. Скорее всего, последний хорошо заплатил кому-нибудь из местных жителей.

У меня не было желания долго оставаться в этом заброшенном месте, и я поспешила назад под арку.

Я уже прошла полпути вверх по склону, когда некая сила заставила меня повернуться и снова прочитать надпись наверху: «Орден Святого Лазаря Иерусалимского». Что-то очень важное для меня было связано с Крестовыми походами.

И тут я вспомнила! Ричард Львиное Сердце — король Англии, возглавивший Третий крестовый поход. Еще один человек из числа тех, кого упоминал епископ Гардинер в Тауэре.

Хотя Ричард и жил двумя веками ранее, о нем я знала больше, чем о Черном принце. Меня всегда интересовали Крестовые походы. И отважный Ричард Coeur de Lion,[26] который необычайно мужественно сражался с мусульманами. По пути домой из Иерусалима его взял в плен другой король, император Священной Римской империи Генрих VI. Но потом Ричард все-таки получил свободу и заявил права на трон, который пытался захватить его предатель-брат Иоанн. Я помнила, что этот король был женат, но детей не оставил и умер, дожив до средних лет, на юге Франции.

На юге Франции. Как странно, что король Ричард умер именно там, где Черный принц впоследствии подхватил загадочную болезнь, которая убила его.

Силясь собрать обрывки мыслей в единое целое, я снова остановилась под деревьями. Это в некотором роде напоминало работу над очередным гобеленом сестры Елены. Поначалу только она одна видела всю картину полностью; мы ткали так, как подсказывали нам картонные полосы, но не знали, какой мир создаем, пока те или иные предметы — мужчины, женщины, божества, животные, леса и моря — не начинали обретать форму.

Постепенно я прозревала очертания странного эскиза, набросанного епископом Гардинером. Еще немного — и я, возможно, проникну в тайну короны.

Я вышла из-под деревьев и прошла несколько футов в направлении монастыря, когда что-то вдали справа привлекло мое внимание. Я прищурилась, вглядываясь сквозь пелену дождя. По округлому, плоскому, лишенному растительности холму от меня удалялась женщина, одетая в простой хабит послушницы. Капюшон ее лежал на плечах, как и у меня. Это была сестра Кристина.

Я поспешила за ней, цепляясь за ветки там, где это было возможно. Жесткая кора царапала руки, но приходилось терпеть, чтобы не соскользнуть вниз по склону.

— Сестра Кристина! — прокричала я, выбравшись из зарослей.

Она остановилась, но не обернулась. Вероятно, мой голос относило в сторону ветром, который теперь стал еще холоднее и сильнее, хотя дождь уменьшился.

Почти догнав сестру Кристину, я снова окликнула ее. На этот раз она буквально подпрыгнула от удивления. Я увидела, что лицо ее опухло от слез, как, вероятно, и мое.

— Что случилось, сестра? — спросила я. — Могу я вам чем-то помочь?

Она в ответ лишь молча покачала головой. Я не настаивала, поскольку понимала и разделяла ее скорбь: слишком неясным было будущее Дартфордского монастыря. Широкий лоб сестры Кристины бороздили морщины, как у старухи. Нос покраснел — от холода, а может, от слез. Синевато-серые глаза смотрели устало.

Она неожиданно схватила меня за руку и крепко сжала:

— Ах, сестра Джоанна, извините, что осуждала вас.

— Я сама во всем виновата и заслуживаю осуждения, — сказала я. — Но все равно спасибо, сестра Кристина. Мне так не хватало вашей дружбы.

Мы обнялись и невольно заулыбались: мы обе были такие мокрые и дрожали от холода.

Потом она задумчиво посмотрела на меня:

— Вы были готовы пожертвовать всем — местом послушницы и даже жизнью, — чтобы отдать последний долг кузине, которая умерла, потому что восстала против ереси. Теперь я считаю ваш поступок очень мужественным.

Мне неловко было выслушивать ее похвалы сейчас, ведь и нескольких минут не прошло с того момента, как я положила в тайник свое шпионское донесение.

— Нет-нет-нет, — сказала я, качая головой. — Я не должна была этого делать.

Сестра Кристина развернулась на холме и, обведя окрестности рукой, поинтересовалась:

— Вы знаете, что это за место?

Я отрицательно покачала головой.

Тогда она показала вниз — чуть в стороне от ее правой ноги был врыт глубоко в землю серый камень.

— Здесь, на холме, несколько веков назад стоял женский монастырь, — пояснила сестра Кристина. — Это его фундамент. Если как следует поискать, можно обнаружить его целиком — он образует гигантский квадрат. Пожалуйста, давайте пройдем по нему вместе.

Я последовала за сестрой Кристиной, не сводя глаз с мокрой земли. Под травой здесь и там были различимы камни, лежащие так строго по прямой, что можно было не сомневаться: перед нами творение рук человеческих.

— Говорят, король Эдуард выбрал эту землю для Дартфорда как раз потому, что здесь и прежде существовал монастырь, — сказала моя спутница. — Но вряд ли он знал, что случилось с этим монастырем.

— А что с ним случилось?

Стоя ко мне спиной, она ответила:

— Сестры были членами секты Святой Юлианы. Вы слышали об этой секте?

— Я знаю, что Юлиана была мученицей.

— Она была римлянкой, но приняла христианство и желала прожить всю жизнь девственницей. Однако отец ее, бывший язычником, приказал дочери выйти замуж. Говорят, что Юлиане якобы являлся даже сам дьявол — пытался переубедить ее, но все напрасно. Девушка не пожелала отказаться от своей веры и была за это убита. Римляне обезглавили ее.

Дрожь пробирала меня до костей. Я чувствовала себя такой уязвимой, стоя здесь, на пронизывающем ветру, вместе с сестрой Кристиной. Нас, возможно, было видно из монастыря внизу. Окна настоятельницы выходили на холм. Гулять по территории монастыря не запрещалось, но прогулка в такой день могла вызывать подозрения.

Однако уйти было невозможно: сестра Кристина упорно продолжала рассказывать мне историю этого исчезнувшего монастыря, которая, честно говоря, заинтересовала меня.

— А когда он был построен, этот монастырь? — спросила я.

— Я не знаю, когда его построили, а вот уничтожили в восьмом веке.

«За сто лет до короля Этельстана», — подумала я. Вслух же сказала:

— А кто его уничтожил и почему?

Моя спутница повернулась ко мне, на ее лице появилось ожесточенное выражение.

— Норманны, сестра Джоанна. Они к тому времени достигли вершины своего могущества. Норманны высаживались повсюду, они убивали христиан. Они похищали наше добро и сжигали наши фермы. Но любимым их занятием было вершить насилие над монахинями.

Меня передернуло.

— Сестра Кристина, это ужасно. Не говорите об этом.

Она продолжила, будто и не слышала меня:

— Сестры, вероятно, полагали, что их монастырь находится достаточно далеко от побережья и близко к Лондону, а потому им ничего не угрожает. Но они ошибались. Отряд норманнов нашел монастырь. Он был очень невелик — вроде бы всего восемь женщин. Норманны хотели ворваться внутрь и надругаться над сестрами.

Я закрыла глаза руками, словно пытаясь защититься от ужаса: мне вдруг показалось, что это происходит здесь и сейчас.

— Монахини заранее узнали, что норманны идут к их монастырю. Они заперли все двери. Но это была слабая защита — у захватчиков имелись топоры. И знаете, что тогда сделали монахини?

— Сестра Кристина, я не в силах слышать подобное. Умоляю вас. Любой рассказ о насилии над женщиной — я не могу…

Она ухватила меня за плечи и закричала:

— Сестры подожгли свой дом и сгорели заживо! Когда пожар стих и норманны разбили двери, они нашли внутри только обгоревшие тела. И так разозлились, что уничтожили монастырь, разнесли его по кирпичикам.

Темно-серое небо качнулось надо мной, ноги у меня подогнулись, и я упала на колени, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.

Изменившимся голосом сестра Кристина сказала:

— Ах, сестра Джоанна, я не хотела. Простите. — Она присела, принялась гладить мою судорожно дергающуюся спину. — Я не думала, что это так огорчит вас. Вас ведь держали в тюрьме — в лондонском Тауэре. Вас допрашивали. Я думала, что могу рассказать вам эту страшную историю. Жителям Дартфорда она хорошо известна, здесь передают ее из поколения в поколение на протяжении веков. Я, например, узнала ее еще до приезда в монастырь.

Сестра Кристина помогла мне подняться на ноги. Я глубоко вздохнула:

— Я просто не выношу такие истории. Но вы, разумеется, не могли этого знать, сестра.

— Извините, — сказала она. — Я вижу, вы восприняли смерть этих монахинь иначе, чем я.

— Я скорблю по ним. Разве можно воспринимать это по-другому?

— Они своей смертью разделили страдания Христа особенным, самым священным образом, — пояснила сестра Кристина. — Это пламя было очистительным, своего рода разновидностью… — Она замолчала, подыскивая верное слово. — Разновидностью божественного экстаза. Неужели вы не понимаете?

— Не совсем, — призналась я.

Тут наш разговор оборвался, поскольку мы заметили у входа в монастырь какое-то движение. Настоятельница, сестра Элеонора и сестра Рейчел вышли на холодный, мокрый двор без своих черных плащей с корзинками в руках.

— Смотрите! — Сестра Кристина показала на выходящую из леса монастырскую тропинку, по которой приближалась цепочка людей. Дважды в месяц местные жители, из числа самых бедных, приходили получать дары от монастыря. Эта традиция была учреждена много поколений назад. Настоятельница раздавала еду и монетки по другую сторону монастырских ворот.

Мы с сестрой Кристиной незамеченными подошли к монастырю. Созерцание величественного входа в Дартфорд после удручающего зрелища разваливающихся стен лепрозория и остатков древнего монастыря было для моего бедного сердца таким утешением.

Я столько раз проходила мимо каменных статуй королей по обе стороны от входной двери, но теперь задержалась, чтобы разглядеть их повнимательнее. Когда я впервые появилась в Дартфорде, кто-то сказал мне, что обе эти статуи изображают короля Эдуарда III: одна в молодости, а другая — в старости. На статуе справа король был изображен с бородой и в длинном одеянии. Фигура слева — в кольчуге и доспехах; в руке — меч, лицо гладко выбрито.

Я присмотрелась к воину справа. И сказала:

— Постойте, сестра Кристина. Прежде чем мы войдем, я хотела спросить… Вам известна история этих статуй?

— Старик — это король Эдуард Третий, а молодой — его сын, Черный принц. Принц умер еще до того, как открылись двери нашего монастыря.

Я была поражена.

— Как хорошо вы знакомы с той эпохой!

Она пожала плечами:

— Не забывайте, что я выросла в Дартфорде. И еще ребенком приезжала сюда брать уроки. Я знаю об этом монастыре все. — Моя собеседница показала на барельеф, высеченный над входом: — Вообще-то, истории королей я предпочитаю историю Девы Марии.

Я внимательно посмотрела на фигуру Христа, который простер руки над Матерью, склонившей пред Ним голову. Над Ней, глубоко высеченная в каменной стене, виднелась корона. Странно, что я не замечала ее прежде. Она располагалась точно над центром стрельчатой арки при входе в Дартфордский монастырь.

Сестра Кристина проследила направление моего взгляда, и лицо ее просияло.

— Сестра Джоанна, вам тоже нравится эта сцена? Собственный Сын венчает Деву Марию на царство как королеву Небес.

24

Языческий Хеллоуин отмечают 31 октября, День всех усопших верных католики празднуют 2 ноября, а на 1 ноября приходится День всех святых. В детстве я всегда с нетерпением ждала этого праздника. На мессе, которую мы вместе с Маргарет слушали в нашей маленькой семейной часовне, священник рассказывал во всех подробностях о гибели мучеников. Помню, как нас поочередно охватывал то страх, то волнение. Больше прочих мы любили святую Агнессу, девочку-христианку, которую в возрасте двенадцати лет скормили львам под рев толпы в римском Колизее. Мученичество было для нас страшной игрой.

Теперь в Дартфордском монастыре, будучи уже взрослой, я в День всех святых вспоминала мужчин, женщин и детей, которые шли на мучения и преждевременную смерть за истинную веру. Кромвель и его приспешники-еретики люто ненавидели наших святых. Я не могла этого понять.

— В этот день, как ни в один другой, мы вспоминаем мучеников, — речитативом проговорил брат Филипп из апсиды церкви. — И мы почитаем их священные тела, которые стали нашими священными мощами, хранимыми в монастырях и церквях по всему христианскому миру. Как можем мы, низкие и жалкие, понять жертвы тех, кто пролил кровь за Господа нашего Иисуса Христа и Деву Марию? Я взываю сегодня к святому Иерониму — отвори нам глаза. Потому что именно он сказал: «Мы чтим мощи святых, чтобы еще сильнее боготворить Того, Чьими мучениками они стали».

При этих его словах мне захотелось прикоснуться к камням, которые я видела накануне на холме, — камням в фундаменте монастыря Святой Юлианы. Я дрожала, молясь за этих женщин, которые много лет назад выбрали страшную смерть. Рядом со мной сестра Кристина, постанывая от религиозного экстаза, раскачивалась на скамье. Мы не уступали друг другу в силе благочестивого рвения.

После вечерни все разошлись кто куда, чтобы готовиться к завтрашнему празднику. Я встретилась с братом Эдмундом и сестрой Винифред: надо было в последний раз порепетировать в зале капитула. Но мои пальцы дрожали на струнах виуэлы, и я все время фальшивила. А потому с облегчением увидела, что в зал, неся свернутый гобелен, входят Грегори и двое слуг. Мы прекратили играть и смотрели, как они вешают гобелен на стену за головным столом.

Это была одна из самых последних наших работ, законченная накануне Великого поста. Гобелен, иллюстрирующий античный миф о Дафне, взяли на время у владельцев — семьи местного судостроителя. Они не возражали: каждый в Дартфорде был готов услужить лорду Честеру, самому почитаемому жителю города.

— Просто великолепно, — сказал брат Эдмунд, когда пятифутовый гобелен развернули.

Мы с сестрой Винифред переглянулись, довольные его похвалой.

Сюжет гобелена был основан на древнегреческом мифе: речной бог превращает в дерево свою красавицу-дочь Дафну. Сестра Елена всегда сама вносила последние штрихи в изображения человеческих фигур, и на сей раз она превзошла саму себя: красивая светловолосая девушка, за которой наблюдали несколько человек, замерла в прыжке; из ее белых рук прорезались ветки и листья. Сестра Елена для одного лишь леса использовала более двадцати оттенков зеленого. Я знала, что она работает не только с шелками из Брюсселя, но собственноручно красит часть нитей. На берегах реки распускались прекрасные цветы: нарциссы, розы и фиалки. В нижнем правом углу за зарослями водяных лилий и водорослей виднелась голова отца Дафны.

— Осторожнее, идиоты! — закричал Грегори на слуг, которые пытались приладить гобелен на стене. — Вы разве не видите, что вешаете криво?

— Ну что, брат? Полагаю, уже хватит репетировать? — сказала сестра Винифред.

Я тоже отложила виуэлу. Брат Эдмунд не ответил. Он не мог оторвать глаз от гобелена.

— Красиво, правда? — спросила я.

— Да, безусловно, — медленно проговорил он. — Но почему именно история о Дафне? Выбор сюжета представляется мне весьма необычным для монастыря. И уж вдвойне странно, что этот гобелен решили вывесить к поминальному пиру.

Я кивнула:

— Понимаю, у меня мифы раньше вызывали точно такое же чувство. Но настоятельница Элизабет заверила нас, что воспроизведение классических сюжетов в искусстве никоим образом не является богохульством.

Брат Эдмунд открыл было рот, словно собираясь возразить, но потом посмотрел на свою сестру, на меня — и решил промолчать. Лицо его приняло обычное бесстрастное выражение. Тут в дверях появился брат Ричард и срочно позвал его в лазарет.

Брат Эдмунд передал свою лютню сестре и поспешил прочь. Я тоже вышла из зала, чтобы заняться другими делами. В коридоре появилась сестра Элеонора, которая выглядела очень серьезно и сосредоточенно. Я тут же поняла почему. За ней шли шесть монахинь, которые несли сокровища нашей церкви: потиры, блюда и самое драгоценное — раку. Ее выносили на мессу в День всех святых, а теперь хотели выставить в зале капитула, чтобы увидели наши почетные гости. Нашему монастырю было чем гордиться.

Я прижалась к стене, чтобы пропустить процессию. Сестра Рейчел несла раку осторожно, словно новорожденного младенца. Рака представляла собой светлую, высеченную из камня женскую руку в натуральную величину; рука словно росла из позолоченного цилиндрического основания, инкрустированного алмазами и маленькими рубинами. Раке этой было более двух столетий. Эдуард III подарил ее монастырю к его основанию. Мне довелось подержать реликвию в руках — она казалась хрупкой, но при этом была довольно увесистой. Раки обычно содержат какую-нибудь святыню: локон волос, ноготь, мощи святых, но эта была подарена нам пустой. Что ж, из-за этого мы не меньше чтили ее за красоту и святость. Сердце мое забилось чаще, когда сестра Рейчел проносила раку мимо меня. Стыдно признаться, но иногда мне почему-то казалось, что два пальца, выставленные вперед, сейчас ухватят меня.

Сестра Элеонора окликнула монахиню, шедшую последней:

— Сестра Агата, не забудьте взять в библиотеке «Житие святой Матильды».

Я быстро выступила вперед:

— Сестра Агата, позвольте помочь вам.

Начальница послушниц обрадовалась:

— Да, сестра Джоанна, пожалуйста, откройте библиотеку и ждите меня там. Я скоро приду. — Она засунула руку в карман и сняла ключ с колечка.

Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не припустить бегом. Мои руки дрожали, когда я отпирала замок. Я снова направилась к тому месту, где когда-то нашла книгу про Этельстана. Увы, на ее месте по-прежнему зияла пустота. Книгу так и не поставили обратно.

И тут мои глаза наткнулись на «Историю Плантагенетов». Может быть, я найду там что-нибудь про Ричарда Львиное Сердце? Моя рука потянулась к обложке, но как раз в этот момент в библиотеку энергичным шагом вошла сестра Агата. Я отпрянула от книги, резко повернулась к монахине, но она ничего не заметила.

— Спасибо, сестра Джоанна. Страницы этой рукописи такие хрупкие, с ними следует обращаться осторожно.

Мы нашли «Житие святой Матильды» — одну из пяти иллюминированных рукописей настоятельницы. На каждый цветной рисунок, открывавший страницу с текстом, у монахов уходило, наверное, по нескольку недель.

Отсоединяя зажимы, удерживавшие книгу на месте, сестра Агата сказала:

— Разумеется, моего мнения никто не спрашивает, но лорд Честер не производит впечатления человека, который интересуется книгами.

— Вы видели прежде лорда Честера? — удивилась я.

— А вы нет?

Я задумалась на мгновение, потом отрицательно покачала головой.

Сестра Агата сложила губы трубочкой.

— Было время, лорд Честер часто посещал монастырь. В этом нет ничего удивительного — он ведь наш сосед. Но за последние два года, после того как его дочь стала послушницей, он, помнится, приезжал сюда всего один только раз.

Наконец ей удалось отстегнуть манускрипт. Я подошла поближе, чтобы помочь.

Сестра Агата решила поговорить со мной о наболевшем:

— Молодость — это, конечно, хорошо. Нашей настоятельнице сорок один год, у нее хватит сил, чтобы еще много чего добиться для монастыря. Но сделать циркатором девчонку, которой только-только исполнилось тридцать? Вынести это нелегко. Нет, я вовсе не ропщу, сестра Джоанна. Поймите меня правильно…

Сестра Агата продолжала свои излияния, пока мы несли книгу из библиотеки. Свободной рукой я прикрыла за нами дверь — запереть ее начальница послушниц не попросила.

В зале я помогла ей положить «Житие святой Матильды» на длинную столешницу рядом с ракой, установленной на гипсовой подставке. При виде ровно висящего теперь над столом гобелена с Дафной сестра Агата просветлела лицом и присоединилась к другим монахиням, в восхищении стоявшим перед ним.

— Да, это воистину одна из лучших наших работ, — объявила она, а потом вытянула губы. — Постойте-ка. Вот эта девушка, что стоит в середине. Ее лицо кажется мне знакомым. Где я могла ее видеть?

Поклонившись, я отошла от сестер и направилась к двери. Остановилась в ожидании: вот сейчас сестра Агата окликнет меня и потребует вернуть ключ. Но она этого не сделала.

Спеша по коридору, я уговаривала себя, что забывчивость не самый худший из грехов. К вечерней молитве я непременно возвращу ключ сестре Агате.

Я вернулась в библиотеку, поставила на стол новую свечку и плотно закрыла дверь. Потом взяла книгу про Плантагенетов. Я быстро нашла главу, посвященную Ричарду Львиное Сердце, второму английскому королю из династии Плантагенетов, и прочитала ее до конца.

«В последний год правления, после возвращения из Святой земли и освобождения из плена, Ричард затеял с французским королем распри из-за земель. Принадлежавший Ричарду замок Шато-Гайар на Сене был могучей крепостью, строительство которой завершилось в 1198 году. Но на возведение этого замка ушло много средств из английской казны и казны королевства Аквитания, подаренного Ричарду матерью, королевой Алиенорой.

Весной 1199 года Ричард управлял своими владениями из Аквитанского двора. В это время он получил сообщение, что глубоко в земле близ замка Шалю-Шаброль, что находился неподалеку от того места, где он тогда пребывал, найдены сокровища. Эти земли принадлежали виконту Лиможскому, который считался вассалом Ричарда, но имел многочисленные связи с французским королем, а потому не пользовался доверием.

Ричард отправился в Шалю-Шаброль и предъявил права на находку, потому как в то время до крайности нуждался в деньгах. Сокровища были найдены крестьянином. Осмотрев находку, а это оказались золотые монеты и предметы королевской ценности, Ричард объявил, что она английского происхождения.

Сеньор Монбрюн, владелец замка Шалю-Шаброль, родственник и союзник виконта Лиможского, был оскорблен и возразил, что сокровища не могут происходить из такой далекой земли. Он публично заявил, что Ричард украл их. Этого же мнения придерживались тогда многие. Ни один сюзерен не мог снести такого дерзкого оскорбления. Ричард повел свои войска на французского сеньора. Ему потребовался месяц, чтобы полностью подготовиться к осаде замка.

Вечером 25 марта Ричард обходил стены замка Шалю-Шаброль. Подданные умоляли его надеть доспехи, потому что у французских солдат на стене оставалось еще немало стрел. Но Ричард их не послушался. Он окликнул одного из арбалетчиков на стене, рассмеялся и велел ему стрелять. Арбалетчик не преминул сделать это. Вторая стрела попала королю в левое плечо. Он вернулся в свой шатер и собственноручно вытащил стрелу, но часть ее отломилась и осталась в его теле. Король отказался каким-либо образом лечить рану.

У него началась лихорадка, а по прошествии нескольких дней стали опасаться, что король может умереть, каковые опасения вскоре и подтвердились. На смертном одре Ричард потребовал, чтобы французского арбалетчика простили и не преследовали. Ричард сказал, что не достоин быть королем и ослабел еще до того, как получил рану. Эти слова привели приближенных в скорбное состояние. Они возражали королю, говоря, что не знают более отважного правителя.

После смерти Ричарда, последовавшей 6 апреля, в год 1199-й от Рождества Христова, его люди не подчинились приказу. Замок был взят. Арбалетчика нашли, и английские лорды заживо содрали с него кожу.

Весь христианский мир оплакивал кончину могущественного сюзерена. Правил Ричард десять лет и умер на сорок третьем году жизни».

Книга выскользнула из моих пальцев. Долгое время сидела я, размышляя о странной смерти Ричарда Львиное Сердце. С какой стати прославленный полководец вдруг попросил выстрелить в него французского арбалетчика, стоявшего на стене замка? Как там написано в книге? «Ричард сказал, что не достоин быть королем и ослабел еще до того, как получил рану». По-моему, это было лишено всякого смысла.

Наконец я возобновила чтение, пролистав книгу до того места, где рассказывалось о жизни Черного принца. И тут мое внимание привлекла одна деталь. Сокровища были найдены в землях, принадлежащих виконту Лиможскому; Черный принц осадил город Лимож. Между этими событиями наверняка существовала какая-то связь.

Про Черного принца в книге не было сказано почти ничего такого, что я бы уже не знала от брата Эдмунда. Принцу Уэльскому стало хуже, после того как он расправился с жителями мятежного города и вернулся домой, «привезя в Англию целый корабль сокровищ».

Я нашла место, где говорилось о его смерти.

«Принц Уэльский терпеливо сносил страдания. В последние минуты жизни при нем находился епископ Бангорский, который советовал ему просить прощения у Бога и у всех, кто пострадал от него. Некоторое время принц отказывался, но в конце концов соединил ладони и попросил прощения у Бога и людей, после чего умер в Королевском дворце Вестминстера. Скончался он на сорок шестом году жизни».

Дверь библиотеки распахнулась, и внутрь вбежала сестра Элеонора.

— Сестра Джоанна! — воскликнула она.

У нее за спиной стояла сестра Агата, вид у той был не менее потрясенный, чем у циркатора.

Я вернула том на место. Сестра Элеонора не смотрела на книгу — только на меня. Глаза ее налились гневом.

— Вы снова обманули наше доверие и нарушили правила. Мы все знали о ваших преступлениях против Доминиканского ордена. Но нас заверили, что вы встали на путь исправления.

Я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу.

— Сестра Элеонора, я забылась за чтением и прошу прощения. Я понимаю, что должна была работать, но…

— Леттис Вестерли умерла час назад, — сказала она, перебив меня. — Ее дети плакали так, что сердце разрывалось. Мы никак не могли их успокоить, как ни старались. Они звали вас, особенно малышка. Но вас нигде не могли найти.

Я ринулась мимо нее к двери.

— Где они теперь, сестра?

— Ушли, — сказала она. — Наверное, убежали в деревню. Пока мы все искали вас, ребятишки исчезли.

— Но их отец сейчас в Лондоне, не могут же они жить в доме одни, — забеспокоилась я.

Сестра Элеонора кивнула:

— Верно. Так вот, сестра, имейте в виду: если с детьми Вестерли что-то случится, это будет на вашей совести.

Я опустила голову.

Вперед вышла начальница послушниц:

— Отдайте мне ключ, сестра Джоанна. — (Я протянула ей ключ.) — Через неделю после поминального пира мы соберемся в зале капитула, и о ваших преступлениях будут оповещены все сестры. Наказание вам назначит настоятельница Джоан. Некоторые сестры считают, что вам напрасно разрешили вернуться в Дартфордский монастырь. Возможно, теперь к их мнению прислушаются.

Я присоединилась к поискам детей. Буквально приперла к стенке кухарку Элин — уж она-то, как никто другой, могла знать, куда они подевались. Но, увы, кухарка тоже была не в курсе: она совершенно ошалела от предпраздничной суеты, да к тому же была опечалена смертью Леттис, своей ближайшей подруги, так что ей было не до ребятишек. Словом, осиротевшие дети Вестерли исчезли, и никто не знал, где они.

За вечерней трапезой шепотки сестер вихрились вокруг меня подобно предштормовому ветру. Представляю, как эта сплетница сестра Агата расписала им во всех подробностях мои последние прегрешения.

Мы молча ели за столом для послушниц. Я не поднимала головы, не желая встречаться взглядом с сестрой Винифред, сидевшей напротив, или с сестрой Кристиной слева от меня.

К концу нашей печальной трапезы это стало невыносимо, и я подняла-таки взгляд и посмотрела сестре Винифред в глаза — они были влажны от слез.

— Ах, сестра Джоанна, что с вами случилось? — прошептала она.

Мой горький ответ прозвучал прежде, чем я успела себя остановить:

— Очень многое.

Сестра Кристина подалась ко мне.

— Расскажите нам, — взволнованно предложила она. — Пожалуйста, расскажите все.

Я покачала головой:

— Нет.

— Но вы нуждаетесь в поддержке, а мы ваши ближайшие друзья, — настаивала она. — Почему вы не хотите поведать нам о том, что случилось с вами в Тауэре?

Я закрыла глаза.

— Извините, — сказала я. — Не могу.

Той ночью меня до самого рассвета мучили кошмары. Во сне я искала детей Вестерли, и грудь моя вздымалась от душивших меня рыданий. Но потом я вдруг оказывалась в лесной чаще вместе с покойной Маргарет. Мы бежали со всех ног, спасаясь от демона, который хотел нас сожрать. Но каждый раз, когда мы уже думали, что сумели спрятаться, он снова находил нас.

Тут раздался визг, я проснулась и некоторое время не могла понять, во сне это было или наяву. Но потом визг повторился: такой пугающий, такой отчаянный, что я открыла глаза и поняла: мне это не снится. Он доносился в нашу комнату со двора сквозь высокое оконце.

— Что это? — простонала сестра Винифред, садясь на своей постели рядом со мной.

— Не знаю, — спросонья хрипло ответила я.

— Это свинью режут, — сказала сестра Кристина.

Голос ее звучал отчетливо, словно она проснулась уже давно. Сестра Кристина не села, она лежала ничком на своем тюфяке у противоположной стены. В сероватой темноте я едва различала ее профиль. Совсем скоро уже рассветет.

— Свинью? — переспросила я.

— Ну да, ее убивают ради моего отца, чтобы он мог предаться чревоугодию сегодня на пиру.

Душераздирающий визг повторился, а потом наступила тишина. Затаив дыхание, я неподвижно лежала на тюфяке и ждала, что вот-вот последует продолжение, но так ничего и не услышала. Видимо, свинье перерезали горло.

25

Я сидела в зале капитула между братом Эдмундом и сестрой Винифред, на коленях у меня лежала виуэла. Мы ждали прибытия лорда и леди Честер. По причинам, о которых я не осмеливалась спросить, поминальный пир должен был начаться на час позже нашей обычной дневной трапезы, а обедали мы в одиннадцать часов. Возможно, гости сами так захотели. А может быть, время передвинули, чтобы успеть приготовить многочисленные блюда. Все утро запах жареного мяса витал в коридорах: он был такой густой, что преследовал нас повсюду. Помимо свинины — поросенок, заколотый этим утром, крутился на вертеле в кухне — в его мертвых глазах застыл ужас, — предполагалось и еще кое-что: оленина, ростбиф, жаворонки, кролик и каплун. Все это было настолько чуждым для нашего монастыря, что не могло не вызывать недовольства. Проходя по южному коридору мимо сестры Рейчел, я увидела, как она прижала к носу тряпицу, в глазах ее кипела ярость. Она убрала тряпицу, чтобы пробормотать: «Скверна», а потом снова зажала нос и рот.

Теперь сестра Рейчел сидела рядом с остальными монахинями, скрывая негодование под маской непроницаемости, застывшей на ее болезненно бледном лице. Все места на каменных скамьях вдоль трех стен были заняты. Сестра Кристина тоже сидела с нами, а не во главе стола рядом с родителями. Уж не знаю, сама ли она об этом попросила, или настоятельница так решила. Ее сцепленные в замок руки лежали на коленях, и я понимала, что моя подруга целиком погрузилась в молитву.

Меня и других музыкантов поместили отдельно. Мы сидели на узеньких табуретках сбоку от длинного головного стола. Я ближе всех к нему, затем — брат Эдмунд и сестра Винифред. Я чувствовала, как дует нам в спины сквозь трещины в разделенных переплетами окнах.

За головным столом пока сидели всего два человека: настоятельница Джоан и брат Ричард. Они расположились далеко друг от друга, а между ними стояло два пустых стула. Брат Филипп отсутствовал. На первой мессе Дня всех усопших верных он сказал несколько страстных слов о чистилище. Но потом добавил, что не сможет принять участие в застолье. Брат Филипп был единственным, кто осмелился отказаться.

Лорд Честер с супругой опаздывали. Мы терпеливо ждали. Минуты медленно ползли одна за другой.

Вбежал Грегори, привратник, поклонился и прошептал что-то на ухо настоятельнице. То, что она услышала, ей явно не понравилось. Она покачала головой и шепнула что-то ему в ответ. Привратник поспешил прочь. Брат Ричард переглянулся с братом Эдмундом, а потом, едва заметно улыбнувшись, поднял кубок с вином и сделал один большой глоток.

Мы не исключали, что лорд Честер вообще не приедет, хотя трапеза готовилась специально для него. Он ведь был аристократом, а многие аристократы жили, подчиняясь своим прихотям. И наверняка все наши усилия, затраченные на подготовку к пиру, все наши немалые расходы не волновали его. Мне очень хотелось, чтобы лорд и леди Честер все-таки приехали — не ради настоятельницы или монахинь, а ради своей единственной дочери. Даже в наше непростое время, когда всем заправляли страх и алчность, семейные узы оставались по-прежнему крепкими.

В зале было тихо: все молча ждали, предаваясь собственным грустным мыслям. Настроение у меня тоже было невеселое. И причин тому было несколько. Поверьте, не слишком приятно сидеть в ожидании, гадая, понадобится или нет избалованному лорду твоя музыка. К тому же я очень беспокоилась, куда же пропали дети Вестерли. Сколько драгоценного времени зря теряется, а ведь его можно было бы потратить на поиски короны Этельстана. И главное: как там мой бедный отец в Тауэре? Этот мучительный вопрос тяжелым камнем лежал у меня на сердце.

Со своего места я хорошо видела настоятельницу. Она не прикоснулась к кубку, не тронула скромное угощение — салат и редиску — на стоявшей перед ней тарелке. Она сидела, плотно сжав челюсти, настороженно глядя вокруг. Настоятельница искренне верила, что поминальный пир поможет монастырю, а потому и подготовила его, несмотря на всеобщее неодобрение. Я восхищалась женщинами с сильным характером, в том числе и нашей настоятельницей Джоан Вейн. Она, словно бы почувствовав на себе мой пристальный взгляд, неожиданно посмотрела в мою сторону: как всегда, с подозрением, окатив меня холодом. Увы, настоятельница была обо мне невысокого мнения.

Я поспешно перевела глаза на потолок зала. Принялась разглядывать резьбу на верху четырех мощных каменных колонн. Там были высечены лилии — символ доминиканцев, обозначающий чистоту и преданность тех, кто приносил обеты в нашем монастыре. Вероятно, король Эдуард III привлек в Дартфорд лучших каменщиков королевства. Эти лилии были не только здесь, в зале капитула, но расцветали повсюду: над входом, на щитах на фасаде, окаймляли коридоры клуатра. Я не могла рассмотреть рисунок в деталях: колонны были слишком высокими, да к тому же в зале было не очень хорошее освещение. Но мне показалось, словно из-за лилий выглядывает что-то еще. Я прищурилась, пытаясь вглядеться, и тут меня словно молния ударила. Да с такой силой, что я съежилась на своей табуретке.

За лилиями виднелись высеченные в камне очертания короны.

Они переплетались между собой — лилии и корона. Почему король Эдуард III приказал высечь ее здесь? Ведь то, где она спрятана, считалось страшной тайной, однако сами стены указывали на то, что корона Этельстана находится в Дартфорде. В этом наверняка был какой-то смысл. Может быть, лилии символизировали защиту? Члены Доминиканского ордена славились своей бдительностью: у нас было достаточно сил, чтобы не допустить похищения реликвии.

Однако я подсознательно чувствовала: не все так просто. Мне вспомнились слова епископа Гардинера: «Существует пророчество. Оно обещает огромное воздаяние, правда сопряженное с великой опасностью. Корона — это одновременно благодать и проклятие».

В ушах у меня возник слабый звон, когда я ухватила разные нити и сплела их воедино.

Корона Этельстана была очень опасна! Ей вовсе не требовалась защита от людей. Напротив, людей нужно было защитить от нее.

В книге упоминалось, что среди сокровищ, найденных в Лиможе, были некие «предметы королевской ценности». Ясное дело, имеется в виду корона Этельстана. Ричард Львиное Сердце первым столкнулся с этой загадочной реликвией, которая покоилась в земле, пока ее случайно не выкопал простой крестьянин. Король сказал правду: сокровище было английским, но по неизвестной причине попало во Францию. На смертном одре король Ричард не только простил арбалетчика, но еще, вероятно, приказал снова спрятать корону. Однако сохранить все в тайне не удалось; какие-то слухи, вероятно, продолжали ходить, потому что два века спустя самоуверенный принц-воин, старший сын Эдуарда III, отправился на поиски короны и нашел ее. «Он привез в Англию целый корабль сокровищ», — говорилось в книге. Черный принц вернул в Англию корону Этельстана, за что и поплатился жизнью. Его отец Эдуард III был настолько напуган силой короны, что побоялся ее уничтожить, и, вероятно, решил спрятать в каком-нибудь святом месте. И специально для этого построил Дартфордский монастырь. Но и это не помогло: тридцать шесть лет спустя юный принц крови из династии Тюдоров приехал сюда, и проклятие короны осуществилось в третий раз.

Я вновь вспомнила беседу с епископом Гардинером. «Когда узнаете, где находится корона Этельстана, сообщите об этом лично мне в письменном виде, — потребовал он. — И запомните: вы ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не должны прикасаться к ней. Ни на одно мгновение. Вы меня поняли?»

Кажется, я сообразила, в чем тут дело. Прикоснувшись к короне, человек обрекал себя на смерть, и ее уже невозможно было предотвратить: все лекарства были напрасны, все старания врачей оказывались тщетными. И корона эта находилась где-то здесь, в монастыре. Была спрятана в его стенах, а может, у нас под ногами.

Епископ Гардинер узнал про корону и теперь хотел заполучить ее любой ценой. Но для чего? Может быть, она была нужна ему как оружие — как средство роковым образом подорвать здоровье короля Генриха? Епископ сказал, что хочет спасти монастыри, и тут же страстно добавил: «Я служу дому Тюдоров». Ох, не зря ходило столько слухов о коварстве этого человека! Что-то не верилось мне в его преданность королевскому дому. Скорее всего, Гардинер вынашивает черные преступные замыслы.

Тут я почувствовала, что меня толкнули локтем под ребро, и буквально подпрыгнула на стуле. Брат Эдмунд подбородком указывал в направлении двери.

На пороге зала капитула стояла пара, облаченная в черное: лорд и леди Честер наконец-то прибыли. Ну что же, придется пока отложить мысли о короне и вытерпеть поминальный пир.

Первым вошел лорд Честер. Ему было лет пятьдесят, и наверняка в молодости он был очень красив. Он на целую голову возвышался над привратником, который поспешил почтительно отступить назад, подальше от нашего почетного гостя. На лорде был длинный черный дублет, изящно прошитый серебряной нитью, — модное и дорогое одеяние. Когда лорд Честер подошел поближе, я увидела, что дублет ему явно узковат. Аристократ начал накапливать жирок, но либо пока не знал этого, либо не хотел знать. Волосы его сильно поредели, и сквозь жидкие каштановые пряди просвечивала кожа головы. На пальцах обеих рук сверкали драгоценными камнями крупные перстни.

Шествовал лорд Честер тяжело и неспешно: ему понадобилось немало времени, чтобы дойти до центра стола и до стульев, которые — как наш гость правильно догадался — предназначались им с супругой.

Настоятельница Джоан поднялась.

— От имени всех членов Дартфордского монастыря позвольте поприветствовать вас, лорд Честер, на нашем поминальном пире в честь Дня всех усопших верных, — сказала она.

Он поклонился и ответил низким голосом:

— Благодарю вас, настоятельница. — Не поворачивая головы, он небрежно махнул рукой. — Миледи, входите.

Леди Честер, бледная, худая и невысокая, прошла к своему стулу. Одетая во все черное — корсаж, юбку и чепец, — она имела такой строгий вид, что скорее напоминала одну из нас, чем супругу лорда. Никаких драгоценностей или колец на ней не было. Наша гостья была в трауре, и я находила это вполне уместным, поскольку королева Джейн умерла всего неделю назад, а муж леди Честер служил королю.

Лорд Честер повернулся и оглядел сидевших в углу музыкантов, включая и меня. Теперь, вблизи, я увидела, что он не так уж и крепок. Глаза налиты кровью, шея очень худая. На носу — тонкая паутинка красных прожилок.

Он одобрительно улыбнулся при виде виуэлы, лютни и цитры. Лорд Честер просил, чтобы на пиру была музыка, и мы были готовы играть.

Потом он громко рыгнул. Словно порыв ветра, в нос мне ударил винный запах.

Похоже, наш гость был сильно пьян.

26

— Где моя дочь? — громко спросил лорд Честер. Он прищурился, оглядывая монахинь, которые сидели на каменных скамьях, высеченных в стенах.

Мои глаза нашли по другую сторону зала сестру Кристину. Неяркий осенний свет падал на ее колени, а выражение лица, остававшегося в тени, было непроницаемым.

— А, вот она, — сказал лорд Честер. — Ты разве не хочешь поздороваться с отцом, дитя мое?

Сестра Кристина не шелохнулась и не произнесла ни слова.

Леди Честер подалась вперед на своем стуле и как-то нервно проговорила:

— Сестра Кристина, приветствую тебя в этот день памяти.

— Приветствую вас, леди Честер, — дала послушница формальный ответ. Несколько мгновений спустя она добавила: — И вас, сэр.

Тут раздался голос настоятельницы Джоан:

— Мы все приветствуем вас, лорд и леди Честер. Для нас большая честь принимать вас в Дартфордском монастыре.

— О, мне нравятся эти слова. — Наш гость кивнул всем монахиням, послушницам и братьям, собравшимся перед ним. — Вот это мне нравится. Да. Превосходно. Можно сказать, начало новой эры.

Он поднял кубок с вином, как будто собираясь выпить за настоятельницу, а потом надолго жадно присосался к нему, словно до этого сегодня ничего не пил.

— Настоятельница, мы приносим извинения за то, что опоздали, — сказала леди Честер. — По дороге мы заехали на могилу сына.

Лорд Честер со стуком поставил кубок на стол и сердито посмотрел на жену. Она отвернулась. Одна из сестер закашлялась. За ней — другая. В воздухе повисло напряжение.

Снова заговорила настоятельница Джоан:

— Лорд и леди Честер, вы не знакомы с нашим новым братом, который прибыл к нам из Кембриджского доминиканского братства. Позвольте представить вам нашего нового казначея — брата Ричарда. — Она сделала жест в сторону брата Ричарда, сидевшего по другую сторону стола. — В отсутствие брата Филиппа я попросила его произнести несколько слов перед началом пира.

Брат Ричард поднялся на ноги, я выпрямилась на своей неудобной табуретке.

— Мы собрались здесь, — начал он, — чтобы вспомнить всех усопших верных, которые ушли в мир иной, дабы наслаждаться вечной жизнью.

Лорд Честер сложил на груди руки. Он смотрел на оратора так скептически, что, будь на месте брата Ричарда кто-нибудь другой, он бы дважды подумал, прежде чем продолжить.

Но брат Ричард не дрогнул.

— Разве не Пресвятая Дева Мария укрепляет каждый день нашу веру в вечную жизнь? — спросил он, вскинув руки и обращаясь напрямую к сестрам Дартфорда. — Мы все соединены друг с другом в нашей вере. Каждое деяние, плохое или хорошее, влияет на всех нас. И всякий раз, когда кто-то из нас молится об усопшей душе, это помогает не только этой душе, но и всем другим, которые должны очиститься на своем пути к Небесам, дабы обрести там вечный мир и покой. И потому сегодня я прошу вас молиться не только за своих близких, но и за всех, кто уходит раньше вас. И не скорбите о них. Радуйтесь, потому что теперь они в Царстве Божием. И пусть это укрепит и утвердит вас в вере в Господа и Деву Марию.

Я вспомнила о своей матери. Да, я молилась, чтобы она обрела покой в Царстве Божием, тот покой, которого была лишена при жизни. Рядом со мной глубоко вздохнул брат Эдмунд, и я спросила себя, о душах кого из покинувших этот бренный мир думает он.

— И потому мы благословляем сию трапезу, которая будет предложена вам, — закончил брат Ричмонд и сел.

Настоятельница Джоан улыбнулась — с гордостью и, как мне показалось, с некоторым удивлением.

— Весьма красноречиво, брат, — одобрил лорд Честер, который продолжал сидеть со сложенными на груди руками. — Прекрасно сказано. Я не слышал столь изящной проповеди с тех пор, как епископ Гардинер обращался к двору короля нашего Генриха в соборе Святого Павла. Это было в прошлом году, перед отъездом его во Францию.

Брат Ричард, вздрогнув, посмотрел на брата Эдмунда, потом на меня. Интересно, случайно или нет лорд Честер вспомнил про Гардинера? Неужели он знал, что нас сюда прислал епископ? Я не сомневалась, что мы трое одновременно подумали об одном и том же. А потом вдруг с испугом поняла, что в своих мыслях я больше связана с двумя братьями, чем с монахинями, сидящими в этой комнате.

Лорд Честер хлопнул в ладоши:

— А теперь настало время для музыки.

Я сбилась со счету, сколько раз мы проиграли в тот день свой репертуар. Четыре песни, которые мы подготовили, — это ведь совсем мало, так что нам пришлось начать все снова. А потом повторить опять. Никто не возражал. Лорд Честер, кидая в нашу сторону одобрительные взгляды, каждый раз довольно улыбался. Он с любопытством рассматривал мою виуэлу — инструмент, незнакомый англичанам.

Тон во главе стола, разумеется, задавал лорд Честер. Разговор, который он завел, не имел никакого отношения ко Дню всех усопших верных, а вращался вокруг его недавнего назначения на должность королевского псаря. Он подробно рассказывал про спаниелей, гончих и борзых. Поскольку мне постоянно приходилось играть, я слышала только обрывки разговора. Леди Честер кивала словам мужа, как и подобает жене. Я почти не видела сестру Кристину, а потому не могла судить, как она относилась к происходящему.

Пир подошел к середине, и разговор за столом стих. Лорд Честер полностью отдался еде. В зал одно за другим вносили блюда на серебряных подносах. Нашему гостю понравились ростбиф, кролик и каплун. Но с особым удовольствием он поедал свинину. Его аппетит казался просто невероятным. Лорд без устали подбирал все новые и новые кусочки мяса и отправлял их в рот, пока его тарелка полностью не опустела. Пальцы его блестели от свиного жира. Жир капал и из его рта — прямо на нашу великолепную скатерть. И еще Честер непрерывно пил вино — его кубок наполняли бессчетное число раз.

Сотрапезники лорда ели и пили со значительно меньшим аппетитом. Леди Честер вяло клевала угощение. Настоятельница и брат Ричард, стараясь делать это незаметно, избегали мясных блюд — ели только хлеб, сыр и фрукты. Остальные присутствующие, разумеется, не вкушали совсем ничего. Перед этим нам подали хлеб с бульоном. Мы были привычны к такой трапезе и умели обходиться без пищи по много часов, даже целый день. Это нисколько не печалило нас, а, напротив, даже радовало.

Когда лорд Честер наконец-то полностью насытился, за окном уже наступили сумерки и в зале потемнело. Слуги зажгли свечи и огромный канделябр во главе стола. Месса в память всех усопших верных должна была начаться до захода солнца, но ее явно придется перенести на более позднее время. Правила гостеприимства не позволяли нам торопить гостей.

Рыгнув в очередной раз, лорд Честер демонстративно отодвинул от себя тарелку. Облегченно вздохнув, мы положили инструменты.

Лорд Честер повернулся к настоятельнице и проговорил заплетающимся языком:

— Превосходный был пир.

— Я рада, что вам понравилось, — ответила она.

Он вздохнул, откинулся на спинку стула и добавил:

— Даже жалко, что скоро все монастыри закроют.

Одна из сестер ахнула — я не разобрала, кто именно. Брат Эдмунд опустил голову, а сидевшая по другую сторону сестра Винифред потянулась к его руке.

Но больше всех была поражена настоятельница Джоан. Она изумленно заморгала, словно не в силах поверить услышанному.

— Сейчас уже не будет как раньше, — спокойно продолжал лорд Честер. — И королевские уполномоченные больше не станут выискивать тут всякие мелкие нарушения, прегрешения или припрятанные деньги. — Теперь, разойдясь, лорд заговорил более внятно. — Нынче уполномоченные приезжают с одной-единственной целью — лично известить настоятелей, чего требует от них король. А требует он от них только одного: отступить, уйти по-тихому, закрыть монастырь по собственной доброй воле. Если они так и сделают, то все его обитатели получат вспомоществование — да, абсолютно все. На сей раз король решил не прибегать к силе. Он не хочет, чтобы его приближенные подло грабили монастыри, столь явно демонстрируя свою алчность. Согласитесь, это смотрится не особенно красиво. Они получат монастыри в качестве королевского подарка, но! — Лорд Честер поднял палец. — Это должно быть сделано без всякого шума. И королю не нужны новые мученики. А то ведь попадались такие монахи и братья, которые изводили себя голодом до смерти. Или, помните, как трупы тех, кто отказался под присягой признать Акт о супрематии, выставляли на позор в Тайберне? Так вот, впредь такого не будет! Это вызывает слишком много ненужных разговоров!

Брат Ричард побагровел и обеими руками вцепился в крышку стола. До меня донеслось быстрое позвякивание шарика настоятельницы.

Но лорд Честер словно бы и не замечал, насколько оскорбительны — нет, мучительны! — его слова для всех нас.

— Кому нужны новые бунты, верно? — Он издал сдавленный смешок. — На Тауэр-Бридж и без того достаточно отрубленных голов.

Когда лорд поднялся, все взгляды устремились на него.

— Не бойтесь, вы получите приличное содержание, никто не будет голодать, — проговорил он, обращаясь сразу ко всем и чуть покачиваясь.

Леди Честер дернула его за пышный черный рукав:

— Хватит, милорд.

Он стряхнул ее руку и двинулся в другую сторону — мимо брата Ричарда, который отпрянул от него с перекосившимся от ненависти лицом. Но лорд Честер не заметил этого. Да если бы даже и заметил — ему было все равно. Он тяжелыми шагами двинулся к длинному столу, на котором лежали священные реликвии Дартфорда.

— Ну-ка, ну-ка, — промычал он. — Нет, вы только посмотрите — это же целое состояние! Поверьте мне, у дверей Кромвеля прямо сейчас выстроилась целая очередь лордов, желающих заполучить Дартфордский монастырь. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Но я не такой! Лично у меня денег хватает! Мне ни к чему грабить монастыри. Но есть определенные личности, для которых штуки вроде вот этой, — он показал на усеянную драгоценными камнями раку, — слишком большое искушение. — Его качало, и мне на мгновение показалось, что лорд Честер сейчас упадет. Но он сумел удержать равновесие. — Сегодня вечером я непременно узнаю, что там внутри, — громко сообщил наш гость.

Я увидела, как одна из монахинь поднялась со своего места. Это была его дочь, сестра Кристина. Глаза ее так и сверкали.

— Отец, вы не имеете права прикасаться к нашей святыне, — сказала она.

— Я не имею права? — Он изумленно повернулся к ней. — Да это ты не имеешь права указывать мне, что я должен делать. Никто не имеет такого права. Ни ты, ни та старая сука, что раньше была здесь настоятельницей, ни вот она. — Он показал на настоятельницу Джоан. — Я хочу увидеть, что спрятано внутри, и увижу.

Настоятельница вскочила на ноги:

— Рака пуста, лорд Честер. Как всем известно, мы именно в таком виде и получили ее в свое время. Такова была воля короля, который основал монастырь, — Эдуарда Третьего.

— Как всем известно, — передразнил он настоятельницу. — Это вы так говорите. А почему я должен вам верить? Вот король вам не верит. И собирается закрыть монастыри. Люди болтают, что он хочет таким образом пополнить казну. Или никак не может забыть, что монастыри противились его разводу. Якобы поэтому он их и уничтожает. Но я-то знаю правду. Он не раз говорил мне. — Тут лорд Честер попытался изобразить короля и голосом на октаву выше произнес: — «Они там в монастырях хранят тайны, лелеют коварные планы. Если они кому и преданы, то уж во всяком случае не мне». — Лорд Честер прищурился, глядя на настоятельницу. — А у вас, я не сомневаюсь, есть тайны. Никто лучше меня не осведомлен о тайнах Дартфордского монастыря. — Он рассмеялся. — И сегодня я узнаю одну из них.

Прежде чем кто-либо успел помешать ему, лорд Честер устремился к раке. Он схватил ее своими жирными пальцами, повертел в руках в поисках потайной дверцы.

Голова у меня закружилась. «А что, если, — пришла мне безумная мысль, — она и впрямь не пуста. Вдруг там хранится часть короны Этельстана? Кто пострадает — а может быть, и умрет — из-за того, что сейчас делает лорд?»

— Ага, вот она. — Он распахнул дверцу в основании раки и засунул внутрь руку.

По залу пронесся вопль — все монахини застонали при виде такого кощунства. Сестра Кристина попыталась было броситься к отцу, чтобы остановить его, но сестра Агата и сестра Рейчел с двух сторон преградили ей путь. Брат Ричард, вскочив на ноги, крикнул что-то настоятельнице Джоан, но за звуками плача я не смогла разобрать его слов: это леди Честер сжалась на стуле, закрыв лицо руками.

— Там ничего нет, — сердито объявил лорд Честер. — Пусто.

Настоятельница Джоан обошла столы, направляясь к человеку, которого столь опрометчиво пригласила на поминальный пир.

— Лорд Честер, я прошу вас вернуть священную раку на место.

Он положил раку и как ни в чем не бывало сказал:

— Мне просто было любопытно. Не волнуйтесь. Не нужны мне ваши сокровища, ваше золото. Побрякушки меня никогда не привлекали. — Он развернулся к головному столу и снова начал смеяться. — Я всегда предпочитал человеческие сокровища.

Лорд Честер отвернулся от приближавшихся к нему настоятельницы и брата Ричарда и, к моему ужасу, направился ко мне.

— Эй, ты! — прокричал он. — Послушница! Тебя как зовут?

Я вскочила со стула.

Он подошел ближе и повторил:

— Тебя как зовут?

Брат Эдмунд поднялся и встал между нами.

— Прочь с дороги, брат! — взревел лорд Честер. — Ты что, не знаешь, кто я такой? Я — член королевского двора! И сейчас узнаю имя этой послушницы! Ну же, говори, как тебя зовут!

Я попятилась от него, прижалась к стене, ударилась затылком об оконную раму и выкрикнула:

— Джоанна Стаффорд!

— Стаффорд? — Он отпрянул, словно испуганный конь. — Ах, какое нехорошее имя! Ой-ой-ой! Не повезло. Король ненавидит Стаффордов. Он ненавидит всю прежнюю знать. Вроде семьи моей женушки, чтоб ее черти взяли. — Он издевательски поклонился леди Честер, которая по-прежнему сидела, закрыв лицо руками. Затем наклонил голову, в упор разглядывая меня. — Но дело не только в имени. Больно уж волосы у тебя темные. А я не люблю темноволосых. Я люблю блондиночек… вот таких.

Он кинулся к сестре Винифред и резким движением сорвал с моей подруги послушнический чепец, и ее светлые волосы упали на плечи. Бедняжка в ужасе закричала, забилась в его руках.

Все произошло так быстро, что я даже ничего не поняла. Только что лорд Честер пытался обнять сестру Винифред, а уже в следующее мгновение он лежал на полу лицом вниз.

Над ним, высоко подняв кулак, стоял брат Эдмунд.

27

Лорд Честер распростерся на полу зала капитула, потирая ушибленную челюсть.

Брат Ричард подбежал к брату Эдмунду и, схватив его за руку, поволок к стене.

— Хватит, успокойся, так нельзя, — умоляющим голосом проговорил он.

Лорд Честер встал на четвереньки.

— Ты заплатишь за это, брат. — Он с трудом поднялся на ноги, левая его щека горела, по ней стекала струйка крови. — Тебя за это засекут насмерть. Выставят на позор в Тайберне.

Он повернулся к настоятельнице и брату Ричарду, которые теперь стояли перед головным столом. Мы все переглядывались, в испуге и отвращении, ожидая, что будет дальше. Это напоминало травлю медведя: мы со всех сторон окружали сильного, взбешенного, обезумевшего зверя.

Но в этот момент лорд Честер замер. Он пристально смотрел куда-то поверх левого плеча настоятельницы Джоан. Нижняя челюсть у него отвисла: лорд потрясенно уставился на гобелен, висевший на стене над столом, за которым он провел несколько часов. В свете мигающих свечей шелковые нити в глубине леса преобразились.

Голова Честера двигалась то вправо, то влево, словно он хотел изучить гобелен во всех подробностях.

— Как вы это сделали? — наконец спросил он. — Как?

Он повернулся к монахиням: половина из них стояла, другая половина сидела, съежившись на скамьях. Все его неистовое бешенство разом прошло. Он казался неуверенным, даже испуганным.

— Кто это сделал? — вопросил лорд Честер.

От дверей донесся какой-то звук — это вошел привратник Грегори в сопровождении трех слуг. Джон, конюх, держал в руке длинную палку; лицо его было страшно.

— Настоятельница, прикажите, что мы должны делать! — выкрикнул Грегори.

Она подняла руку, призывая его остановиться.

— Лорд Честер, — сказала настоятельница, — я бы просила вас немедленно оставить монастырь по доброй воле, если вы не хотите, чтобы мои люди вывели вас. Вы готовы уйти сами?

Я услышала сдавленный кашель. Винифред! Она все еще была без чепца, а волосы ниспадали ей на плечи. У бедняжки опять начинался приступ. Брат Эдмунд отвел ее в сторону, ослабил воротник. Сейчас я стояла ближе всех к лорду Честеру.

Ничем не показав, что слышал вопрос настоятельницы, он заговорил сиплым шепотом; только я могла слышать его.

— Откуда вы могли знать? — спросил он. — Ну откуда вы узнали про нее?

Колени у лорда Честера подогнулись, и он без сознания рухнул на пол.

— Он умер? — прошипел брат Ричмонд. — Брат Эдмунд, что с ним?

Тот осторожно посадил свою сестру на каменную скамью, подошел к лорду Честеру и озабоченно присел рядом с человеком, которого всего минуту назад сбил с ног.

— Не трогайте моего мужа! — взмолилась леди Честер. Она протиснулась между монахинь и слуг к лорду. Ее лицо опухло от слез.

— Брат Эдмунд — опытный фармацевт, не хуже врача, — сказала настоятельница.

Без каких-либо признаков ненависти, как и подобает настоящему лекарю, он притронулся к запястью лорда, потом поднял его веки.

— Лорд Честер жив, — спокойно сообщил брат Эдмунд. — Это действие вина. Он придет в себя.

— Да, с моим мужем такое уже случалось, — подтвердила леди Честер. — Он засыпает на несколько часов, и тогда разбудить его совершенно невозможно, а потом просыпается с головной болью.

Настоятельница сделала знак Грегори:

— Вы должны вынести его, уложить в коляску и отвезти домой. Возьмите еще людей, если нужно.

— Да, — сказал брат Ричард, — как можно скорее уберите его из монастыря.

— Нет-нет, пожалуйста, не делайте этого. — Леди Честер ухватила за плечо настоятельницу. — Не вышвыривайте его, как преступника. Это лишь вызовет еще больший скандал. У вас здесь есть комнаты для гостей, верно? Пусть он сегодня переночует там. Позвольте нам обоим остаться. Мы уедем, как только муж проснется. Он должен выйти из Дартфорда на своих ногах. Мы уедем утром. Обещаю вам. — (Настоятельница отрицательно покачала головой.) — Муж очень переживает, — продолжала леди Честер, — из-за нашего сына. — Голос ее зазвучал жалобно. — Он все еще скорбит по нему, хотя прошел уже целый год. То, что милорд говорил и делал здесь сегодня, не стоит воспринимать всерьез. Это вино во всем виновато. Я прошу вас: не вышвыривайте его. Подумайте о последствиях.

Среди монахинь возникло сердитое движение. Из общей группы, словно карающий архангел, вырвалась сестра Рейчел.

— Настоятельница Джоан, этот человек не должен оставаться в нашем монастыре! — прокричала она. — Это осквернение святого места должно прекратиться немедленно! Он воплощение зла. Мы видели зло здесь, в зале капитула. Зло в словах и поступках. — Она показала рукой на сестру Винифред, которая отчаянно хватала ртом воздух.

По группе прошел согласный шорох. Больше всех, казалось, была выбита из колеи сестра Элеонора: она разрывалась между ненавистью к лорду Честеру и преданностью настоятельнице.

Леди Честер, рыдая, проговорила:

— Кристина, где ты? Пожалуйста, помоги нам.

Сестра Кристина двинулась к матери. На ее лице застыло мучительное выражение. Она остановилась посреди зала, ее опущенные руки дрожали.

Брат Эдмунд повел свою задыхающуюся сестру к двери.

— Что бы вы ни решили относительно лорда Честера, сестре Винифред нужна немедленная помощь, — сказал он. — Вы позволите нам уйти в лазарет, настоятельница?

Она кивнула, и оба вышли.

Брат Ричард откашлялся:

— Настоятельница, монастырю был нанесен немалый ущерб. Я опасаюсь того, что может произойти, если человек этот останется здесь, пусть даже всего на одну ночь.

Рыдания леди Честер усилились, она сидела на корточках рядом с мужем.

Настоятельница Джоан нахмурилась, посмотрев на бесчувственное тело лорда Честера. Мы все ждали ее решения.

— Грегори, — сказала она привратнику, — отнеси лорда Честера в одну из наших гостевых комнат. Они не подготовлены, но ему и леди Честер придется довольствоваться тем, что есть. Потом запри все двери в клуатр, чтобы оттуда нельзя было войти в дом. — Она с высоко поднятой головой повернулась к нам. — Таково мое решение. Мы остаемся монастырем, и по уставу наш долг — оказывать гостеприимство, если нас о нем просят. Мы отнесем наши святыни — раку, книгу и другие сокровища — в церковь и библиотеку. Мы проведем мессу Дня всех усопших верных. Мы должны продолжать делать свое дело.

Брат Ричард нахмурился, но промолчал. Сомнение и страх ясно читались на лицах монахинь. Но мы все подчинились воле настоятельницы.

Сестра Элеонора громко проговорила:

— Ну, вы все слышали, что сказала настоятельница. Берите наши сокровища.

Сестра Рейчел поспешила к раке.

— Я сама почищу ее, — произнесла она ломающимся голосом. — Постараюсь смыть скверну.

Группа старших монахинь взяла со стола другие предметы. Грегори и его люди двинулись к лорду Честеру, собираясь вынести его.

Я вышла из зала вместе с сестрой Кристиной. Я сегодня видела достаточно, чтобы понять, что привело ее в Дартфорд и сделало такой набожной католичкой, почему она поклялась никогда не оставлять этих стен.

На поминальной мессе тем вечером брат Филипп сказал несколько слов о Дне всех усопших верных, хотя и не так вдохновенно, как перед этим брат Ричард. Месса состоялась так поздно, что вскоре раздался колокольный звон, призывающий нас на ночную молитву.

Потом уже, когда мы поднимались в спальню, я попыталась выразить сочувствие сестре Кристине, ибо не хотела, чтобы она истолковала мое молчание как осуждение. Да, ее отец нанес оскорбление монастырю, но она-то в этом не виновата.

— Сестра Кристина, — начала я, — вероятно, ваша жизнь до Дартфорда…

Она повернулась ко мне с искаженным болью лицом:

— Умоляю вас, не спрашивайте меня ни о чем, сестра Джоанна. Не говорите о моей семье… о моем отце. Прошу вас, ни слова. Вы, как никто другой, должны понимать, что о нем не следует говорить никогда.

— Конечно, сестра.

Когда мы переоделись в ночные рубашки и улеглись, в спальню заглянула сестра Агата:

— Сестра Винифред сегодня переночует в лазарете. Ей нехорошо. Там же останется брат Эдмунд — он будет присматривать за ней. — Она взглянула на меня, и ее пухлые щеки задрожали. — Ничего подобного в Дартфордском монастыре никогда не случалось. Никогда. Я и представить себе не могла, что…

— Спокойной ночи, сестра Агата, — бесцеремонно оборвала ее сестра Кристина и повернулась лицом к стене.

Я задула свечу.

Уснуть удалось далеко не сразу. Я чувствовала, как погружаюсь в сон, но потом вдруг словно кто-то толкал меня, и я беспокойно ворочалась в постели. Меня все время преследовали звуки песен, которые мы играли, видение раки в форме руки на столе, я съеживалась от богохульственных выкриков лорда Честера.

Когда перед рассветом зазвонили колокола, зовущие на лауды, я поднялась с трудом, в голове у меня стучало. Я кинула взгляд на сестру Кристину — она сидела на краю своего тюфяка и надевала через голову хабит; ее движения тоже были неловкие, неуверенные.

Когда мы цепочкой спускались в церковь, я обратила внимание, что и другие сестры тоже выглядят усталыми, если не сказать измученными. Никто в Дартфорде сегодня не спал спокойно. У сестры Рейчел вид был такой, будто она за одну ночь состарилась на десять лет. Мы с сестрой Кристиной ждали своей очереди в конце цепочки, когда до нас донесся громкий визг. На этот раз он точно исходил не от животного, которого убивают: вопила донельзя перепуганная женщина.

Сестра Кристина замерла.

— Это моя мать, — проговорила она.

Я схватила ее за руку, и мы вместе побежали по саду клуатра к двери, ведущей в переднюю часть монастырского здания.

— Грегори! — закричала я, молотя кулаком в дверь. — Впустите нас! Откройте дверь!

Не прошло и пары секунд, как появилась настоятельница Джоан, сопровождаемая сестрой Элеонорой и сестрой Агатой. В пяти шагах за ними стоял брат Ричард.

— Возвращайтесь в церковь, — приказала нам настоятельница.

— Но сестра Кристина говорит, что это кричала ее мать, — возразила я.

Дверь распахнулась, и пред нами предстал Грегори с пепельно-серым лицом. Мы с сестрой Кристиной бросились мимо него в гостевую часть. Она находилась на западе, в противоположной стороне от покоев настоятельницы.

Мы почти добежали до места, когда из дверей на негнущихся ногах вышла леди Честер. На ней было то же черное одеяние, что и вчера. Она шла, держась рукой за стену, словно внезапно ослепла. Когда сестра Кристина подбежала к ней, леди Честер рухнула в объятия дочери.

— Не заходите в эту комнату, сестра Джоанна… Стойте! — закричала настоятельница у меня за спиной.

Но я не остановилась. Я снова не подчинилась ей. Не знаю, что влекло меня дальше по коридору — мимо леди Честер в комнату для гостей. Я словно знала, что найду там нужный мне ответ, а если не получу его, то погибну.

Вторая дверь, ведущая в спальню, была распахнута, и я вбежала внутрь.

Я сразу же увидела его. Лорд Честер полусидел на кровати. На нем тоже все еще были траурные одежды в память королевы Джейн, но они пропитались кровью. В крови были и изголовье кровати, и стена за ним. Голова лорда Честера с левой стороны была проломлена. Он лишился левого глаза. Я видела только кровь, кости и мясо. Правый глаз был выпучен, и в нем застыло выражение печального удивления.

На полу рядом с кроватью лежала рака Дартфордского монастыря, разбитая на кусочки, тоже окровавленные. Клок каштановых волос лорда Честера запутался в двух вытянутых пальцах высеченной из камня руки.

28

Сразу после обнаружения тела было много плача и криков. Настоятельница Джоан и брат Ричард вбежали в комнату после меня, а потом в ужасе отступили. Настоятельница приказала опечатать помещение и выставила у двери охрану.

— По монастырю ходит убийца! — визжала в коридоре впавшая в истерику сестра Агата. — Слуги должны обыскать монастырь. Этот человек может прятаться где угодно.

— Успокойтесь, — сказал брат Ричард. — Лорд Честер был убит много часов назад. С какой стати его убийца стал бы здесь задерживаться? Да он наверняка давным-давно ушел. — Брат Ричард развернулся и набросился на Грегори: — Ты запер двери прошлой ночью?

— Конечно запер, — обиженно ответил привратник. — Что же я, своих обязанностей не знаю? Никто не мог проникнуть в гостевую снаружи или из клуатра. Как и приказала настоятельница, я сразу же, как только мы отнесли лорда Честера в кровать, запер двери с обеих сторон. Никто туда не мог войти. И выйти оттуда тоже никто не мог. Я готов поклясться в этом перед самим королем.

— А через окна? — предположила сестра Элеонора.

Грегори покачал головой:

— Я все проверял. Они надежно закрыты.

— Вы хотите сказать, что леди Честер?.. — прошептала сестра Агата.

— Вы что же, считаете, что она упросила нас оставить лорда здесь, чтобы убить его? — спросил брат Ричард.

— Молчите! — закричала настоятельница. — Я не допущу никаких слухов и домыслов в нашем монастыре. Мы немедленно известим о случившемся епископа Рочестерского. Пусть этим делом занимается церковный суд.

— Церковный суд? — недоуменно повторил брат Ричард. — Но ведь убили пэра королевства! И вероятно, нам предстоит иметь дело со Звездной палатой,[27] если не с Тауэром.

Я не смогла сдержать дрожь.

— Вы ошибаетесь, брат Ричард, — сказала настоятельница. — Преступление было совершено на территории церкви. Королевский суд не имеет к этому отношения.

Брат Ричард сжал кулаки в приступе отчаяния:

— Пожалуйста, хотя бы раз прислушайтесь к моему мнению! Я просил вас не приглашать лорда Честера в Дартфорд, но вы не вняли моей просьбе. Вчера вечером я настоятельно просил вас удалить его из монастыря, и вы опять пренебрегли моим советом. Но сейчас, настоятельница, речь идет о кое-чем более важном, чем ваша гордость. О будущем монастыря, о наших жизнях. Вы готовы выслушать меня?

Губы настоятельницы нервно задрожали, но она справилась с собой и кивнула.

Брат Ричард набрал в грудь побольше воздуха.

— Если мы попытаемся свести это дело к церковному расследованию и не станем допускать сюда посторонних, то будем уничтожены. Это убийство даст нашим врагам повод говорить, что монастыри — рассадник зла, преступлений и лжи. Наверняка решат, что мы плетем заговор. Но с другой стороны, не следует отдавать себя в руки Звездной палаты. Там заправляют еретики, жаждущие нашей гибели. Нет, мы должны открыть двери монастыря тем, кто зарабатывает на жизнь расследованием подобных преступлений. Мы должны официально заявить об убийстве, вызвать коронера и согласиться с его методами ведения следствия.

— Вызвать коронера? — неуверенно переспросила настоятельница Джоан. — Но где мы найдем такого человека? Я не хочу посылать за ним в столицу. Мы не должны допустить, чтобы этим занимался Лондон.

— Вы сказали, что Дартфорд находится под юрисдикцией епископа Рочестерского. До Рочестера не так уж далеко — меньше дня пути. Этот город достаточно велик — там должен быть коронер. Это профессионал, который прекрасно разбирается в убийствах, умеет их расследовать, правильно осматривать труп. Если мы сообщим о преступлении сегодня, коронер прибудет сюда уже завтра.

Настоятельница с опаской повернулась в сторону спальни, словно боясь, что лорд Честер с проломленной головой сейчас выскочит оттуда.

— Что ж, тогда так и поступим, — отрешенно сказала она. — Грегори, отправь в Рочестер с посланием надежного человека, на самой быстрой лошади. А наши люди пусть обыщут всю территорию — не обнаружатся ли следы кого-нибудь постороннего. — Она повернулась к нам, испуганно сгрудившимся в углу. — Пока не начнется расследование, я хочу, чтобы все вы занимались своими обычными делами. И смотрите, чтобы никто не оставался один, это опасно.

Мы разбрелись по монастырю. Я помогла навести порядок в трапезной, потом отправилась в лазарет проведать сестру Винифред. Она пребывала в плачевном состоянии: лежала на боку, свернувшись калачиком, подтянув колени к подбородку. Я сперва решила, что моя подруга спит, но когда подошла к ней, то увидела, что глаза ее открыты.

— Сестра Винифред, — спросила я, — как вы себя чувствуете?

Дрожь прошла по ее телу, но мой вопрос остался без ответа.

Я в тревоге повернулась к брату Эдмунду:

— Вы в силах ей помочь?

— Время и молитва — вот что ей поможет, — ответил он, стоя спиной ко мне. Брат манипулировал перегонным аппаратом на столе: заправлял в него порцию травы.

— Я могу быть вам чем-нибудь полезна? Может, принести еды? Или еще как-то помочь?

Он отрицательно покачал головой. Я обошла стол и впервые сегодня увидела лицо брата Эдмунда. Морщины усталости бороздили уголки его глаз и рта. Я подумала, что он, вероятно, не спал ни минуты.

И понизила голос до шепота:

— Она знает об убийстве лорда Честера?

— Нет, пока я не хочу ей говорить. — Он поморщился. — Ах, какая ужасная трагедия.

— Вы скорбите по лорду Честеру? — изумилась я.

Брат Эдмунд кивнул:

— Да, он был грубым человеком, распущенным и жестоким, но при этом оставался творением Божьим. И теперь я должен жить со своим грехом, лишившись возможности получить от него прощение.

— С каким грехом? — не поняла я.

— Грехом гнева, — холодно ответил он. — Это преследует меня с мальчишеских лет. Я молился, боролся… — Голос его замер. — Вчера вечером я должен был найти мирный способ решения конфликта. Теперь буду всю жизнь сожалеть о том, что не сдержался.

— Брат Эдмунд, прошу вас, не упрекайте себя.

Морщины вокруг его глаз разгладились.

— Вы очень добрая, сестра Джоанна.

— Добрая? — поразилась я. — Никто еще не говорил так обо мне.

— Значит, люди просто не замечали вашей доброты.

Тут его перегонный аппарат зашипел и принялся плеваться. Брат Эдмунд повернулся к аппарату, чтобы наладить его, а я выскользнула из лазарета. Я не привыкла к комплиментам. Мать, воспитывая меня, всегда указывала на ошибки и никогда не хвалила. Единственные два человека, увидевшие во мне добродетели, были настоятельница Элизабет и — много лет назад — моя кузина Маргарет. Обе они теперь мертвы и покоятся в земле.

На следующее утро в Дартфорде наблюдалась вспышка активности. Говорили, что коронер уже прибыл. В середине дня, подчиняясь заведенному распорядку, я отправилась в гобеленную. Там было непривычно тихо. Сестра Кристина успокаивала свою безутешную мать в локуториуме, а сестра Винифред по-прежнему оставалась в лазарете. Куда подевалась сестра Агата, я понятия не имела. Я сидела перед станком и ткала белыми и голубыми нитями, время от времени нажимая педали. Мы с сестрой Еленой работали молча. В этом мире слишком много уродства и насилия, а теперь они вползли и в наш монастырь. Мы должны были исполнять свои обязанности и делать все, что в наших силах, чтобы творить красоту.

В тишине хорошо думается, однако мысли мои были тревожными. Корона, явно таившая в себе страшную опасность, была спрятана здесь, в монастыре. Лорд Честер хвастался, что знает наши тайны: «Никто лучше меня не осведомлен о тайнах Дартфордского монастыря». А несколько часов спустя он был жестоко убит. Мне впервые пришло в голову, что лорда Честера убили, чтобы спасти корону. Но кто здесь, кроме меня, знал о ее существовании и мистической силе? И главное, кто мог так быстро встать на защиту реликвии?

— Се… Сеет… Сеет… — Низкий, хриплый, заикающийся голос потряс меня.

Я посмотрела на сестру Елену. Трудно было поверить, но она, которая не произнесла ни слова после того, как тело ее брата было выставлено на позор в Тайберне, теперь пыталась обратиться ко мне. Казалось, ей отчаянно нужно поговорить со мной. Хотя день стоял холодный, на ее лице выступили капельки пота.

— Сестра… Джоанна! — наконец сумела выговорить она.

— Да, слушаю.

— Д-д-д-олжна вам сказать…

Дверь открылась, и к нам быстрым шагом вошла сестра Агата. Она поманила меня. Лицо ее раскраснелось от переживаний последних часов.

— Вас срочно требуют, — сказала она.

— Куда? — спросила я.

— В покои настоятельницы, — пояснила она. — Из Рочестера два часа назад приехали люди, и они хотят вас допросить.

— Почему именно меня?

— Потому что вы одна из немногих, кто видел лорда Честера мертвым.

Я повернулась к сестре Елене, но ее губы снова были плотно сжаты. Она едва заметно покачала головой и потерла руку, словно ей было больно.

Я последовала за начальницей послушниц через клуатр к парадным дверям монастыря.

— Вы сказали, что приехали люди, то есть не один коронер, а несколько человек? — уточнила я.

— Коронер ввиду серьезности преступления привез с собой еще двух помощников, пожилого и молодого.

Предстоящий допрос напомнил мне о Тауэре. Эти люди ни в коем случае не должны узнать о том, что я провела там несколько месяцев, ибо последствия для меня могли быть самыми неприятными. Это бросило бы на меня тень и неизбежно вызвало бы вопрос: почему столь серьезно провинившейся послушнице позволили вернуться в монастырь? Меньше всего епископ Гардинер был заинтересован в том, чтобы я оказалась среди подозреваемых в убийстве. Я молилась, чтобы настоятельница ничего не сообщила коронеру.

Сестра Агата пропустила меня внутрь, но сама не вошла. Она заняла место на скамье рядом с мрачной сестрой Элеонорой и еще более мрачным братом Ричардом. Дверь закрылась, разъединив нас.

Настоятельница Джоан сидела с прямой спиной, трое мужчин стояли кучкой у окна. Один из них, увидев меня, тут же выступил вперед. Высокий, слегка сутулый, облаченный в длинные черные одежды, какие носят врачи. На шее бечевка, удерживавшая маску, которая висела у него под подбородком. Я догадалась, что это коронер. Второй человек — седоволосый, коренастый — заговорил с ним низким голосом. Третий смотрел в окно, сцепив руки за спиной.

Настоятельница Джоан указала на стул против нее, и я села, снедаемая страхом.

Седоволосый оглядел меня. У него было открытое симпатичное лицо — этакий добродушный дедушка.

— Значит, это и есть та самая послушница, Джоанна Стаффорд?

— Сестра Джоанна, — поправила его настоятельница.

Тут стоявший у окна человек повернулся. Молодой, лет двадцати пяти, со светло-каштановыми волосами. В ярких лучах дневного солнца на лбу у него отчетливо проступила красноватая отметина: шрам от раны, полученной несколько месяцев назад.

Передо мной стоял Джеффри Сковилл.

29

Седоволосый, опираясь на трость, сказал:

— Сестра Джоанна, меня зовут Эдмунд Кэмпион. Я мировой судья города Рочестера. Коронер Хэнкок попросил меня ввиду особой важности и деликатности этого расследования принять в нем участие. Мы сейчас зададим вам несколько вопросов. А затем вы напишете объяснение. Мне говорили, вы грамотная. Это так?

— Да, господин Кэмпион.

Я украдкой глянула на Джеффри: не обнаружит ли тот чем-нибудь, что знает меня? Но он смотрел спокойно, с вежливым ожиданием.

Кэмпион проследил направление моего взгляда.

— Это господин Сковилл, констебль Рочестера. Поскольку цепкий ум сочетается у него с физической силой, — он постучал тростью об пол, — я попросил главного констебля предоставить его нам на время расследования.

— Да, понимаю, — сказала я.

Джеффри поклонился с бесстрастным видом.

Кэмпион продолжил:

— А теперь, сестра Джоанна, позвольте спросить, что вы увидели вчера утром в комнате для гостей. Тело лорда Честера, к сожалению, было перемещено, как и орудие убийства… — При этих словах коронер поморщился и прижал к правому виску костлявую руку. — Это в некотором роде осложняет наше следствие. Мы вынуждены воссоздать обстоятельства смерти путем проведения подробных опросов свидетелей. — Он замолчал и повернулся к настоятельнице. — В этой комнате довольно холодно. Нельзя ли развести здесь огонь?

Настоятельница Джоан подняла брови.

— Это монастырь, а не дворец. Наш теплый зимний дом, наш калефакториум, расположен к югу от зала капитула. Если хотите, мы можем развести огонь там и проводить вас туда.

Я обратила внимание, что она не упомянула про лазарет, хотя там тоже имелся камин.

Судья Кэмпион крепче ухватился за трость.

— Оставим это. — Он снова повернулся ко мне. — Продолжим. Я буду вам очень признателен, если вы как можно подробнее ответите на наши вопросы.

Я рассказала этим людям все, что смогла вспомнить: их очень интересовало, как именно располагалось тело лорда Честера на кровати, где лежали куски разбитой раки. Коронер сел на стул и принялся задавать мне вопросы, уточняя, много ли было крови и какого она была цвета. Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота, но старалась ничего не упустить. Он записывал мои ответы на пергаментной бумаге. Кэмпион одобрительно улыбался мне каждый раз, когда я вспоминала какую-то новую деталь. «Замечательно!» — восклицал он. Джеффри слушал молча.

— А каков был темперамент его уцелевшего глаза? — спросил коронер, и я недоуменно пожала плечами. — Меланхолический, флегматический, сангвинический или холерический?

Я попыталась вспомнить выражение этого глаза. Когда я взглянула на него, у меня и в самом деле создалось какое-то впечатление, но теперь мне трудно было его выразить.

— Пожалуй, ближе всего он был к меланхолическому, — сказала я наконец.

— Но не к холерическому. Вам не показалось, что лорд Честер был рассержен или испуган? — уточнил коронер. Его густые седые брови зашевелились.

— Нет, — ответила я. — Он был… удивлен. Но не потрясен.

И тут впервые заговорил Джеффри Сковилл:

— Как если бы лорд Честер в миг смерти увидел перед собой кого-то хорошо знакомого?

А Джеффри Сковилл совсем не изменился, и голос у него тот же самый, что и прежде.

— Мне бы не хотелось строить догадки, сэр, — вежливо сказала я.

Судья Кэмпион улыбнулся:

— Но мы как раз и просим вас строить догадки, сестра Джоанна. Мы смогли убедиться в вашей наблюдательности: к настоящему моменту вы дали нам наиболее подробное описание его светлости. — Он повернулся к настоятельнице. — Поздравляю вас с тем, что у вас в монастыре есть такая наблюдательная и умная молодая женщина. — (Настоятельница Джоан ничего не ответила.) — Я был поражен огромными размерами вашего гостевого помещения. Мне всегда казалось, что обитатели монастырей исполнены неколебимой решимости держаться вдали от мира, — размышлял вслух судья Кэмпион.

Настоятельница ответила ему:

— Назначение domus hospitum…

— Чего-чего? — перебил старик и, прищурившись, посмотрел на нее.

— Дома гостеприимства, — перевел Джеффри.

Надо же, Джеффри Сковилл знает латынь. Кто бы мог подумать.

Настоятельница объяснила, что раньше в domus hospitum останавливались вдовы, которые искали душевного отдохновения. А во времена войны местные аристократы могут попросить убежища для жен и детей — и им предоставят место в монастыре. Когда король Генрих V повел свою армию во Францию, все комнаты здесь были заняты.

Судья Кэмпион кивнул, задумался на мгновение, а потом снова обратился ко мне:

— Итак, сестра, я прошу вас высказать свои соображения. У вас, вероятно, появились какие-то мысли?

— Что вы имеете в виду, сэр?

Он прошелся по комнате, чуть ли не втыкая свою трость в пол.

— Хорошо, давайте рассуждать вместе. Лорд Честер приезжает в Дартфорд на поминальный пир. Он много ест и пьет. Пьет столько, что даже теряет сознание. И его переносят в гостевую комнату. Меня удивляет, неужели за столом гостю подали столько вина, что он совсем лишился чувств.

Желая защитить Дартфорд, я сказала:

— Лорд Честер приехал в монастырь, уже будучи нетрезвым.

— Правда? Откуда вам это известно? Никто другой об этом не упоминал.

— От него пахло вином.

Брови судьи Кэмпиона взметнулись.

— Понятно. — Он посмотрел на Джеффри. — А теперь расскажите нам о сестре Винифред. Лорд Честер напал на нее?

Я поморщилась:

— Да.

— И брат Эдмунд, который приходится ей к тому же родным братом, защитил девушку, ударив обидчика с такой силой, что тот упал на пол?

Я кивнула.

— А брат Ричард?

Я недоуменно скользнула взглядом в сторону настоятельницы.

— Что вы хотите узнать про него? — спросила та.

— Сам брат Ричард заявил, что категорически возражал против приезда лорда Честера. Он вообще считал неподобающим устраивать пир в монастыре. Так?

Настоятельница, чуть поерзав на стуле, подтвердила:

— Да, это так.

— Значит, оба эти брата, которые появились в Дартфорде всего месяц назад, питали в той или иной форме враждебность к лорду Честеру?

— Вы направляете расследование на неверный путь, — поспешно возразила настоятельница Джоан. — Это же братья — они бы никогда не пошли на такое.

— Но брат Эдмунд совершил акт насилия в отношении лорда Честера всего за несколько часов до того, как последний был убит, — сказал судья Кэмпион, и в голосе его зазвучала более жесткая нотка. — И прошлую ночь он провел в лазарете, а не в части, отведенной для братьев, то есть в отдельном здании.

Я в панике вскочила на ноги.

— Он бы никогда не совершил такого ужасного преступления, как убийство! — воскликнула я. — Это невозможно. Брат Эдмунд — очень хороший, добрый человек, настоящий праведник. Он помогает людям.

В комнате повисло напряженное молчание. Коронер кончил писать, и трое мужчин переглянулись. Судья Кэмпион кивнул Джеффри Сковиллу, и молодой человек быстрым шагом вышел из кабинета настоятельницы.

— Кто-то убил лорда Честера, и я согласен: это ужасное преступление, — сказал судья Кэмпион. Он снова принял обличье доброго дедушки, но я больше не чувствовала себя свободно в его обществе. — Я думаю, мы все можем согласиться с тем, что убийца питал к жертве лютую ненависть.

— Это не подлежит сомнению, — пробормотал коронер Хэнкок.

— Это явно был не случайный вор, — продолжал судья Кэмпион. — Грабитель бы снял перстни с его пальцев: они стоят целое состояние. Но он не смог бы проделать это бесшумно. Однако леди Честер, спавшая в смежной с мужем комнате, ничего не слышала. Дверь между ними была закрыта, стены там толстые, но все же она услышала бы, если бы в соседнем помещении происходила длительная борьба.

— Но лорда Честера убили во сне, — вставила настоятельница.

— Я так не считаю. Сестра Джоанна рассказала нам, что пострадавший полусидел на кровати. В момент нападения он не пытался встать, чтобы воспрепятствовать удару. Я считаю, кто-то проник в комнату и некоторое время спокойно общался с его светлостью, а тот и вообразить не мог, что его жизни что-то угрожает. А потом ему внезапно был нанесен удар, и сделал это человек, наделенный немалой силой.

— У лорда Честера были враги при дворе, — сказала настоятельница.

Судья Кэмпион кивнул:

— Не сомневаюсь. Но насильственная смерть, случившаяся в этих стенах, бросает тень и на ваш монастырь, и на весь монашеский образ жизни в целом. На пути из Рочестера в Дартфорд я думал о том, что это мог совершить какой-нибудь фанатичный реформатор, желающий таким образом запятнать старую веру. — Он замолчал, покачивая головой. — Но для этого убийца должен был, как минимум, знать, что лорд Честер собирается остаться на ночь в гостевой комнате. Однако это решение было принято неожиданно, по окончании пира. Как посторонний мог узнать об этом? И к тому же выяснить, в какой комнате остановился лорд? Кроме того, согласитесь, ему было бы затруднительно проникнуть в запертый монастырь. Ни у кого не было доступа в гостевую спальню из клуатра или снаружи. И наконец, у нас есть рака. — Холодок пробежал у меня по коже. — Мне представляется любопытным, что лорд Честер был убит именно ракой, самой священной из ваших реликвий. Тем самым предметом, который он осквернил, желая напугать сестер во время пира. Вы согласны, что выбор орудия убийства весьма примечателен? — Кэмпион принялся расхаживать по комнате, ударяя концом трости об пол. — Но каким образом рака попала из церкви в парадную часть монастыря? Кто-то взял ее по окончании последней службы и отнес в гостевые комнаты. Ваш привратник кажется мне надежным человеком, и он поклялся, что дверь между парадной частью и частью, где обитают монахини, была заперта. У кого-нибудь, кроме него, есть ключ от этой двери?

— У меня есть собственный ключ, — сказала настоятельница.

Коронер и мировой судья мимолетно переглянулись.

— И где он был прошлой ночью? — спросил судья Кэмпион.

— У меня в комнате. Я сплю отдельно от сестер. Ключ сегодня утром был на своем месте, судья Кэмпион. И уверяю вас: никто не мог прокрасться в мою комнату и незаметно похитить его. Сон у меня чуткий.

— И вы не выходили из своей спальни между полуночной службой и лаудами? — поинтересовался он бесстрастным голосом.

— Я уже два раза сказала вам, что не выходила. — Я услышала частое щелк-щелк-щелк: настоятельница опять терзала свой шарик.

Судья Кэмпион прекратил ходить по комнате и выглянул в окно.

— У вас есть чертежи здания, сделанные еще строителями? Я должен понять, каким образом убийца мог передвигаться по монастырю. Зданию почти два столетия. Возможно, тут имеются двери и даже коридоры, не бросающиеся сразу в глаза. И злоумышленник вполне мог воспользоваться ими.

Я застыла на своем стуле. Потайная комната!

Настоятельница ответила:

— Я никогда не видела таких чертежей.

— И тем не менее они должны существовать.

Я услышала в приемной громкие голоса. Дверь распахнулась, и в кабинет настоятельницы вошел Джеффри Сковилл с коробом в руках, за ним следовал рассерженный брат Ричард.

— Вы не имеете права… не имеете права это делать! — прокричал брат.

— Что такое? — спросил судья Кэмпион.

Джеффри ухмыльнулся:

— Он так разнервничался, потому что я во время обыска кое-что нашел у него под тюфяком. — Он вытащил из короба тонкую книжицу и помахал ею.

Я сразу же узнала ее: «От Каратака до Этельстана».

Брат Ричард потянулся к книге, но высоченный Джеффри, смеясь, поднял ее повыше над головой. Судья Кэмпион улыбнулся, и коронер тоже, ухмыляясь, оторвался от своих бумаг. Джеффри с легкостью перебросил книгу мировому судье. Тот принялся листать ее.

— Кажется, вполне безобидное сочинение.

Настоятельница Джоан вздохнула:

— Выносить книги из библиотеки Дартфорда запрещено. И брату Ричарду это прекрасно известно.

Бедняга покраснел как рак. Он, казалось, избегал моего взгляда, хотя, возможно, просто вообще сильно смутился.

— Кроме этого, — объявил Джеффри, — я нашел у него перо, чернильницу и бумагу. Но никаких писем. А еще шахматы и симпатичный сундук с религиозными книгами. Что касается другого брата — Эдмунда, — у того я совсем ничего не обнаружил. Похоже, у него нет вообще никаких личных вещей.

Судья Кэмпион протянул книгу настоятельнице, а потом повернулся к брату Ричарду:

— Раз уж вы все равно опять присоединились к нам, брат, то, может, примете участие в обсуждении проблемы? Мы пытались разобраться, каким образом рака попала из церкви в гостевую комнату, если двери были закрыты.

— Понятия не имею, — сказал брат Ричард. — Этот монастырь строго подчиняется всем правилам затвора. Я знаю, что сестры не могут выйти отсюда без письменного разрешения.

— Вы абсолютно в этом уверены? — спросил Джеффри.

Я уставилась в пол.

Настоятельница Джоан ледяным голосом проговорила:

— Этой весной был случай, когда одна из послушниц покинула его без разрешения через кухонное окно, чтобы… э-э-э… повидаться с родственниками. Но это дело прошлое. И оно никак не связано с визитом лорда Честера.

— Повидаться с родственниками? — переспросил судья Кэмпион.

— Да. И окно, о котором идет речь, больше не открывается, — добавила она. — Его как следует заделали.

Судья Кэмпион не стал больше об этом спрашивать. Он вернулся к вчерашнему пиру, тщательно обдумывая каждую деталь, какую мы могли вспомнить, каждую мельчайшую подробность. Настоятельница Джоан и брат Ричард отвечали на его вопросы. Я сидела, опустив глаза в пол, пока мое бешено колотившееся сердце не успокоилось.

И только тогда подняла я глаза на Джеффри и заметила, что он тоже смотрит на меня, но отнюдь не с недавним выражением безучастной вежливости. Я наткнулась на расстроенный, обиженный взгляд — тот самый, что видела и в Тауэре, когда оскорбила его в присутствии герцога Норфолка. Мне так хотелось все объяснить ему, но это было невозможно.

Кэмпион снова спрашивал про гобелен:

— Значит, лорд Честер, посмотрев на гобелен, который был соткан сестрами в прошлом году, спросил у вас, у всех, кто был в комнате: «Откуда вы могли знать?»

— Верно, — подтвердил брат Ричард.

— И что он имел в виду?

Брат Ричард и настоятельница переглянулись и одновременно пожали плечами.

— Боюсь, он был слишком пьян, — сказала настоятельница.

— Это были его последние слова перед тем, как упасть?

— Нет, — ответила я. — Он сказал и еще кое-что.

Все повернулись ко мне. Кэмпион, мировой судья, так и просиял:

— Ну-ну, наша самая внимательная послушница, и каковы же были последние слова лорда Честера?

— Он сказал: «Откуда вы могли знать? Ну откуда вы узнали про нее?»

— Про сестру Винифред? — уточнил Джеффри.

— Нет, лорд Честер смотрел на гобелен, когда говорил это. — Тут я поняла и еще кое-что. — Он смотрел на изображение девушки в центре гобелена.

— Небось потерял рассудок от выпитого, — проговорил коронер.

— Весьма вероятно, — не стал спорить судья Кэмпион. — Но мы должны увидеть гобелен. Это возможно, настоятельница?

— Его еще не сняли со стены в зале капитула, — ответила она.

— Джеффри, займитесь гобеленом, — велел Кэмпион. — Кто-нибудь может проводить его в зал?

— Я могу, — быстро сказала я. — Если вы не возражаете.

Судья, прищурившись, посмотрел на меня:

— Да, пожалуй, с вами я закончил, сестра Джоанна. На сегодня вы свободны.

Я повернулась к Джеффри:

— Господин Сковилл, прошу за мной.

Он поклонился, и в глазах его вспыхнул лукавый огонек:

— Буду очень признателен вам за помощь, сестра.

30

Мы успели сделать всего несколько шагов по коридору, когда меня окликнула сестра Элеонора:

— Стойте, сестра Джоанна. — Она ускорила шаг, догоняя нас. — Настоятельница попросила меня сопроводить вас.

Она оглядела Джеффри, почти не скрывая неприязни. Тот, пряча улыбку, поклонился ей.

Теперь шествие в зал капитула возглавляла сестра Элеонора. Я следовала за ней на почтительном расстоянии, Джеффри шел последним. Я чувствовала его дыхание у себя на затылке. Шаги его громко отдавались на каменном полу.

Когда мы добрались до открытого коридора, идущего вдоль сада клуатра, звук шагов прекратился. Я повернулась, чтобы узнать, в чем дело. Джеффри стоял рядом с колонной и смотрел на наш сад. Солнечный свет играл на изящных листиках айвовых деревьев и на ухоженных целебных растениях, расцветших к осени.

— Как красиво, — сказал он. — Никогда не видел ничего подобного.

— Господин Сковилл, прошу вас, — раздраженно проговорила сестра Элеонора. — Мы все в монастыре очень заняты.

Я осторожно вошла в зал, побаиваясь возвращаться сюда. Но все, что могло напоминать о пиршестве, было убрано, кроме гобелена. Ни столов, ни свечей, ни скатертей, ни серебра — ничего не осталось. Запахи пира рассеялись. Джеффри вошел так же неторопливо, как и я, глаза его обшарили зал дюйм за дюймом, словно он пытался воссоздать события вчерашнего вечера.

Сестра Элеонора, не думая о том, что ему нужно сосредоточиться, поинтересовалась:

— Господин Сковилл, сколько еще вы и ваши коллеги собираетесь пробыть в монастыре?

Теперь Джеффри внимательно разглядывал гобелен. Не отрываясь от этого занятия, он ответил:

— По закону коронер должен закончить расследование в течение трех суток с момента прибытия на место предполагаемого преступления. Жюри из двенадцати местных жителей должно выслушать свидетельские показания и решить, было ли совершено убийство. Далее коронер может предъявить обвинение подозреваемому, и, если жюри согласится, его будут судить.

Из этого подробного объяснения я поняла, что у них осталось всего два дня.

— Этот сюжет основан на чем-то? — спросил Джеффри.

— Это древнегреческий миф, — пояснила сестра Элеонора. — В нем рассказывается о нимфе по имени Дафна. Ее отец, речной бог, превратил девушку в дерево.

— Превратил дочку в дерево? Но зачем? — изумился молодой констебль.

Сестра Элеонора презрительно ухмыльнулась:

— Не думаю, что нечто подобное происходило в действительности, господин Сковилл. Миф — это что-то вроде сказки.

— Я это понимаю, сестра, — сказал он все тем же терпеливым тоном. — Но возможно, тут имеет место какая-то аллегория? — Джеффри показал на фигуру Дафны. — Девушка выглядит очень испуганной. — Он перешел к трем охотникам слева от Дафны. — Это, вероятно, они ее напугали?

— Понятия не имею, — пожала плечами сестра Элеонора.

— Два дня назад мы как раз говорили про гобелен с одним человеком, — сказала я. — И мне показалось, что он хорошо знает эту историю.

Джеффри повернулся ко мне:

— С кем именно?

— С братом Эдмундом. — Ох, не следовало мне его сюда впутывать, но, к сожалению, я поняла это слишком поздно.

Джеффри кивнул:

— Ах, с братом Эдмундом? Ну-ну!

Мне не понравилось, как он это сказал.

— Полагаю, вам лучше самому с ним побеседовать, констебль. Вы быстро поймете, что это за человек.

— Мы непременно поговорим с братом Эдмундом, не сомневайтесь. Он последний в нашем списке.

— Теперь, когда вы спросили, я присмотрелась к этому гобелену повнимательнее и заметила кое-что интересное, — пробормотала сестра Элеонора. Она прищурилась. — Эта девушка, Дафна, очень похожа на кого-то мне знакомого, вот только не могу понять — на кого именно.

— Вы срисовываете фигуры на гобеленах с натуры? — спросил Джеффри.

Она отрицательно покачала головой.

— Сестра Агата тоже говорила, что Дафна ей кого-то напоминает, — вспомнила я.

Джеффри оживился:

— Сестра Элеонора, прошу вас: срочно найдите сестру Агату и приведите ее сюда.

Циркатор неуверенно посмотрела на меня.

Но констебль махнул рукой:

— С сестрой Джоанной ничего не случится. Я попросил бы ее остаться, так как, возможно, мне понадобится задать еще несколько вопросов об этом гобелене. Поторопитесь, пожалуйста. Как вы сами сказали, мы все — люди занятые.

И довольно скоро мы наконец остались одни.

Я откашлялась и сказала:

— Очень рада видеть вас в добром здравии. — С каким трудом дались мне эти слова!

Джеффри осторожно ответил:

— И я вас тоже, сестра Джоанна. — Он помолчал. — В последний раз я видел вас при весьма печальных обстоятельствах.

— Верно. Но, к счастью, это все в прошлом.

— И как вам удалось выкрутиться?

— С меня сняли все подозрения и отпустили обратно в Дартфорд.

— Вам повезло.

Я не знала, что еще ему сказать. Я сама давно хотела поговорить с Джеффри наедине, а теперь словно воды в рот набрала.

Молчание нарушил он сам.

— Никто не знает, что я два дня провел в Тауэре, — тихим голосом произнес Джеффри. — Меня тоже отпустили. Сэр Уильям Кингстон проверил, есть ли мое имя в списке констеблей Рочестера — эти списки имелись в Лондоне. И этого, вкупе с моим заявлением, данным под присягой, оказалось достаточно. Официально я так и не был арестован. И потом, когда меня выпустили, я вернулся домой и сказал главному констеблю, что задержался в Лондоне, где останавливался в одной из гостиниц. Долгое время я боялся, что кто-нибудь придет и расскажет или что мне на службу пришлют письмо. Но ничего такого не случилось.

— Понятно.

Он прикусил губу.

— Я буду вам признателен, если вы сохраните в тайне мое участие в вашем деле. Это может погубить меня.

— Но вы сами чуть не раскрыли то обстоятельство, что это именно я весной покинула Дартфорд без разрешения, — сердито заметила я.

— У меня имеются определенные обязанности, — сказал Джеффри. — Я подчиняюсь мировому судье Кэмпиону и должен всячески помогать ему в расследовании. Я очень многим обязан ему.

— Да неужели?

Вид у Джеффри был смущенный, но он продолжил:

— Он, в отличие от меня, человек состоятельный и оплачивает большую часть моего жалованья из своих личных средств. Констеблям платят гроши — уж не знаю, известно ли вам это.

Снаружи из галереи до нас донесся звук женских голосов. Я подумала было, что это возвращаются сестра Элеонора с сестрой Агатой, но голоса вскоре смолкли.

— Джеффри, я должна сказать вам кое-что, — начала я.

Глаза его расширились, когда он услышал свое имя из моих уст.

— То, что я наговорила о вас в Тауэре, когда вас привели в камеру… В общем, это неправда, я вовсе так не думала. — Наконец-то я сделала это. Но мои слова, казалось, не удовлетворили Джеффри.

— Тогда почему же вы это сказали? — спросил он.

— Герцог Норфолк — страшный человек. Вы не знаете его так, как я. Если бы я стала выгораживать вас, он только насторожился бы.

Мой собеседник прищурился:

— Небось за брата Эдмунда вы заступились — тут вас ничто не остановило.

— Здесь совершенно другие обстоятельства, — возразила я.

— Что, интересно, этот человек делает в Дартфордском монастыре? Я непременно все выясню, — заверил меня Джеффри. — Насколько я понимаю, монахини должны быть отделены от братьев и монахов.

— Мы не молимся вместе, не работаем вместе, не едим вместе, — сказала я.

— И не спите вместе?

Моя рука была быстра, как хлыст. Звук пощечины разнесся по залу. Я в ужасе уставилась на свою покрасневшую ладонь.

Джеффри прижал руку к щеке.

— Пожалуй, я это заслужил. — Он рассмеялся. — Тут у вас для монастыря что-то раздается многовато ударов.

Прежде чем я успела ответить, вошла сестра Элеонора в сопровождении взволнованной и смущенной сестры Агаты.

— Не понимаю, чем я могу быть полезной, — заявила начальница послушниц.

Джеффри указал на гобелен:

— Кто эта девушка?

Сестра Агата смешалась:

— Дафна. Героиня античного мифа. Отец, чтобы спасти ее, превратил в дерево.

— Спасти от чего? — спросил Джеффри.

Она показала на трех охотников:

— От них. От этих людей, которые ее преследовали. — Она скользнула по мне взглядом и понизила голос: — Мы не обсуждаем, с какой целью.

— И что, эту девушку срисовали с какой-то реально существующей? — продолжал свои расспросы констебль.

— Нет-нет, — ответила сестра Агата. — Мы никогда так не делаем.

— Но вы и сестра Элеонора обе сказали, что она на кого-то похожа, — настаивал Джеффри.

Сестра Агата посмотрела на светловолосую красавицу на гобелене — ноги ее оплели ствол, из рук прорезались листья.

— Я не обратила на это внимания, когда гобелен ткали, но теперь, много месяцев спустя, когда смотрю на девушку, то вижу… сходство с сестрой Беатрис.

— Да, — выдохнула сестра Элеонора. — Именно.

Джеффри посуровевшим голосом поинтересовался:

— Кто такая сестра Беатрис?

— Послушница, которая покинула монастырь в тысяча пятьсот тридцать пятом году, — сказала сестра Агата. — Когда приехали уполномоченные короля. Они собрали нас и объявили, что все, кому еще не исполнилось двадцати пяти лет, должны покинуть монастырь. Но таковых среди нас не оказалось. Тогда уполномоченные спросили, не хочет ли кто-нибудь покинуть обитель добровольно. Дескать, им велено задавать этот вопрос во всех монастырях. И тогда вперед вышла сестра Беатрис. Она сказала, что хочет уйти из монастыря. Но не объяснила, по какой причине. Как только она…

— Этого достаточно, — прошипела сестра Элеонора.

— А сестра Беатрис была знакома с лордом Честером?

— Конечно нет, — ответила сестра Элеонора.

— И где она сейчас? — продолжал расспросы Джеффри.

— Не знаю. Наверное, живет в своей семье. У них дом неподалеку от Кентербери.

Внезапно сестра Агата испустила крик и указала пальцем теперь уже не на Дафну, а куда-то в угол гобелена, где за водорослями виднелась голова старого речного бога.

— Вы знаете, на кого он похож? На настоятельницу Элизабет.

— На кого? — переспросил Джеффри.

— На нашу бывшую настоятельницу — она умерла в прошлом месяце, — пояснила сестра Элеонора. — Но это просто смешно. Она была моей родной тетей, и я бы знала, если… — Голос ее замер.

Я вгляделась в фигуру. И вдруг, потрясенная, увидела: седые волосы, нос с горбинкой, большие голубые глаза. Сомнений не оставалось: речной бог напоминал настоятельницу Элизабет Кросснер.

— Кто отвечает за гобелены? — поинтересовался Джеффри.

Мы переглянулись.

Сестра Элеонора неохотно выдавила:

— Сестра Елена. Она рисует сюжет и сама ткет лица и фигуры. Я найду ее и приведу сюда, хотя…

— Нет, вы сейчас отведете меня к ней, — перебил Джеффри.

— Но это против наших правил, господин Сковилл.

— Настоятельница заверила, что вы все будете помогать нам, сестра, — сказал он. — Я не хочу, чтобы кто-то из вас пообщался с этой самой сестрой Еленой, прежде чем это сделаю я. Где она сейчас?

— В гобеленной, — сказала сестра Элеонора.

— Это далеко?

Она отрицательно покачала головой.

— Тогда идемте.

Было уже поздно. Мы обычно покидали гобеленную, когда ткать при естественном свете уже становилось невозможно. Работа при свечах на ткацком станке губительна для зрения. А кроме того, правильно подобрать цвет при искусственном освещении невозможно. Но колокола еще не звали нас на молитву: вероятно, потому, что люди из Рочестера, задававшие вопросы, задерживали настоятельницу. А потому сестра Елена, возможно, все еще оставалась в гобеленной. К тому же именно в этой комнате она чувствовала себя безопаснее всего.

Сестра Елена и в самом деле была там, когда мы все вошли: сидела в одиночестве за ткацким станком. Она смущенно встала, держа в руках множество катушек с изысканными шелковыми и шерстяными нитями, которые присылали нам из Брюсселя.

— Сестра Елена, у меня к вам несколько вопросов касательно того гобелена, что висел на стене во время поминального пира, — объявил Джеффри.

Она застонала — это был жуткий, гортанный звук — и попятилась в угол, уронив все свои катушки.

Сестра Элеонора первой бросилась к ней:

— Не тревожьтесь, сестра. Прошу вас. Все будет хорошо.

Сестра Елена согнулась, ухватившись за грудь.

— Ей плохо! — выкрикнула сестра Агата, видя, что бедняжка рухнула на пол.

— Позовите брата Эдмунда, — приказала сестра Элеонора начальнице послушниц.

Я опустилась рядом с ней на колени — сестра Елена корчилась от боли. Она задыхалась; ее глаза, смотревшие то на меня, то на сестру Элеонору, обезумели от ужаса. Казалось, прошла целая вечность — а может быть, всего одна минута, — прежде чем она успокоилась, веки ее закрылись. Я положила ее голову себе на колени, погладила влажный лоб.

— Ах, сестра Елена, сестра Елена, — сказала я, чуть не плача.

Она не ответила.

В комнату вбежал брат Эдмунд. Он пощупал ее запястье, горло, потом поднял веки. Джеффри внимательно наблюдал за ним от двери.

— Мы должны отнести ее в лазарет, — сказал лекарь.

— Я вам помогу, — вызвался Джеффри.

Они оценивающе посмотрели друг на друга, потом брат Эдмунд кивнул:

— Спасибо, сэр.

Они вдвоем понесли сестру Елену, держась за противоположные концы длинного стола, на который ее положили. Зрелище это — вынос находящейся на грани смерти монахини по коридорам — было донельзя скорбное. Сестры вскрикивали, крестились при виде нас, а многие из них прошли в лазарет, чтобы быть рядом. Некоторые говорили, что обратили внимание на сестру Елену еще раньше: она ходила по монастырю, взволнованная, явно не в себе. Брат Эдмунд в конце концов вынужден был попросить всех соблюдать тишину, потому что разговоры отвлекали его. Из угла за всем этим с тревогой наблюдала сестра Винифред.

Мы договорились ночью по очереди дежурить при сестре Елене и сестре Винифред. Я должна была прийти в лазарет через два часа после полуночной молитвы.

— Молодые сильнее, они легче выносят недосып, — решила сестра Агата.

Я отправилась в трапезную на ужин и с удивлением увидела за столом для послушниц сестру Кристину.

— Маму отвезли домой, — объяснила моя подруга.

— Как она? — спросила я.

Сестра Кристина покачала головой:

— Чувствует себя совершенно потерянной. Она ведь тридцать лет прожила, целиком подчиняясь воле отца.

— А вы сами как? — Я положила руку ей на плечо, показавшееся мне необыкновенно твердым.

— За ответами на все вопросы я обращаюсь к Господу, — горячо сказала она. — Он должен наставить нас.

В конце ужина к нам бочком подсела сестра Агата:

— Верно ли, что из Лондона приехала целая депутация, чтобы поговорить с вашей матерью и мировым судьей?

Сестра Кристина неохотно кивнула:

— Да, когда до них дошло известие о смерти отца, приехали люди от двора, из королевского совета.

— Они не пытались взять ход расследования в свои руки? Правда ли, что произошла ссора?

— Я не следила за этим, поскольку была занята: молилась и утешала мать, которая находилась в плачевном состоянии, — резко ответила Кристина, и сестра Агата поспешила прочь.

По окончании последней службы мы с сестрой Кристиной поднялись по лестнице в спальню. Я собиралась лечь, не снимая хабита, и немного отдохнуть, чтобы потом по мере сил помочь брату Эдмунду.

Вытянувшись на постели поверх одеяла, я почувствовала, как что-то упирается мне в живот. Я стащила одеяло и увидела сложенный и запечатанный лист бумаги.

Я сломала печать, видя, как сестра Кристина в своем углу готовится ко сну. На вершине листа было нацарапано всего одно предложение: «Найдите гобелен Говардов». Подписи не было.

Я снова сложила бумагу и засунула ее под подушку, чувствуя, как забилось мое сердце. Должна ли я отдать эту записку судье Кэмпиону? Поначалу мне показалось, что это наилучшее решение, но потом я отвергла его. Если тот, кто ее написал, хотел, чтобы эта информация попала прямо к следователям, то зачем было подсовывать бумагу мне? Нет, видимо, у человека, оставившего эту записку, кто бы он ни был, имелись веские основания поступить именно так.

Чутье подсказывало мне, что автор этого послания — сестра Елена. Там говорилось о гобелене — это раз. Она пыталась заговорить со мной сегодня днем, но нас прервали, — это два. И наконец, другие сестры видели, как она, взволнованная, ходила по монастырю, — это три. Вероятно, сестра Елена раздобыла бумагу и перо, написала эту записку и подсунула ее мне в постель.

Не могу сказать, что я обрадовалась. Указание найти старый гобелен, предположительно сотканный в Дартфорде, не вызывало у меня энтузиазма. И что это за Говарды такие? Скорее всего, это фамилия семейства, купившего у монастыря гобелен. Ну и каким образом я могла проводить такие розыски? А если даже я и найду упомянутый гобелен, то что это даст?

Так я и лежала в расстроенных чувствах, пока сестра Рейчел не потрясла меня за плечо.

— Просыпайтесь. Ваша очередь дежурить в лазарете, — сказала она.

Я не стала ей говорить, что не спала ни минуты, а встала и последовала за ней по лестнице, пряча в рукаве записку.

— В вашей помощи нет необходимости, — заявил брат Эдмунд, увидев меня. — Они обе успокоились, так что я вполне справлюсь сам. Идите отдыхать.

Но я настаивала, и брат Эдмунд в конечном счете уступил. Мой бедный мозг очень устал, я хотела найти ответы на мучившие меня вопросы у брата, который был необычайно ученым и проницательным и, как я уже не раз имела случай убедиться, хорошо понимал человеческую натуру.

Как только сестра Рейчел ушла спать, я вытащила бумагу.

— Кто это написал? — спросил он.

— Не знаю, но думаю, что сестра Елена. — Мы оба посмотрели на ее обмякшее лицо — она нам ничего не могла сказать.

Я думала, что брат Эдмунд как-то прокомментирует это послание, попытается хоть что-то объяснить мне. Но его лицо в пламени свечи казалось невозмутимым.

— Что, по-вашему, это может означать? — наконец спросила я.

— Не знаю, — ответил брат Эдмунд. — Но думаю, что сестра Елена повидала здесь много всякого, а остальные даже не догадывались, что она об этом знает.

«Например, о существовании спрятанной короны?» — подумала я, чувствуя, как перехватило у меня горло. Лорд Честер хвастался, что ему известна некая тайна, и был убит. Сестра Елена тоже владела каким-то знанием о том, что случилось в монастыре, и, возможно, пыталась сообщить это через свои гобелены. Нечто, касающееся послушницы по имени Беатрис и нашей покойной настоятельницы Элизабет. Но сейчас сестра Елена лежала без чувств.

Я больше ничего не сказала брату Эдмунду. Я не могла доверять этому человеку, — возможно, мне вообще не следовало показывать ему записку.

Мы оба работали молча. Брат ходил туда-сюда между двумя вверенными его заботам женщинами, а я готовила мешочки и растирала травы для компрессов. Он сел на стул рядом с сестрой Винифред, поставив локти на подушку. Несколько минут спустя его плечи опустились, и он медленно соскользнул на кровать. Примостившись рядом с сестрой, брат Эдмунд уснул.

Я зажгла маленькую свечу и побежала по проходу. Нельзя терять времени, пока он спит.

Я молилась, чтобы в той суматохе, что сейчас творится в монастыре, дверь в библиотеку забыли запереть. На сей раз мои надежды оправдались. Я сразу бросилась к той полке, где прежде стояла книга «От Каратака до Этельстана», которая могла открыть мне все.

Она была на месте, высовываясь на полдюйма вперед по сравнению с соседями, словно ее запихнули туда в спешке.

Я перелистала страницы до последней главы, нашла то место, где остановилась две недели назад.

«Этельстан привел в подчинение много других более мелких королей и лордов и создал большое королевство. Он учредил в Англии новые законы. Он чтил своих сводных сестер и братьев. Его сестры были самыми красивыми принцессами во всем христианском мире. Гуго Великий, герцог Франции и граф Парижский, искал руки Эдгильды, красивейшей из всех сестер. Герцог Гуго был из рода Капетов, и его сын, ставший королем Франции, положил начало династии французских королей, которая правила страной на протяжении веков.

Чтобы заключить союз с Этельстаном и стать мужем Эдгильды, Гуго Капет принес Этельстану богатые дары. В его владении находились мощи Карла Великого, потому что сам Гуго являлся прямым потомком этого великого христианского правителя. Он подарил Этельстану меч, копье, кубки и священную корону.

Были и такие, кто отказывался платить дань Этельстану и подчиниться его неудержимой воле. Они говорили, что лучше умрут, чем станут „недокоролями“ в Англии. Трое таких властителей заключили союз, чтобы уничтожить Этельстана. Король викингов Олаф Гутфритссон, король Шотландии Константин и король Уэльский Овейн Смелый в 937 году вывели свои армии против Этельстана. В утро сражения при Брунанбурге Этельстан надел корону, подаренную ему Гуго Капетом, и повел своих солдат со щитами на поле боя. Враги значительно превосходили числом армию Этельстана. Но он не боялся.

Состоялась великая битва, кровавая и ужасная. Этельстан сам вел своих людей в бой, чего не делал ни один король. Он обладал могучей силой, которую не могла остановить ни одна вражеская армия или даже союз армий, и был безжалостен в бою. Битва завершилась его победой. Говорили, что реки крови никогда не пропитывали землю на такую глубину, как это случилось при Брунанбурге. И столько людей погибло тогда, что вороны, орлы, ястребы и волки пировали много дней.

Так Этельстан стал первым правителем королевства Англии, Уэльса и Шотландии. Они были подвластны одному королю».

Корона. Речь здесь наверняка шла о той самой короне, привезенной из Франции и подаренной молодому английскому королю. Этельстан надел ее, идя в страшный бой, в котором никак не мог победить. Но тем не менее он одержал победу, которая объединила нашу землю, как никогда прежде. А потом, по причинам, недоступным моему разуму, королевская корона была вновь увезена во Францию и закопана в землю у Лиможа вблизи Аквитании.

Я взяла почти догоревшую свечу. Скоро начнет светать, а я должна вернуться в лазарет, пока не зазвонят колокола, зовущие нас к первой молитве.

Снаружи на галерее было холодно и очень темно. Я считала, что утро уже близко, но, оказывается, я ошибалась — ночь была в самом разгаре.

Я прошла всего несколько ярдов, когда порыв влажного ветра всколыхнул воздух. Я никогда не чувствовала ничего подобного внутри монастыря. Сад клуатра находился слишком далеко, а окон на галерее не было.

Я остановилась и стала ждать. Воздух сгустился и снова успокоился. И все же на галерее присутствовал кто-то еще. Я подняла свечу, повернулась в одну сторону, в другую. Никаких признаков человека — свеча непременно высветила бы фигуру мужчины или женщины, будь они там. Наверное, мне, находившейся в полном одиночестве на галерее Дартфорда, просто почудилось, что за мной наблюдают.

Внезапно мне стало страшно. Все, кто мог хоть что-то знать о тайнах Дартфорда, были повержены. Несколько минут назад я прочла достаточно, чтобы догадаться о том, что король Этельстан владел короной, обладающей магической силой. Он выиграл сражение, хотя по всему должен был его проиграть. Не потому ли он победил, что на голове у него была корона?

И тут я услышала что-то. Не слова, не шаги по каменному полу. Этот звук скорее был похож на дыхание, но не теплого, живого, смертного человека. Я чувствовала, как ко мне приближается сама судьба, суровая и неумолимая.

Снова я почувствовала странное движение воздуха. Сам монастырь словно бы оживал вокруг меня. Корона Этельстана двигалась между камней, устремляясь ко мне.

В этот самый миг моя свеча погасла, словно ее задуло чье-то постороннее дыхание.

Я бросилась по галерее с такой скоростью, с какой еще не бегала ни разу в жизни. Завернула за угол, в слепом ужасе размахивая руками, и налетела, как мне показалось, на живого человека.

Я закричала, но это продолжалось лишь мгновение. Большая сильная рука зажала мне рот, и я смолкла.

31

Только после того, как брат Эдмунд завернул меня в одеяла и дал эля, я смогла связать слова в предложение.

Столкнувшись со мной в галерее, он поднял меня и отнес в лазарет, а я лягалась и плакала. Затем я ждала, пока он обыскивал темную галерею, вооружившись длинной палкой из лазарета.

— Я никого не нашел, сестра Джоанна, — сказал он. — А теперь опишите мне в точности, что вы видели.

Я отрицательно покачала головой:

— Я никого не видела. Но слышала что-то похожее… на дыхание.

— И от кого оно исходило?

Я не могла ответить на этот вопрос. Теперь, находясь в лазарете под присмотром брата Эдмунда, я больше всего боялась, что он сочтет меня сумасшедшей.

— Сестра Джоанна?

Я не в силах была встретиться с ним взглядом.

— Мне казалось, что дышат сами стены. Словно монастырь… это живое существо.

Он не рассмеялся, не выказал никаких признаков тревоги.

— Как давно вы спали? — спросил он.

— Божьим слугам не требуется сон, — пробормотала я.

— Чтобы лучше служить Господу, нам нужно спать, есть и пить, — твердо заявил он. — Я знавал сильных мужчин, у которых начинались видения, когда их тело сильно ослабевало. А теперь я прошу вас полежать на тюфяке рядом с сестрой Винифред.

— Не здесь, — взволнованно сказала я.

— А где? В спальни мне вход закрыт, так что проводить вас я не могу, но не хочу, чтобы вы снова шли одна по территории монастыря. — Он подтолкнул меня к тюфяку. — Больше часа поспать все равно не удастся, но вам это необходимо. Ложитесь, сестра. Я разбужу вас к лаудам.

Брат Эдмунд был прав. Глаза мои закрывались. Я заснула уже через минуту после того, как легла. Однако успела подумать: «А почему брат Эдмунд так и не спросил у меня, зачем я вообще вышла из лазарета?» Но я тут же провалилась в сон, и мысль эта исчезла.

Брат Эдмунд, как и обещал, разбудил меня к лаудам. Колоколов я не слышала. Я проделала все, что полагается утром, но движения мои были усталыми и неловкими. Когда рассвело, я выглянула в кухонное окно и вздрогнула, увидев Джеффри Сковилла: он шел вдоль сарая, за ним следовал судья Кэмпион, показывая то туда, то сюда своей тростью.

Рядом со мной появилась сестра Агата.

— Они здесь уже много часов, — прошептала она. — Коронер встречался с леди Честер. Он снова допрашивает настоятельницу, после чего велено обязательно привести всех слуг, а потом эти люди составят заключение.

Мне, конечно, не хотелось видеть в ком-либо из слуг преступника, но я облегченно вздохнула: вероятно, подозрения с брата Эдмунда и брата Ричарда сняты.

— Это правда, что девушка на гобелене похожа на сестру Беатрис? — спросила я.

— Правда, — кивнула сестра Агата.

— А почему та покинула монастырь?

Сестра Агата оглянулась, чтобы убедиться, что нас никто не слышит, а потом рассказала мне историю сестры Беатрис. Будущая послушница была младшим ребенком в большой семье торговца. Через несколько месяцев после смерти отца мать отправила ее в Дартфорд.

— Она ни одного доброго слова не сказала о матери, — прошептала сестра Агата. — Они все время ссорились. Сестра Беатрис говорила мне, что мать у нее была женщиной на редкость бессердечной. Настоятельница Элизабет проявляла по отношению к сестре Беатрис просто ангельское терпение: она считала, что характер нельзя ломать, а нужно формировать. Эта послушница была красивой девушкой. И очень любила музыку.

Я улыбнулась:

— Судя по вашему описанию, с ней было приятно общаться.

Начальница послушниц между тем продолжала свой рассказ:

— Но вот приехали уполномоченные короля, и нам было очень неловко, когда она вдруг заявила, что хочет оставить монастырь. Мы все так удивились. Сестра Беатрис никогда не отличалась примерным поведением, но такого от нее никто не ожидал.

— И что произошло? Она так и уехала? Представляю, как встретила ее мать.

Сестра Агата задумалась на секунду.

— Насчет матери не знаю, — сказала она наконец. — Мы больше о ней никогда не слышали. — Моя собеседница выгнула шею, чтобы посмотреть в окно. — До вчерашнего дня.

Я закончила работу на кухне, потом пела в церкви и обедала вместе с остальными. Я пыталась вести себя так, будто ничего не случилось. Но весь день внутри меня нарастал отчаянный страх. Он еще усилился, когда я отправилась в лазарет и мне сказали, что брата Эдмунда снова вызвали на допрос в кабинет к настоятельнице. Сестра Винифред уже поднялась, но теперь в отчаянии ломала руки.

— Где он? — спрашивала она у сестры Рейчел. — Что ему нужно у настоятельницы? — Она была так слаба, что мы пока скрывали от нее убийство лорда Честера, хотя делать это становилось все сложнее.

Я взяла холодные ладони сестры Винифред в свои.

— Все будет хорошо, сестра. Не расстраивайтесь, прошу вас.

— Да-да, не расстраивайся понапрасну, сестренка! — раздался голос сзади.

— Ох, как мне тебя не хватало! — воскликнула сестра Винифред, бросаясь в объятия брата Эдмунда.

Он похлопал ее по спине и слегка приобнял, потом улыбнулся мне. Его большие карие глаза сияли спокойствием.

Я вздохнула с облегчением.

Успокоив сестру Винифред, он повернулся ко мне и сказал:

— Сестра Джоанна, я хочу показать вам кое-что.

Я пошла за ним к шкафу, в котором хранились лекарства. Брат Эдмунд вытащил из коробки горсть темных листьев и бросил их в кувшин. Наклонился над огнем и показал, как близко должен кувшин находиться к пламени.

— Важно, чтобы листья не загорелись, — сказал он.

Я подошла поближе, так близко, что почувствовала жар пламени на пальцах.

— Почему вы мне это показываете? — прошептала я. — У нее ведь, слава Богу, сейчас нет приступа.

— Сестра Джоанна, я хочу, чтобы вы внимательно все выслушали и запомнили.

— Но зачем? — повторила я. — Ведь вы сами даете сестре Винифред лекарства. Зачем мне знать все это?

Зазвонил церковный колокол, и я была вынуждена покинуть лазарет, так и не получив ответа. Вечер прошел без происшествий. На следующий день мы не видели никого из следователей. Казалось, что все подозрения с братьев и других обитателей монастыря сняты. Может быть, служители закона уже нашли убийцу лорда Честера, но еще просто не успели сообщить нам об этом.

После обеда я вернулась в лазарет, чтобы помочь брату Эдмунду ухаживать за больными. Сестра Рейчел хлопотала вокруг сестры Елены, которая до сих пор не пришла в себя. Я прочитала молитвы Розария с сестрой Винифред, брат Эдмунд тем временем готовил для нее компресс.

— Брат Эдмунд, скорее! — воскликнула вдруг сестра Рейчел.

Глаза сестры Елены были по-прежнему закрыты, но теперь она глубоко вздохнула. Из ее горла донесся страшный хрип: казалось, бедняжка не может набрать в грудь воздуха. Пальцы ее судорожно дергались. Брат Эдмунд открыл сестре Елене рот и вытащил язык. Потом принялся натирать ей руки каким-то снадобьем.

Через минуту-другую вокруг нас собралось с десяток сестер. Мы образовали цепочку и, держась за руки, молились. Настоятельница присоединилась к нам, ее чистый голос звучал громче остальных. Я чувствовала, как наша любовь к сестре Елене насыщает воздух. Казалось, что мы, объединив усилия, можем спасти ее. Одно сердце и одна душа, ищущие Бога.

Но в тот день Господь пожелал иначе.

Брат Эдмунд отошел от нее.

— Все кончено, — сказал он настоятельнице Джоан.

Я разрыдалась, а следом за мной и несколько других сестер. Заговорила настоятельница:

— Сестры, слушайте меня. Вспомните, что сказал святой Доминик на смертном одре: «Не плачьте, потому что я буду полезнее для вас на небесах». Сестра Елена вознесется на небеса, и там она будет делать дело Господне так же прекрасно, как делала его здесь. Она обретет покой. — Настоятельница закрыла глаза, и ее губы зашевелились в безмолвной молитве.

Ее слова утешили меня. Сестра Елена была одной из самых уважаемых монахинь, мы все гордились ею. И опекали, видя, что после страшной казни брата она не находит покоя.

Рядом со мной раздалось странное шипение. Я даже не сразу поняла, что это голос сестры Рейчел.

— Что вы здесь делаете? — Она была вне себя от ярости.

Я повернулась и, увидев, к кому она обращается, испытала настоящее потрясение.

В дверях за сестрой Рейчел стоял Джеффри Сковилл, за ним маячила фигура Грегори, нового привратника.

Другие сестры тоже увидели постороннего, и раздались новые возмущенные голоса. Настоятельница Джоан открыла глаза.

— Господин Сковилл, вы не имеете права заходить в закрытую часть монастыря без моего разрешения, — сказала она. — А уж появляться здесь в такую минуту… Это неподобающе.

Сестра Рейчел не смогла сдержаться. Она указала на Джеффри пальцем:

— Это вы убили сестру Елену — испугали бедняжку до смерти.

Обвинение поддержали и некоторые другие сестры:

— Правильно, это он ее убил!

— Нет, — возразила я, — он здесь ни при чем.

Джеффри метнул на меня взгляд, потом вошел в лазарет. Он держал что-то в руке.

— Приношу свои извинения, что беспокою вас, и глубоко сожалею о кончине сестры Елены, — печальным голосом сказал он. — Но дело у меня неотложное, настоятельница: меня привел к вам закон. — Он поднял бумагу. — Я пришел, чтобы доставить брата Эдмунда Соммервиля в город Дартфорд для проведения судебного расследования. Чтобы выслушать показания в связи с убийством лорда Честера, собрано жюри из двенадцати человек. Брату Эдмунду будет предъявлено обвинение, и жюри решит, утвердить его или нет.

— Нет! Не позволим! — закричали сестры и плотным кольцом окружили его.

Но брат Эдмунд не разрешил им встать на его защиту. Он осторожно протиснулся между сестер и, высоко подняв голову, подошел к Джеффри.

— Я не виновен в этом преступлении, но готов подчиниться закону, — сказал он.

Джеффри вытащил что-то из кармана. К своему ужасу, я увидела, что констебль надевает брату Эдмунду наручники.

— Что происходит? — в панике воскликнула сестра Винифред. — Что сказал этот человек, Эдмунд? Куда вы его уводите?

Брат Эдмунд посмотрел на сестру печальным взглядом, потом повернулся ко всем нам и сказал просто:

— До свидания.

Еще мгновение — и он ушел от нас.

Сестра Агата обняла сестру Винифред и попыталась успокоить ее. Я не могла ни пошевелиться, ни произнести хотя бы слово. Мой разум словно бы отказывался воспринимать то, что случилось.

Несколько минут спустя вернулся привратник Грегори. У него в руке тоже была бумага — с большой красной печатью. Он протянул ее настоятельнице:

— Только что доставили из Лондона.

Она, нахмурившись, сорвала печать, принялась читать, а мы, затаив дыхание, смотрели на нее. Только из угла раздавался плач сестры Винифред, которую сестра Агата обнимала за плечи.

Лицо настоятельницы смертельно побледнело.

— Что там написано? — спросила сестра Рейчел.

Настоятельница посмотрела на нее, потом на всех нас.

— Это письмо от Томаса Кромвеля, лорда — хранителя печати и вице-регента по духовным делам, — сказала она. — Он пишет, что в связи с убийством лорда Честера Дартфордский монастырь стал настоящим позором королевства и должен быть снова подвергнут проверке на предмет нарушений. Главные уполномоченные короля, Ричард Лейтон и Томас Леф, в срочном порядке приедут с проверкой сюда прямо сейчас, а не весной, как то предполагалось ранее. Они прибудут в Дартфорд не позднее чем через три недели.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

32

Эта пиявка была не похожа на остальных. Темно-коричневое существо, которое цирюльник выбрал для лица сестры Винифред, было тоньше и подвижнее, чем те три, которые он уже поставил ей на руки. Пиявка корчилась в воздухе, когда цирюльник вытащил ее из кувшина с водой, и успокоилась, только присосавшись к щеке моей бедной подруги возле уха.

Пиявка прокусила ей кожу. Я уже могла точно сказать, когда пиявка присасывается, потому что глаза сестры Винифред в этот момент расширялись и рот приоткрывался. Мне самой в детстве три раза ставили пиявок, и я помнила это чувство жжения, а потом онемения вокруг места укуса.

Я подалась вперед, пытаясь поймать взгляд сестры Винифред и молясь о том, чтобы эта пиявка высосала из крови больной все дурные телесные жидкости и та наконец-то испытала бы облегчение. Но ее глаза снова остекленели, и в них вернулось безразличное выражение.

Двумя неделями ранее жюри из двенадцати жителей Дартфорда буквально за час вынесло вердикт: брат Эдмунд должен предстать перед судом по обвинению в убийстве лорда Честера. Коронер Хэнкок, судья Кэмпион и Джеффри Сковилл в тот же день отвезли его в тюрьму в Рочестер — больше мы его не видели. Дело брата Эдмунда собирались рассматривать на зимней сессии суда ассизов.[28] Я краем уха слышала, как расстроенный брат Ричмонд говорил настоятельнице, что не знает ни одного случая, когда бы судебные процессы по обвинению в убийстве заканчивались оправданием. Всех обвиняемых поголовно признавали виновными и приговаривали либо к повешению, либо к сожжению.

Я сидела у постели сестры Винифред, когда ей сообщили о вердикте, вынесенном коронерским жюри. Она достаточно спокойно поблагодарила настоятельницу, но потом погрузилась в бездну отчаяния. Если прежде она говорила мало, то теперь вообще постоянно молчала. Все невольно вспомнили сестру Елену. Однако если начальницу гобеленной навещал в лазарете весь монастырь, то сестра Винифред не хотела быть в центре внимания — она не вставала с постели и отказывалась от еды. Несмотря на все наши усилия, она сильно похудела с того дня, когда Джеффри Сковилл увел брата Эдмунда. Просто кожа да кости: бедняжка таяла буквально на глазах. Еще немного — и от нее не останется ничего.

Мы все тоже очень переживали, хотя и не демонстрировали свои чувства так явно, как сестра Винифред. Сам воздух монастыря был насквозь пропитан страхом перед уполномоченными Кромвеля и скорбью по усопшей сестре Елене. Я уж не говорю про все те ужасы, что были связаны с убийством лорда Честера. Атмосфера стала настолько невыносимой, что двое наших слуг покинули Дартфорд, хотя работу найти было нелегко. Родители девочек, прежде бравших уроки в аббатстве, перестали отправлять к нам детей, и это меня особенно огорчало. А ведь других школ для девочек на северо-западе Кента не было.

Насытившись, пиявка задрожала, и цирюльник положил ее во второй кувшин, где уже плавали другие, отпавшие от сестры Винифред раньше. Лекарь осмотрел больную.

— Я не вижу в ней движения духа, — сообщил он. — Может быть, попробуем еще, настоятельница? Я мог бы за ту же плату поставить ей еще три штуки.

— Нет, пожалуй, пока хватит, — ответила настоятельница Джоан. — Надеюсь, сегодня к вечеру или завтра утром ей все-таки станет лучше. Как вы считаете?

— Это не исключено, — сказал цирюльник таким тоном, что сразу становилось ясно: сам он уверен в противоположном.

Когда он ушел, заговорила сестра Рейчел. Она вернулась к своим обязанностям в лазарете, и я, когда было время, помогала ей.

— Настоятельница, это стоит немалых денег, но в Лондоне есть доктор, который лечит безумие. Он прорезает дырки в черепе, после чего наступает поразительное улучшение. Мы могли бы послать за ним.

— Сестра Винифред пока что в своем уме, — горячо возразила я.

Сестра Рейчел нахмурилась: ей не понравилось, что я столь непочтительным образом вмешалась в их беседу. Я и сама знала, что лучше помалкивать, но просто не смогла сдержаться и продолжила:

— И никакие дырки в голове ей не нужны. Вот если бы брата Эдмунда оправдали, она бы мигом поправилась.

Настоятельница сказала:

— Спасибо, сестра Рейчел. Полагаю, к столь радикальным действиям пока прибегать еще рано, но я буду иметь в виду ваше предложение. А пока мы продолжим лечение собственными средствами. Я полагаю, что в первую очередь сестре Винифред необходимы тщательный уход и наши молитвы.

Сестра Рейчел кивнула.

Настоятельница повернулась ко мне:

— Принесите миску с бульоном. И постарайтесь, чтобы больная съела хоть сколько-нибудь.

— Хорошо, — сказала я и поспешила было на кухню, но тут настоятельница добавила:

— И еще, сестра Джоанна.

Что-то в ее голосе заставило меня замереть на месте.

— Да?

— Через час собирается капитул, чтобы обсудить различные проступки, совершенные в монастыре за последний месяц. За всеми этими событиями мы совсем позабыли об исправительных мерах. Вам следует обязательно присутствовать.

— Да, настоятельница.

Я ждала на кухне, когда кухарка разогреет бульон, размышляя, какое мне могут определить наказание. Я утешала себя тем, что наверняка окажусь не единственной нарушительницей, чье поведение будут сегодня обсуждать. Да и к тому же… Совсем недавно мы видели в этих стенах две смерти — естественную и насильственную, а брата Эдмунда без всяких оснований заключили в тюрьму. Мало того, Дартфорду грозило неминуемое закрытие. Какое наказание может сравниться с этим?

Но травить душу подобного рода рассуждениями не имело смысла. Что бы ни решила в отношении меня настоятельница, мне придется беспрекословно подчиниться.

Я заглянула в кастрюлю, подвешенную над огнем, — бульон еще не начал кипеть, и принялась беспокойно расхаживать по кухне туда-сюда. Вдруг мои глаза наткнулись на умилительную картинку: тряпичная кукла Марты Вестерли была аккуратно посажена на полку рядом с коробкой, где хранились сушеные травы.

— Почему, интересно, Марта оставила здесь свою куклу? — удивилась я.

Кухарка, шинковавшая овощи, прервалась на секунду. Мы переглянулись: при мысли о детях Вестерли нам обеим стало грустно.

— Или она дала ее вам? — с любопытством поинтересовалась я.

— Джон нашел куклу и принес ее мне, — сказала кухарка и продолжила свое занятие.

— Джон? Конюх?

Она кивнула.

Я подошла к кухарке и легонько постучала ее по руке, чтобы она остановилась. После чего задала очередной вопрос:

— И когда Джон нашел куклу?

Она задумалась на мгновение.

— Вроде как принес ее мне в тот день, когда приехали эти люди из Рочестера, сестра Джоанна. — Она понизила голос. — Да, точно. Ему в то утро велели охранять комнату, где лежало мертвое тело лорда Честера.

Я помотала головой. Разумеется, дети Вестерли не имели никакого отношения к смерти лорда Честера. Мне стало не по себе, когда эта кукла невольно навела меня на мысль, что таинственное исчезновение ребятишек каким-то образом связано с этим страшным злодеянием. Я слышала, что на следующий день после того, как увезли брата Эдмунда, в монастырь прибыл глава семейства Вестерли: он хотел забрать тело жены и выразил недовольство тем, что ее уже похоронили на монастырском кладбище. Когда Леттис умерла, в его дом послали человека, но там никого не оказалось, поэтому сестрам пришлось взять похороны на себя. Погребение на монастырском кладбище было честью для служанки, но господин Вестерли смотрел на это иначе. Он ушел, бормоча проклятия, и отказался отвечать, где его дети. Лишь огрызнулся: это, мол, никого не касается.

Бульон закипел и захлюпал у меня за спиной. Кухарка отлила немного в миску, и я понесла ее на подносе в лазарет.

Эта случайно найденная кукла не давала мне покоя. Поначалу я не могла понять, какая тут может быть связь. Я сидела у постели безучастной сестры Винифред, собираясь покормить ее, когда меня вдруг осенило.

— А что, если они что-то видели? — спросила я вслух.

Сестра Рейчел, отмерявшая какие-то лечебные снадобья, подпрыгнула на месте. Алая жидкость пролилась на стол.

— Сестра Джоанна, смотрите, что вы наделали! — брюзгливо сказала она. — Что вы такое говорите? Кто видел и что?

— Вы не могли бы покормить сестру Винифред? — Я поспешила к двери. — Извините, но это очень важно.

Не дожидаясь ответа, я понеслась назад на кухню и уговорила кухарку дать мне на время куклу.

Стоял промозглый ноябрьский день, но я, не обращая ни на что внимания, без плаща побежала к конюшне. Впервые за несколько недель я действовала осмысленно. После того как увели брата Эдмунда, я чувствовала себя усталой, сломленной и почти все время посвящала уходу за чахнущей сестрой Винифред. Я не узнала о короне Этельстана ничего нового, а с той жуткой ночи, когда дыхание монастыря напугало меня, больше ни разу не ощущала ее мистической силы. Признаться, я пребывала в отчаянии, чувствуя, что никогда не найду этой реликвии и не узнаю имени истинного убийцы лорда Честера. Мой отец обречен до конца дней своих оставаться в Тауэре.

Но сейчас мысль о том, что можно узнать что-то полезное для монастыря, придала мне сил: ноги мои так и порхали над влажной, холодной землей.

Джон выгребал из конюшни грязную солому. Мои вопросы явно насторожили его.

— Зачем вам знать, где я ее нашел? — спросил он. — Какое значение может иметь тряпичная кукла?

— Пожалуйста, вспомните, — умоляющим голосом проговорила я.

Избегая встречаться со мной взглядом, конюх пробормотал:

— Не помню я ничего, это ведь когда было.

— Джон, послушайте. Я понимаю, это звучит глупо, но на самом деле кукла чрезвычайно важна.

— Для кого важна?

— Для всех нас, для Дартфордского монастыря, но особенно — для брата Эдмунда.

Конюх отложил вилы.

— Брат Эдмунд вправил мне руку, — вспомнил он. — А еще упросил привратника не увольнять меня. Клянусь Девой Марией, я все сделаю для него!

— Тогда вспомните точно, где и когда вы нашли куклу.

— Хорошо, сестра. В то утро привратник приказал мне и Гарри, который работает на монастырской ферме, стоять на страже перед гостевой комнатой, чтобы никто не увидал труп лорда. И вот смотрю я: в конце коридора белеет что-то маленькое. Подошел поближе — кукла. Видать, кто-то ее потерял. Когда пришли служанки, я у них спросил. А они страшно рассердились и заявили, что вчера ее там не было. Мол, они всё там как следует вымели и вычистили, так что куклу никак не могли пропустить. Ну, я и засунул ее себе в колет, а потом отдал кухарке.

— А вам это не показалось странным, Джон? — спросила я.

— Что именно, сестра?

— То, что вечером куклы там не было, а утром она появилась.

Конюх пожал плечами:

— Я решил, что горничные ее просто не заметили. Я не хотел, чтобы у кого-то из-за такой ерунды были неприятности. Тем паче что как раз в тот день приехали эти люди из Рочестера. Все и так их побаивались.

Я набрала в грудь побольше воздуха:

— Не думаю, что дело было именно так, Джон.

Он с искренним недоумением посмотрел на меня:

— Что вы имеете в виду, сестра?

— Вы знаете, как найти дом Вестерли? — спросила я.

— Конечно. Я ведь местный, всю жизнь здесь прожил.

— А с главой семейства знакомы?

Он поморщился:

— Мне доводилось пару раз общаться со Стивеном Вестерли. Ох и тяжелый же человек, доложу я вам!

Я возбужденно похлопала его по руке:

— Джон, приготовьте двух лошадей. Я ненадолго зайду в монастырь, а потом вместе поедем к Вестерли.

33

Когда я вбежала в зал капитула, все сестры уже собрались. Они сидели на каменных скамьях, опустив головы. На кафедре сестра Рейчел заканчивала чтение из мартиролога.[29]

Настоятельница и стоявшая рядом с кафедрой сестра Элеонора — ее преданный циркатор — одновременно повернулись и посмотрели на меня.

— Простите меня, настоятельница, — проговорила я, переводя дыхание. — Но случилось нечто очень важное. Я думаю, вполне возможно…

— Займите свое место рядом с сестрой Кристиной, — оборвала меня она.

— Но мне необходимо срочно сообщить вам…

— Молчать! — Громкий голос настоятельницы гулким эхом отдался от стен.

Я села рядом с сестрой Кристиной. Она увидела тряпичную куклу, которую я все еще держала в руках, и недоуменно покачала головой, словно я была не в себе, как и сестра Винифред.

Настоятельница сделала движение рукой в сторону сестры Элеоноры.

— Вы можете начинать, — сказала она.

Сестра Элеонора принялась зачитывать список нарушений, совершенных в монастыре. Одна сестра была замечена в том, что улыбалась на полуночной службе: она явно думала о чем-то постороннем, когда должна была петь псалмы. Другая сестра проспала ночную службу, третья пренебрегала своими обязанностями по уборке, проводя больше времени за учебой. Наказание назначалось настоятельницей и смиренно принималось нарушительницами.

Все это казалось мне каким-то нереальным. Я знала, что жизнь в нашем монастыре покоится на правилах, созданных много веков назад мужчинами и женщинами, гораздо более благочестивыми и мудрыми, чем я. И любая обитель всегда держалась на строгом соблюдении этих правил. Но мы жили во времена, когда это одно не могло спасти нас от уничтожения. Неужели никто, кроме меня, не понимал этого?

Сестра Элеонора многозначительно откашлялась.

— А теперь, — сказала она, — я перехожу к делу сестры Джоанны.

Я подошла к настоятельнице и опустилась перед ней на колени на каменный пол. Никто никогда не делал этого при вынесении наказаний на капитуле. Я услышала вокруг недоуменный ропот.

— Умоляю вас, настоятельница, позвольте мне сказать, — проговорила я. — После этого я выслушаю сестру Элеонору и с радостью приму любое наказание за все те прегрешения, которые совершила против правил ордена.

— Ну, хорошо, говорите, — неохотно позволила она.

Но теперь я не знала, с чего начать.

— Я очень люблю Дартфордский монастырь, — наконец выпалила я. Настоятельница и сестра Элеонора испуганно переглянулись, а я продолжила: — Я знаю, что совершала здесь грехи, большие и малые. И не заслуживаю вашего прощения. Я не заслуживаю прощения Господа. Но это место, наш монастырь, — святилище света во тьме, храм красоты и чистоты. — Голос у меня сорвался; я усилием воли заставила себя говорить ровно. — Я так хочу служить вам, настоятельница, быть вашей смиренной слугой, защищать Дартфорд от всех наших врагов. — (Взгляд настоятельницы стал менее настороженным. Правда, совсем чуть-чуть.) — Сегодня я узнала кое-что. Может быть, эта малозначащая деталь и не имеет никакого значения. Однако не исключено, что все-таки имеет. Это касается детей Вестерли, тех самых несчастных детей, против которых я совершила грех, не сумев утешить их в час смерти матери. Я знала кое-что о них и теперь понимаю, что должна была сказать вам об этом раньше, но не решилась. Я говорю о том, что дети могли свободно и без труда днем и ночью перемещаться по монастырю. Если бы речь не шла о невинных чадах, то можно было бы сказать, что они делали это с дьявольской ловкостью. Как-то ночью я обнаружила ребятишек в лазарете — и понятия не имею, как они сумели незамеченными пробраться туда.

Сестра Элеонора занервничала. Я чувствовала: никто не понимает, к чему я рассказываю все это.

Но отступать было поздно.

— Я считаю, что дети не выходили за ворота Дартфорда, когда умерла их мать. Я думаю, они прятались где-то по меньшей мере целый день. И в ночь, когда был убит лорд Честер, они, возможно, в какой-то момент находились на галерее. Дети могли видеть или слышать что-то… или кого-то.

— Почему вы так считаете? — спросила настоятельница.

Я показала куклу и объяснила, что ее обнаружили в день убийства рядом с гостевой комнатой, тогда как накануне вечером коридоры были тщательно убраны.

— Если я найду детей Вестерли, то смогу выяснить у них, что произошло на самом деле, — заключила я. — Мне они скажут правду, я уверена. А то, что я узнаю, поможет снять подозрения с брата Эдмунда.

Настоятельница отрицательно покачала головой.

— Не стоит вмешиваться не в свое дело, — возразила она. — Коронерское жюри уже вынесло решение. Как это ни трудно для нас, мы должны принять его.

— Но им были представлены не все факты! — Я не смогла сдержаться и возвысила голос.

Настоятельница шагнула ко мне и протянула руки, чтобы помочь подняться с колен.

— Мы все видели в брате Эдмунде истинного праведника, когда он служил здесь Господу. И мы скорбим вместе с сестрой Винифред, которая оплакивает его заключение в тюрьму. Но такова воля Божья, а Его пути, как известно, неисповедимы. Вот чему вы так и не научились, сестра Джоанна, — так это смиренно принимать волю Господа.

Она была права. Я не умела сдаваться и в отчаянии воскликнула:

— Verum est notus per fides quod causa!

Настоятельница, потрясенная, уставилась на меня.

— Истина познается через веру и здравый смысл, — быстро перевела я для тех, кто не знал латынь. — Мы в монастыре почитаем Божественную истину. Святой Фома Аквинский говорил, что вера и здравый смысл дополняют друг друга, а вовсе не вступают между собой в противоречие. И еще он сказал, что разум должен искать факты для здравого смысла. Позвольте мне найти детей Вестерли, чтобы выяснить факты.

— И как вы собираетесь сделать это? — только и сумела выдавить из себя настоятельница.

— Вместе с Джоном, нашим конюхом, — а он человек надежный — мы отправимся в дом, где живет отец Вестерли. Со дня убийства лорда Честера ребятишек никто не видел. Но Стивен Вестерли вернулся из Лондона, и сейчас дети, вероятно, находятся с ним.

Настоятельница всплеснула руками:

— Вы опять собираетесь нарушить правило затвора, сестра Джоанна? Неужели вы ничему не научились?

И тут у меня за спиной со скамьи раздался голос сестры Агаты:

— Позвольте мне сопровождать сестру Джоанну. Я прослежу, чтобы факты были собраны должным образом. — Сестра Агата подошла и встала рядом со мной. — Настоятельница, я не оставлю ее ни на минуту. А что касается затвора — в вашей власти позволить нам покинуть монастырь на короткое время.

Настоятельница погрузилась в молчание. Я замерла, боясь вздохнуть.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я даю разрешение сестре Джоанне и сестре Агате отправиться в деревню вместе с Джоном, нашим добрым слугой и защитником. Но вы должны вернуться до наступления темноты, независимо от того, найдете детей или нет. А мы перенесем обсуждение ваших проступков на следующий капитул.

Я повернулась к сестре Агате:

— Спасибо.

Когда мы добрались до конюшни, первоначальные планы пришлось изменить. Быстрее всего в деревню можно было добраться верхом, но сестра Агата сказала, что вот уже лет двадцать как не ездила в седле. Поэтому Джон впряг двух лошадей в повозку, и мы сели сзади. Городок Дарем находился совсем близко, так что на дорогу не должно было уйти много времени.

Джон взмахнул вожжами, и мы поехали по монастырской дорожке.

Сестра Агата, сидевшая рядом со мной, нервно подергивала волоски, растущие у нее на подбородке. Я подумала, что она, вероятно, не выходила за пределы монастыря с тех пор, как стала послушницей.

— Почему вы поддержали меня? — спросила я.

— Дартфорд — это мой дом, сестра Джоанна. Скоро сюда приедут уполномоченные короля. Возможно, они прикажут закрыть монастырь… Разумеется, на все воля Божья. Но если в наших силах хоть как-то помочь себе, то мы должны попытаться. Если мы сумеем доказать, что брат Эдмунд не совершал этого страшного преступления, то нас, может быть, и не закроют.

Я обняла ее и прошептала:

— Спасибо.

Она обняла меня в ответ, пробормотав что-то невразумительное.

Я не была в Дартфорде с прошлой осени, когда отец привез меня в монастырь. Наша повозка грохотала по Хай-стрит мимо лавок, гостиниц, плотницких мастерских, пекарен, рыбных лавок и заведений портных. Хотя Дартфорд был не так уж и мал — я слышала, что здесь было около тысячи жителей, — многие его обитатели, кажется, были знакомы между собой. Они окликали друг друга на Хай-стрит, радостно восклицали, улыбались. Две плотного сложения женщины — одна с пакетом рыбы — весело смеялись над чем-то, стоя на площади перед приходской церковью Святой Троицы.

Нам никто не улыбался. Случалось, кто-нибудь махал Джону, сидевшему на передке и погонявшему лошадей, а нам с сестрой Агатой доставались лишь недовольные косые взгляды. Некоторые жители останавливались и смотрели на нашу повозку. Джон повернулся и извиняющимся тоном сказал:

— Это все из-за смерти лорда Честера. Они тут ни о чем другом и не толкуют.

Эти пристальные взгляды прохожих нервировали сестру Агату. Когда мы проезжали мимо кроличьего садка, толпа мужчин злобно уставилась на нас, и бедняжка с такой силой вцепилась в мою руку, что я сквозь плащ и хабит почувствовала ее ногти.

Посреди Хай-стрит в центре Дартфорда стоял огромный крест. Рядом располагалось большое здание рынка, откуда выходили люди с мешками зерна и ведерками рыбы. Одна хорошо одетая женщина расхваливала свой товар — сыры, уложенные в стоявший перед ней короб. Джон свернул на перекрестке за рынком, а миновав квартал домов, построенных наполовину из дерева, наполовину из кирпича, свернул еще раз.

Узкая улочка, по которой мы ехали теперь, была не столь ухожена, как другие. И дома здесь, на окраине, выглядели не так основательно. На некоторых я увидела соломенные крыши, хотя в городах это не поощрялось — боялись пожаров. При приближении нашей повозки стайка тощих куриц бросилась врассыпную. Впереди нас по улице шли два человека.

Я похлопала Джона по плечу:

— Далеко еще до дома господина Вестерли?

Конюх показал на дом в конце улицы:

— Вон он. Вестерли живут на верхнем этаже.

— Остановите, пожалуйста, здесь, Джон, и привяжите лошадей. Остальную часть пути мы пройдем пешком. — Мне пришла в голову мысль нагрянуть неожиданно.

Пока Джон, съехав на обочину, управлялся с лошадьми, мы с сестрой Агатой подошли к дому. Он был двухэтажный, деревянный, с двускатной крышей и широким дымоходом сбоку. Что ж, по крайней мере дети зимой не замерзнут.

Перед плотно закрытой дверью никого не было.

Двое мужчин, шедших впереди, остановились. Они развернулись и неприязненно уставились на наши монашеские одеяния. Я надеялась, что они позволят нам беспрепятственно войти в дом Вестерли.

Но нет. Сердце у меня упало, когда эти двое двинулись в нашу сторону. У одного из них, средних лет, часть лица скрывала густая черная борода; другой, рыжеволосый, был совсем еще молодой.

— Сестры, что вы делаете в городе? — спросил бородатый. — Может быть, в монастыре опять что-то случилось?

Сестра Агата испуганно отшатнулась от него.

— Мы знаем, что вам не разрешается выходить за ворота и разгуливать по городу, — сказал рыжеволосый.

Краем глаза я увидела еще двоих — они направлялись к нам с другой стороны улицы. Один из них громко прокричал:

— Да небось сестры нарочно приехали из монастыря, чтобы прикончить тебя, Том!

Тут к нам подбежал Джон.

— Вот хулиганье, — пробормотал он. — Ну ничего, я не дам вас в обиду.

Человек, оскорбивший нас, попытался обойти Джона. У него были водянистые глаза, а толстые губы кривились в ухмылке.

— Это ведь вы убили лорда Честера, да? Размозжили ему мозги, пока он спал под вашей крышей!

— Проявляй уважение, — сказал чернобородый Том.

— Да с какой стати? — ответил тип с водянистыми глазами. Его приятель ухмыльнулся.

Джон храбро выкрикнул:

— Не смейте приставать к сестрам! Они приехали сюда по важному делу! Если будете обижать их, то пожалеете!

Я похлопала конюха по руке и прошептала:

— Не надо лезть на рожон — их слишком много. Лучше попытаемся их урезонить.

— Вы не должны вступать в беседу с этими нечестивцами, сестра Джоанна, — сказала мне сестра Агата. — Это обыкновенные хулиганы.

А задира все не унимался:

— Эй, сестра, я ведь не вваливаюсь в ваш монастырь и не называю тебя уродливой шлюхой! Так с какой стати ты заявилась на нашу улицу и обзываешь нас нечестивцами и хулиганами?!

Бородатый Том с проклятиями ринулся вперед. Потом я увидела, как он замахнулся кулаком. Обстановка накалялась.

Я кинула взгляд на дом Вестерли — никаких признаков того, что внутри кто-то есть. Но нам срочно нужно было убежище, чтобы не попасть в эту свалку. Я одной рукой схватила сестру Агату, другой — Джона и крикнула:

— В дом!

Но не успели мы сделать и шага, как по руке мне ударила струя холодной воды.

Я повернулась и увидела, что драчуны внезапно застыли в недоумении: с них капала вода. Высокий молодой человек держал в руках большое деревянное ведро — именно он и облил наших обидчиков.

— А ну-ка убирайтесь, не то я сейчас вас всех хорошенько отделаю, а потом отволоку к педелю![30] — прокричал он.

Я не верила своим глазам — перед нами был Джеффри Сковилл.

Недовольно ворча, четверо забияк разошлись в разные стороны.

А Джеффри поставил ведро на землю и с кривой улыбкой повернулся ко мне.

— Ах, сестра Джоанна, сестра Джоанна! — сказал он. — Да без меня вы бы совсем пропали!

34

— Но что вы здесь делаете? — изумилась я.

Джеффри Сковилл рассмеялся:

— Что здесь делаю я? Лучше скажите, почему это вы вдруг покинули монастырские стены и оказались в городе, да к тому же не в самой респектабельной его части?

— Мы не обязаны отчитываться перед вами, господин Сковилл, — высокомерно заявила сестра Агата.

Он поклонился нам:

— Что ж, тогда я пойду.

— Стойте! — в панике прокричала моя спутница. — Пожалуйста, не оставляйте нас сейчас! Ведь, кроме Джона, нас некому защитить, а эти люди могут вернуться.

Джеффри стоял, сложив руки на груди, и ждал, стреляя по сторонам своими голубыми глазами.

Я вздохнула:

— Сестра Агата, мы должны объяснить констеблю, зачем приехали в город. — Несмотря на ее возражения, я быстро рассказала Джеффри про куклу. Он внимательно слушал.

— И теперь вы лично собираетесь допросить возможных свидетелей серьезного преступления? — спросил он. — Почему же вы не известили судью Кэмпиона или коронера? Или хотя бы меня?

— Но ведь решение уже вынесли, — сказала сестра Агата.

Я внимательно вгляделась в лицо Джеффри.

— Вы тоже не уверены, что арестован истинный убийца, — догадалась я. — И вернулись в Дартфорд, чтобы самостоятельно продолжить расследование. Да?

Констебль быстро ответил:

— Я ничего не знал об этих детях и приехал сюда совершенно по другому поводу. Но раз уж мы встретились, предлагаю вместе пройти в дом и опросить ребятишек.

— Но вопросы буду задавать я, — потребовала я.

Джеффри опять рассмеялся:

— Я знаю, сестра Джоанна, что вы не из тех, кто подчиняется приказам. Поэтому позвольте мне предложить вам хотя бы помощь?

— Хорошо. — Я повернулась к Джону. — Я думаю, вам лучше остаться здесь и присмотреть за лошадьми.

Мы с сестрой Агатой двинулись к дверям дома. Она искоса бросила на меня весьма неодобрительный взгляд, но я сделала вид, что ничего не заметила.

Мы громко постучали в дверь. Она тут же слегка приоткрылась: в щель выглянула остролицая девочка-подросток в грязном переднике и смерила нас подозрительным взглядом.

— Это вы только что дрались на улице? — спросила она. — Нам здесь не нужно никаких неприятностей.

— Я констебль из Рочестера. Мы хотим задать несколько вопросов. Не тебе, а семье Вестерли.

— Они дома? — уточнила я.

— Вроде кто-то из них дома. — Она неохотно впустила нас внутрь. Мы оказались в мрачном неприбранном помещении, где сильно пахло луком.

Потолок весь пошел трещинами. Я посмотрела вверх, чувствуя, как учащенно забилось мое сердце.

Девушка кивнула:

— Дома женщина. С детьми.

Мы с сестрой Агатой уставились на нее.

— Какая еще женщина? — прошептала я.

Девушка тут же отпрянула, руки ее нервно теребили передник.

— Нам здесь не нужно никаких неприятностей, — повторила она и показала на ступени в углу. — К ним туда.

Мы цепочкой — впереди Джеффри — поднялись по лестнице. Наверху он постучал в дверь и громко сказал:

— Мы хотим поговорить с кем-нибудь из семьи Вестерли.

По другую сторону двери послышался слабый шорох, но нам никто не ответил.

Я шепнула Джеффри:

— А что, если дети убегут через окна?

Он кивнул, потом толкнул дверь правым плечом. Она была заперта, однако запор оказался слабым и легко сломался.

Я протиснулась перед Джеффри, чтобы попасть в комнату первой. Казалось, что в ней никого нет. Она была чище, чем помещение внизу; сквозь окна проникал свет. Вдоль стены выстроился ряд стульев. По другую сторону стоял длинный деревянный стол. В стене имелась дверь, ведущая на кухню.

— Сестра Джоанна!

Марта Вестерли подлетела ко мне, словно маленькая птичка. Я взяла ее на руки, почувствовала прикосновение ее густых волос, ощутила запах детской кожи. И с такой силой прижала малышку к себе, что испугалась — как бы не сломать нежные косточки.

— Как вас зовут? — спросил у кого-то Джеффри.

Я повернулась посмотреть, с кем он говорит. В углу рядом с кухней стояла худая темноволосая женщина в переднике почище, чем у девицы внизу. Она была чуть старше меня и могла бы показаться красивой, если бы не красный шрам возле левого уха. Незнакомка испуганно жалась к стене, словно к ней вломились грабители.

— Меня зовут Катарина Вестерли, — сказала она. Голос у женщины был низкий и довольно грубый. Грудь у нее то опускалась, то поднималась, — видно, от страха перехватывало дыхание.

— Кем вам приходится Стивен Вестерли? — поинтересовалась я.

— Мужем.

— Но это невозможно, — возразила сестра Агата. — Его жена умерла меньше месяца назад в Дартфордском монастыре.

Женщина оторвалась от стены.

— Я его вторая супруга, — пояснила она, и в голосе ее послышалось что-то вроде вызова. — Все было по закону. Священник нас обвенчал.

— Это правда, сестра Джоанна, — раздался голос от дверей.

Я повернулась и увидела Этель в чистом платье и с опухшим от слез личиком. Она стояла на пороге спальни — комнаты, на полу которой в ряд лежали соломенные тюфяки.

— Мой отец действительно женился на этой… — Девочка смерила мачеху негодующим взглядом.

Но, как ни странно, та в ответ не разразилась гневной отповедью, а лишь прикусила губу и опустила взгляд.

Сестра Агата откашлялась:

— Мы рады видеть, что вы живы-здоровы, дети, хотя в Дартфорде… в монастыре у нас не все благополучно. Мы пришли задать несколько вопросов.

— Что за вопросы? — насторожилась Катарина Вестерли. — Наверное, вам нужен мой муж? Но он как раз сегодня уехал.

— Вопросы у нас к детям, — сказала я, поставила Марту на пол и подала знак сестре Агате. Та кивнула, открыла мешочек, который держала в руках, и вытащила из него куклу.

Марта вскрикнула:

— Люсинда! Вы нашли Люсинду! — Малышка радостно схватила куклу и прошлась в танце по кругу.

Этель недоуменно посмотрела на меня:

— Неужели вы приехали ради того, чтобы вернуть ей куклу?

— Знаешь, где мы ее нашли? — ответила я вопросом на вопрос.

Девочка отрицательно покачала головой.

— В коридоре рядом с комнатами для гостей, в которых спали лорд и леди Честер в День всех усопших верных.

С проворством, какого я в жизни не видела, Этель метнулась к двери спальни. Она была в дюйме от открытого окна, когда Джеффри ухватил ее за талию и потащил назад.

Мы посадили перепуганных Этель и Марту на табуретки. Было очевидно: случилось что-то такое, о чем они не хотят говорить.

— Мы не станем вас наказывать, — заверил сестренок Джеффри. — Мы просто хотим знать, что вы видели и слышали в ту ночь. Это очень важно.

— Мы не были в той части монастыря. И ничего не знаем, — ответила Этель.

— Девочки, послушайте меня. Я знаю, вы очень обиделись, что я не пришла вас утешить, когда умерла мама, — сказала я. Марта кивнула, ее глаза налились слезами. — Но так уж получилось. Пожалуйста, простите меня. А потом вы бесследно исчезли. И снова я виновата: я должна была разыскать вас не сегодня, а раньше. Однако у нас в Дартфордском монастыре произошли страшные события. Вы еще маленькие, но придется вам все рассказать.

Теперь они слушали меня, открыв рты.

— Я должна защитить монастырь — мой дом, место, где с пятнадцати лет работала ваша мама. Но мне не справиться без вашей помощи. Вы мне поможете?

Маленькая Марта умоляющим взглядом посмотрела на сестру.

Этель со стоном сказала:

— Хорошо, сестра Джоанна. — Она глубоко вздохнула и начала: — Когда вас нигде не смогли найти, мы убежали и спрятались в монастырской пивоварне. Там есть маленькая комнатка, куда никто не заходит. В ней холодно и плохо пахнет, но зато безопасно. Мы пока еще не хотели покидать монастырь. На следующий день все были так заняты — готовились к пиру, и нас никто не заметил. В монастыре было много мест, где мы любили прятаться, и никто даже не подозревал, что мы там.

Я открыла было рот, чтобы расспросить их о тайных местечках подробно, но Джеффри предостерегающе сжал мне руку.

Этель продолжила:

— Мы слышали, как сестры и слуги говорили о предстоящем пире, и поняли, что многие не хотят, чтобы этот человек приезжал в Дартфорд. А потом, уже после пира, некоторые сестры даже плакали. Мы знали, что лорд Честер говорил нехорошие слова про монастырь — что его вскоре закроют. И еще он обидел одну из послушниц. Мы решили, что вас, сестра Джоанна.

Я отрицательно покачала головой:

— Нет, не меня, а сестру Винифред.

Этель повесила голову, и я поняла, что следующая часть рассказа дается ей с трудом.

— У нас ведь совсем мало денег, сестра, хотя отец все время работает. Мы слышали, что лорд Честер приехал на пир, нацепив кучу дорогих перстней. А потом он напился, упал, и его пришлось отнести в гостевую… — Ее голос замер.

Джеффри очень тихо сказал:

— И вы решили, что сможете пробраться в его комнату и снять с пальца один из перстней?

Марта снова начала плакать.

— Мы больше не будем.

Я погладила ее мягкую маленькую ручку, пытаясь успокоить.

— И как же вы попали в переднюю часть монастыря, если все двери были заперты? — спросил Джеффри.

— Через окно, — ответила Этель.

— Но мы проверили все окна и… — Теперь уже я незаметно подтолкнула Джеффри: не хотела разрушать ту атмосферу взаимопонимания, которая установилась, обвиняя ребятишек в том, что они проникли через окно.

— В какое время это было?

— Не знаю, — ответила Этель. — Но молитвы уже давно закончились. Мы днем как следует выспались, а потому ничуть не устали. Мы знали, где находятся гостевые комнаты, и прошли туда очень тихо. Приоткрыли дверь из коридора, самую капельку, и…

Этель так и подскочила на табуретке, когда эта потрясшая девочку сцена снова предстала перед ее глазами.

— Что? — спросил Джеффри тихим взволнованным голосом.

— Там было две двери — слева и справа. И справа, через дверь, ведущую в спальню, шла женщина.

Я почувствовала, как мой желудок завязывается в узел.

— И ты знаешь, что это была за женщина? — поинтересовался Джеффри.

— Нет, сэр. — Она покачала головой. — Там было темно.

— На ней был хабит? Это была монахиня?

— Я не смогла различить… видела ее мельком. Она вошла в дверь и закрыла ее за собой. Но я увидела, что женщина была одета во что-то длинное и темное.

Одеяния доминиканок были белыми, так что Этель точно встретила не монахиню. Если только та женщина не накинула сверху плащ.

Джеффри наклонился к девочке поближе:

— Она была молодая или старая? Как быстро она шла?

— Быстро, сэр. А вот насчет возраста — не знаю.

Я больше не могла сдерживаться:

— А еще ты что-нибудь видела?

Этель покачала головой:

— Мы вернулись в коридор.

Я испытала разочарование. Однако Джеффри не сдавался.

— Но, может, ты что-нибудь слышала? — невозмутимо продолжал он расспросы. Я не понимала, как констебль мог оставаться таким спокойным.

— Да, затем раздались голоса. Говорили два человека. Мужчина и женщина.

— Ты слышала, о чем они говорили?

— Нет, сэр, — вздохнула Этель. — Они беседовали очень недолго и совсем тихо. Потом мужчина громко произнес: «Нет». Он не кричал и не злился. Просто сказал одно это слово. Но потом из комнаты донесся такой странный глухой звук, как будто от удара. Тук. Тук. Тук. Тук. Целых четыре раза подряд.

Я замерла от ужаса. Дети слышали, как был убит лорд Честер.

— Это было так странно, что мы убежали, — завершила свой рассказ Этель. — Мы вернулись в монастырскую пивоварню, а утром ушли домой. А на следующий день к вечеру вернулся отец.

Сестра Агата схватила меня за руку и возбужденно проговорила:

— Стало быть, в комнате лорда Честера была женщина, а вовсе не брат Эдмунд.

«Да, но что это была за женщина?» — спрашивала я себя.

Мы обе посмотрели на Джеффри Сковилла. Он стоял, задумавшись.

— И что теперь? — спросила я его.

— Я доложу о том, что слышал здесь, мировому судье Кэмпиону и коронеру Хэнкоку… А уж к каким это приведет последствиям, я не знаю, — тщательно выбирая слова, сказал констебль.

Сестра Агата тут же засобиралась назад в монастырь, но Джеффри сказал, что должен еще переговорить с Катариной Вестерли. Но так, чтобы дети не слышали. Он убедил сестру Агату заняться с девочками, и она неохотно согласилась. Меня же Джеффри попросил присутствовать при беседе.

Катарина Вестерли смотрела на нас неприветливо и настороженно.

— Чего вы от меня хотите?

— Где вы жили до замужества? — спросил констебль. — Если не ошибаюсь, в Саутуарке?

— А в чем дело?

— Да в том, что прежде, как мне кажется, вы работали в публичном доме.

Катарина Вестерли закрыла лицо обеими руками и отвернулась от нас к стене.

— Уходите, уходите, — простонала она.

Я была потрясена, ибо никогда прежде не находилась в одной комнате со шлюхой.

— Я спрашиваю об этом не для того, чтобы вас пристыдить, — сказал Джеффри. — Я видел, как вы испугались, когда мы вошли, — вы словно бы от кого-то прятались. И еще этот шрам на вашем лице. Так хозяева публичных домов клеймят шлюх, которые отказываются им подчиняться. Полагаю, господин Вестерли выкупил вас, перед тем как привезти сюда?

Она чуть заметно кивнула, не отрывая рук от лица:

— Стивен давно хотел, но никак не мог заработать достаточно денег. А когда выкупил — спрятал в Лондоне. Он знал, что его жена скоро умрет. Но мы действительно обвенчались, могу показать вам документы.

Джеффри кивнул:

— Я вам верю, госпожа Вестерли. Я поднял этот деликатный вопрос, потому что детей придется опрашивать еще раз, а я опасаюсь, что вы не останетесь в Дартфорде.

Она пожала плечами:

— Моему мужу решать, где мы будем жить.

— Отлично, — сказал Джеффри. — Я вернусь, чтобы поговорить с ним, как только у меня будет такая возможность. — Он прикоснулся к моему локтю. — Теперь можно идти.

Мы прошли полпути до двери, когда девочки бросились ко мне в объятия. Марта обхватила меня за талию.

— Не оставляйте нас здесь, сестра Джоанна! — воскликнула она.

Глаза Этель наполнились слезами.

— Я хочу жить в монастыре с вами и другими сестрами, — прошептала она. — Я уже большая и могу работать. Пожалуйста, возьмите меня с собой.

Горло у меня сжалось. Я не могла произнести ни слова. Лишь искоса бросила взгляд на Катарину Вестерли, которая все слышала.

— Да, дети меня ненавидят, — откровенно сказала она и расправила плечи. — Они винят меня в том, что отец в последний год недостаточно заботился об их матери. Но я исполню свой долг и буду воспитывать их как родных. Может быть, со временем они полюбят меня.

Джеффри повернулся ко мне:

— Идемте, сестра Джоанна. Поговорим на улице.

Я на прощание поцеловала девочек еще раз и последовала за Джеффри к дверям.

— Нельзя допустить, чтобы детей воспитывала шлюха, — прошептала я ему. Мы спускались по лестнице, и я чувствовала, что сердце у меня разбито.

— Работать в публичном доме, может быть, и грех, но не преступление, — ответил он. — Бордели не запрещены законом. Мало того, я слышал, будто бы земли, на которых построено большинство борделей в Саутуарке, принадлежат епископу Винчестерскому.

Стефан Гардинер владеет землями, на которых построены бордели? Что за гнусная клевета?! Я отказывалась верить в подобные глупости.

— А как быть с душами детей? — спросила я. — Они нуждаются в нравственном руководстве, а не только в еде и крыше над головой.

Мы вышли из дома. Сестра Агата была права: день клонился к вечеру. У нас оставалось совсем мало времени, чтобы успеть вернуться в монастырь.

— Мне кажется, — сказал констебль, — что эта женщина раскаялась и хочет жить иначе. Видимо, Вестерли очень ее любит, если рискнул жениться.

Меня пробрала дрожь.

— Любит ее? Но как можно любить такую грешницу? Его несчастная жена Леттис, мать его детей, была доброй женщиной и хорошей христианкой.

Джеффри посмотрел на окна второго этажа, словно предполагал увидеть там лица детей. Но никто не выглядывал оттуда.

— Мы не всегда в силах помочь тем, кого любим, — странным тоном произнес он.

— Чего вы ждете? — прокричала сестра Агата из повозки. — Мы должны возвращаться в монастырь.

— Да, давайте поспешим, сестра Джоанна, — сказал Джеффри. — Я оставил свою лошадь в городе, возле рынка. Может быть, подвезете меня туда, а потом я вас провожу? Мне нужно переговорить с вашей настоятельницей о том, что нам стало известно.

— А вы не могли бы дойти до рынка пешком? — поинтересовалась сестра Агата.

Ее грубость поразила меня.

— Сестра, мы не должны быть неблагодарными. — Я повернулась к Джеффри. — Прошу вас, поедем с нами.

Всю дорогу до рынка я чувствовала себя неловко — сестра Агата недовольно пыхтела. Как только Джеффри вылез из повозки и запрыгнул в седло, я наклонилась к ней и спросила:

— Почему вы сердитесь на Джеффри Сковилла? Он помог нам сегодня.

— Сестра Джоанна, между вами и этим молодым человеком явно существует какая-то близость, и, как начальница послушниц, я должна наставить вас, — сказала она своим самым напыщенным и брюзгливым тоном. — Когда вы разговариваете, возникает впечатление, что вы хорошо знаете друг друга. Хотя я и не понимаю, как такое возможно. Это в высшей степени неприемлемо.

Я почувствовала, как загорелись мои щеки, и ответила как можно более смиренно:

— Извините, сестра Агата.

Остальной путь до Дартфорда мы проделали молча. Джеффри скакал впереди рысцой. Солнце скрылось за тучами. Был один из тех ноябрьских дней, когда серое небо постепенно блекнет до такой степени, что в конце концов с него исчезает весь свет. Не знаю, в чем была причина — день ли выдался слишком пасмурным, пугала ли меня перспектива опоздать в монастырь, — но я не испытала ожидаемой радости, получив доказательства невиновности брата Эдмунда. Узнав, что лорда Честера, возможно, убила женщина, — да еще с такой жестокостью, — я лишь почувствовала себя выбитой из колеи.

Холодный сумрак уже окутал окрестности, когда Джон свернул на дорожку, ведущую к Дартфордскому монастырю. Увидев вдалеке оранжевый шар пламени, я забеспокоилась, ибо не могла понять, что это. Два факела, обычно горевшие у ворот, не могли давать столько света.

Джеффри пришпорил коня и остальную часть пути проскакал галопом, намного опередив нас.

Приблизившись к воротам, я увидела костер, недавно разведенный перед монастырем. За ним присматривали двое слуг. Настоятельница Джоан, брат Ричард и Грегори стояли рядом с тремя не известными мне людьми. Джеффри уже спешился и теперь разговаривал с ними.

Сестра Агата сказала:

— Не может быть, чтобы все это из-за нас, правда?

— Нет, солнце зашло всего минуту назад, — ответила я.

Мы проехали в монастырскую арку. Как только повозка остановилась, я выскочила из нее и бросилась к Джеффри. Он отвернулся от остальных, чтобы поговорить со мной.

— Вы сообщили настоятельнице, что нам сказали дети? — спросила я.

— Нет еще, — ответил он, проводя рукой по волосам.

— Но она должна знать, что в ту ночь из спальни лорда доносился женский голос, что его убила женщина.

— Она уже знает, — сказал Джеффри.

— Знает?.. Но… откуда? — заикаясь, проговорила я.

— Эти люди привезли настоятельнице известие, что сегодня леди Честер выбросилась из окна в своем особняке. Она оставила записку, в которой просит простить ее за преступление. Судя по всему, она убила своего мужа. А потом покончила с собой.

35

Когда я была девочкой, ко мне по настоянию матери пригласили преподавателя, который учил меня математике, греческому, латыни, литературе и философии. Он был великолепным наставником, и я жалела, когда учитель покинул Стаффордский замок: у нас не осталось средств, чтобы платить ему. От него я узнала, как выполнять сложные подсчеты, и прекрасно помню то чувство, которое охватывало меня при решении очередной задачки, — у меня словно что-то щелкало в голове, когда наконец все сходилось. Такой же щелчок я услышала, узнав от Джеффри Сковилла, что леди Честер убила своего мужа.

Но мгновение спустя беспокойство вновь стало одолевать меня. Лорд Честер был плохим мужем, в этом я не сомневалась. Его отношение к жене на поминальном пире было омерзительно. Но я слышала душераздирающий крик леди Честер тем утром и видела, как она брела по коридору — ослепшая от ужаса и паники, после того как было обнаружено тело. Похоже, это стало для нее страшным сюрпризом. Неужели она была такой хорошей актрисой? А еще меня очень смущала рака: каким образом леди Честер ухитрилась достать ее из церкви? Ох, боюсь, не все тут так просто, как кажется на первый взгляд.

Джеффри вернулся к костру.

— Настоятельница, это очень важно, — громко сказал он. — Кто-нибудь, кроме сестры Агаты и сестры Джоанны, покидал сегодня монастырь?

— Нет, — ответила настоятельница.

— Вы уверены? — Он повернулся к привратнику.

— Я целый день находился в парадной части монастыря, господин Сковилл, — заверил его Грегори. — Дверь в клуатр была все время закрыта, и никто не выходил и не входил, кроме настоятельницы.

Джеффри кивнул и поспешил к своей лошади.

— Постойте! — Я подбежала к нему, но он уже сидел в седле, держа поводья в руках. — У вас еще остались какие-то сомнения?

— Не в том, что леди Честер покончила с собой, — сказал он. — Ее слуги видели, как она встала на подоконник, а потом спрыгнула вниз. Предсмертное письмо, найденное в ее комнате, сомнений также не вызывает.

— И тем не менее что-то вас смущает, — не отставала я. — Скажите мне.

Джеффри был не похож на себя: наверное, из-за того, что в глазах его отражался свет костра.

— Мне всегда казалось, что лорда Честера убили не только из-за его неподобающего поведения на пире.

— Что вы имеете в виду?

— Вспомните, что он сказал тем вечером: «А у вас, я не сомневаюсь, есть тайны. Никто лучше меня не осведомлен о тайнах Дартфордского монастыря».

Меня пробрала дрожь — так странно было услышать из уст Джеффри слова лорда Честера, которые я и сама столько раз повторяла.

— Вы думаете, его убили из-за этого? — спросила я.

Он одернул на себе колет.

— В настоящий момент мои соображения не имеют значения. Я должен отправляться в Рочестер. Следует немедленно оповестить коронера и мирового судью о самоубийстве леди Честер.

— Вы хотите отправиться прямо сейчас? — встревожилась я. — Мне кажется, ездить в темноте опасно. Ведь на дороге орудуют грабители.

Джеффри наклонился ко мне с седла и широко улыбнулся.

— Разве вы не хотите, чтобы брата Эдмунда выпустили как можно скорее? Мне казалось, для вас это важнее всего остального.

И прежде чем я успела ответить ему, молодой констебль выпрямился и поскакал прочь.

В тот вечер атмосфера нашего монастыря наполнилась надеждой. Вскоре вся Англия узнает, что знатный гость был убит под нашей крышей вовсе не братом, не членом религиозного ордена. Когда уполномоченные короля приедут в Дартфорд, это позорное пятно будет с нас снято.

Но был, конечно, в монастыре один человек, которого самоубийство леди Честер затрагивало непосредственно. Я отсутствовала, когда сестре Кристине сообщили эту новость. Но по окончании последних молитв, придя в послушнические покои, я увидела ее и заметила, как сильно изменилась моя бедная подруга. Ее извечные решимость и убежденность исчезли. Она казалась совершенно потерянной. И такой хрупкой.

— Не могу ли я вам хоть чем-нибудь помочь? — спросила я. — Я чувствую, что должна сделать для вас что-нибудь, сестра Кристина. Вы пережили страшное потрясение. Может быть, позвать сестру Агату?

— Нет, пожалуйста, не надо. — Голос ее звучал безжизненно. — Мне сейчас не нужна сестра Агата со своими вопросами. Или сестра Рейчел со своими снадобьями. И даже настоятельница с ее молитвами. Единственный человек, чье присутствие не представляется мне невыносимым, — это вы, сестра Джоанна. Я знаю, что, если попрошу вас молчать, вы с уважением отнесетесь к моей просьбе. Ведь правда?

— Ну конечно.

И больше между нами не было сказано ни слова.

Вечером следующего дня прибыл епископ Дуврский, родной дядя сестры Кристины. После убийства старшего брата он не приезжал в монастырь, но смерть невестки все-таки привела его в Дартфорд. Сестра Кристина несколько часов беседовала с ним в локуториуме и вернулась оттуда, как мне показалось, уже не такой потерянной, хотя и по-прежнему подавленной. У меня просто в голове не укладывалось, как можно пережить такой ужас: сначала убийство отца, а потом — самоубийство матери. Леди Честер не подлежала захоронению на освященной кладбищенской земле.

Но больше всего меня беспокоила сестра Винифред. На следующее утро после поездки в город я, как обычно, заглянула в лазарет и обнаружила, что она беспокойно мечется в кровати. Лоб у нее был горячий, на щеках алели два ярких пятна.

— Вот этого я и боялась, — нервным голосом сказала сестра Рейчел. — Сестра Винифред подцепила заразную болезнь и не имеет сил — или желания — бороться с нею.

— Я могу что-нибудь сделать для нее?

— Я готовлю ей примочки — помогите, если хотите. Хотя лучше бы вам сейчас держаться подальше от сестры Винифред.

— Я не боюсь заразиться. Пожалуйста, позвольте мне помочь, — взмолилась я.

Сестра Рейчел вздохнула:

— Хорошо. Только если мы потеряем вас обеих, настоятельница будет очень огорчена.

Я получила разрешение все время, за исключением церковных служб, проводить в лазарете. Но помочь подруге, увы, ничем не могла. Ни примочки сестры Рейчел, ни то средство, готовить которое меня научил брат Эдмунд, — ничто не приносило ей облегчения. Всю ночь напролет сестра Винифред заходилась в кашле. И звуки этого кашля надрывали мне сердце.

На следующее утро, остужая ее лоб мокрой тряпицей, я больше не могла обманывать себя: сестра Винифред находилась на грани смерти. В который уже раз спрашивала я себя: станет ли ей лучше, если я скажу, что леди Честер призналась в убийстве мужа, а ее брат Эдмунд невиновен в преступлении? Накануне мы обсуждали это с сестрой Рейчел. Но смерть леди Честер сама по себе выглядела настолько ужасающей, а перспективы возвращения брата Эдмунда — настолько туманными, что, по мнению сестры Рейчел, эта новость могла лишь еще больше спутать мысли сестры Винифред.

Больная вновь закашлялась — так сильно, что все тело ее стало сотрясаться от боли.

— Да исцелит и защитит вас Дева Мария, сестра Винифред, — прошептала я.

Она повернула ко мне голову. Глаза ее расширились, и бедняжка простонала:

— Эдмунд.

— Да, милая, мне его тоже очень не хватает, — сказала я, протирая тряпицей ее худенькую шею.

— Я здесь, сестра, — раздался знакомый голос у меня за спиной.

Я вздрогнула и обернулась: перед нами стоял брат Эдмунд.

Сестра Винифред села на постели — я и не подозревала, что ей хватит на это сил, — и протянула дрожащие руки:

— Ах, Господь услышал мои молитвы!

Как всегда, ловкими и быстрыми движениями брат Эдмунд опустил больную на постель, пощупал ее лоб.

— Да, сестренка, я вернулся и теперь позабочусь о тебе, — сказал он. — Успокойся, все будет хорошо.

Сердце мое от радости стучало как сумасшедшее. Но потом я пригляделась повнимательнее. Меньше чем за месяц брат Эдмунд постарел на десять лет. Его измученное лицо бороздили морщины, под глазами пролегли темно-фиолетовые тени. Но хуже всего было другое: хотя за окном стоял ноябрь, лоб его был весь покрыт потом, словно в разгар июльской жары.

Я в ужасе ухватила его за рукав:

— Вы больны, брат Эдмунд.

— Ничего подобного, сестра Джоанна.

— Но это заметно с первого взгляда, — не отступала я. — Что я могу для вас сделать?

Брат Эдмунд покачал головой:

— Ничего. Вы не аптекарь и не цирюльник. И уж тем более не врач, сестра Джоанна. Что вы можете знать о болезнях?!

Слезы застилали мне глаза. Нелепо было плакать в такой ситуации, но я ничего не могла с собой поделать.

Брат Эдмунд не заметил моих слез. Он был слишком занят — искал в шкафу травы для сестры Винифред. Он сделал свежий компресс и к возвращению сестры Рейчел успел его поставить.

Она тоже выразила радость, увидев брата Эдмунда, но и у нее его вид вызвал тревогу.

— Еще раз повторяю вам обеим: я не болен, — отрезал он. — А теперь, пожалуйста, позвольте мне заняться сестрой Винифред.

Сестра Рейчел, глубоко оскорбленная, вышла из лазарета. Я вспомнила, как тактично вел себя брат Эдмунд, прибыв в Дартфорд в октябре, как деликатно заменил он сестру Рейчел на месте главного монастырского лекаря, стараясь ничем ее не обидеть. За это время он словно стал другим человеком.

Хотя, если подумать, чему тут удивляться? Ведь бедняга провел последние три недели в тюрьме, куда его бросили по обвинению в убийстве. Никто лучше меня не знал, какое воздействие оказывают на душу и тело суровые тюремные условия. Я решила для себя, что впредь не буду обижаться на него.

Стараниями брата Эдмунда и под его неусыпным контролем сестре Винифред стало гораздо лучше. Взгляд ее сделался осмысленным, она с аппетитом пообедала бульоном. Пока она ела, брат Эдмунд сидел на табуретке по другую сторону и не отрывал от нее глаз.

— Спасибо, сестра Джоанна, за вашу заботу о сестре Винифред, — тихо сказал он.

Это был голос того брата Эдмунда, которого мне не хватало. На его лице все еще блестели капельки пота, но я благоразумно помалкивала, не желая раздражать его. А потом задала вопрос:

— Вас в Дартфорд привез Джеффри Сковилл?

— Нет, — нахмурился он. — Меня освободил судья Кэмпион. Я не видел Сковилла со времени коронерского следствия. А почему вы спрашиваете?

— Так, — неопределенно пробормотала я.

Вскоре раздался колокольный звон, и я поспешила в церковь, горя желанием поскорее возблагодарить Господа за освобождение брата Эдмунда.

Но в коридоре сестра Агата отвела меня в сторону.

— Они здесь, — прошептала она.

— Кто?

— Уполномоченные короля — Ричард Лейтон и Томас Леф. — Губы ее искривились в отвращении. — Они остановились в гостинице в Дартфорде, с ними еще куча народу. Завтра утром эти люди заявятся к нам и будут официально допрашивать настоятельницу. Слава Богу, что брата Эдмунда освободили до их приезда.

Сердце мое учащенно забилось.

— И что будет теперь? — спросила я.

— Никто не знает. — Она принялась дергать волоски у себя на подбородке. — Как сказала настоятельница, все сейчас в руках Божьих.

Я думаю, что никто той ночью в монастыре не спал спокойно. В темноте я видела, как ворочается с боку на бок сестра Кристина, и понимала, что ей тоже не спится. Как только я узнаю о решении уполномоченных, об их планах касательно монастыря, обязательно напишу очередное письмо епископу Гардинеру и оставлю его в заброшенном лепрозории. В предыдущем донесении, отправленном две недели назад, я сообщила об убийстве лорда Честера и аресте брата Эдмунда — больше писать было не о чем. Да, я видела лилии и корону над входом и на вершине колонн, но это ничуть не продвинуло мои поиски. По той же причине я не упомянула о том, что прочитала в книге, как король Этельстан выиграл бой, надев корону, подаренную ему Гуго Капетом. Епископ и без того неплохо знал историю: уж в этом я не сомневалась. Меня отправили сюда, чтобы найти таинственную реликвию, а в этом я пока, увы, не преуспела.

Если уполномоченные объявят завтра, что монастырь закрывается, то сколько у нас еще останется времени, прежде чем мы будем изгнаны из Дартфорда, а его здание разрушено? Допустим, какой-нибудь бедный работник, получающий жалкие гроши, сломает стену и обнаружит там спрятанную корону. Какие силы будут выпущены на свободу в это мгновение?

И каким образом епископ Гардинер накажет моего несчастного отца за неудачу его дочери? Я снова вспомнила пыточную камеру Тауэра: как гнев и страх загорелись в глазах отца, когда он увидел меня. И как он потом кричал от боли — когда его начали мучить.

Я не сдержалась и громко всхлипнула. В другом конце комнаты снова заворочалась сестра Кристина. Наверное, я потревожила ее, а может быть, она просто, как и я, мучилась бессонницей. Две несчастные послушницы, ждущие наступления утра.

— Сестра Кристина, вы не больны? — прошептала я.

Она долго молчала — я уже решила, что она спит, — но наконец ответила:

— Нет, я просто думала. О Кристине.

— Вы размышляли о собственной судьбе? — не поняла я.

— Нет. О другой Кристине. Вряд ли родители назвали меня в ее честь, но я все равно часто думаю о ней, потому что мы носим одно и то же имя.

— Она была англичанкой?

— Нет, она родилась в Льеже много сотен лет назад. Я читала про нее в нашей библиотеке, когда готовилась к вступлению в орден. С тех пор я часто о ней думаю.

Мне стало любопытно, и я попросила:

— Расскажите.

— Она была младшей из трех сестер. Их родители умерли, и Кристина, совсем еще девочка, вынуждена была целыми днями стеречь стадо. Она оставалась одна и с утра до вечера, ухаживая за животными, думала о Боге. А потом заболела и умерла, и сестры положили ее тело в церкви. Во время заупокойной мессы Кристина вернулась к жизни и, как птица, воспарила к стропилам.

— Разве такое возможно?

— Господь явил чудо. Вот что Кристина рассказала сестрам, спустившись вниз. Сначала она попала в место, полное огня и мук; люди вокруг нее кричали от боли, и она испытывала к ним бесконечную жалость. После этого девочка оказалась в другом месте: там люди претерпевали еще большие муки и невыносимые страдания. Потом Кристина прошла в тронный зал, где царили мир и спокойствие. Зал этот был такой прекрасный, и с ней там говорил сам Господь и все ей объяснил. Первое место было чистилищем. Второе — адом. А теперь она оказалась на Небесах. Бог предоставил Кристине возможность выбора. Она могла остаться с Ним или вернуться в мир смертных и выносить все их страдания в бессмертном теле, спасая тем самым из чистилища людей — тех, кого ей было так жалко. Кристина предпочла вернуться в свое тело. И с тех пор она сознательно шла на самую мучительную боль, какую только могла найти.

— Но она не чувствовала боли? — спросила я.

— Нет, она все чувствовала, сестра Джоанна. И еще как. Девочка заходила в горящие дома, залезала в раскаленные печи, где готовили хлеб, прыгала в котлы с кипящей водой. И Кристина все время испытывала страшную боль. Ее страдания были ужасны, но плоть при этом оставалась целой и невредимой. На коже ее не появлялись ни волдыри, ни раны.

Подумав немного, я сказала:

— Но лицезреть это, вероятно, было невыносимо.

— Да, для ее сестер это оказалось нелегко, и они связывали девочку веревками и даже цепями, чтобы защитить от самой себя. Они не понимали ее. — Сестра Кристина замолчала, а когда заговорила, речь ее стала медленной, тягучей, и я поняла, что она борется со сном. — Потом они поняли, что она святая. О Кристине узнали повсюду. Она стала… проповедницей… и… — Она замолчала, а потом я услышала ее тяжелое сопение.

Рассказав эту историю, сестра Кристина успокоилась, но на меня ее рассказ произвел противоположное действие. Какая страшная история! Мне потребовалось немало времени, чтобы уснуть, а потом я, казалось, забылась всего на несколько минут, и тут же звук первых колоколов позвал нас на лауды.

Я обратила внимание, что настоятельница присутствовала на лаудах, потом на службе первого часа, а вот на следующей она уже не появилась. Вероятно, ее допрашивали королевские уполномоченные. Я знала, что они не из тех, кто откладывает дело в долгий ящик.

На службе третьего часа я читала молитвы с таким неистовством, что некоторые сестры поворачивались в мою сторону. Но я чувствовала, что, ежедневно почитая Христа, помогаю укрепить монастырь. Кроме монастыря, другого дома у меня не было. Я просто не представляла себе, как смогу пережить уничтожение Дартфорда.

Когда служба третьего часа закончилась, я поспешила в южную галерею. Возможно, брату Эдмунду в лазарете требовалась помощь.

Я дошла до сада клуатра, когда привратник Грегори окликнул меня. Солнца на небе не было видно: поздней осенью выдается иной раз такое утро, которое словно бы светится смутными обещаниями. Листья с айвовых деревьев опали, но их ветви блестели. Казалось, деревья молили: согрей нас — и мы вернемся к нашей славе, позволь нам предотвратить зиму и смерть, которую несут холода.

— Сестра Джоанна! — прокричал Грегори с другой стороны сада. — Идемте со мной скорее!

Когда я подошла к нему, он сказал:

— Вас ждут в локуториуме.

Я отшатнулась от привратника, покачала головой:

— Я не жду никаких посетителей, вы ошиблись.

— Вас вызывают уполномоченные короля, — нетерпеливо пояснил он. — Хотят задать какие-то вопросы именно вам.

А ведь я предчувствовала это в своих обрывочных снах, в своем ночном отчаянии. Как я ни старалась остаться в стороне от расследования, не угодить в лапы людей, задающих вопросы, мне это не удалось.

Я последовала за Грегори к входу в парадную часть монастыря. Он отпер дверь и вошел первым, но секунду спустя я услышала, как из его уст вылетело проклятие. Грязные и уродливые слова, такие чуждые в монастыре, замерли в воздухе.

Грегори поспешил по коридору, ведущему в кабинет настоятельницы.

— Что вы делаете? — закричал он, обращаясь к двум чумазым мужчинам, выходящим из комнаты. Оттуда раздавались громкие голоса и еще какие-то звуки. В комнате находилось с полдюжины человек.

Люди короля не стали ждать формального решения о закрытии монастыря — они уже сегодня крушили кабинет настоятельницы.

— Лучше не суйся, — предупредил Грегори один из людей. — Мы исполняем приказ.

— Вы не можете вот так, по своей воле, взять и уничтожить монастырь! Существует определенная процедура закрытия! — воскликнула я.

— Мы работаем только в одной комнате, — сказал незнакомец. — Пока лишь в одной.

Издалека донесся мужской голос:

— Да веди же ее сюда, ты, идиот! — Вздрогнув, я поняла, что неизвестный мужчина обращается к нашему привратнику.

Покраснев от гнева, Грегори повел меня по длинному коридору в локуториум, находившийся на полпути к гостевым комнатам. Молодой человек с лицом сыщика грубо схватил меня за руку и втолкнул внутрь.

Я бывала в локуториуме и прежде. В первую неделю по возвращении в Дартфорд я проверила здесь каждый дюйм в поисках короны. А после этого осматривала помещение еще дважды. Но тщетно. Это была длинная комната с простой обстановкой: ряд стульев и стол с одной стороны и длинная деревянная скамья с другой. Здесь сестры Дартфорда могли встречаться с родными и близкими, которые приезжали к ним в гости. Монахини всегда садились на жесткую скамью, чтобы утвердиться в своем решении пренебрегать любыми удобствами. А гости рассаживались на стульях. Сегодня на скамье сидели два наших брата: брат Ричард с каменным лицом и брат Эдмунд, который выглядел еще более изможденным, чем вчера.

Брат Ричард поманил меня, и я села между ними. Ноги и руки у меня словно бы налились свинцом, а в голове стоял туман. Я дорого платила за бессонную ночь.

Но нам предстоял серьезный разговор, и мне требовалась ясная голова. В углу возле окна сидели двое. Приблизительно одного возраста — около сорока, в длинных одеяниях из дорогих мехов, на шеях цепи с медальонами. Они внимательно изучали два кубка, стоящие на столе. Более высокий человек поднес один из кубков поближе к свету и принялся восторженно крутить его в руках.

Другой, плешивый и полный, посмотрел на нас троих и спросил:

— Ну что, начнем?

Его товарищ, кивнув, с улыбкой на губах подошел к нам:

— Меня зовут Томас Леф, я юрист на службе его величества. А это Ричард Лейтон, священнослужитель и служащий при лорде — хранителе печати. Вы знаете, с какой целью мы вас вызвали?

— Чтобы опросить нас, — сказал брат Ричард.

— Ба! Превосходно, брат. Прямо в точку.

Лейтон занял стул напротив и в упор уставился на нас.

Брат Эдмунд зашевелился на скамье рядом со мной. От него исходил едва ощутимый едкий запах пота. Бедняга болен. Почему он не пожелал признаться мне в этом?

— Я думаю, сначала следует объяснить вам кое-что, — сказал Леф. — Как говорится, поведать предысторию. В самом конце тысяча пятьсот тридцать четвертого года Томас Кромвель велел создать комиссию для обследования монастырей — только для их реформирования и очищения; надеюсь, вы это понимаете. И мы вызвались помочь ему в этом. Мы посещали монастыри и задавали вопросы. Мы выясняли, все ли правила соблюдаются, не нарушаются ли обеты, не имеет ли место финансовая или иная небрежность. А по результатам своих расследований составляли отчеты.

Леф пространно рассуждал о том, какая это большая честь — проверять тех, кто избрал монашеский образ жизни, а я пыталась сосредоточиться, разглядывая стену справа. В нее был врезан большой книжный шкаф, но книги в нем почему-то отсутствовали. Мне казалось, что прежде я видела их тут, однако теперь шкаф был пуст. Я перевела взгляд вверх и над шкафом заметила резьбу на стене — все те же наводящие страх символы нашего монастыря: лилии и корона. Они и в самом деле встречались повсюду. Но здесь корона располагалась спереди, а не за цветами Доминиканского ордена.

— Мы специально попросили разрешить нам обследовать монастыри в северных землях, где хорошо знаем местность и людей, — говорил Леф. — Традиционно у нас в стране монастыри более всего почитались на Севере. Менее чем за четыре месяца мы посетили сто двадцать одну обитель. — Он сделал эффектную паузу. — И повсюду, буквально во всех этих монастырях, обнаружили просто невероятную развращенность, расточительность, безделье и небрежение.

Брат Эдмунд опустил взгляд, и я увидела, как он погрузил большой палец правой руки в ладонь левой.

Я обнаружила, что и мне трудно созерцать лица этих двух людей. Они были разрушителями. Земля полнилась слухами об их жадности, о том, как они грабят монастыри, сначала угрозами заставляя их обитателей подчиниться. Но стоило посмотреть в их глаза, горевшие фанатичным блеском. Эти двое и в самом деле верили, что исполняют волю Божью. Я почувствовала желание подняться со скамьи, взять их за руки и провести по Дартфордскому монастырю, чтобы они могли встретиться и поговорить с сестрами. Я бы показала Лейтону и Лефу, где мы молимся, поем и спим, рассказала бы им истории о жертвенности сестер и поисках Божественной истины. О том, как мы всей душой пытались следовать правилам нашего ордена. Неужели и тогда они по-прежнему ненавидели бы и презирали нас?

Лейтон перехватил инициативу у своего коллега:

— Как вас называть — «фра» или «брат»?

— «Фра» — правильнее, но мы привычны и к обращению «брат». В этом слове звучит уважение к тем, кто принес монашеские обеты.

Губы Лейтона искривились, когда он услышал слово «уважение».

— Замечательно, брат. Мы не имели чести проводить расследование по Дартфордскому монастырю или по Кембриджскому доминиканскому братству. Но в молодости я там учился и стараюсь быть в курсе всего, что происходит в Кембридже. — Он подался вперед. — Ваш настоятель признался в грехе содомии, а также в воровстве — причем в таких масштабах, что все братство было немедленно распущено.

Брат Ричард, тщательно подбирая слова, сказал:

— Ни брату Эдмунду, ни мне не предъявлялось никаких обвинений в нарушении устава ордена, поэтому то, о чем вы говорите, не может иметь отношения к тому, что здесь происходит.

Леф закряхтел:

— Вы рассуждаете как завзятый законник. Не ту профессию вы себе выбрали, брат Ричард. Ну что ж, тогда обратимся непосредственно к Дартфордскому монастырю, где творятся очень странные вещи.

— Воистину странные, — эхом вторил ему Лейтон.

— Что касается смерти лорда Честера, — сказал брат Ричард, — то, я полагаю, вам уже известны факты? Как выяснилось, никто из обитателей монастыря не виновен в его кончине.

Леф махнул рукой:

— Да, нам все известно об этом убийстве. Но вовсе не оно находится в центре нашего сегодняшнего расследования. А вы думали, что речь идет о нем?

Сердце у меня екнуло. Брат Эдмунд заерзал на скамье. Ему было очень трудно сидеть спокойно.

— Нет, — продолжал Леф. — Я вызвал вас троих, чтобы побеседовать в отсутствие настоятельницы и узнать, что именно говорил вам епископ Стефан Гардинер в лондонском Тауэре двенадцатого октября сего года, а также выяснить, по какой причине вас в действительности отправили в Дартфордский монастырь.

36

Я посмотрела на руки, лежащие у меня на коленях. Мое лицо не раз выдавало меня в Тауэре, но с тех пор я научилась скрывать эмоции. Я боролась с усталостью, но старалась мыслить ясно и смотреть спокойным взглядом.

— Вы не отрицаете, что вас сюда отправил епископ Гардинер? — спросил Леф.

— Разумеется, не отрицаем, — обыденным тоном сказал брат Ричард. — Здесь в Дартфорде имелись вакансии, которые могли быть заполнены только доминиканскими братьями. Нам повезло — епископ Рочестерский выбрал именно нас.

Леф и Лейтон переглянулись. Они были людьми Кромвеля, а Кромвель был врагом Гардинера. Я чувствовала себя пешкой на шахматной доске — два ряда фигур надвигались друг на друга по приказу своих безжалостных королей.

— Епископ сказал, что вы будете отправлять должность монастырского казначея, а брат Эдмунд станет здесь аптекарем? — уточнил Леф.

— Верно.

— А что еще он говорил вам о Дартфорде? Помните: если вы солжете нам, то наказание будет очень и очень суровым.

Брат Эдмунд подался вперед, чтобы ответить:

— Он велел нам вести себя так, чтобы Доминиканский орден гордился нами.

Глаза Лейтона загорелись гневом, он открыл рот, собираясь что-то сказать, но в этот момент раздался резкий стук в дверь.

В локуториум заглянул человек с лицом сыщика:

— Настоятельница препятствует нам, сэр.

— Каким образом?

— Она требует, чтобы мы ей сказали, что ищем в ее кабинете, с какой стати сняли ковер и крушим стены.

Я опять опустила глаза на колени.

— Надменность этих людей неизменно поражает меня. Скажите настоятельнице, чтобы она не вмешивалась в дела королевских уполномоченных. Мы вскоре поговорим с ней. Так и передайте.

— С удовольствием, сэр.

— А вам уже удалось что-нибудь найти там?

— Нет, сэр. — Молодой человек вышел.

— Она, вероятно, спрашивает себя, что мы ищем, — сказал Лейтон. И с ледяной улыбкой повернулся к нам. — А как по-вашему, что мы можем искать в кабинете настоятельницы? Есть какие-нибудь соображения?

Я вдруг почувствовала, что меня затошнило от страха. Люди Кромвеля, как того и опасался Гардинер, знали о существовании короны Этельстана. Возможно, они недавно получили подтверждение того, что корона спрятана в Дартфорде. Или же у них имелись только туманные подозрения, а убийство лорда Честера оказалось идеальным предлогом, чтобы ворваться в монастырь и начать поиски.

Ответил ему брат Ричард:

— Епископ Гардинер никогда ни о чем таком с нами не говорил.

Мы с братом Эдмундом согласно покивали, подтверждая его слова.

Лейтон похлопал по руке своего коллегу:

— Мы ничего от них не добьемся.

Леф так и сверлил нас взглядом.

— Похоже, Гардинер умеет неплохо подбирать людей. Что ж, тогда остается всего один вопрос. — Он кинул взгляд на Лейтона. Тот кивнул, словно давая разрешение. С тягучей улыбкой Леф сказал: — Я бы хотел поподробнее познакомиться с историей послушницы, которая устроила себе любопытнейшую передышку от монастырской жизни в Тауэре. Сестра Джоанна!

Я смело взглянула в глаза Лефу, который встал прямо передо мной, и сказала как можно более спокойным голосом:

— Да, сэр.

— Вы знаете, что я встречал леди Маргарет Булмер в доме ее сестры графини Вестморландской? Она была очень красивой женщиной. — Ухмылка искривила его лицо. — Никто не мог понять, почему она вышла замуж за старика Джона Булмера. Но сердце женщины — величайшая тайна. Правильно я говорю, Ричард?

Лейтона передернуло от отвращения.

— У меня нет ни малейшего желания разбираться в женских сердцах.

Леф снова устремил взгляд на меня:

— Но женщины друг дружку понимают, верно? В особенности женщины, связанные кровным родством. Вы были очень близки с кузиной, сестра Джоанна?

— Да, мы с ней дружили в детстве, — ответила я.

— Ну, я бы сказал, что вы пронесли эту дружбу через всю жизнь. Ведь вы даже нарушили правило затвора, когда отправились в Лондон, чтобы присутствовать при ее сожжении на Смитфилде. Мне сообщили, что вы прихватили с собой медальон Фомы Бекета, который хотели положить вместе с ней в могилу. Все это звучало бы очень трогательно, не иди речь об одном из главарей бунта против его величества. Ваша кузина была предательницей самого худшего пошиба.

Я сумела сохранить внешнее спокойствие — его попытки спровоцировать меня были слишком очевидны. Я не могла позволить, чтобы мной манипулировали таким грубым образом.

— Вас вместе с вашим отцом обвинили в попытке противодействовать королевскому правосудию и отправили в Тауэр. Вас допрашивал лично герцог Норфолк, который рекомендовал продолжить допросы. Но дальше все выглядит довольно… э-э-э… — Он замолчал, словно подыскивая правильное слово.

— Туманным? — подсказал Лейтон.

— Да, благодарю вас. Именно туманным. Вас продержали в Тауэре четыре месяца. Потом вас допросил епископ Гардинер, после чего Джоанну Стаффорд загадочным образом тут же освободили. — Он хлопнул себя по бедрам. — Случай совершенно небывалый! Ведь вас не просто выпустили из Тауэра, но еще и отправили назад в Дартфорд вместе с двумя этими братьями. Словно ничего и не случилось. Приказ об освобождении Джоанны Стаффорд был подписан Гардинером и Норфолком. Я видел его собственными глазами в кабинете коменданта Тауэра, сэра Уильяма Кингстона.

Я не могла сдержать дрожь при звуке этого имени.

— Да-да, сестра Джоанна, по дороге в Дартфорд мы заехали в Тауэр. — Леф заметил выражение отвращения на моем лице и улыбнулся. — Вот почему нас ценят больше других королевских уполномоченных: мы проявляем внимание к деталям. А теперь, сестра Джоанна, вы расскажете нам, почему епископ Гардинер выпустил вас и с какой целью вернул сюда.

— Он сделал это потому, что понял: я невиновна в преступлениях и достойна искупления, — сказала я.

— Сторонница мятежников, взбунтовавшихся против самого короля? — прокричал Лейтон. — Девушка из семьи, которая запятнала себя государственной изменой? Послушница, которая нарушила устав своего ордена? И она еще смеет утверждать, что невиновна и достойна искупления! Какая грязная ложь!

— Хватит! Не смейте больше оскорблять ее! — возмутился брат Ричард.

— Брат, вы не имеете здесь никакой власти, — осадил его Лейтон.

— А вы превышаете свои полномочия, сэр, — парировал брат Ричард. — Позвольте вам напомнить: здесь не суд по обвинению Джоанны Стаффорд в измене. И не трибунал прелата Доминиканского ордена. Если о вашем поведении будет доложено по инстанциям, не думаю, что это выставит вас в хорошем свете.

Я была удивлена тем, что брат Ричард готов пойти так далеко, защищая меня.

Лейтон дернул Лефа за меховой рукав:

— Что ж, мы можем пойти другим путем. — Он повернулся ко мне. — В нашей компетенции расследовать чистоту и нравственную непорочность тех, кто принял обет в Дартфорде, — как монахинь, так и послушниц.

В этом отношении мне было не о чем беспокоиться. Я с облегчением сказала:

— Да, сэр?

Он полистал свои бумаги и наконец нашел то, что освежило его память.

— Итак, сестра Джоанна, я задаю вам вопрос о человеке по имени Джеффри Сковилл.

Это было слишком неожиданно — я не смогла сдержаться и вздрогнула.

Глаза Лейтона загорелись.

— Сейчас вы расскажете нам о человеке, которого арестовали вместе с вами на Смитфилде. Насколько я понимаю, его освободили почти немедленно, потому что он был невиновен в каких-либо предательских злоумышлениях, но просто желал защитить вас от стражников короля. Но мне бы хотелось знать, каким образом послушница смогла пробудить такую заботливость в совершенно постороннем мужчине. Расскажите, как вообще вы с ним познакомились в Лондоне.

Голова у меня закружилась. Теперь брат Эдмунд и брат Ричард узнают, что я скрыла свое знакомство с Джеффри Сковиллом, и будут спрашивать себя — почему.

— Он б-был в толпе, собравшейся на Смитфилде, и он… пришел мне на помощь. — Я запнулась. — Тут больше нечего сказать.

— Вы наверняка были знакомы и прежде?

— Нет, — твердо сказала я.

— И вы с тех пор не видели его?

Я должна была защитить тайну Джеффри. «Дева Мария, прости меня».

— Нет, ни разу.

Но Лейтон вовсе не собирался этим удовлетвориться.

— Брат Ричард и брат Эдмунд, — спросил он, — знает ли кто-нибудь из вас человека по имени Джеффри Сковилл? Насколько мне известно, он служит констеблем в Рочестере. Это недалеко отсюда.

«Вот теперь мне точно конец», — в ужасе подумала я.

Но брат Ричард совершенно спокойно сказал:

— Нет, сэр.

И брат Эдмунд тоже отрицательно покачал головой.

Леф с отвращением крякнул:

— Хватит, мы потеряли достаточно времени. Придется действовать иначе. Это принесет результат.

С этими словами Лейтон и Леф вышли из локуториума, оставив нас сидеть на длинной жесткой скамье.

Я почувствовала на себе разъяренный взгляд брата Ричарда, еще даже не повернувшись к нему.

— Вы хоть представляете, что наделали? — сказал он, скрежеща зубами. — Это лжесвидетельство может уничтожить вас. А заодно и нас обоих.

— А почему же вы сами солгали? — спросила я. Но он вылетел из комнаты, не удостоив меня ответом.

Я повернулась к брату Эдмунду и взмолилась:

— Позвольте мне все объяснить.

Брат Эдмунд тоже поднялся на ноги и уже начал двигаться к двери, в глазах его читались боль и замешательство.

— Я вас не осуждаю, — пробормотал он. — Мы все слабы и грешны.

Я в отчаянии схватила его за руку:

— Послушайте меня, брат, умоляю вас.

Он отстранился от меня.

— Я должен поспешить к сестре Винифред — я нужен ей.

С этими словами он вышел вслед за братом Ричардом.

Я осталась одна.

Ричард Лейтон и Томас Леф со всеми своими людьми покинули Дартфордский монастырь с заходом солнца. Я ожидала какого-то заявления на вечерне или всеобщего собрания в зале капитула. Вскоре нас должны были закрыть — сомнений в этом у меня не оставалось. Разгром, учиненный в кабинете настоятельницы, был только первым шагом.

Прекрасно понимая, что меня там не особо ждут, я все же перед последними молитвами решила пойти в лазарет. И еще с порога услышала мягкий, музыкальный голос сестры Винифред. Горячка ее прошла, а кашель уменьшился. Она сидела, разговаривая с братом Эдмундом, который растирал в ступке лечебные травы.

— Сестра Джоанна! — пропела она радостно. — Я с самого утра не видела вас. Вы знаете, я вскоре смогу покинуть лазарет.

Эдмунд не оторвался от своего занятия, словно и не заметил меня.

— Ваше выздоровление — настоящее чудо, — произнесла я искренне.

— Есть новости и получше, — сказала она. — Наш монастырь не закроют. Сюда только что заходила сестра Рейчел и сообщила это радостное известие.

Я была ошеломлена.

— Она не объяснила почему? — спросила я.

Ответил брат Эдмунд:

— Окончательное решение отложили до весны: как раз на это время изначально и был запланирован приезд королевских уполномоченных. Вот тогда они и вернутся.

Мое сердце облегченно вздрогнуло, когда брат Эдмунд заговорил со мной, но такое развитие событий сбило меня с толку. С какой стати уполномоченным ждать?

— В чем дело, сестра? — спросила меня Винифред. — У вас сегодня расстроенный вид. И у брата Эдмунда тоже. Чем я могу помочь?

Брат Эдмунд, ссутулившись, отвернулся от меня. В самой атмосфере лазарета ясно ощущалась напряженность.

Я нагнулась, чтобы поцеловать сестру Винифред в щеку, которая теперь была так же холодна, как и моя.

— Мне нужно в спальню — посмотреть, как там сестра Кристина, — тихо сказала я. — Дай вам Бог спокойной ночи.

Я помедлила, надеясь услышать что-нибудь от брата Эдмунда, но он хранил молчание. Я поспешила выйти — не хотела, чтобы сестра Винифред видела слезы, навернувшиеся мне на глаза.

На следующий день после утренней мессы я засунула в рукав плаща очередное письмо епископу Гардинеру и поднялась на холм к рощице.

Со вчерашнего дня сильно похолодало. Воздух был морозный, земля покрылась ледяной коркой. Зима неумолимо надвигалась. Теперь, когда листья со всех деревьев опали, лепрозорий был виден гораздо лучше, чем прежде. Но он больше не казался таким заброшенным. Почему-то в это холодное солнечное утро доживающие свой век стены приобретали некоторое достоинство.

Я сдвинула доску и опустила в тайник донесение. Оно было самым важным из всех. Епископ Гардинер должен знать, что уполномоченным известно о короне: они задавали конкретные вопросы и вели поиски в кабинете настоятельницы. Правда, пока все их усилия оказались тщетными, но весной эти люди собираются вернуться.

Я почти дошла до арки, когда услышала у себя за спиной треск, словно кто-то наступил на сухую ветку. Краем глаза я увидела быстро отпрыгнувшую тень.

В развалинах лепрозория прятался кто-то еще.

Я не вздрогнула, ничем не выдала себя и поднялась по склону назад к деревьям на вершине холма, будучи уверена, что в руинах скрывается тот самый человек, который по поручению епископа Гардинера забирает мои письма и переправляет их во Францию.

И сегодня я узнаю, кто это.

Я нашла удобное место для наблюдения — за самым высоким, толстым деревом. Оттуда я видела лепрозорий, тогда как меня в черном плаще разглядеть было невозможно.

Замерев в ожидании, я вдруг задалась вопросом. Обычно я отправляю свои послания в назначенный день, раз в две недели. Так откуда этому человеку известно, что очередное письмо я решила положить в тайник именно сегодня, сразу после посещения уполномоченных? Значит, он должен быть в курсе всех событий, происходящих в Дартфорде. Этим курьером не мог быть просто местный житель, которому платили за труды.

Снова заметив силуэт в развалинах лепрозория, я в волнении обхватила ствол дерева.

Сквозь окно с выбитыми стеклами я увидела мелькнувший вдали черный плащ, надетый на длиннополый белый хитон. Значит, либо монахиня, либо брат.

Мысли мои метались. Брат Ричард. Это наверняка он. Этот человек был приближенным епископа Гардинера, и, конечно, ему сообщили, с какой целью меня отправляют в Дартфорд. Я чувствовала, как он все время наступает мне на пятки в моих поисках с того самого дня, как мы приехали сюда.

И тут я увидела человека, который доставлял мои послания Гардинеру.

В дверях лепрозория с письмом в руке стоял брат Эдмунд.

37

Когда брат Эдмунд добрался до вершины холма, я вышла из-за дерева ему навстречу. У меня на языке вертелось немало слов, сердитых и недоуменных, но в конечном счете я смогла выдавить из себя лишь одно:

— Предатель!

Брат Эдмунд выбросил вперед руку, словно защищаясь от удара, отступил назад и чуть не свалился вниз с крутого склона, но все же сумел сохранить равновесие. Я увидела, что его лицо покрылось краской стыда.

— Что вам известно, брат? — спросила я.

— Ничего, — вымолвил он. — Я не ломаю вашу печать. Я получил от епископа инструкцию забирать ваши письма из тайника и как можно скорее переправлять их в Париж. Будучи фармацевтом, я все время получаю и отправляю посылки, так что это ни у кого не вызывает подозрений.

— И вы понятия не имеете, зачем меня послали сюда? — спросила я, возвысив от недоверия голос.

— Клянусь, — прошептал он. — Епископ сказал, что я не должен ни о чем спрашивать, что это знание слишком опасно. Я просто выполняю роль почтальона.

Я недоверчиво покачала головой:

— Но почему вы работаете на Гардинера?

Нижняя губа брата Эдмунда задрожала.

— Этого я вам сказать не могу.

Я была так сердита, что в буквальном смысле скакала туда-сюда по холодной земле.

— Ах, не можете? — прокричала я. — А вы хотите знать, почему это делаю я? Почему я шпионю за сестрами Дартфорда? Хотите, брат Эдмунд?

Он не ответил. Вид у него был жалкий. Но я уже не могла остановиться.

— Епископ пытал моего отца, чтобы заставить меня вернуться сюда и работать на него. Ваш почтенный епископ Гардинер сообщил вам этот факт?

Челюсть у брата Эдмунда отвисла.

— Пресвятая Дева Мария, это невозможно!

— Да, отца пытали на дыбе в Тауэре прямо на моих глазах, и Гардинер лично отдавал приказы! — Слезы гнева наполнили мои глаза. — Епископ вынудил меня вернуться в Дартфорд, где меня вовсе не хотели видеть. Вы слышали от уполномоченных, что меня арестовали на Смитфилде и поместили в тюрьму. Епископ Гардинер заставил монастырь принять меня обратно. Мой отец все еще находится в Тауэре. А я приехала в Дартфорд, чтобы найти кое-что, спрятанное здесь очень давно. Если мне не удастся это сделать, то один Господь знает, что будет с моим отцом… и со мной.

— А что заставило епископа пойти на такие крайние меры? Что он ищет, сестра Джоанна? — прошептал брат Эдмунд.

— Если бы Гардинер хотел, чтобы вы это знали, он бы сам вам сказал.

Брат Эдмунд изменился в лице, и мне стало стыдно за свои слова.

Мы оба молчали. Две красногрудые птички опустились на землю перед стеной лепрозория и принялись весело распевать дуэтом. Меня обуяло желание швырнуть в них что-нибудь: камень, ветку — что угодно, только бы прекратилось это неуместное веселье. Я ужаснулась силе собственной ненависти.

— А как насчет брата Ричарда? — спросила я. — Зачем его послали в Дартфорд?

— Не знаю, — сказал брат Эдмунд. — Мы об этом не говорим… напрямую. Но, я думаю, Гардинер отправил его сюда, чтобы защитить монастырь, пока вы будете вести свои розыски.

— А за это он когда-нибудь получит свой собственный монастырь и в конечном счете станет-таки настоятелем? — с горечью спросила я.

— Вообще-то говоря, такой quid pro quo[31] меня не устраивает, — раздался голос у нас за спиной.

Из-за деревьев появился брат Ричард.

— Я шел за вами, сестра Джоанна, — сказал он без всякого смущения, — поскольку полагал, что в критической ситуации необходимы более решительные действия. — Он направлялся к нам, смахивая грязные пожухлые листья с плеч своего монашеского одеяния. — Хватит мне уже прятаться среди деревьев.

Мы оба потрясенно молчали, не в силах произнести ни слова.

— Ты, как всегда, догадлив, брат Эдмунд, — продолжил он. — Епископ Гардинер поручил мне защищать Дартфордский монастырь, а также по мере сил защищать сестру Джоанну во время поисков, которые подчас требовали от нее немалой смелости. — Он глубоко вздохнул.

— А почему ты решил, что ситуация критическая, брат? — спросил брат Эдмунд. — Ведь уполномоченные Кромвеля уехали, и монастырь закрывать пока не стали.

Брат Ричард пнул землю сапогом.

— С какой стати им понапрасну утруждать себя? На носу зима. В такое время разобрать на кирпичи монастырь вроде Дартфордского будет нелегко — он ведь крепок, как замок. В особенности если необходимо делать подкопы. Гораздо разумнее отложить все до весны, когда земля оттает.

— Неужели нет совсем никакой возможности избежать закрытия?

Он невесело рассмеялся.

— Почему же нет? Есть. Я думаю, настоятельница заключила сделку с Лейтоном и Лефом. Они сообщили ей, что именно ищут, и она намерена сама найти это для них.

— Это она тебе сказала? — поинтересовался брат Эдмунд.

— Конечно нет. Я просто проанализировал все, что знаю, в том числе и то, что сумел подслушать. Монастырю дали отсрочку до весны. Если к тому времени нужный королевским уполномоченным предмет найдется, они пощадят Дартфорд. Если нет — разберут его по кирпичику.

— Только не это, — простонала я.

— Но если ни сестра Джоанна, ни уполномоченные не смогли найти эту вещь, то как это удастся сделать настоятельнице? — спросил брат Эдмунд.

— Настоятельницу нельзя недооценивать, — мрачно сказал брат Ричмонд. — Ах, эта женщина — она для меня хуже чумы. — Он устало потер виски. — В ней сочетаются в равной мере полная неспособность принимать правильные решения и незаурядный ум. Очень опасная комбинация. Настоятельница верит: если отдать Лейтону и Лефу то, что им нужно, можно спасти монастырь.

— Спасти? — воскликнула я. — Но Дартфордский монастырь как раз и был построен для того, чтобы спрятать… ну, то, что они ищут. Если настоятельница найдет эту вещь, не зная, какой силой она обладает… — Мой голос замер — я почувствовала, как сверлит меня глазами брат Ричард.

— Если бы я только знал, что именно тут все ищут, это стало бы мне грандиозным подспорьем, — сказал он. — Но Гардинер предпочел об этом умолчать.

Теперь оба брата в мрачном ожидании уставились на меня.

— Я не должна никому этого говорить! — воскликнула я. — Я обещала одному человеку, великому человеку, что никогда и ни при каких обстоятельствах не выдам тайну Дартфордского монастыря. И епископу Гардинеру я сказала об этом только под давлением, которому не могла воспротивиться. А он запретил мне беседовать с вами на эту тему.

Брат Ричард с мученическим выражением на лице отвернулся.

— Епископ в силу своей подозрительности сеет между нами вражду, — тихо сказал брат Эдмунд. — Если бы мы могли действовать заодно, то добились бы большего успеха, но епископ Гардинер опасается силы единства, которая происходит из знания. Он держит сестру Джоанну в таких тисках страха, что только ей и смог доверить эту тайну. Но даже она наполовину пребывает в неведении.

Брат Ричард кивнул. Он поднял лицо к ноябрьскому солнцу и прикрыл глаза, словно размышляя. В ярком свете я увидела в его волосах седину, которой не замечала прежде.

— Епископ Гардинер ошибается, — объявил он, не открывая глаз.

Мы с братом Эдмундом испуганно переглянулись.

— Варварская политика двора извратила его представление о человечестве. — Брат Ричард открыл глаза. — Времени осталось очень мало. Речь идет не о спасении наших домов, нашего образа жизни. Эти монастыри — они всего лишь камни, строительный раствор и стекло. То, что можно разобрать на части, может быть восстановлено. Те, кто был изгнан, могут собраться снова. Святой Доминик ходил среди людей босым, неся слово Господне, он спал ночами на земле и почти ничего не ел. Нет, что гораздо хуже, уничтожается сама душа Англии. Крепчают самые темные силы, они сеют невежество, боль и разрушение. Все, что было создано здесь, в нашем островном королевстве, все наши труды, мудрость и красота нашей святой Церкви — все это на грани уничтожения.

Сердце колотилось у меня в груди. Да, если бы все вернуть на свои места, то брат Ричард должен был бы наставлять других доминиканцев на служение Господу. Он обладал истинным даром, даром вдохновения.

— Епископ Гардинер считает, что в Дартфордском монастыре что-то спрятано, — продолжил он, — некое сокровище, которое, попав в правильные руки, могло бы остановить уничтожение монастырей.

— Но каким образом? — спросил брат Эдмунд.

— Мы этого не поймем, пока не узнаем, о чем идет речь. Как тебе известно, нас отправили сюда, потому что эта вещь существует. Именно по этой причине сюда и приехали уполномоченные короля, воспользовавшись в качестве предлога убийством лорда Честера. Мы трое должны объединить свои усилия, чтобы добиться той цели, достичь которой превыше всего желает и сам епископ Гардинер. Пока что никто еще не смог остановить Генриха Тюдора. Сестра Элизабет Бартон, кентская монахиня, пророчествовала, предсказывая несчастья в случае развода короля, и была за это повешена. Кардинал Фишер и сэр Томас Мор отказались под присягой признать Акт о супрематии и были казнены. Они умерли мучениками, их почитают во всем христианском мире, но это не остановило короля, решившего возглавить Церковь. Отказывались присягать и другие, и они были подвергнуты пыткам, все эти несчастные настоятели, монахи и священники. Все это не имело для короля ровно никакого значения. Весь север Англии взбунтовался, требуя восстановления монастырей и дней святых. Мятежники протестовали против власти Кромвеля, но их армия была разбита, а вожди казнены самым жесточайшим образом.

Я подумала о Маргарет, и воспоминание болью отдалось в моем сердце.

— Но я никак не могу найти это, — прошептала я. — Я пыталась, я старалась изо всех сил. Но у меня ничего не получается.

— Позвольте, мы поможем вам, — попросил брат Эдмунд. — Сестра Джоанна, пожалуйста, доверьтесь нам. Скажите, что вы ищете, и мы вам поможем.

Его простые слова тронули меня. Но я не могла сказать им про корону Этельстана. Слишком рискованно: речь ведь шла не просто о моей безопасности, но о жизни моего отца. Мне хотелось, чтобы они оба это поняли.

Мучительное молчание повисло в воздухе. Птицы перестали чирикать, только ветер шелестел в деревьях. Я вся насквозь продрогла.

Брат Эдмунд откашлялся:

— Мы уже долго отсутствуем в монастыре. Пора возвращаться.

— Мы сейчас вернемся, брат, дай мне еще несколько минут, — сказал брат Ричард. — Я приехал сюда, пообещав помочь епископу Гардинеру в его поисках. Мы знаем, что сестру Джоанну направляли любовь к отцу и страх за его жизнь.

Я удивленно вздрогнула. Я и не предполагала, что он способен на такое понимание.

Брат Ричард кивнул:

— Да, сестра Джоанна, я скорблю, что с вами так бесчеловечно обращались в Тауэре. Жестокие времена вызвали к жизни худшие качества в епископе Гардинере. Хотя оправдания варварства выдумывались еще с незапамятных времен.

— Я благодарю вас за ваши слова, — сказала я.

Он повернулся к брату Эдмунду:

— Теперь что касается тебя. Почему Гардинер выбрал тебя? Я должен знать хотя бы это.

Брат Эдмунд поморщился.

— Как и с тобой, епископ взывал не к лучшим моим инстинктам, — сердито произнес он. — Хотя мой случай, пожалуй, ближе к истории сестры Джоанны.

— В любом случае пора рассказать об этом, — произнес брат Ричард спокойно, но в его тоне послышалась повелительная нотка.

На лице брата Эдмунда появилось затравленное выражение.

— Ты только что говорил о признании под присягой Акта о супрематии. О тех, кто отказался присягать и принял мученичество. Я тоже не хотел присягать — не хотел предавать его святейшество и клясться в преданности королю Генриху Восьмому, человеку, одержимому низменной страстью к своей прислужнице. — Он прикусил губу. — Но я боялся. Я молил Господа даровать мне мужество, но Господь не отвечал на мои молитвы. Я знал о монахах Чартерхауса.[32] Мысль о том, что меня казнят как государственного изменника, была мне невыносима. Ты знаешь эту их излюбленную манеру: сначала повесят, потом снимут полуживого и станут потрошить так, чтобы несчастный подольше страдал от нестерпимой боли.

Меня покачивало от этих подробностей — повешение, потрошение и четвертование — да, это была самая страшная из всех возможных смертей.

— Вот тогда-то я впервые и принял это, — сказал брат Эдмунд голосом таким тихим, едва слышным.

— Принял что? — спросил брат Ричард.

— Красный цветок Индии.

Брат Ричард ахнул:

— Нет, брат, нет!

Я понятия не имела, о чем они говорят. Как может человек принять цветок?

— Вы помните, сестра Джоанна, когда я ухаживал за Леттис Вестерли, то давал ей средство против боли? — спросил брат Эдмунд.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить жутковатое мистическое название.

— Камень бессмертия?

Он кивнул:

— Да, некий красный цветок с Востока, который оказывает мощное воздействие на разум. Многим фармацевтам и врачам сие прекрасно известно, но они редко пользуются этим средством, потому что определить нужную пациенту дозу очень трудно. Дашь чуть больше — и человек умрет. Я применяю его только тогда, когда больной так или иначе вскоре должен умереть.

— И вы сами рискуете умереть, принимая его? — ужаснулась я.

— Нет-нет, я принимаю его в другой форме — в настойке, используя пропорции, о которых мне сообщил один бродячий монах по имени брат Марк. Сам он научился этому в Германии. Он сказал, что снадобье сие в умеренных дозах успокаивает нервы и облегчает душевные страдания. — Брат Эдмунд сглотнул. Ему было нелегко рассказывать эту историю. — Меня так мучила трусость, не позволявшая мне отказаться от принесения присяги, что я приготовил себе первую дозу в тот день, когда для проведения этой церемонии к нам приехали люди короля. Брат Марк оказался прав. Цветок облегчил мои страдания. Я чувствовал себя совершенно спокойно и принес присягу без всяких угрызений совести. Но я хотел забыть о том, что сделал. Брат Марк предупреждал меня, что пользоваться этим средством нужно весьма осторожно, однако я уже на следующий день принял новую дозу. — Он рассмеялся высоким, надрывным, пугающим смехом. Брат Ричард потрепал его по плечу, но брат Эдмунд стряхнул его руку. — Не могу принять твое сочувствие, — продолжал он. — Я теперь проклят и искалечен. И это длится уже три года.

— Так почему же вы продолжаете пить снадобье? — спросила я.

— У меня нет выбора! — воскликнул брат Эдмунд. — Если я пытаюсь воздерживаться, если совсем прекращаю его принимать, то чувствую себя совершенно разбитым, страдаю от тошноты, становлюсь взвинченным. А потом еще эти кошмары. Вы не можете себе представить, какие кошмары меня мучают.

— И именно это происходит с вами сейчас, — сказала я.

Теперь я поняла, почему за время, проведенное в тюрьме, брат Эдмунд столь разительно изменился.

Он кивнул:

— В тот день, когда Джеффри Сковилл увел меня в Рочестерскую тюрьму, я спрятал немного снадобья в сутане. Но вскоре этот запас кончился, и я стал испытывать страдания addictus.[33]

— И каким образом о твоем пристрастии узнал епископ Гардинер? — спросил брат Ричард.

— Это снадобье присылают мне из Венеции. Тайные страдальцы есть в монастырях по всей Европе. В том числе и среди врачей.

— До меня доходили слухи об этом, — с горечью подтвердил брат Ричард.

— У епископа Гардинера много связей на континенте, и он заплатил кому-то в Венеции, чтобы узнать, кто получает красный цветок в Англии. Когда он приехал в наш монастырь, то уже знал наверняка. Поначалу я все отрицал, но… — Глаза брата Эдмунда засверкали. — Епископ сказал мне, что я должен буду сопровождать тебя, брат Ричард, в Дартфорд, чтобы исполнять здесь обязанности фармацевта и помогать тебе, как ты сочтешь нужным. Но потом мы получили те письма, помнишь? Там содержались уже совершенно другие инструкции. Мы должны были явиться в лондонский Тауэр и сопровождать в Дартфорд сестру Джоанну. Мне давалось поручение забирать ее донесения из тайника в лепрозории и, не вскрывая и не говоря о них тебе, переправлять во Францию. Если бы я отказался ехать в Дартфорд или не выполнил задание, меня выставили бы на улицу вместе с другими братьями. А кроме того, Гардинер грозился рассказать всем о моей слабости. Да буду я навеки проклят.

— Ах, брат Эдмунд, я вам так сочувствую, — сказала я.

— Я кое-что понял, сидя в тюрьме, — произнес он надтреснутым голосом. — И теперь лучше умру, чем снова вернусь к страданиям addictus. Я не стану больше заказывать красный цветок — никогда. Буду молиться Господу, чтобы облегчил мои страдания, а если Он не сделает этого, то приму наказание и с готовностью умру.

Его слезы перешли в рыдания, брат Эдмунд закрыл лицо трясущимися руками и сгорбился, впав в отчаяние.

Услышав его плач, осознав все, что он выстрадал, я почувствовала в сердце своем всепожирающий огонь гнева. Брат Ричард был прав. Нам противостояли силы совершенно безжалостные. Сколько жизней было уничтожено только потому, что король стремился к абсолютной власти над своими женами, над подданными — благородными и простолюдинами, — а теперь еще и над Церковью. Мой дядюшка герцог Бекингем, его дочь и моя кузина Маргарет — оба встретили мученическую смерть. А сейчас мой отец гниет в Тауэре. Екатерина Арагонская, эта великая праведница, на протяжении двух десятилетий бывшая королю верной женой, умерла, оставленная почти всеми. Одному Господу Богу известно, какая судьба ждет теперь строптивую принцессу Марию. Вереница мучеников, пострадавших от Генриха VIII, вытянулась до бесконечности.

— Брат Эдмунд, — проговорила я. — Я должна вам кое-что сообщить.

Он опустил руки и посмотрел на меня, его лицо превратилось в маску скорби.

— Епископ Гардинер, король Генрих и Томас Кромвель ищут некую корону Этельстана.

Братья упали на колени в благодарственной молитве.

В тот день на холме над лепрозорием я рассказала им все. О том, как накануне великой битвы Этельстан надел драгоценную корону и чудесным образом выиграл ее, о том, что корона в какой-то момент оказалась во Франции и несколько столетий пролежала под землей. О том, как она была найдена, снова спрятана, опять обнаружена и, наконец, доставлена в Англию. Я поделилась с братьями всем, что узнала о смерти короля Ричарда Львиное Сердце, Черного принца и принца Артура Тюдора — все они неожиданно умерли в расцвете лет, так или иначе соприкоснувшись с короной. Я поведала им историю приезда в Дартфорд Артура, которого сопровождали Екатерина Арагонская и королева Елизавета. Я описала обнаруженные мною в монастыре многочисленные изображения короны и лилий и призналась, что без последнего письма настоятельницы Элизабет Кросснер, несмотря на все свои усилия, так и не смогла узнать, где же спрятана корона.

Брат Эдмунд внимательно выслушал мою историю, и у него появились вопросы.

— Я читал кое-что об Этельстане и знаю, что это один из первых королей, что он сыграл важную роль в нашей истории, — сказал он. — Но почему корона, подаренная ему французским монархом, который хотел заполучить себе невесту, имела для Этельстана такое значение? Почему он надел ее перед сражением при Брунанбурге? И каким образом корона сохранила свою таинственную силу спустя несколько веков после смерти Этельстана? И главное — как она сможет остановить уничтожение монастырей?

Те же самые вопросы не давали покоя и мне, и мы уставились друг на друга, злясь на собственное бессилие.

Брат Эдмунд глубоко вздохнул:

— Расскажите мне все, что вам известно о том, как корона попала к Этельстану.

— Эта корона была святыней, унаследованной Гуго Капетом, — сказала я.

Брат Эдмунд схватил меня за руку.

— Святыней? — переспросил он. — От какого святого?

— В книге об этом не говорится.

— А от кого ее получил сам Гуго Капет? — продолжил свои вопросы брат Эдмунд. Его пальцы так сильно сжимали мою руку, что мне стало больно.

И тут я вспомнила.

— Ах да, он унаследовал корону от Карла Великого. Гуго Капет был его потомком.

Мне показалось, что брат Эдмунд замер. Он стоял не двигаясь, даже не моргая. Брат Ричард протянул руку и встряхнул его.

— У тебя не приступ ли болезни? — спросил он. — Эй, брат, ответь нам.

И тут я впервые испугалась за брата Эдмунда: он начал одновременно плакать и смеяться, не в силах остановиться.

— Успокойтесь! — взмолилась я. — Пожалуйста, успокойтесь!

Брат Эдмунд кинулся вверх по склону, потом развернулся и бросился назад к нам.

— Неужели вы не понимаете? — спросил он, в его глазах плясали сумасшедшие искорки. — Неужели вы не можете сложить отдельные фрагменты воедино?

— Нет, — ответила я. — Объясните же нам.

— Карл Великий жил в восьмом веке. Этот монарх много тысяч душ обратил в христианство. Он строил соборы, университеты, монастыри, часовни. Ему хватало воли, сил и благочестия, чтобы собирать и сохранять самые большие святыни новообретенной Католической церкви. Вы знаете, чьим венцом он владел?

— Ce n'est pas possible![34] — воскликнул брат Ричард и перекрестился.

— Объясните мне, — взмолилась я. — Я не понимаю.

— Это был венец самого Христа, — сказал брат Эдмунд. — Тот самый, что был на Нем, когда Он страдал на кресте. Считается, что Карл Великий владел этой святыней. Терновым венцом.

38

Наш разговор начался на холме недалеко от заброшенного лепрозория и в тот же день, но уже позднее продолжился в библиотеке. Мы собрались там втроем. Брат Ричард придумал подходящий предлог для настоятельницы: якобы от епископа Гардинера пришло распоряжение срочно произвести некоторые изыскания.

— Она подозрительно посмотрела на меня, но возражать Гардинеру не решилась, — сказал он.

«Пока не решилась», — подумала я.

Теперь, обложившись книгами и монастырскими документами, брат Ричард и брат Эдмунд спорили об одном из событий религиозной истории, как могут спорить только очень образованные братья-доминиканцы. Верно ли, что корона, подаренная королю Этельстану, когда-то венчала драгоценную голову Христа?

— Терновый венец находится в Святой капелле в Париже, а капелла неусыпно охраняется, — устало сказал брат Ричард. — Венец никогда не был в Англии. Он хранился в Святой земле, пока в тринадцатом веке его не заполучил король крестоносцев Болдуин Первый, который продал реликвию Людовику Девятому.

— Но ты никогда не задумывался, почему Болдуин поведал о том, что владеет терновым венцом Христа, только когда задолжал огромную сумму венецианцам? — спросил брат Эдмунд. — Людовик заплатил за него сто тридцать пять тысяч ливров, и Болдуин полностью освободился от долгов.

Я поморщилась при мысли о том, что такая священная реликвия покупается и продается земными королями.

— Не забудь, что эта сделка состоялась после Третьего крестового похода, — продолжал брат Эдмунд. Он так оживился, разговаривая на историческую тему, что его страдания отступили. — На протяжении веков в Святой земле обнаруживались самые различные святыни и мощи, которые вывозились крестоносцами в Европу. Так почему же про терновый венец стало известно только в самом конце?

— Ты хочешь сказать, что Людовик Девятый — почитаемый святой Людовик — и все французские короли после него были идиотами? — ответил брат Ричард. — Не забудь, что в Париж венец доставили два брата-доминиканца. Можешь говорить что угодно о европейских монархах, но члена Доминиканского ордена провести невозможно. И ты хочешь убедить нас, что в десятом веке венец был частью выкупа за какую-то сомнительную английскую принцессу?

— Прекратите, пожалуйста, — взмолилась я, взмахнув руками перед их взволнованными лицами. — Я совершенно запуталась.

Брат Эдмунд и брат Ричард робко улыбнулись.

— Простите нас, сестра Джоанна, мы можем так проспорить хоть всю ночь, — извинился брат Эдмунд. — Давайте начнем сначала.

Брат Ричард встал.

— Хорошо. А вначале была… Голгофа. — Он взял с полки Библию и нашел нужное место. Переводя с листа латинский текст, брат Ричард стал читать: — «Тогда Пилат взял Иисуса и приказал бить Его. И воины, сплетя венец из терна, возложили Ему на голову, и одели Его в багряницу и сказали: „Радуйся, Царь Иудейский“, и били его руками. И тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: „Се Человек!“». Терновый венец всегда значил для меня нечто очень важное, — тихим голосом сказал брат Ричард. — Да, страдания и унижение, но еще и то, что только через боль можно почувствовать сопричастность к Богу.

Брат Эдмунд кивнул:

— Крест, на котором был распят Иисус; гвозди, которыми было прибито его тело; терновый венец; табличка, на которой было написано «Царь Иудейский»; копье, которым римлянин ударил его в сердце, — все это святыни Страстей Господних. Последователи Христа после Его распятия хранили их в Иерусалиме, сотни лет с ними ничего не происходило. Но потом Рим принял христианство, и святая Елена отправилась в Иерусалим.

— Святая Елена — мать первого христианского императора Константина? — спросила я.

— Да, превосходно, сестра! — воскликнул брат Эдмунд.

Он рассказал, как в 326 году Елена отправилась в Иерусалим, чтобы найти свидетельства Его жизни. Она обнаружила отдельные части подлинного креста и заложила для него церковь. В последующие века были обнаружены другие святыни, связанные со Страстями Господними, и христиане отправлялись в Святую землю, чтобы их увидеть.

Как сказал брат Ричард, о терновом венце впервые упоминалось в шестом веке. К тому времени, увы, начались всякие нечистоплотные действия: похищения святынь, разграбление гробниц. Считалось, что даже самая малая часть тела святого — ноготь, прядь волос — обладает целительной силой.

— Повсюду строились церкви для паломников, которые приходили, чтобы принести обет, исцелиться… и оставить свои денежки, — сказал брат Эдмунд, поморщившись. — А потом в восьмом веке в Святую землю пришел Карл Великий, первый сюзерен истинно христианской империи на Западе. Он был необычайно фанатичным — и очень богатым — собирателем святынь. Мне кажется вполне правдоподобным, что вместе с гвоздями с креста, копьем и другими святынями, связанными со Страстями Господними, Карл Великий приобрел и терновый венец. А потом венец попал к одному из его потомков — первому Капету.

Брат Ричард постукивал по столу пальцами:

— Есть и другое объяснение.

Они уставились друг на друга, а потом брат Эдмунд кивнул, словно прочел мысли своего собеседника.

— Ну да, разделение.

Я возмущенно воскликнула:

— Братья, прошу вас!

— Простите нас еще раз, сестра, — сказал брат Эдмунд. — Вполне вероятно, что священны оба венца — тот, что был подарен Этельстану Гуго Капетом, и тот, что хранится в Париже.

— Каким образом?

— Считается, что на ветвях Христова венца было семьдесят шипов. Имеются сведения, что они хранились не все вместе, но в какой-то момент венец был расплетен и шипы разделены.

— Но кто мог совершить такое преступление? — в ужасе спросила я.

Ответил мне брат Ричард:

— Рынок святынь всегда был темным и непрозрачным. Человек — существо слабое, подверженное грехам гордыни и корысти.

Я отпрянула от него, услышав такие циничные слова.

— Возможно, в прошлом, когда люди еще не знали Господних истин, и совершались какие-то ошибки, — возразила я. — Но наверняка не сегодня. Никто не будет подделывать святыни в английских церквях.

В библиотеке воцарилось тяжелое, печальное молчание. Ни один из братьев не хотел встречаться со мной взглядом.

— Н-нет! Это невозможно, — воскликнула я. — Только не говорите, что сегодня в монастырях произносятся лживые слова. Все равно я не поверю.

Брат Эдмунд сел и наклонился ко мне через стол:

— Сестра Джоанна, вы сильная молодая женщина. Вы не должны терять веру, невзирая на то, что я вам сейчас скажу. — Он глубоко вздохнул. — В Хейлском монастыре в Глостершире есть чаша с кровью — ей поклоняются с тринадцатого века. Утверждалось, что это кровь Христа.

— Да, конечно, я это знаю, много лет назад туда совершили паломничество мои кузины Маргарет Булмер и герцогиня Норфолк, — подтвердила я. — Но не хотите же вы сказать, что…

Слова застряли у меня в горле. Перед моим мысленным взором возникла Маргарет, стоявшая у камина и восторженно рассказывавшая мне о духовной красоте, которую она находила в своих паломничествах.

— Монахи использовали свиную кровь, — не оставляющим ни малейшей надежды голосом объявил брат Ричард. — Слухи ходили разные, но в прошлом году они под давлением сами признались в мошенничестве. Известны подобные случаи и в других монастырях.

Казалось бы, жизнь уже преподала мне немало уроков. Но это последнее разочарование потрясло меня до глубины души. Я поднялась на ноги — братья отвели глаза, чтобы не смотреть на меня.

— Если это и в самом деле правда, — сказала я, — а я знаю: вы не настолько жестоки, чтобы говорить мне такие вещи, если сами в них не уверены, — то какой смысл в нашей борьбе за сохранение монастырей? Зачем препятствовать Кромвелю, который хочет уничтожить наш образ жизни, если он весь построен на лжи?

Брат Эдмунд вскочил на ноги и сжал мои руки в своих:

— Не весь! Да, в английских монастырях можно обнаружить некоторое разложение. Почему, вы думаете, этим уполномоченным удается составлять доклады, которые оправдывают роспуск монастырей? Если долго искать, то всюду можно найти ошибки. Но остались еще набожность и истинная духовность.

— Мы идем по пути, который привел нас в Дартфорд, сестра Джоанна, — добавил брат Ричард. — Мы ищем мудрость, истину, справедливость… Бога. На этом этапе вы, как и брат Эдмунд, оказались здесь не по собственной воле, но я не сомневаюсь, что вы тем не менее верите в наш путь.

Я опустила голову. Передо мной возникло воспоминание: мы, сестры Дартфорда, собрались кружком, молимся и плачем вместе по ушедшей от нас сестре Елене — несчастной, навеки замкнувшей уста сестре Елене. Мы помогали и поддерживали друг друга во всех трудностях, и укрепляла нас суровая, но в то же время прекрасная, таинственная и божественная сила нашей веры.

— Да, — сказала я, подняв глаза. — Верю.

Брат Эдмунд с облегчением посмотрел на меня:

— Тогда займемся короной Этельстана. Мы сходимся в том, что этому саксонскому правителю подарили корону, которая когда-то, в какой-то форме, была терновым венцом Христа.

Брат Ричард убежденно кивнул.

— Итак, венец Иисуса, насколько мне известно, не обладает никакой магической силой, разве что вызывает желание поклоняться ему. Поэтому опасные свойства, проявляющиеся при соприкосновении с ним, — вспомним загадочные преждевременные смерти короля Ричарда Львиное Сердце, Черного принца и принца Артура, — видимо, возникли позднее, во времена Этельстана. Этот король каким-то образом заметил трансформацию венца и решил его спрятать. Особую важность, таким образом, приобрела необходимость хранить в тайне все, что касалось короны.

Во мне шевельнулось воспоминание.

— Лорд Честер сказал, что ему известны тайны Дартфорда, и в ту же ночь был убит.

Брат Ричард вздохнул:

— Да, убит. Но возможно ли, чтобы такой развратный человек владел знанием о короне?

— Некоторое время Джеффри Сковилл верил, что смерть его светлости объясняется именно этим, — сказала я.

Оба брата нахмурились при упоминании Сковилла, а я, воспользовавшись случаем, рассказала им историю нашей странной дружбы: как Джеффри пытался защитить меня на Смитфилде и был за это арестован. Упомянула, что он просил скрыть от судьи и коронера его пребывание в Тауэре.

— Хотя этот человек и помог вам, я не испытываю расположения к господину Сковиллу, — пропыхтел брат Ричард. — И в то же время… да, определенные моменты в поведении лорда Честера во время поминального пира, некоторые его слова вызывают у меня недоумение.

— Например, этот гобелен, — задумчиво произнес брат Эдмунд. — Очень уж странно лорд Честер на него прореагировал. Словно сестра Елена вплела в него какое-то послание, которое понял только он.

— Значит, — сказал брат Ричард, — по-твоему, сестра Елена знала о том, что корона находится в Дартфорде, и пыталась сообщить об этом миру посредством тех сюжетов, которые она выбирала для гобеленов?

Я шлепнула себя рукой по губам и воскликнула:

— Записка!

Брат Эдмунд всплеснул руками:

— Точно!

— Какая еще записка? — не понял брат Ричард.

— Я нашла у себя в постели лист бумаги, на котором было написано: «Найдите гобелен Говардов». Я думаю, это сделала сестра Елена незадолго до того, как болезнь свалила ее. Как по-вашему, может ли обнаружиться какая-то подсказка на гобелене, которым теперь владеют Говарды?

— А тот гобелен, что остался незавершенным? — спросил брат Ричард. — Он нам ничем не поможет?

Я отрицательно покачала головой:

— На нем нет ни одного полностью завершенного лица. Сестра Елена умерла, не успев дойти до этого этапа работы.

Брат Эдмунд согласился. Он сказал, что уже осмотрел этот гобелен и не нашел в его сюжете и фигурах какого-то скрытого смысла.

— Ах, если бы мы могли сейчас увидеть этот гобелен Говардов, — разочарованно проговорила я.

Брат Ричард нырнул в кипу книг и свитков.

— Я знаю, где-то есть список гобеленов Дартфордского монастыря, проданных за последние годы, — пробормотал он. Ему потребовалась минута, чтобы найти нужную книгу, затем его палец пополз по списку. — Ага, вот оно: «Большой гобелен, на сюжет древнегреческого мифа, продан герцогу Норфолку… Тысяча пятьсот тридцать третий год… свадебный подарок герцогу и герцогине Ричмонд для Вардурского замка, Уилтшир… Закреплено в качестве собственности за герцогиней Ричмонд».

— А там не сказано, какой именно древнегреческий миф послужил сюжетом для гобелена? — взволнованно спросил брат Эдмунд.

— К несчастью, нет.

Они повернулись ко мне.

— Это произошло задолго до вашего приезда в Дартфорд, сестра Джоанна, но, может быть, вы что-нибудь слышали об этом гобелене? — спросил брат Ричард.

— Нет, — с сожалением сказала я. — Но герцогиня Ричмонд, наверное, сможет описать его мне.

Брат Ричард скосил на меня взгляд:

— С какой стати она будет это делать для вас?

— Потому что она моя двоюродная племянница, — пояснила я. — До замужества герцогиня Ричмонд звалась Мэри Говард, она дочь Норфолка. Я состою в родстве с герцогиней, его супругой и матерью Мэри. — Я хорошо помнила рыжеволосую девочку, которая десять лет назад приезжала в Стаффордский замок вместе с матерью, Маргарет и Чарльзом Говардом. После этого я видела ее еще несколько раз. Мэри всегда хорошо относилась к своей родне. — Завтра же отправлю ей письмо, — пообещала я. — Ее супруг, герцог Ричмонд, умер в прошлом году, но если Вардурский замок был завещан ей, то она, возможно, до сих пор живет там. Я попрошу Мэри, чтобы она описала гобелен во всех подробностях.

Брат Ричард улыбнулся:

— Да уж, сестра Джоанна, ваши родственные связи не следует недооценивать.

Я пожала плечами. Упоминание об аристократических корнях всегда смущало меня.

Брат Эдмунд потер виски, вид у него был более взволнованный, чем обычно.

— Найти корону очень важно, но это только часть нашей миссии. Мы должны понять, в чем ее сила. А для этого следует побольше узнать о ее истории, уяснить, почему корона была так важна для короля Этельстана. У меня никак не идет из головы то, что епископ Гардинер сказал сестре Джоанне: «Эта корона больше, чем святыня, она одновременно благодать и проклятие». Жаль, что мне мало известно о правлении Этельстана.

— А нет ли какой-нибудь доступной библиотеки, в которой хранятся книги и документы этого периода? — поинтересовалась я.

Брат Эдмунд уставился на меня, и его глаза загорелись тем самым странным огнем, который я уже видела на холме над лепрозорием.

— Какой же я глупец! — сказал он сдавленным голосом. После чего бросился к книжному шкафу и схватил одну из книг с такой яростью, что я испугалась, как бы переплет не оторвался.

Это был список мужских и женских монастырей Англии. Брат Эдмунд быстро нашел нужную ему страницу и ткнул в нее дрожащим пальцем. Наверху было написано: «Монастырь Мальмсбери, основан в 675 году от Рождества Христова». Дальше я увидела список имен настоятелей и монахов — монастырь был довольно велик, — а также описание монастырских владений.

Брат Эдмунд показал на одну из строк.

— Смотрите, — выдохнул он.

Я стала читать вслух:

— «В монастыре находится также усыпальница короля саксов Этельстана, который в год девятьсот сороковой от Рождества Христова выразил желание быть похороненным в этом месте. Там же хранятся документы о его пятнадцатилетнем правлении».

— Усыпальница короля Этельстана! — воскликнула я. — Где находится Мальмсбери?

— В северной оконечности Уилтшира, — пояснил брат Эдмунд. — Не более чем в неделе пути отсюда.

— Но по силам ли тебе сейчас такое путешествие? — спросил брат Ричард.

— По силам. Мне только нужно еще два дня — поставить на ноги сестру Винифред: хочу быть уверен, что она полностью выздоровела. После этого я смогу отправиться в Мальмсбери.

— Я смогу легко объяснить твое отсутствие, — воодушевился брат Ричард. — Епископ Гардинер на чрезвычайный случай дал мне копию его печати. Я предвидел, что мне может понадобиться составить приказ, исходящий от него.

Брат Эдмунд уставился на него:

— Ты собираешься подделать документ?

— Как и все добрые доминиканцы, я прагматик, — сказал брат Ричард. — Будучи казначеем Дартфордского монастыря и помощником настоятельницы, я уполномочен разрешить тебе отъезд на короткое время.

— Отличный план, — одобрил брат Эдмунд. Они улыбнулись друг другу.

И тогда заговорила я:

— Братья, план и в самом деле отличный. Вот только необходимо включить в него один важный пункт.

Братья, похоже, уже забыли о моем присутствии в библиотеке. И теперь оба удивленно повернулись ко мне.

— И что же это за пункт? — спросил брат Эдмунд.

— Я еду вместе с вами!

39

Для снегопада было еще слишком рано. Где бы я ни жила — в Стаффордском замке в одном из центральных графств или в Дартфордском монастыре на юге Англии, — повсюду снег обычно выпадал не раньше Рождества. На шестой день пути в Уилтшир, когда мы уже были близки к месту назначения, стало холодно, небо набухло и приобрело темно-серый оттенок. На нас посыпались хлопья: сначала редкие, а потом все гуще. Прошлая зима выдалась самой холодной на памяти людей, Темза замерзла, и богатеи выезжали на лед в громадных санях. Эта зима грозила быть такой же лютой.

Брат Эдмунд, ехавший впереди, озабоченно повернулся в седле; снежные пушинки ложились на его шапку. Я улыбнулась, стараясь приободрить его. Неужели он думал, что после всего пережитого нами — как вместе, так и по отдельности — я испугаюсь снега? Он не улыбнулся мне в ответ, но подобрал поводья и, пришпорив коня, поскакал дальше.

Брат Эдмунд возражал против моей поездки. Как и брат Ричард. Они оба яростно протестовали. Уверяли, что, мол, объяснить мой отъезд из Дартфорда будет значительно труднее, чем отъезд брата Эдмунда. Кроме того, долгая дорога таит в себе опасности. И конечно, не подобает монаху путешествовать с послушницей.

— Это поставит под угрозу все наше предприятие, — безапелляционно заявил брат Ричард. — Сестра Джоанна, я требую, чтобы вы остались здесь и позволили брату Эдмунду отправиться в монастырь Мальмсбери одному.

— Тогда я покину Дартфорд без разрешения и отправлюсь туда в одиночестве, — пригрозила я. — Я уже однажды самовольно нарушила правило затвора. И вполне могу сделать это еще раз. — (Братья уставились на меня, лишившись дара речи.) — Я понимаю, что по возвращении меня строго накажут или даже вообще выгонят из монастыря, — сказала я. — Но какое это теперь имеет значение, если Дартфорд все равно закроют весной?! Как вы сами заметили, брат Ричард, мои родственные связи не следует недооценивать. Если я буду сопровождать брата Эдмунда, мы сможем попасть в Вардурский замок и своими глазами увидеть интересующий нас гобелен. Потом мы отправимся в монастырь, который тоже находится в Уилтшире, узнать о короле Этельстане все, что только можно. Меня послали сюда на поиски короны. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы ее обнаружить.

Поскольку иного выбора у братьев не оставалось, они сдались и стали готовиться к поездке. Брат Ричард, воспользовавшись печатью, изготовил документ, предположительно написанный епископом Стефаном Гардинером, в котором тот якобы срочно затребовал меня и брата Эдмунда в Лондон.

Настоятельница Джоан согласилась, не задавая никаких вопросов. Она выписала для нас разрешения, требовавшиеся при отъезде на срок свыше нескольких часов.

Я могла бы счесть это добрым знаком, но покладистость настоятельницы насторожила меня. Стоя перед монастырем и давая нам свое благословение, пока мы садились на лучших лошадей, она смотрела куда-то мимо меня, поверх моего плеча, на окружающие монастырь земли. Я вдруг поняла, что после отъезда уполномоченных Кромвеля она вообще избегала встречаться со мной взглядом.

«Как бы она сама не написала письмо епископу Гардинеру и не узнала таким образом, что тот и понятия не имеет о нашем путешествии?» — подумала я. Но тут уж я ничего поделать не могла. Брат Ричард обещал, что будет наблюдать за настоятельницей Дартфорда, и мне оставалось только надеяться, что он в состоянии переиграть опасного противника.

Мои подруги-послушницы вышли проститься с нами. Здоровье сестры Винифред значительно улучшилось. За день до нашего отъезда она вернулась в послушническую спальню и вновь приступила к исполнению своих обязанностей. Теперь я больше опасалась за сестру Кристину — такую мрачную и молчаливую, сильно похудевшую и побледневшую за последний месяц. Я убеждала себя, что за время моего отсутствия с ней и с сестрой Винифред ничего не случится: в конце концов, они могут поддерживать друг друга.

Мы с братом Эдмундом помахали им на прощание и направились по тропинке к дороге. Как только здание монастыря скрылось из вида, мы оба сняли с себя монашеские одеяния. На мне под хабитом было простое платье, в котором я приехала из Тауэра в Лондон, а на моем спутнике — одежда сельского джентльмена. Памятуя, какой ажиотаж вызвало наше с сестрой Агатой появление в Дартфорде, я предложила в целях безопасности прибегнуть к маскировке. Так что мы на время перестали быть братом Эдмундом и сестрой Джоанной. Теперь мы были родными братом и сестрой, путешествующими по неотложным семейным надобностям.

Перемена одежды встревожила Джона, нашего конюха. Он охотно согласился сопровождать нас до Лондона, потому что считал себя в долгу перед братом Эдмундом. Но бедняга порядком перепугался, когда узнал, что мы едем с тайным поручением, причем вовсе не в Лондон, а в Уилтшир.

— Нам без тебя никак не обойтись: нужно ведь, чтобы кто-то ухаживал за лошадьми, — пояснил ему брат Эдмунд.

Он умолчал о том, что нам также был необходим человек, внешне похожий на слугу, иначе мы смотрелись бы слишком странно. И могли стать легкой добычей для грабителей.

— Но мы вернемся в Дартфорд через две недели, брат? — спросил Джон. — У меня жена вот-вот должна разродиться.

— Я знаю, Джон, — спокойно сказал брат Эдмунд. — Наше путешествие может продлиться дольше двух недель. Но никак не больше трех. Я тебе обещаю.

Глаза Джона расширились, когда он услышал это. Я даже подумала, что сейчас он бросит нас и поскачет назад в монастырь. Расскажет все настоятельнице, и наша миссия закончится, прежде чем мы доберемся до проезжей дороги.

Но Джон нас не бросил. Забегая вперед, скажу, что в пути он оказался незаменим: не только заботился о корме для лошадей, но, когда наши запасы хлеба и соленой рыбы подошли к концу, добывал еду и для нас. Еще Джон нередко выезжал вперед, чтобы занять места в гостинице на ночь.

Добравшись до окраины Лондона, мы свернули на широкую дорогу, которая шла на запад через всю Англию до самого Уэльса. Мы ехали мимо поросших лесами низин, перемежающихся огромными полями, пустыми после уборки урожая, и мимо огороженных овечьих ферм. Небольшие группки мужчин и женщин срезали жнивье, чтобы смешать его с соломой и зимой кормить этим скотину. Нередко мы проезжали через небольшие городки, во многих из которых имелись церквушки, и, если позволяло время, обязательно останавливались на короткую молитву. В городах покрупнее имелись гостиницы для путников. Прежде мне ни разу не приходилось в них бывать. В прошлом, путешествуя семьей, мы всегда останавливались на ночь у родственников, в их особняках или замках. Одни гостиницы были довольно удобными, другие — убогими, шумными и грязными. Но для меня это не имело значения. После дня езды по плохой дороге я всегда чувствовала себя такой усталой, что, едва улегшись в кровать, тут же проваливалась в сон.

Меня беспокоило, что брат Эдмунд так мало разговаривает. Возможно, он все еще сердился на меня из-за того, что я настояла на своем участии в поездке. Если так, то ничего страшного. Но иногда я думала, что все его силы — душевные и физические — уходят на борьбу с одолевающим беднягу демоном. Я помнила, что, признаваясь нам тогда в своей слабости, он упомянул о мучительных ночных кошмарах. Один взгляд на его лицо — пепельно-серое и вечно потное — подтверждал, что ничто в этом отношении не изменилось. Долгие часы трудной езды по холоду всегда, казалось, оживляли брата Эдмунда. Больше всего походил он на себя прежнего к концу дня.

Однажды вечером за ужином я узнала о том, какие сложные чувства мой спутник питает к епископу Гардинеру.

— Услышав, что епископ лично приезжает в Кембридж накануне закрытия, я обрадовался, — сказал брат Эдмунд.

— Но почему?

— Это самый блестящий ум, вышедший из Кембриджа за последние пятьдесят лет.

Я опешила:

— Но, брат Эдмунд, ведь именно он юридически обосновал возможность развода короля с Екатериной Арагонской.

— Да, обосновал. Несомненно, для того, чтобы снискать расположение короля. И ему это удалось. Но не забывайте: в конце тысяча пятьсот двадцатых годов никто еще не знал, как далеко готов пойти король, не догадывался о его намерениях раздавить истинную веру. Король, аристократия, простолюдины — многие с нетерпением ждали рождения наследника мужского пола. Иначе вся наша страна рисковала стать лишь приданым принцессы Марии, когда та выйдет замуж за чужеземного короля.

Я в раздражении отрицательно покачала головой:

— Почему никто не говорит о том, что Мария могла бы властвовать в Англии?

Брат Эдмунд немного подумал, а потом сказал:

— Королева, которая властвует в одиночку? Но хватит ли у женщины сил, чтобы править этим беспокойным, мятежным королевством? — Он увидел, как изменилось выражение моего лица, и добавил: — Простите меня, сестра Джоанна. Я не хотел вас обидеть.

— Я вас прощаю. Вы говорите как англичанин, и в этом нет ничего удивительного — ведь вы и есть англичанин.

Он рассмеялся:

— А вы говорите как человек, в котором половина испанской крови. — Он задумался на мгновение. — Да, Екатерина Арагонская, как и ее испанский племянник Карл, не сомневалась в праве дочери быть законной наследницей трона. А папа римский — марионетка в руках императора Карла. Потому-то наш король и не смог получить от его святейшества разрешение на развод. Ему пришлось порвать с Римом и в качестве главы Церкви всей Англии разрешить развод себе самому.

— В чем ему и помог Гардинер, — напомнила я брату Эдмунду.

— Епископ пытался предотвратить закрытие монастырей.

— Он и меня пытался в этом убедить, — горько сказала я.

— Но, сестра Джоанна, Гардинер действительно предпринял отважную попытку. В тысяча пятьсот тридцать втором году он опубликовал сочинение в защиту религиозной системы, сложившейся в Англии. Этот труд называется «Ответ ординариев».[35] Это чуть не стоило ему жизни.

Я уставилась на брата Эдмунда:

— Что вы имеете в виду?

— Гардинер после смерти Уархама считался первым кандидатом на должность епископа Кентерберийского. Но этот его труд разозлил короля, и Гардинер лишился должности королевского секретаря. Вместо него архиепископом стал Томас Кранмер — верный союзник Кромвеля. Теперь они оба ближе к королю, который когда-то называл Гардинера своей правой рукой.

Мне потребовалось время, чтобы переварить услышанное.

— Значит, Гардинер — несомненный сторонник истинной веры? — спросила я.

И увидела, как на лицо брата Эдмунда упала тень.

— Есть что-то еще?

Он кивнул:

— Кардинал Уолси взял в свое время Гардинера к себе на службу, как взял и Томаса Кромвеля. Но когда кардинал впал в немилость, Гардинер не сделал ничего, чтобы помочь ему. Говорили, что Кромвель хотя бы пролил слезу по своему патрону. Но не Гардинер, который был обязан Уолси гораздо большим.

Я вспомнила странный тон епископа, когда тот заговорил о кардинале в лондонском Тауэре.

— Нас опутал своими сетями коварнейший из людей, — заключила я, вперившись взглядом в исцарапанный деревянный стол. Тут мне в голову пришла одна мысль, и я подняла глаза. — Вы мне об этом никогда не говорили: когда Гардинер приехал в Кембридж, как он обошелся с вами?

Лицо брата Эдмунда потемнело.

— Я надеялся получить место при епископе, думал, что он, возможно, оценил мои теологические труды. Но Гардинеру требовалось только одно: чтобы я помогал брату Ричарду, а потом — вам. Он не питает ко мне никакого уважения из-за моей слабости.

Я неуверенно потянулась к нему и слегка потрепала по руке — она была жесткая, неподвижная под моими пальцами.

— Держитесь, брат Эдмунд. Вы уже больше двух недель как вернулись в Дартфорд, верно? Ваши страдания должны скоро кончиться.

Он молча кивнул. Я надеялась, что на следующее утро мой спутник уже не будет выглядеть таким измученным болезнью. Но мои молитвы не были услышаны. Назавтра я снова увидела пепельно-серое лицо брата Эдмунда. Мы отправились в путь, и редкие пока снежные хлопья не улучшили его настроения.

На гребне дороги появился Джон и рысцой поскакал к нам.

— Я нашел дорогу в Вардурский замок! — прокричал он.

Мы с братом Эдмундом подстегнули лошадей и последовали за Джоном. Скоро мы будем под крышей у моей кузины Мэри Говард Фицрой.

Я видела ее в последний раз еще тринадцатилетней девочкой, но зато много слышала про свою двоюродную племянницу. Ее отец, герцог Норфолк, по праву гордился красотой и умом Мэри. Он любил ее не меньше, чем своего наследника графа Суррея. Мэри сделала блестящую партию: когда ей исполнилось пятнадцать, она вышла замуж за своего ровесника Генри Фицроя, внебрачного королевского отпрыска. Герцог Ричмонд был сыном короля Генриха и Беси Блаунт, фрейлины королевы Екатерины. Многие годы ходили слухи, что король ищет способ объявить герцога Ричмонда своим законным наследником. Но дальше намерений дело не продвинулось, потому что герцог совсем юным умер от легочной гнили, оставив Мэри молодой вдовой.

Дорога к ее дому, Вардурскому замку, была не более чем тропинкой. Снег прекратился, но земля была влажной, и мы, жалея лошадей, ехали медленно.

Солнце проглянуло сквозь облака, когда замок в первый раз возник перед нашим взором. Он располагался в центре большого поля, а за ним сверкало озеро. Сделанный из белого камня, он имел сторожевые и крепостные башни, маленькие треугольные окна и выступающие стены. Когда мы приблизились, я увидела, что, в отличие от имевшего квадратную форму Дартфордского монастыря, Вардурский замок представлял собой мощный шестиугольник.

Его окружал широкий сухой ров. Чтобы добраться до ворот, нужно было проехать по подъемному мосту, который, к нашему счастью, был сейчас опущен. Но опущена была и решетка с заостренными металлическими прутьями, перекрывавшая доступ к воротам.

В сторожке мы обнаружили спящего привратника, и брат Эдмунд разбудил его.

— Я Джоанна Стаффорд, родственница вдовствующей герцогини, проводите меня к ней, — сказала я ему.

Привратник посмотрел на меня с тем же угрюмым выражением, которое я видела на лицах многих людей, встречавшихся нам на пути, будь то фермеры или хозяева гостиниц. Я уже ждала, что он сообщит мне, что вдовствующей герцогини нет дома — у Вардурского замка был какой-то нежилой вид. В таком случае я бы потребовала, чтобы мне дали возможность написать письмо хозяйке дома. По правилам гостеприимства посетителя должны были принять — дворецкий или горничная — и напоить чаем. В этом случае мы получали возможность пройти по замку и увидеть интересующий нас гобелен.

Не говоря ни слова, привратник повел нас к мосту. Появился светловолосый мальчик, который взял наших лошадей под уздцы. Джон предпочел остаться с ними.

Мы прошли по мосту. Он был очень стар, и дерево чуть прогибалось под ногами. Брат Эдмунд поморщился, ступив на траченную временем деревянную планку. В ярких лучах солнца было видно, насколько он болен, — его карие глаза горели на худом лице лихорадочным блеском.

Вероятно, кто-то внутри замка видел наше приближение, потому что решетка перед воротами поднялась. Ржавые старые цепи поскрипывали, поднимая тяжелую металлическую защиту.

Двойные ворота распахнулись, и появилась остролицая женщина.

— Это родственница вдовствующей герцогини, — прохрипел привратник и пошел назад.

Женщина оглядела нас подозрительным взглядом — мы и в самом деле были одеты слишком просто. Одежда на ней самой и то была приличнее, чем моя.

Я назвалась и прошла внутрь. Важно было ни в коем случае не спрашивать разрешения. Брат Эдмунд последовал за мной через порог, и женщина пристально уставилась на него, — такая осторожность граничила со страхом. Еще секунда — и она позовет кого-нибудь на помощь.

— Меня удивляет, что у моей племянницы такие невоспитанные слуги, — рявкнула я.

Ее голова резко повернулась ко мне. Она скрепя сердце сделала любезное лицо и повела нас внутрь замка. Я не знала, куда мы идем, но пыталась напустить на себя уверенный вид.

Мы прошли по галереям и через большой двор, потом поднялись по каменной лестнице, которая выходила в огромный зал, предназначенный для пиров и танцев, а также для государственных приемов. В другом его конце ревел огонь в камине, таком высоком, что там вполне мог поместиться человек. Перед камином стояли стулья и стол. На стуле сидела высокая женщина в черном. Служанка поспешила вперед, сказала ей что-то, а потом отступила в сторону.

Зал был настолько велик, что нам потребовалось какое-то время, чтобы пересечь его. Наши башмаки постукивали по ровному полу. Когда мы приблизились к камину, сердце у меня в груди забилось быстро и мучительно. Женщина у камина показалась мне слишком знакомой.

Это было невероятно, но выглядела она точно так же, как моя кузина Маргарет, сожжение которой я видела на Смитфилде полгода назад. Те же рыжие с золотом локоны, выбивающиеся из-под чепца, длинное овальное лицо, стройная фигура.

Она смотрела на нас через зал, крутя в руке кубок. Подойдя поближе, я напомнила себе, что эта женщина слишком молода, чтобы быть Маргарет. Передо мной сидела Мэри Говард Фицрой, с возрастом приобретшая удивительное сходство со своей красавицей-теткой.

Я стащила капюшон с головы, чтобы она лучше видела мое лицо, и сделала реверанс, как полагается при встрече с вдовствующей герцогиней.

— Ваша светлость, — сказала я.

— Джоанна? — недоуменно проговорила она. — Что ты здесь делаешь?

— Мы оказались здесь проездом, и мне захотелось увидеть тебя, — ровным голосом произнесла я заранее заготовленное объяснение. — Это Эдмунд Соммервиль — мой помощник.

Он поклонился ей.

Мэри, казалось, все еще пребывала в недоумении.

— Но ведь ты монахиня, Джоанна? Что случилось? Ваш монастырь закрыли?

— Нет, Дартфорд пока еще стоит на своем месте. Мы едем в другой монастырь по делам Доминиканского ордена.

— Да? Мне это кажется очень странным. — Она стреляла глазами то в меня, то в брата Эдмунда. Потом ее взгляд остановился на мне. — Вообще-то, до меня доходили вести о тебе. Мама написала мне, что ты попала в какую-то переделку.

Я попыталась уйти от этого разговора:

— Так, ерунда.

Но Мэри не желала менять тему.

— Она слышала, что тебя якобы поместили в лондонский Тауэр, и у моего отца из-за тебя были неприятности.

Брат Эдмунд напрягся. Потрескивал огонь в камине, бешено зашипело полено.

Я решила ничего не скрывать и просто сказала:

— Да, племянница, так оно и было.

К моему удивлению, она улыбнулась. Но не улыбкой Маргарет, а какой-то странной — умудренной, почти коварной. Вздрогнув, я поняла, кого напоминает мне эта улыбка — герцога Норфолка.

— Молодец, Джоанна, — захихикала она и показала на бутылку вина на столе. — Я прикажу принести еще кубки. Мы выпьем за тебя. У меня так редко бывает компания. Соседей я презираю, а до того, чтобы пить со слугами, еще не опустилась.

Она сделала знак рукой, и остролицая женщина появилась из тени с двумя кубками. Пить мне не хотелось, но отказаться было бы невежливо. Мы подняли кубки и выпили за здоровье друг друга. Вино было великолепным: ароматным и крепким.

— Значит, тебе здесь не нравится? — с любопытством спросила я. — Почему же ты отсюда не уедешь?

— У меня нет другой собственности. По брачному контракту я получила этот замок, — ответила хозяйка. — А все земли, дома и деньги моего мужа вернулись королю.

— Но это несправедливо и даже противозаконно, — сказал брат Эдмунд.

Моя племянница закинула голову и рассмеялась:

— Какой вы занятный, господин Соммервиль. — Мэри долго не могла остановиться. Сколько вина она уже успела выпить сегодня, спрашивала я себя. — Мой свекор-король сказал, что брак не имел полной силы, потому что не был консумирован.[36] А не был он консумирован, конечно же, по его собственному приказу. Его сын, видите ли, был слишком слаб здоровьем, дабы предаваться «супружеским излишествам» — как он это называл — до достижения совершеннолетия. Но до восемнадцати бедняга так и не дожил. — Она подняла кубок. — И вот сижу я здесь, вдова-девственница, владеющая одним-единственным разваливающимся замком посреди Уилтшира.

— А что твои родители? — быстро спросила я, чувствуя неловкость оттого, что столь интимный вопрос обсуждается в присутствии брата Эдмунда.

— Моя мать все свое время проводит, надиктовывая письма — в основном Кромвелю, перечисляя оскорбления, которые претерпевает от моего отца, и описывая его жестокости. Я слышала, что для лорда — хранителя печати получать эти письма от герцогини Норфолк — тяжкое бремя. А что касается герцога, то с ним я не переписываюсь, потому что у него на уме устройство для меня нового грандиозного брака. — Мэри откинула голову на спинку стула. — Уж лучше я останусь здесь.

Я не знала, что ей сказать. Отхлебнула еще вина и, чувствуя, как голова начинает кружиться от спиртного, поставила кубок. Брат Эдмунд пошевелился на своем стуле.

— Мэри, — сказала я, — я слышала, что здесь, в замке, есть несколько гобеленов из Дартфорда — свадебный подарок. Нам бы очень хотелось их увидеть.

Несколько мгновений она смотрела на меня нахмурившись, потом тряхнула головой.

— Поначалу гобелены висели в этом зале, но потом их перевесили в спальню моего мужа. У меня нет доступа в эту комнату — она заперта. — Мэри закатила глаза. — Даже когда он был жив, она оставалась для меня недоступной.

Мы с братом Эдмундом украдкой переглянулись.

— Милая, нам очень важно увидеть эти гобелены, — сказала я.

— Извини, Джоанна, это невозможно. Еще вина?

Как же она послушна, как безропотно подчиняется их воле: своего отца, герцога Норфолка, и свекра-короля.

Я подняла руку:

— Нет, дорогая Мэри, я больше не хочу вина. Мы уже достаточно выпили сегодня. Я думаю, что настало время приказать слугам принести ключи от этой комнаты. Ведь это твой дом — разве нет? В тебе половина стаффордской крови. А Стаффорды всегда отличались характером.

Ее щеки зарумянились. Я видела, что затронула чувства, которые моя племянница старательно скрывала. Мэри привычным легким движением поднялась на ноги, позвала фрейлину и отдала распоряжение.

И в самом деле, слуги, против ее ожиданий, не оказали хозяйке никакого сопротивления. Вскоре мы поднялись по лестнице, пройдя мимо экономки, которая стояла с кислой физиономией, в спальню покойного герцога Ричмонда — большую, богато обставленную. Я в жизни не видела такой прекрасной резьбы в изголовье кровати, на которую Мэри запрыгнула с восторженным вскриком.

— Наконец-то! — рассмеялась она. Ее чепец упал с головы, и длинные густые золотисто-рыжие волосы водопадом хлынули на спину.

Брат Эдмунд, далеко обходя кровать, направился к длинной дальней стене, на которой висели три гобелена.

Дартфордский находился посредине. У него имелись все особенности, присущие нашим изделиям: широкий диапазон цветов, внимание к деталям и группы мифологических фигур.

На гобелене были изображены две женщины и мужчина. Одна женщина стояла на весьма красочно изображенном поле среди цветов и колосьев пшеницы, держа за руку другую — помоложе. Та указывала в противоположный угол гобелена, где из темной пещеры выходил красивый бородатый человек. Никто из этих троих не был похож на известных мне обитателей Дартфорда.

— Вы знаете эту историю? — спросила я.

Брат Эдмунд кивнул:

— Это Персефона.

И тут голос подала моя племянница Мэри:

— Да-да, невеста бога подземного царства. Подходящая компаньонка для меня, верно? — Она рассмеялась и попыталась сесть. — Мой брат Суррей восторгался этим гобеленом. Как и мой муж. Они ведь воспитывались вместе. Да, моему брату этот гобелен нравится больше, чем другой дартфордский — тот, что висит в доме отца в Ламбете.

— Говарды владеют еще одним гобеленом из Дартфорда? — удивилась я.

— Да, то, другое полотно старше и больше этого, — проговорила наконец Мэри с кровати.

Брат Эдмунд нетерпеливо спросил:

— А вы не помните, каков сюжет того гобелена?

Она прищурилась, глядя вдаль, словно вызывая в памяти картину.

— Я помню, что на нем изображена стайка сестер, танцующих сестер.

— Это монахини? — спросила я, стараясь говорить спокойным голосом.

— Нет. Уверена, что нет. — Мэри подошла и провела пальцами по кромке гобелена. — Я предпочитаю этот — мой собственный. Как-то раз Персефона, — она показала на прекрасную девушку в центре гобелена, — собирала в поле цветы, а бог подземного царства Аид увидел девушку, поразился ее красоте и разверз землю, чтобы забрать ее к себе. На том, что случилось потом, мы останавливаться не будем, потому что я все еще девственница. — Мэри захихикала. — Ее мать Деметра, богиня плодородия, в поисках Персефоны обыскала всю землю, а потом пришла к Зевсу, главному из богов, и спросила, что случилось с ее дочерью.

Брат Эдмунд подхватил рассказ:

— Зевс, конечно, знал правду, но Аид был его младшим братом, а потому владыка богов не мог забрать у него Персефону раз и навсегда. Зевс устроил дело так, что полгода Персефона жила у матери, а другие полгода — у Аида, своего мужа. Когда мать и дочь воссоединялись, солнце согревало землю, и растения устремлялись в рост. А когда Персефона снова уходила под землю, растения умирали и воцарялся холод, потому что Деметра всегда тосковала по дочери, оплакивала ее растление Аидом. Так греки объясняли смену сезонов.

Моя племянница Мэри хлопнула в ладоши, как довольный ребенок.

— Вы рассказали это почти так же хорошо, как мой брат Суррей. А он поэт. Вы очень образованны. Пожалуйста, останьтесь со мной хотя бы на пару дней — мне так хорошо в вашем обществе.

Брат Эдмунд зарделся. Вероятно, никогда еще красивая женщина не хвалила его. Я почувствовала странный укол ревности.

Мэри, не сводившая с меня глаз, озорно улыбалась.

— Что будет с тобой, Джоанна, если все монастыри закроют? — спросила она. — Ты тогда перестанешь быть монахиней?

— Я не думала об этом, — ответила я.

— Видимо, я должна сообщить тебе, что и я, и мой брат следуем установлениям религиозной реформы. Этого пожелал король.

Я была поражена этой новостью.

— Ты ведь знаешь, как я попала в Тауэр, племянница? В мае я была на Смитфилде.

Она опустила голову:

— Бедная тетушка Маргарет. Да, только тебе и хватило смелости сделать это. Тебе и твоему отцу. — Она с любопытством подняла голову. — А где теперь твой отец?

— Он платит цену, которую платят те, кто действует по совести, а не из себялюбия, — отрезала я.

Глаза Мэри сверкнули.

— Тебе легко судить, Джоанна. Ты не бываешь при дворе, раньше скрывалась у себя в Стаффордском замке, а потом и вовсе ушла в монастырь. Ты не знаешь, насколько тяжело находиться в обществе короля. В какую ярость тот впадает, — она щелкнула пальцами, — когда ему перечат. Ты и понятия не имеешь, каков он в гневе.

— Вот тут ты ошибаешься! — воскликнула я. — Я, как никто другой, знаю, как это страшно — быть в обществе короля Генриха!

Мэри и брат Эдмунд изумленно переглянулись, а я прикусила губу, разозлившись на себя. Я поверить не могла, что сказала так много. И повернулась к двери:

— Мы уходим.

— Но вы только что приехали, — возразила моя племянница, глядя на брата Эдмунда.

— Извини, нам пора, — твердо сказала я.

— Куда вы едете? — надула она губы.

— В монастырь Мальмсбери, — ответила я.

Брат Эдмунд поморщился. Я опять сболтнула лишнее.

— Это далеко отсюда, а дороги плохие, — попыталась отговорить нас Мэри. — Вы туда не доберетесь до захода солнца.

— Ничего, найдем какую-нибудь гостиницу по дороге.

— Гостиницу?! — в ужасе воскликнула она. — Что за идея? — Она оглядела брата Эдмунда с ног до головы, и на ее лице снова заиграла озорная улыбка. — Но с другой стороны, кто я такая, чтобы вмешиваться в ваши планы, тетушка Джоанна.

Теперь я была смущена не меньше Эдмунда.

Мэри провела нас по замку. Ее экономка тенью следовала за нами. У входа моя племянница обратилась к другому слуге:

— Сейчас же пошлите за Лукой. — Потом она повернулась к нам. — Вам нужен проводник до Мальмсбери, этот мальчишка знает здешние дороги как свои пять пальцев.

— Но обратно мы, возможно, поедем другим путем, — возразил брат Эдмунд.

— Ничего, Лука откуда угодно найдет дорогу домой.

Это оказался тот самый светловолосый парнишка, которому поручили наших лошадей.

— Лука, ты знаешь дорогу до монастыря Мальмсбери? — спросила герцогиня.

— Да, ваша светлость, — поклонился он.

— Тогда проводи этих людей, — распорядилась она. — Да возьми коня порезвее.

Мы простились. Мэри смотрела из дверей, как мы сели на своих скакунов, теперь уже в сопровождении Джона и Луки. Я махнула ей в последний раз, и мы тронулись. Послышался скрип цепей, опускающих решетку в основание моста.

— И что вы думаете об этом гобелене? — спросила я, подъехав поближе к брату Эдмунду.

— В нем есть определенные аналогии с тем, что висел на стене во время пира. Молодая женщина становится жертвой, но ее спасает, по крайней мере отчасти, кто-то старший, глава семейства.

— Какое отношение это может иметь к короне Этельстана? — Я старалась говорить как можно тише.

— Не знаю, — ответил он.

— Как вы думаете, тот, другой гобелен, что находится в Ламбете, он скажет нам больше? Тот, на котором изображены все эти сестры? Может быть, сестра Елена хотела, чтобы я увидела именно его? Он, кажется, имеет большее отношение к монастырю. Наш визит сюда, похоже, оказался бесплодным.

Брат Эдмунд задумался на мгновение.

— Не будьте так категоричны. Я думаю, что, выбирая эти сюжеты, сестра Елена пыталась сообщить что-то о борьбе, происходящей внутри монастыря: о битве между земными желаниями и спасением души; возможно, между добром и злом.

Меня пробрала дрожь, но причиной тому был не холод.

40

До городка Эймсбери мы добрались после захода солнца. Моя племянница была права, когда предостерегала нас: по Уилтширу мы продвигались медленно, пока не добрались до главной дороги, соединяющей Лондон и Эксетер. Эймсбери, с его церковью и небольшим рынком, стоял на этой дороге, и, по словам Луки, там имелась великолепная гостиница для путников.

Мы с братом Эдмундом, уставшие после долгого пути, вошли в это заведение. Оно было на удивление просторным и сияло высоким беленым потолком. Хозяин приветствовал нас у дверей с озабоченным выражением на лице.

— Меня зовут Эдмунд Соммервиль, мы с сестрой хотим у вас переночевать, — сказал брат Эдмунд. — Нам потребуются две комнаты, конюшня для наших лошадей, а также место для двух наших слуг. Мы готовы заплатить, сколько вы попросите.

— Мне очень жаль, сэр, у нас в гостинице осталась только одна комната.

Это было для нас неожиданностью. До этого дня мы без труда снимали две комнаты в любой гостинице — время года для путешествий было не самое подходящее.

— Но у нас в городе есть Бенедиктинский монастырь, хотя мне и жаль будет терять клиентов, — продолжал хозяин. — Монахи — люди добрые, и гостеприимство у них в крови. Вы можете послать туда одного из своих слуг: пусть узнает, есть ли свободные места.

Брат Эдмунд отрицательно покачал головой. Еще до отъезда мы решили, что будем избегать монастырей из опасения, что как-нибудь случайно выдадим себя.

— Ах, так вы не сторонники старой веры? Извините, что предложил вам, — взволнованно проговорил хозяин.

Брат Эдмунд вздохнул:

— Не беспокойтесь. Я готов заплатить вам побольше. Неужели у вас всего только одна комната?

Хозяин захрустел пальцами.

— К сожалению. У нас сегодня остановилась большая компания. Брату с сестрой случается спать в одной комнате, тем более у нас помещение просторное, и я могу принести еще один тюфяк.

Я подтолкнула брата Эдмунда локтем в бок.

— Не можем же мы вернуться на дорогу. Ничего страшного — переночуем в одной комнате.

— Хорошо, — кивнул он.

Хозяин с облегчением сказал:

— Еду мы подаем вон там — за аркой. Это никакая не таверна, так что вашей сестре вполне пристало там находиться. Позвольте мне, не взимая с вас дополнительной платы, предложить вам горячий ужин.

Это было гораздо привлекательнее, чем черствый хлеб из наших седельных мешков.

Боковая комната с полудюжиной деревянных столов, как и говорил хозяин, оказалась вполне пристойной. В камине недавно развели огонь. Несколько минут спустя мы уже поглощали горячие, с пылу с жару, пироги. Слуга принес кружки с элем.

— Не похоже на то, чем угощала нас вдовствующая герцогиня, верно? — улыбаясь, сказал брат Эдмунд.

Я пожала плечами:

— На мой вкус, неплохо.

Он задумчиво разглядывал меня через стол.

— В чем дело? — спросила я.

— Мне ваш характер кажется весьма примечательным, сестра Джоанна. Ни в монастыре, ни во время нашего путешествия вы ни разу не пожаловались на трудности или неудобства.

— Разве мы все не отказываемся от удобств и мирской роскоши, когда принимаем обет? — спросила я.

— Да. Но все же, после того как я увидел вашу родственницу, ваше поведение представляется мне еще более поразительным.

Я почувствовала, что заливаюсь румянцем.

— Мне показалось, вы были в восторге от вдовствующей герцогини, — смущенно проговорила я.

Брат Эдмунд улыбнулся:

— Она не принадлежит к тому разряду женщин, которые приводят в восторг доминиканских братьев.

— А что, есть такие женщины, которые приводят братьев в восторг?

Он открыл было рот, но тут же закрыл его. Брат Эдмунд, к моему удивлению, выглядел донельзя смущенным.

Тут от входа донесся какой-то шум, а затем раздались звуки мужских голосов. А затем к нам присоединилась самая необычная группа, какую мне только доводилось видеть. Дюжина мужчин расселась за столами, на всех них были одеяния монахов или братьев, но разных орденов. По большей части здесь были бенедиктинцы, но еще я увидела францисканцев и августинцев. Не было среди них представителей только одного ордена — Доминиканского.

Наиболее колоритно выглядел монах-цистерцианец. У этого человека, облаченного в белый хабит и черный скапулярий,[37] были бледная кожа, голубые глаза и ободок седых волос, хотя он едва ли перешагнул тридцатилетний рубеж. Я сперва удивилась, но потом сообразила, что вижу перед собой альбиноса.

Брат Эдмунд не мог оторвать глаз от этой группы. Цистерцианец, сидевший к нам ближе всех, медоточивым голосом проговорил:

— Приветствую вас в этот прекрасный вечер. Меня зовут брат Освальд.

Видя, что брат Эдмунд потерял дар речи, глядя на этих странствующих монахов, я сказала:

— Приветствую вас, брат. Позвольте представиться: Джоанна и Эдмунд Соммервиль, мы едем из Кента в Лондон по семейным надобностям.

Он улыбнулся:

— Приятно встретить такую красивую пару. Давно вы женаты?

— Мы вовсе не состоим в браке, — возразил брат Эдмунд. — Джоанна — моя младшая сестра.

Брат Освальд стрелял глазами то в меня, то в брата Эдмунда. Он явно заметил, что мы с ним совершенно не похожи.

— Великолепно, — сказал он все тем же слащавым голосом, затем сделал большой глоток эля из стоявшей перед ним кружки. И обратился к своим товарищам: — Братья, разве нам не повезло? Разве сам Господь не улыбается нам? Сначала мы прослушали мессу в великолепной церкви, потом вернулись в эту гостиницу и вкушаем обильную пищу, а теперь знакомимся с этими добрыми странниками, братом и сестрой, которые тоже отправились в путешествие.

Остальные монахи посмотрели на нас и дружелюбно заулыбались.

— И какова цель вашего путешествия? — поинтересовался брат Эдмунд.

Брат Освальд улыбнулся:

— Постижение Божественной истины.

— Аминь, брат, аминь! — закричали другие монахи.

— У нас духовная цель, — пояснил брат Освальд. — Мы путешествуем по стране в поисках этой самой истины. Мы больше не имеем возможности искать ее в монастырях. Наши дома были закрыты по повелению короля, и мы вынуждены покинуть их. Но нам это не помеха. Нет-нет-нет. Мы собрались… или, иными словами, нас соединило желание путешествовать вместе. Когда-нибудь мы узнаем, как лучше всего служить Господу, как лучше всего прожить остаток наших дней здесь, на земле. Нам еще предстоит понять, в чем состояло Его намерение, когда Он позволил закрыть монастыри в Англии.

Брат Эдмунд опустил взгляд на стол; его худые плечи дрожали. Я боялась, что он в присутствии всех потеряет над собой контроль.

— Позвольте спросить, — быстро сказала я.

— Конечно, госпожа Соммервиль.

Я поморщилась — стыдно было представляться такому человеку, как брат Освальд, фальшивым именем. Но продолжила:

— Как я поняла, вы путешествуете от церкви к церкви по всей Англии и ищете озарения через молитву?

— Мы посещаем мессы, где это только возможно, — ответил он. — Но, кроме того, мы ищем Господа в лесах, в полях, на рынках — повсюду, где можно найти Его мудрость. Мы пришли сюда, в Эймсбери, чтобы совершить паломничество в одно древнее место. Это одно из старейших мест на земле. Вероятно, вы слышали о нем? Я говорю о Стоунхендже.

Я напряглась:

— Он разве находится неподалеку?

— Да, совсем рядом. Я думаю, что постояльцы этой гостиницы в основном те, кто приходит увидеть его.

Я ребенком слышала захватывающие истории про Стоунхендж: будто бы это был храм, построенный много веков назад расой великанов, что некогда жили в Ирландии.

— Но, кажется, это место поклонения друидов, — сказала я.

— Мы открываем наши сердца и умы любому знаку Божьему, госпожа Соммервиль, и мы слышали, что иногда на рассвете в Стоунхендже Бог говорит с истинно верующими.

Брат Эдмунд поднял на него взгляд.

— На рассвете? — переспросил он хрипловатым голосом.

Брат Освальд вгляделся в брата Эдмунда.

Голубые глаза цистерцианца задержались на его шляпе, словно разглядели под ней тонзуру.

— Хотите присоединиться к нашему утреннему паломничеству?

— Нет-нет, мы не достойны сопровождать вас, — возразил брат Эдмунд.

Брат Освальд улыбнулся.

— Перед лицом Господа мы все достойны, — сказал он. — И хотя я только сегодня познакомился с вами, но глубоко чувствую, что вы и ваша добрая сестра посланы Богом, чтобы идти в паломничество вместе с нами.

Брат Эдмунд посмотрел на меня.

— Если хочешь — пойдем, — ответила я. Он благодарно кивнул.

Мы договорились с братом Освальдом и остальными встретиться перед рассветом. Большинство монахов заплатили за комнаты, но сам он и еще двое братьев собирались спать на земле в конюшне. Как сообщил нам новый знакомый, он был истинным цистерцианцем и не спал в постели с тех пор, как еще юношей принес обет.

Мы с братом Эдмундом поднялись по лестнице в нашу единственную комнату. Я открыла дверь. Комната была большой; хозяин, как и обещал, принес дополнительный тюфяк. Он лежал против кровати, наверху — кипа одеял. Даже огонь в камине горел.

Брат Эдмунд помедлил у двери.

— Я сильнее, чем прежде, чувствую, что подобное неприемлемо, — сказал он. — Я могу лечь в конюшне вместе с братом Освальдом, Джоном и Лукой.

— Но вы посмотрите на эту комнату, — возразила я. — Не могу же я занимать ее одна.

Наступило долгое неловкое молчание, после которого он сдался:

— Хорошо. Но мы должны повесить одеяло у вашей кровати, чтобы у вас была возможность уединиться.

Брат Эдмунд соорудил между нами импровизированную ширму. Я залезла под одеяло на своей кровати, стянула с себя юбку и корсаж, положила их сверху, оставшись в одной рубашке.

Я не слышала ничего, кроме потрескивания поленьев в камине.

— Спокойной ночи, брат Эдмунд, — нервным голосом сказала я.

Ответом мне было долгое молчание. Я уже подумала, что брат Эдмунд уснул, когда раздался его голос:

— Спокойной ночи, сестра Джоанна.

Сон не пришел сразу; я так устала, что забвение никак не могло поглотить меня. Но потом я обнаружила, что стою на поле в жаркий день. Повсюду я видела цветы самых разных оттенков. Я срывала их и складывала в корзинку. Одно из пятен алых цветов было особенно красиво, и я наклонилась, чтобы выбрать несколько штук.

Тут чья-то необычайно бледная рука ухватила меня за запястье и потянула вниз — под влажную землю. Образовалась нора, и я полетела в нее. Я знала, что никто меня не услышит, но все равно закричала.

Теперь я оказалась в пещере: сидела в ней, обхватив колени руками. В темную лужу капала вода. Я услышала шаги в конце пещеры, и дыхание мое участилось. Я никого не видела, но вдруг рядом со мной на колени опустился человек. Он улыбнулся, пытаясь успокоить меня.

— Ничего дурного с вами не случится, сестра Джоанна, — сказал он.

— Вы знаете, как меня зовут?

Он кивнул.

Я почувствовала такую слабость, что легла на пол пещеры, услышала, как быстрее закапала вода в лужу рядом с моей головой. Я закрыла глаза, предчувствуя: сейчас со мной что-то случится. Мне не хотелось видеть это. Но и вставать я тоже не хотела.

Я почувствовала на своем теле легкое приятное дуновение. Ничьи руки не трогали меня — только ветерок легкими, щекочущими и мучительно протяжными касаниями ласкал мою кожу. Вода закапала еще быстрее. Она превращалась в водопад. Я услышала короткое, сдавленное, торопливое дыхание. Но не мужское — такие звуки могла издавать только женщина. Мои конечности горели, их пощипывало.

Вздрогнув, я проснулась. Прохлада и ласкающий ветерок исчезли. Закутанная в свое одеяло, я лежала, потная от смущения.

На меня нахлынула громадная волна стыда. Я видела греховный сон. Я повернулась к разделенному переплетом окну рядом с кроватью. Высоко в небе стояла луна. Ночь была в самом разгаре.

Несмотря на невероятную усталость, меня охватило беспокойство. Мне не давал покоя вопрос: спит ли брат Эдмунд? Если нет, то я хотела срочно поговорить с ним. Понимаю, что вы меня осудите, но мне было необходимо услышать от него, что я не безнравственный человек. Я села на кровати. Рука моя дрожала, когда я потянулась, чтобы слегка сдвинуть одеяло, которым он отгородил мою кровать.

Я осторожно выглянула. Лунный свет заливал комнату. Я отчетливо увидела, что тюфяк против моей кровати пуст. Брата Эдмунда в комнате не было.

Я улеглась в кровать. Вероятно, он все же решил переночевать в конюшне. Я чувствовала смущение и злость из-за того, что он сделал это после нашего разговора. Но, с другой стороны, я испытала и странное облегчение.

Прошло несколько минут, и я снова уснула.

Проснуться до рассвета было нетрудно. Я привыкла к этому в монастыре. Одевшись, спустилась по лестнице.

Монахи и братья толпились во дворе рядом с гостиницей. Брат Эдмунд разговаривал с двумя бенедиктинцами. Рядом с ним я увидела Джона и Луку, наши лошади были готовы.

Брат Эдмунд направился ко мне. Я ждала, что он объяснит как-нибудь свое ночное исчезновение.

— Это будет короткое путешествие, — сказал он холодным, безразличным тоном. — Мы дойдем с братьями пешком до Стоунхенджа, а потом поедем своим путем и доберемся до монастыря Мальмсбери задолго до захода солнца.

Я кивнула. Ждала — но он так ничего и не сказал о прошедшей ночи. Я обратила внимание, что вид у брата Эдмунда уже не такой больной, как раньше. Значит, кошмары сегодня не мучили его.

Он наклонился, чтобы сказать что-то еще. Тихим голосом проговорил:

— Я пойду с братьями, но вы должны ехать на лошади.

Я отпрянула:

— Это монахи попросили вас об этом?

— Нет.

— Значит, вы сами хотите, чтобы я шла отдельно?

— Полагаю, так будет лучше всего.

— Если мы собираемся совершить паломничество в это древнее место, то я хочу, как и все, идти пешком, — сердито заявила я.

Он начал было возражать что-то, но я не стала слушать — направилась к брату Освальду.

— Я очень благодарна вам за приглашение. И готова тронуться в любую минуту, как только вы решите, что пора.

Мы двинулись по темному, погруженному в тишину городку Эймсбери. Возглавлял шествие францисканский монах с толстой свечой в руке. Подмерзшая земля похрустывала под нашими башмаками.

Я намеренно шла отдельно от брата Эдмунда — была очень сердита на него. Каждый раз, когда он приближался ко мне, я ускоряла шаг или начинала разговор с одним из братьев — все они относились ко мне очень дружелюбно. После третьей попытки мой спутник, казалось, сдался и предпочел держаться вдали.

Выйдя из города, мы вытянулись на тропинке в цепочку и принялись петь псалмы. Над нами поднимались белые облачка пара.

Тропинка шла по небольшим, невысоким холмам. На востоке занималась заря. Я оглянулась, оглядела всю цепочку — брат Эдмунд шел посредине. Лука и Джон в самом конце — они вели лошадей.

Францисканец со свечой остановился на вершине холма, повернулся к нам и задул свечу. В небе пульсировало красноватое сияние.

— Поспешим! — прокричал кто-то.

Цепочка распалась. Мы припустили бегом к вершине холма, на котором остановился францисканец. Добравшись до него, мы все встали плечо к плечу, чувствуя себя равными.

На вершине соседнего холма я увидела неровный круг, сложенный из громадных каменных плит одинаковой высоты, а внутри его — еще один круг из камней поменьше. Ничего более необычного я в жизни не встречала. Но в то же время было в этом и что-то знакомое. Словно обрывки какого-то очень давнего сна воплотились в жизнь на этой холмистой равнине.

Когда мы все вместе подошли к этим каменным плитам, над холмом далеко за Стоунхенджем поднялось солнце. Внезапно там, где только что на темной земле стояли светло-серые каменные плиты, я увидела нечто ослепительное. На черном поблескивало золото. Повсюду прыгали тени.

Ближайший ко мне монах при виде этих теней счастливо рассмеялся. Это был бенедиктинец, плотного сложения, с широко поставленными карими глазами и седеющей бородой. Слезы потекли по его щекам. Я еще не разговаривала с ним в то утро, а до вчерашнего вечера даже не знала о его существовании. И все же мы улыбнулись друг другу, словно старые друзья. Я протянула ему руку, и он взял ее. Его грубые пальцы царапали мою ладонь. Остальную часть пути мы проделали вместе.

Когда мы подошли к наружному кругу камней, я исполнилась убеждения, что вся моя прежняя жизнь, каждое решение, каждое произнесенное мною слово вели меня на этот холм, к этому утру.

Некоторые монахи и братья ходили между камнями; другие молились, опустившись на колени; кое-кто стоял в центре, подняв вверх ладони. Я увидела брата Эдмунда — он медленно поворачивался, глядя на плиты. Брат Освальд, опустившись рядом с ним на колени, читал нараспев молитвы.

Я прошла между двумя наружными плитами в три человеческих роста и оказалась в центре. Гигантские камни в середине были какие-то особенно бесформенные, невероятным образом перекрученные, словно кто-то специально изуродовал их. Я почувствовала, что наружный каменный круг обладает какой-то таинственной, защищающей силой. Все это чем-то напоминало монастырь и нас, сестер, пекущихся друг о дружке. Больные, ущербные или ослабевшие оставались в центре, а более сильные образовывали вокруг цепочку, чтобы исцелять их и утешать. Я увидела здесь символ нашего призвания, наших жизней. Все это имело огромное значение.

Я встала на колени. Солнечные лучи коснулись моего лица. Я начала молиться. Прошло совсем немного времени, и я почувствовала, как чья-то нога коснулась моего покоящегося на земле колена. Это был брат Эдмунд. Лицо его скривилось.

— Нам пора, — произнес он.

— Уже? Так быстро?

— Здесь мы не найдем ответов, — сказал он. — Только огромные камни. Их много веков назад заволокли сюда язычники.

— А брат Освальд? — Я кинула взгляд на молящегося цистерцианца.

— Он ничего не узнает здесь. И уж конечно не поймет, почему Господь допустил закрытие монастырей. — Брат Эдмунд говорил резким тоном. — Найти способ остановить Кромвеля — вот единственное, чем мы можем помочь ему, помочь всем этим бедным, потерянным людям.

Брат Эдмунд помог мне подняться, руки его оказались на удивление сильными. Он быстрым шагом, не отпуская меня, направился к лошадям. Когда мы проходили мимо густых зарослей, одна из веток царапнула меня по руке.

— Не надо меня тащить, — воспротивилась я. — Мне больно.

— Неужели я только что услышал от вас жалобу, сестра Джоанна? — саркастически спросил он. — Что ж, в конечном счете хоть одна запоминающаяся вещь сегодня утром случилась.

Я вырвалась из хватки брата Эдмунда.

— Да что с вами такое?

— Простите меня. Я не должен так говорить. Просто, глядя на этих невинных людей, я чувствую огромную боль. И жалость. Брат Освальд сказал мне, что они сложили вместе все свои выходные пособия, которые выплатили им уполномоченные короля. Этих денег вполне хватило бы на то, чтобы добраться на континент и найти там монастырь, который примет их. Но они не хотят покидать родную землю и расходуют все свои деньги сейчас, без всякого смысла бродя по Англии.

— Вы уверены в том, что это они бродят без всякого смысла, а не мы с вами? — спросила я.

Он поморщился:

— Нет, не уверен.

Несколько минут мы шли молча. Затем обернулись в последний раз — монахи все еще молились, читали псалмы и толклись вокруг древних камней Стоунхенджа. Я скорбела всем сердцем, что больше никогда не увижу их.

— И все же они сегодня могут найти истину, — сказала я, вспоминая то откровение, что снизошло на меня, когда я стояла среди камней. — Мы не можем слышать молитвы других людей.

Губы брата Эдмунда сжались.

— Нам следует поскорее добраться до монастыря Мальмсбери, сестра Джоанна.

Мы сели на лошадей и двинулись в путь на северо-запад.

Моя племянница была права: Лука оказался очень полезен, он знал все дороги. Мальчик возглавлял наше путешествие мимо голых полей и пастбищ. Двигаться приходилось медленно, потому что дороги были очень узкими и содержались в плачевном состоянии. Трудно было представить, что большой монастырь и место захоронения великого короля находятся в таком медвежьем углу. Брат Эдмунд все время поглядывал на солнце, которое, достигнув высшей точки, начало уже потихоньку клониться на запад. Он почти ничего не говорил, разве что неизменно отвечал «нет» на предложение Джона отдохнуть.

В середине дня я наконец сказала:

— Лошадей нужно покормить и напоить. Я тоже хочу добраться в Мальмсбери как можно скорее, но если животные упадут без сил, других нам взять будет неоткуда.

Пока лошади отдыхали, а мы с Джоном и Лукой подкреплялись хлебом и яблоками, брат Эдмунд стоял в стороне, сплетя за спиной пальцы и уставившись на деревья, растущие вдоль дороги. По тому, как Лука тайком поглядывал на брата Эдмунда, я понимала, что мальчишка побаивается его.

Я взяла последнее яблоко и подошла к брату.

— Пожалуйста, сестра, не просите меня об этом — я все равно ничего есть не буду, — пробормотал он.

Я увидела капельку пота, катящуюся по его лбу, хотя день стоял холодный. Его недуг сегодня проявлялся сильнее обычного.

Внезапно брат Эдмунд показал в сторону зарослей вдали от дороги и устремился туда.

— Что там такое? — окликнула я его. — Пожалуйста, подождите меня!

Но он побежал еще быстрее, и я, испуганная, последовала за ним.

За деревьями я увидела руины какого-то каменного здания. От него остались только фундамент и половина одной стены. Но в дальней части квадратного основания поднимался странный крест. В середине находился круг, и крестовины простирались за его пределы. На основании можно было различить какие-то полустертые надписи. Высота креста достигала приблизительно четырех футов, а его центр находился близко к земле, — видимо, он постепенно погружался в почву.

— Ему не меньше семи веков, — возбужденно пояснил брат Эдмунд.

— Какой это язык? — показала я на надпись.

— Не уверен — возможно, кельтский, — ответил он и, вытянув руку, почтительно погладил крест и начал молиться.

Когда мы вернулись к лошадям, брат Эдмунд спросил у Луки, нет ли где-нибудь в окрестностях еще таких руин.

— Есть, сэр, — ответил Лука. — Это ведь старейшая часть Англии.

— Старейшая? — резко произнес брат. — В каком смысле?

Лука неловко пожал плечами:

— Так люди говорят, сэр. Вот, например, эта дорога, Кингсвей, она была проложена много-много лет назад. Мой дед называл ее дорогой Альфреда.

Мы с братом Эдмундом обменялись взглядами, и он зашагал к своей лошади.

— Ну, — сказал он, — нам пора ехать дальше. — Его карие глаза сверкнули.

Джон с Лукой тоже встревоженно переглянулись, а потом поспешили к своим лошадям. Я, насколько это было в моих силах, делала вид, что все в порядке.

Приближался вечер. Должно было бы похолодать, но, хотя мы и двигались на север так быстро, как только это позволяла дорога, воздух становился теплее. Меня это обескураживало. Я не страдала болезненной потливостью, мучившей брата Эдмунда, — откуда же бралось это ощущение тепла? Потом я увидела, что и Джон расстегнул на себе верхнюю одежду.

Словно что-то поднималось над землей, согревая нас.

На перекрестке Лука привстал в седле.

— Вон там впереди Мальмсбери, — проговорил он.

На западе, у самого горизонта, виднелся плоский холм. За окружавшей его стеной поднимались крыши тесно сгрудившихся зданий. Похоже, городок не такой уж и маленький.

Я услышала шум воды. Слева от нас, перекатываясь через гладкие камни, бежала река. Она огибала город на холме. Через реку был переброшен древний каменный мост. Река разделялась, и один из ее рукавов огибал Мальмсбери с другой стороны. Дорога поднималась вверх к городу, который казался чуть ли не островом.

— Смотрите, по-вашему, это оно? — спросил брат Эдмунд, указывая на самое высокое здание на холме. Я увидела башню и длинную покатую крышу.

— Такой большой — настоящий собор, — восторженно сказала я.

Брат Эдмунд ударил лошадь каблуками в бока и поскакал через мост. Я услышала, как он прокричал человеку, идущему по краю моста:

— Где тут у вас монастырь?

— В северном конце города, сэр, — ответил тот, прикоснувшись к шапке.

Брат Эдмунд поспешил вперед и галопом миновал городские ворота. Моя лошадь устала, и я не хотела подгонять ее на подъеме, а потому мы втроем — я, Джон и Лука — ехали сзади рысцой.

Когда мы добрались до центра города, я увидела впереди брата Эдмунда. Он остановился и спрыгнул с лошади так быстро, что подвернул ногу, но тут же преодолел боль и выпрямился. Он подбежал к высокой кирпичной стене с правой стороны улицы и замер там, как статуя.

— Нет! — услышала я его крик — такой жуткий, будто его пронзили мечом.

Когда я подъехала, брат Эдмунд, не таясь, плакал. Рядом с ним собрались горожане: две женщины, старик и мальчик — все они явно были озабочены состоянием путника.

Я подбежала к нему и взмолилась:

— Ради Спасителя, скажите, что случилось?

— Мальмсбери уничтожен, — с трудом проговорил он.

Я заглянула в арочный вход. За стеной растянулся великолепный монастырь с округлыми башнями и колоннами, но громадный шпиль лежал на земле, и на его месте зияла дыра. Переднюю часть монастырского здания, похоже, уже разобрали. Рядом лежала груда кирпичей. Кирпичами были нагружены и две телеги. Неподалеку я увидела вырытую яму.

— Мы опоздали, — сказал брат Эдмунд. — Монастырь разрушили.

41

Одна из женщин подтолкнула меня локтем.

— Но монастырь никто не разрушал, госпожа, — сказала она.

Брат Эдмунд услышал ее.

— Что вы хотите сказать? Разве это сделано не по приказу уполномоченных короля?

— Нет, сэр, — ответила она. — Уполномоченные и впрямь приезжали, чтобы составить отчет, но монастырь они не закрыли. Шпиль обрушился во время ужасной бури много лет назад.[38] Еще до моего рождения. А теперь вот решили разобрать поврежденные части — на то, чтобы восстановить, как было прежде, денег нет. Но задняя часть уцелела, монастырь не тронут. Тут хранятся все наши летописи, есть настоятель и монахи. — Она помолчала. — Вы слышите пение?

— Я ничего не слышу, — подавленно произнес брат Эдмунд.

Женщина подняла руку, призывая нас к тишине. И тогда мы и в самом деле услышали из-за стены прекрасные звуки: гармонию множества гордых голосов, ибо как раз был час вечерней службы.

Женщина повернулась к брату Эдмунду:

— Так что вы совершенно напрасно расстроились, сэр.

Другие горожане тоже попытались приободрить его.

— Наши замечательные монахи по-прежнему с нами, — сказал старик. — Монастырь Мальмсбери вас не разочарует.

Я давно не видела такого сострадания со стороны совершенно чужих людей. И мой спутник тоже был явно тронут их участием.

— Ах, спасибо вам, добрые христиане, спасибо, — поблагодарил их брат Эдмунд и перекрестился. Он прошел под арку на лужайку монастыря.

Я поспешно дала Джону и Луке несколько монеток, велев им поужинать самим и покормить лошадей.

— Узнайте, есть ли здесь в городе гостиница, и возвращайтесь через три часа.

— Но к тому времени будет уже темно, — возразил Джон. — Что мы станем делать, если гостиницы тут нет?

Я не ответила — повернулась и пошла через лужайку за братом Эдмундом. Упавшие кирпичи трудно было заметить в сгущающейся темноте, и я, споткнувшись об один из них, упала, ударилась правым коленом и тут же почувствовала, как растекается по ноге теплая кровь.

— Подождите меня, брат, — попросила я, стараясь не обращать внимания на боль.

Он остановился у открытой двери сбоку здания и в то мгновение, когда я подошла к нему, неторопливо сняв шапку, обнажил тонзуру.

— Здесь, перед Богом, я не хочу выдавать себя за кого-то другого.

— Мы не знаем здешнего настоятеля, не знаем, можно ли ему доверять, — остерегла я его.

Брат Эдмунд закрыл глаза и прислушался к песнопению, доносившемуся из глубин монастыря.

— Разве это не прекрасно, сестра Джоанна? — вопросил он. — Вы не чувствуете себя так, будто мы пришли домой?

— Я рада снова слышать службу, — осторожно ответила я.

Что-то в этом изящном, полуразрушенном монастыре настораживало меня.

— Я бы хотел исповедоваться, пока мы здесь, — сказал мой спутник, заглядывая внутрь. — Я давно не исповедовался, а грехи мои велики.

— Вы наверняка преувеличиваете, брат Эдмунд.

Он уперся рукой в стену монастыря, словно ища опоры.

— Я должен кое в чем вам признаться, сестра Джоанна.

— Я слушаю.

Он отвернулся к двери и сказал:

— Я возжелал вас прошлой ночью. За всю свою жизнь я ни разу не был с женщиной, но вчера в той комнате испытал сильное искушение. Я должен сказать об этом, прежде чем мы войдем внутрь. — (Я посмотрела сбоку на его худое чувственное лицо.) — Поэтому я и ушел из комнаты и был так холоден с вами сегодня утром, — запинаясь, проговорил он. — Понимаю, это несправедливо. Вы не сделали ничего плохого. Я очень слабый человек — мы с вами оба знаем это. И все же ваши благочестие и вера в меня поддерживали меня в последние недели. И клянусь вам жизнью, что никогда не обману вашего доверия.

Я потеряла дар речи. Казалось, он ждет от меня каких-то слов, но мне нечего было ему сказать.

Внутри песнопения вечерни достигли крещендо: «Воспоем же хвалу Господу Богу нашему…»

Брат Эдмунд повернулся ко мне, в глазах его светились гордость и грусть.

— Ну, теперь войдем внутрь, сестра? — спросил он.

— Да, брат.

Мы двинулись на звук пения бенедиктинцев. Прошли через обрушившуюся часть монастыря в заднюю, оставшуюся целой. Здешняя церковь была большой и старой. Колонны и скамьи напоминали те, что мы видели в других святилищах. Апсида возвышалась под заостренной аркой, поражающей витражами исключительной красоты. На многочисленных лицах, запечатленных в стекле, плясали огоньки свечей.

Мы с братом Эдмундом, стоя в задней части церкви, почтительно ждали окончания вечерни.

Наконец нас увидел настоятель, сошел с апсиды и двинулся к нам по нефу.

Брат Эдмунд не шелохнулся. Не отошел в сторону. Но мне стало страшно. Что подумает настоятель о человеке с тонзурой, одетом в мирское и сопровождаемом женщиной?

Настоятель, высокий человек лет сорока с поразительно зелеными глазами и высокими скулами, остановился в нескольких футах перед нами, экзальтированно воздел руки и воскликнул:

— Вы пришли! Слава Господу, вы пришли.

Брат Эдмунд вздрогнул от недоумения.

— Вы нас знаете? — спросил он настоятеля.

— Мы все знаем вас, мы видим вас каждый день, — ответил тот.

Я пододвинулась поближе к брату Эдмунду. Все здесь было не так.

— Настоятель, мы никогда в жизни не были в этом монастыре, — мрачно проговорил брат Эдмунд.

— Меня зовут Роджер Фрэмптон, и я приветствую вас в этот вечер в том месте, где вас ждали, — с улыбкой сказал настоятель.

Он повернулся и поманил нас за собой к апсиде церкви. Там было около двадцати монахов, рассевшихся по своим огороженным скамьям. Увидев нас, они начали радостно улыбаться, словно мы были вернувшиеся наконец блудные дети. Это напугало меня еще больше. Я старалась держаться поближе к брату Эдмунду. Проходя мимо первой огороженной скамьи, я увидела одиноко сидящего монаха с седеющими волосами. Он единственный не улыбался — разглядывал нас испуганно и недоверчиво.

Настоятель Роджер поманил нас с братом Эдмундом к древнему витражу, располагавшемуся вдали слева. На нем были изображены две строгие фигуры, стоящие бок о бок: мужчина — светловолосый, с отчетливо видимой тонзурой, и женщина — ниже ростом, с длинными черными волосами. У их ног светилась золотая корона.

Мы с братом Эдмундом недоуменно переглянулись. Наше появление в монастыре Мальмсбери было предсказано давным-давно и увековечено в этом великолепном стекле.

— Тогда вы должны знать, зачем мы здесь, — сумела выдавить я.

Настоятель кивнул:

— Вы здесь, чтобы служить ему. — Он поднял обе руки в сторону самой большой фигуры на центральной панели витража.

Мужчина, облаченный в золотистые доспехи, на широких плечах — красная накидка, в одной руке — меч, в другой — щит. Длинные, соломенного цвета волосы ниспадают на плечи. Лицо молодое, поразительно красивое, но какое-то слишком уж суровое. Мужчина стоял, слегка подняв одну ногу, словно собирался сойти с витража в церковь.

— Король Этельстан, — выдохнула я.

— Этельстан Великолепный, первый король Англии и благодетель нашего монастыря. — Голос настоятеля громко прозвенел в церкви, монахи ответили ему лихорадочными шепотками. — Сильный и бесстрашный, но в то же время мудрый и справедливый во всех своих действиях. Человек величайшей чистоты.

— Его усыпальница находится здесь, в монастыре? — спросил брат Эдмунд.

Настоятель кивнул:

— Я отведу вас к нему.

Он зажег свечу и повел нас вниз по винтовой каменной лестнице в боковой части церкви. Лестница выходила в зал, и мы прошли по нему к тяжелой закругленной арке. Я подумала, что мы, вероятно, находимся сейчас под алтарем церкви.

Когда мы оказались в простом каменном помещении, настоятель зажег свечи. Он подвел нас к массивной, высеченной из камня фигуре Этельстана. Надгробье было величественным, но в то же время строгим и без излишеств: на нем был изображен король в простой короне и длинных одеяниях, лежавший на прямоугольной плите лицом вверх. У меня возникло ощущение, что я оказалась в самом сердце сгинувшего саксонского королевства.

Настоятель встал на колени перед усыпальницей, а мы заняли места по обе стороны от него. Пол истерся от смиренных коленопреклонений множества людей, приходивших сюда. В углу гробницы было высечено: «Этельстан, родился в 895, умер в 939 году от Рождества Христова».

Наш провожатый процитировал:

— «Известный во всем мире святой король Этельстан, поклонение коему распространяется все шире и чьи достоинства побеждают повсюду, кого Господь поставил вождем сил земных и королем Англии, подкрепив сие основанием трона».

Что-то шевельнулось в воздухе, и я бросила взгляд через плечо. Мне показалось, что в усыпальницу вошел человек. Но я никого не видела. Правое колено у меня пульсировало болью после неудачного падения на лужайке. Я молилась, чтобы моя кровь не пролилась на пол.

Я снова повернулась к мраморной фигуре короля и постаралась вспомнить подходящую молитву, но меня отвлекало гнетущее чувство — мне казалось, что за мной наблюдают, к тому же не добрым, а осуждающим взглядом. Я невольно вспомнила тот безотчетный ужас, который испытала в Дартфорде, и вновь уставилась на высеченное в камне лицо Этельстана, более строгое, чем на витраже. Этот король, будучи еще совсем молодым человеком, посадил своего брата в лодку без парусов, без запасов еды и питья и отправил в открытое море.

Настоятель перекрестился и поднялся на ноги. Мы сделали то же самое.

Мне хотелось поскорее выйти из усыпальницы, но брата Эдмунда, казалось, ничье присутствие не беспокоило. Он с интересом огляделся.

— Я всю жизнь изучаю историю, но почти ничего не знаю об этом короле. И признаться, не понимаю, почему мне так мало известно о его правлении. У него были супруга, наследники?

— Н-нет, — вздрогнув, сказал настоятель, словно одна эта мысль потрясла его. — Этельстан за всю свою жизнь ни разу не прикоснулся к женщине. Он посвятил себя Господу.

— Он принес обет? — спросил брат Эдмунд. — Неужели этот король был монахом?

— Нет, тут нечто иное. Такого не знали ни до его воцарения, ни после. То был король абсолютной чистоты. — Настоятель улыбнулся. — У нас в библиотеке — а она уцелела при обрушении церкви — есть много документов, восхваляющих его. Там хранятся труды Уильяма Мальмсберийского,[39] нашего досточтимого историка. — Он провел рукой по краю памятника. — Боюсь, в нашей стране история пишется завоевателями. Теперь в библиотеку редко кто заходит. После смерти Альфреда, Эдуарда и Этельстана на английском троне не сидел ни один истинно английский король. У всех королей после них была кровь чужестранных завоевателей — норманнов, Плантагенетов. — Он снова помолчал. — Иногда мне кажется, что Этельстан наслал туман, чтобы затмить память о себе, защитить свои святыни от недостойных рук, которые злоупотребят ими.

Мы с братом Эдмундом напряглись.

— Вы имеете в виду его корону? — спросила я.

Зеленые глаза настоятеля сверкнули в пламени свечи.

— Да.

Я вопросительно посмотрела на брата Эдмунда. Он кивнул.

Я сделала шаг к настоятелю.

— Меня зовут сестра Джоанна Стаффорд. Я послушница Доминиканского ордена в Дартфордском монастыре. Это брат Эдмунд Соммервиль, один из братьев в Дартфорде. Мы считаем, что корона Этельстана спрятана в нашем монастыре со времени его основания. Мы прибыли сюда, чтобы узнать больше об этом короле и лучше понять, какой силой наделена эта загадочная реликвия.

Настоятель Роджер кивнул, словно именно этого и ждал.

— Идемте со мной.

Брат Эдмунд легонько прикоснулся к моему локтю, и я последовала за ним и настоятелем обратно по лестнице. Мы прошли по длинному коридору в личный кабинет настоятеля.

Я полагала, что тот предложит нам сесть, но он подошел к книжному шкафу в углу и, поднявшись на цыпочки, изо всех сил надавил на его верхний правый угол. Послышался скользящий звук. Книжный шкаф уехал внутрь, открыв узкий потайной ход.

Я изумленно прижала ладони ко рту. Именно такой потайной ход я многие недели безуспешно искала в Дартфорде. Поначалу сердце у меня возбужденно забилось. Вот вернусь в свой монастырь и обязательно обыщу кабинет настоятельницы — нет ли и там чего-нибудь подобного. Но потом я вспомнила, как люди Кромвеля тщательно обстучали все стены в этой комнате и даже вскрыли пол. Они тоже думали, что там есть какой-то ход, но ничего не нашли.

Настоятель жестом пригласил нас следовать за ним.

— Возьмите свечу, — сказал он.

Мы проскользнули внутрь. Брат Эдмунд нес свечу. Почти сразу же мы оказались на нисходящей крутой лестнице.

— Это было сделано специально для хранения святынь Этельстана? — спросил брат Эдмунд, спускаясь по лестнице.

— Нет, — ответил настоятель. — Эта лестница ведет в наш «темный дом». Святыни мы поместили туда позднее.

— А что такое «темный дом»? — поинтересовалась я.

— Место наказания для тех, кто совершал против ордена такие тяжкие преступления, что их на какое-то время приходилось изолировать, — пояснил настоятель.

— Тюремная камера? — уточнил потрясенный брат Эдмунд.

Мы дошли до последней ступени.

— Своего рода. Настоятели признавали некоторых монахов виновными, и те, закованные в цепи, проводили здесь иногда долгие годы. — Наш проводник повернулся к нам и успокаивающим голосом сказал: — Мы уже давным-давно не используем это помещение таким образом. Перестали это делать еще до того, как его святейшество в тысяча четыреста двадцатом году издал эдикт против использования «темных домов». Но почти все монастыри в Англии изначально именно так и строились: там обязательно имелись настоящие подземные комнаты, а то и дома. После выхода эдикта многие монастыри засыпали эти помещения. Мы, конечно, тоже сказали уполномоченным, приезжавшим два года назад, что в свое время именно так и поступили. Показали им прежний вход из другой части аббатства. Эта дверь открывалась в земляную стену. Вход из покоев настоятеля был сооружен тайно.

Настоятель повел нас по узкому коридору. Пол здесь был земляной.

— Уполномоченные короля искали именно святыни Этельстана? Они спрашивали вас о короне? — поинтересовался брат Эдмунд.

— Да, и настойчиво так спрашивали, несколько раз. Они каким-то образом обнаружили, что корона существует, и подозревают, что та наделена необыкновенной силой, вот только не знают, где она спрятана. Уполномоченные короля Лейтон и Леф приезжали сюда, и их люди обыскали каждый дюйм монастыря. Даже сам епископ Гардинер интересовался.

— Гардинер был здесь? — Голос мой задрожал от волнения.

К нам навстречу вышел человек — он подслушивал в темноте. Это был тот самый седой нервный монах, который единственный не улыбался при нашем появлении.

— А почему вы спрашиваете? — сказал он, вперив в меня взгляд. — Что вы знаете о нашем заклятом враге Стефане Гардинере?

42

Напряженное молчание повисло в коридоре, ведущем в «темный дом».

— Это брат Тимоти, — сказал настоятель Роджер. — Блестящий богослов, снедаемый многими вопросами. — Он повернулся к нам и терпеливо пояснил: — Епископ Гардинер дружил с прежним нашим настоятелем. Он много раз приезжал в Мальмсбери. И не только затем, чтобы получить наставление от Бога в том, как преодолеть трудности и обеспечить развод короля. Иногда он задавал вопросы о святынях Этельстана. В особенности о короне. Ни мой предшественник, ни я и никто другой не сообщили епископу правду о короне. Нас не страшила даже самая жестокая казнь — публичное четвертование, мы ни за что не открыли бы ему, где спрятана корона Этельстана.

— Почему? — прошептала я.

Ответил мне брат Тимоти:

— Потому что если короной завладеет Гардинер, то угроза для королевства будет значительно сильнее, чем если реликвия попадет в руки кого-то другого.

— Мы не знаем этого наверняка, — нараспев заметил настоятель.

Брат Тимоти сделал шаг в мою сторону, вгляделся в мое лицо и изрек:

— Всем сердцем я чувствую, что мы больше ничего не должны говорить этой женщине.

— Но их появление здесь — их обоих, равно как и поиски короны, — все это было предсказано, — возразил настоятель.

— О да, братом Эйлмаром. — Монах возбужденно потер ладони и повернулся к нам. — Он жил четыре сотни лет назад и славился своими видениями. Одно из них — видение мужчины и женщины, которые появятся накануне разделения; брат Эйлмар снова и снова рисовал их. Его наброски были переведены на витраж, который вам показали в церкви. Но у него были и другие видения… Да-да, чего уж там скрывать! Брат Эйлмар был убежден, что может летать, и смастерил себе крылья. Однажды он надел эти крылья, прыгнул с башни… и сломал обе ноги. Наш добрый монах говорил потом, что единственная его ошибка состояла в том, что он не смастерил себе и хвоста!

Настоятель прикоснулся к руке брата Тимоти:

— Ты знаешь, что если человек избран сосудом для великих видений, то его ожидают не только восторги, но и утрата душевного равновесия.

Брат Тимоти смерил нас взглядом.

— Но, настоятель, эти двое могут быть шпионами Гардинера. Они доминиканцы, а я знаю, что епископ поручает доминиканцам самые злокозненные задания. Риск огромен. Мы можем дать в руки дьявола, протестантам, самые ценные святыни Англии и знание о самой короне!

Настоятель Роджер осадил его:

— Епископ Гардинер не протестант. Ты забываешься, брат.

Я никогда прежде не слышала этого слова — «протестант», но по тому, как брат Эдмунд с негодованием отрицательно покачал головой, поняла, что ему оно знакомо.

— Число протестантов растет с каждым днем! — воскликнул брат Тимоти. — И сколько зла они уже успели сотворить! Бедняки на Севере голодают, потому что все монахи после Благодатного паломничества убиты или изгнаны из монастырей. Никто не подает милостыню бедным и голодающим; недужным некуда пойти, потому что лазареты при монастырях разорены. Кромвель говорит, что со временем будут открыты новые больницы и богадельни! Да только когда еще это время наступит! Люди короля только уничтожают, но сами они ничего не строят!

В этот момент заговорил брат Эдмунд.

— Мы пришли сюда, не зная о видении или пророчестве, — сказал он. — Но тем не менее мы пришли. Нам известно, что корона Этельстана наделена мистической силой, именно поэтому ее и ищут очень многие. Уполномоченные короля в Дартфордском монастыре, а также — как вы справедливо заметили — и епископ Гардинер. Епископ отчаянно хочет заполучить корону. Но сюда нас отправил не Гардинер.

Я замерла, не веря своим ушам, — как это брат Эдмунд решился рассказать им столько?

— И клянусь вам спасением своей бессмертной души, что не отдам корону в руки тех, кто может использовать ее против истинно верующих. — Голос брата Эдмунда дрогнул. — Я не сделаю ничего, что могло бы угрожать нашим священным монастырям.

Настоятель кивнул, словно удовлетворенный его словами. Но брат Тимоти вновь напустился на меня, и на его лице появилось выражение отвращения.

— Эта женщина предаст нас, вот увидите, — гнул он свое. — Я сердцем чувствую это. Она послана нашими врагами. И ей уже известно достаточно, чтобы погубить всех нас. Братья, вспомните о коварной слабости женщин! Недаром Фома Аквинский сказал, что женщина есть сосуд греховный и достойный презрения.

Брат Эдмунд шагнул ко мне словно для защиты, но я сама подошла к обвинителю почти вплотную.

— Я принесла обет служить Господу и предана Ему не меньше вас, — сказала я брату Тимоти. — И поверьте, я видела в мужчинах, исповедующих разные религии, такое коварство и такую слабость, каких не встречала ни в одной женщине.

Брат Тимоти бросился к ногам настоятеля.

— Умоляю тебя — не говори ей! — Бенедиктинский хабит соскользнул с одного плеча, и я увидела на его спине глубокие красные шрамы, некоторые были покрыты струпьями. Этот монах усмирял свою плоть плеткой с узлами на ремнях.

Настоятель Роджер поднял руку, призывая прекратить распри. Брат Тимоти поднялся на ноги. Настоятель вперился мне в лицо своими пронзительными зелеными глазами.

Дрожь пробрала меня под его взглядом, но я ничем не выдала себя.

Затем он закрыл глаза, губы его зашевелились в молитве.

— Настоятель, какова будет твоя воля? — взмолился брат Тимоти.

Настоятель открыл глаза и объявил:

— Мы отведем в тайник их обоих.

Брат Тимоти покорно склонил голову, хотя было видно, как мучительно для него это решение.

Еще несколько мгновений — и внезапно в темном туннеле открылась дверь. Я была потрясена: на бархате лежали предметы ослепительной красоты и великолепия. Длинный золотой меч, копье, украшенное драгоценными камнями распятие и кубок.

— Их прислал из Франции отец первого короля из династии Капетов? — зачарованно проговорил брат Эдмунд.

— Да, — подтвердил настоятель. — Эти реликвии он получил как прямой наследник Карла Великого. И прислал их в нашу страну, чтобы получить руку прекрасной сестры Этельстана, а также — что гораздо важнее — чтобы завоевать союзника, которого они называли английский Карл Великий.

Брат Эдмунд шагнул к мечу:

— Неужели это?..

— Да, меч императора Константина, первого христианского императора великой империи.

Брат Эдмунд благоговейно перекрестился.

В комнату вошли четыре монаха. Они встали у стены, бормоча молитвы.

Настоятель поприветствовал их и сказал нам:

— Сегодня первая часть разделения. Истинно верующие возьмут святыни из Мальмсбери и спрячут их по отдельности.

Настоятель открыл небольшой сундучок и извлек оттуда пергамент, на котором было написано всего несколько предложений. По цвету пергамента и его хрупкости я поняла, что он очень древний.

— Пора вам услышать это, — сказал настоятель.

Наконец-то мы с братом Эдмундом узнаем тайну. Сердце мое колотилось так громко, что я боялась, как бы его стук не услышали остальные. Но все мое внимание было приковано к настоятелю Роджеру.

Тот прочел вслух:

— «Венец Христа носил Этельстан. Если ты королевской крови и душа твоя чиста, надень корону и правь этой землей. Достойного ждет победа. Самозванца — смерть».

— Это было провозглашено Этельстаном? — спросил брат Эдмунд.

Настоятель кивнул.

Мысли мои метались — я впитывала слова, написанные на пергаменте.

— Но что делает человека достаточно чистым или достаточно достойным? — спросила я.

Настоятель в ответ только покачал головой:

— Этого никто не знает.

— И если он окажется достойным и наденет корону, то станет непобедимым? Никто и ничто не в силах будет его одолеть?

В комнате повисло напряженное молчание.

— Считается, что так, — наконец сказал настоятель.

— Неужели это и в самом деле тот терновый венец, что был на Христе? — прошептал брат Эдмунд.

Настоятель перекрестился, остальные последовали его примеру.

— Корона, подаренная королю, имела дюжину шипов, вставленных в кристаллы, и утверждали, будто это шипы из того тернового венца, который был на голове Христа на Голгофе. Прежде чем надеть ее перед сражением под Брунанбургом, Этельстан отправился к архиепископу Кентерберийскому, и тот благословил корону. Перед смертью король в числе других драгоценных реликвий завещал корону монастырю. Настоятель получил соответствующие инструкции, которые потом передавались из поколения в поколение. — Он помедлил. — Но уже следующий король Англии приехал в Мальмсбери и попросил нас спрятать корону от всех. Он боялся, что эта святыня может вызвать большие потрясения и хаос в стране: дескать, любой человек, в ком течет хоть малая толика королевской крови, будет претендовать на нее, чтобы узурпировать власть. Его просьба была удовлетворена. Время от времени другие святыни демонстрировались тем, кто заслуживал доверия. Но очень скоро число таких людей свелось к минимуму. К сожалению, имели место попытки кражи.

Настоятель посмотрел на нас и с гордостью продолжил:

— И мы предприняли меры. В двенадцатом веке настоятель Мальмсберийского монастыря подарил Эксетерскому собору несколько малых святынь и важных документов. Тогда было официально заявлено, что мы отдали все имевшееся у нас. Существование же того, что вы здесь видите, стало с того времени тайной. Ни один посторонний с тех пор так и не узнал про священные реликвии Этельстана.

— А когда и почему корона была отделена от остальных святынь и отправлена во Францию? — спросила я.

— Она была удалена из Мальмсбери задолго до передачи святынь в Эксетер. После битвы при Гастингсе[40] было единогласно решено спрятать корону — мы не могли рисковать. Опасность захвата ее чужеземными правителями была слишком велика.

— И кто увез корону?

— Некая женщина. Ее прапрапрадед был родным братом Этельстана. — Настоятель скользнул по мне взглядом. — Мы не знаем ее имени. Как вам известно, прямых наследников у Этельстана не было. Женщина эта взяла корону и покинула Англию, сказав, что вернет ее на родину Карла Великого. Больше никаких известий от нее в монастырь не поступало.

— Вы знаете, что корону Этельстана нашли в земле на юге Франции, а потом она оказалась в руках Ричарда Львиное Сердце? — сказала я. — И вполне возможно, что король умер именно из-за того, что пытался надевать корону. То же самое случилось с Эдуардом по прозвищу Черный принц и с Артуром Тюдором. Они все умерли, потому что хотели владеть короной и пользоваться ее силой.

Настоятель мрачно кивнул:

— Один из братьев, побывавший в Риме, пришел к таким же выводам; он сам рассказывал нам об этом. Боюсь, слухи о существовании короны смущали Святой престол в той же мере, что и Англию. Мы считаем, что, когда Черный принц снова вернул святыню на наш остров, а король, его отец, построил Дартфордский монастырь, о чудесной короне проведали и другие члены королевской семьи. Никто в точности не знает, кому и что стало известно. Но принц Артур, старший брат нашего короля, видимо, слышал какие-то рассказы и отправился в Дартфорд, чтобы самолично примерить корону.

«И привез с собой Екатерину Арагонскую», — подумала я. Та познала силу короны и боялась, что она может быть использована против ее дочери леди Марии. Вот почему покойная королева просила меня принести обет в Дартфорде — чтобы защитить принцессу от темного влияния реликвии.

— Если вы знали, что корона находится в Дартфорде, то почему не попытались предъявить права на нее? — спросил брат Эдмунд.

Настоятель отрицательно покачал головой:

— Она попала туда по воле Божьей и была там недоступна грешным человеческим амбициям. Мы не имели права вмешиваться.

— И вы не знаете, где именно она может быть спрятана в монастыре? — Мой голос дрогнул от отчаяния.

— Прошу прощения, — ответил настоятель. — Я рассказал вам все, что мне известно.

Через какое-то время Эдмунд поинтересовался:

— Что вы имели в виду, говоря, что это первое разделение?

— Мы не можем допустить, чтобы тело нашего короля попало в руки еретиков. После Пасхи мы должны сделать то, что нам предназначено.

Дрожь прошла по моему телу. Тело короля Этельстана, умершего много столетий назад, будет выкопано и захоронено в каком-то тайном месте.

У брата Эдмунда имелся еще один вопрос:

— Настоятель, почему вы сказали, что корона ни в коем случае не должна попасть в руки епископа Гардинера?

Тот вздрогнул:

— Потому что епископ, вполне вероятно, попытается сам ее надеть и править Англией.

— Но в нем нет королевской крови, — возразила я.

У нас за спиной раздался голос брата Тимоти:

— Королевская кровь может течь и в жилах внебрачных отпрысков. Между прочим, сам король Этельстан был сыном наложницы.

Брат Эдмунд недоуменно покачал головой:

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы знаете, каково происхождение епископа Гардинера? — спросил настоятель. — Да, в открытую он об этом не говорит, но я полагал, что в определенных кругах сие известно.

Я почувствовала, как на меня накатывает волна страха.

— И каково же происхождение Гардинера? — спросила я.

— Епископ ведь, кажется, из семьи торговцев, да? — сказал брат Эдмунд. — Отец его, если не ошибаюсь, продавал сукно и скопил достаточно, чтобы отправить сына учиться в Кембридж. Разве нет? По крайней мере, это все, что я знаю.

— Королевская кровь в нем течет по материнской линии, — пояснил брат Тимоти. — Ее звали Еленой — она была незаконнорожденной дочерью Джаспера Тюдора,[41] дядюшки Генриха Седьмого. В жилах Джаспера текла кровь королей Франции, унаследованная от матери, королевы Екатерины Валуа, вдовы Генриха Пятого.

— Выходит, епископ Гардинер приходится родней его величеству по отцовской линии, — заключил брат Эдмунд.

А я снова услышала яростный в своей фанатичности голос в камере Тауэра: «Я служу дому Тюдоров!»

Настоятель откашлялся.

— А теперь мы должны проделать одну церемонию. Эти святыни находились у нас на хранении на протяжении многих поколений, но сегодня они будут разделены и помещены в место, недоступное для еретиков Томаса Кромвеля. Брат Эдмунд и сестра Джоанна, если желаете, я дам вам свое благословение.

Мы получили благословение настоятеля Мальмсбери. Признаться, я толком не слышала, что он говорил, — так была поражена всем, что сегодня увидела и узнала.

Когда мы с братом Эдмундом вышли на просторную темную монастырскую лужайку, там гулял ветер. Перистые облака неслись по небу, закрывая звезды. У входа на улице нас ждали Джон и Лука.

— Брат Эдмунд, — сказала я, — должна спросить у вас, кого вы имели в виду, обещая настоятелю никогда не давать корону тому, кто может воспользоваться ею во вред?

Брат Эдмунд посмотрел на меня:

— Думаю, вы прекрасно понимаете, кого я имел в виду, сестра Джоанна. И вы наверняка согласны со мной.

Я сцепила руки.

— Вы прекрасно знаете: меня отправили в Дартфорд, чтобы обнаружить местонахождение короны и сообщить об этом Гардинеру. Я не испытываю никакой любви к епископу, но он обещал мне, что корона будет использована для спасения монастырей, а не для их уничтожения.

Голос брата Эдмунда прозвучал очень тихо:

— И каким образом он собирается сделать это?

— Не знаю! — воскликнула я. — В Тауэре он мне этого объяснять не стал. Возможно, если в его руках окажется корона, он с ее помощью докажет всему христианскому миру, что святыни — это не суеверие. Мы знаем, что корона наделена сверхъестественной силой. Вспомните, что случилось с теми, кто пытался ею завладеть. Епископ Гардинер может угрожать королю короной и таким образом вынудить его приостановить уничтожение монастырей. — (Мой собеседник отрицательно покачал головой.) — Брат, но какой смысл епископу Гардинеру отправлять меня в монастырь с этой тайной миссией, если в его намерения входит лишь приблизить нашу судьбу? — настаивала я. — И к тому же он оставил в Тауэре в качестве заложника моего отца.

— Но вы слышали, что говорил настоятель, — сказал брат Эдмунд. — Как мы можем судить об истинных намерениях Гардинера? Прежде мы не знали тайну происхождения епископа. Этельстан утверждал, что корону может носить только тот, кто «чист». Боюсь, что священник, в жилах которого течет королевская кровь, то есть незаконнорожденный вроде Гардинера, вполне подпадает под это определение. Теперь, когда нам это известно, мы не можем допустить, чтобы корона попала в его руки. На совести Гардинера множество предательств. Риск слишком велик.

Мне нечего было ему на это возразить. Мы шли к выходу из монастыря, и я ощущала смертельный холод. Но не от ледяного вечернего ветра, который трепал мои волосы и заставлял дрожать колени. Холодно было мне оттого, что я понимала: мои цели и цели брата Эдмунда с этого момента больше не совпадают.

43

На обратном пути в Дартфорд состояние брата Эдмунда улучшилось. По утрам он уже не выглядел изможденным. Я не видела у него на лбу капелек пота, прекратились его вспышки раздражительности. Казалось, какой-то новый источник силы укрепил его. Мне бы радоваться этому, но в том, что с ним происходило, я видела нечто зловещее. Мы оба были изысканно вежливы друг с другом в дороге, в гостинице, за обедом. Разумеется, я хотела знать, что намерен делать брат Эдмунд после нашего возвращения в Дартфорд, но одновременно и опасалась этого знания. За все время я ни словом не обмолвилась о поисках короны.

Но не проходило ни минуты, чтобы я не думала об этом. Я преисполнилась убеждения, что в Дартфорде тоже есть подземные помещения — «темный дом» — и именно там и спрятана корона. Если вспомнить историю о посещении монастыря принцем Артуром, то вход в «темный дом» должен был находиться где-то в передней части здания, а не там, где обитали монахини. Уполномоченные уже обыскали покои настоятельницы и ничего там не нашли. Но оставались еще другие комнаты и коридоры.

Я спрашивала себя, не обнаружатся ли на втором гобелене Говардов, сотканном в Дартфорде (на том, что висел в доме Норфолка в Ламбете), недостающие сведения, необходимые мне, чтобы найти корону? Хорошо бы взглянуть на него, но, с другой стороны, не слишком ли велик будет риск? Ламбет находился на южном берегу Темзы, по другую сторону от Лондона, довольно близко от Дартфорда. Герцогу Норфолку, граф-маршалу королевства, принадлежало столько домов, что его частенько вообще не бывало в Лондоне. Родовое гнездо герцога и вовсе находилось в Восточной Англии. Вероятность того, что он окажется в своем ламбетском доме, была невелика.

Но оставалась еще одна проблема. Я не хотела, чтобы брат Эдмунд сопровождал меня.

В последнее утро нашего путешествия, когда мы поили лошадей у гостиницы, в которой переночевали, я сказала:

— Как вы думаете, брат, к полудню мы доберемся до Лондона?

Он кивнул, проверяя седло своей лошади.

— Да. А в Дартфорд успеем еще до темноты.

Стараясь говорить как можно спокойнее, я сказала:

— Я бы хотела ненадолго остановиться в Ламбете. Может быть, Джон проводит меня, а вы поедете в Дартфорд?

— Вы хотите взглянуть на второй гобелен?

— Да, я постараюсь в точности запомнить все, что увижу, и потом обязательно сообщу вам, брат. — Я тоже проверяла свое седло, радуясь, что нашла предлог не встречаться с ним взглядом. Я ждала его ответа, но он молчал.

Я села в седло и наконец взглянула на брата Эдмунда: он стоял рядом со своим скакуном, и глаза его смотрели с такой печалью, что я исполнилась раскаяния.

— Сестра Джоанна, я бы хотел сопровождать вас и быть вам полезным, — очень тихо проговорил он.

Я сделала вид, что распутываю уздечку.

— Как вам угодно, — проговорила я.

Приблизительно час спустя после того, как мы отправились в путь, небеса разверзлись ледяным дождем, и мы были вынуждены искать укрытия. Когда, дрожа от холода, я стояла рядом с братом Эдмундом, который держал поводья наших лошадей, мне вдруг захотелось поговорить с ним откровенно, как прежде. Однако вовсе не про корону: тут наши планы не совпадали самым кардинальным образом. У меня из головы не шло его признание у входа в монастырь Мальмсбери. Я тоже хотела бы сказать ему кое-что, если бы Джон не стоял рядом. Но тот не отходил от нас ни на шаг, и когда дождь прекратился, мы снова двинулись к Лондону.

На сей раз мы ехали другим путем — прямо через центр города, — ведь мы собирались заехать в Ламбет. Мы двигались по Чипсайду, и вокруг нас толпились лондонцы, такие крикливые и шумные, абсолютно не похожие на сельских жителей. Это напомнило мне мрачный майский день, грохочущую по дороге телегу, наполненную пустыми бочками для эля, маленький рынок, где продавали пряности, и испуганную девчушку, бегущую по улице. Путешествие в Смитфилд и ужас сожжения Маргарет все время были со мной, но стоило мне оказаться на Чипсайде, как эти воспоминания буквально обожгли меня, разбередив старую рану.

Когда мы пересекли Темзу и свернули к Ламбету, стало тише. Здесь было несколько верфей, но в остальном — болота, уходящие в холодные, голые поля, за которыми вдалеке виднелись поросшие лесом холмы. Среди деревьев возвышалось несколько величественных особняков. Джон спросил у прохожего, где находится дом Норфолка.

— Говорят, что нужно ехать на Парадайз-стрит, — сказал он, вернувшись к нам. Брат Эдмунд посмотрел на меня долгим взглядом: Парадайз-стрит, райская улица.

Отыскать место с таким необычным названием оказалось нетрудно: следовало всего лишь присоединиться к всеобщему потоку. Почти непрерывная цепочка людей — все молодые и хорошо одетые — направлялась к одному и тому же особняку на этой улице. Кто верхом, кто в роскошных повозках, а некоторые даже в носилках: все они смеялись и перекрикивались, спеша по Парадайз-стрит. С их губ то и дело срывалось имя Говард. Мы двигались по широкой, хорошо ухоженной дороге, и я уже видела особняк Норфолка — большой дом, выделявшийся среди других, он стоял в окружении деревьев с торчащими голыми ветвями.

— Это может сыграть нам на руку, — сказала я брату Эдмунду. — Если у Говардов сегодня большой прием, то нам удастся войти и выйти незамеченными.

— Но разве это не означает, что и сам герцог сегодня дома? — обеспокоился мой спутник.

— Он не из тех, кто любит большие собрания, ибо считает всех в мире недостойными себя, — пояснила я. — К тому же ему перевалило за шестьдесят. Нет, скорее прием устраивает кто-то из младших членов семьи, а она у них очень большая.

Брат Эдмунд взглянул на меня с сомнением, но стегнул лошадь и двинулся за мной по дорожке, ведущей к дому Норфолка.

Мы оставили лошадей на Джона и, стараясь не привлекать к себе внимания, последовали к парадному входу за группой молодых людей. Как я и рассчитывала, холл был набит людьми, и все они, казалось, знали друг друга.

— Вы должны улыбаться, — прошептала я брату Эдмунду. — Для приема у вас слишком мрачный вид.

Брат Эдмунд иронично ответил:

— От меня много чего требовалось, после того как мы покинули Дартфорд, но чтобы радоваться в доме герцога Норфолка? Такую просьбу я никак не могу удовлетворить.

Я услышала взрыв смеха и почувствовала, как кто-то дергает меня за рукав.

Пухленькая, хорошенькая девушка с каштановыми волосами, невысокая и совсем юная — лет четырнадцати, не больше, — сказала:

— Добро пожаловать в Норфолк-Хаус. И кем вы будете сегодня? Монахиней или леди?

Челюсть у меня буквально отвисла от изумления.

— Не смотрите так испуганно, — захихикала девушка. — Вы что, не знаете, зачем вы здесь?

— Мы прибыли на прием, — сказал брат Эдмунд.

— Но кем вы хотите быть на маскараде? — спросила она. — Мой кузен Суррей ясно сказал: вы можете остаться самими собой — леди и джентльменом, — она с сомнением оглядела наши простые, измявшиеся за долгую дорогу одеяния, — или можете нарядиться монахом и монахиней. У нас их тут много. — Она повернулась к брату Эдмунду и улыбнулась, ямочка на ее правой щеке стала глубже. — Костюм монаха вам бы идеально подошел, сэр!

Мы изумленно смотрели на девушку. И тут брат Эдмунд рассмеялся. Плечи его затряслись. Я думала, он разрыдается от смеха, и уже начала волноваться, когда несколько голов повернулись в нашу сторону: узнать, кто это так шумит.

Щеки девушки порозовели.

— Вы смеетесь надо мной? — Голос ее обиженно задрожал.

— Нет-нет, что вы, — заверил ее брат Эдмунд. — Ни в коем случае. — Он глубоко вздохнул и взял себя в руки. — Я с большим удовольствием буду монахом, госпожа… простите, как вас зовут?

Она сделала реверанс:

— Катрин Говард, сэр. Я здесь живу.

Брат Эдмунд поклонился:

— Для меня большая честь познакомиться с членом семьи Говардов.

Девушка снова захихикала:

— Не такая уж и большая. Я далеко не самый важный член семьи. — Она показала на дверь по другую сторону зала. — Там вы найдете костюмы. Сначала будут танцы, а потом представление: мой кузен Суррей написал пьесу для театра масок. И еще будет много вина для всех.

Вежливо помахав нам на прощание, она перешла к следующим гостям.

— Что может быть лучше? — прошептала я брату Эдмунду. — Наденем маскарадные костюмы и найдем гобелен. Долго здесь не задержимся.

Мы разошлись, направляясь в разные комнаты для переодевания. Я сняла зимний плащ, надела поверх юбки и корсажа черный монашеский хабит и замерла. У меня было такое ощущение, что я преступаю через наши святыни, нарушаю традиции. Служанка предложила мне маску, закрывающую верхнюю часть лица, и я повязала ее на свои черные волосы, потом накинула сверху маскарадную вуаль.

Затем я вышла в другое помещение, где выстраивались гости. Из большого зала доносилась веселая музыка. Более половины гостей надели монашеские одеяния. Я увидела трех епископов и даже кардинала в алой мантии.

У входа стоял слуга в герцогской ливрее Говардов, на которой красовался герб: длиннохвостый лев на золотом фоне. В руке слуга держал свиток. Выслушав, что сказал ему один из гостей, он пробежал список глазами, повернулся и выкрикнул в зал:

— Сэр Генри Лайл!

Я подалась назад. Вот так штука: здесь объявляют фамилии гостей. Как же нам быть? Я поискала глазами брата Эдмунда, но поначалу не смогла его обнаружить среди моря смеющихся монахов и братьев.

Я проталкивалась сквозь толпу гостей, кровь стучала у меня в висках. Наконец я его нашла. Он выделялся высоким ростом и худобой и в бенедиктинском хабите напоминал монахов из Мальмсбери. Дорожную шапку брат Эдмунд сменил на большую монашескую, которую надел на свои светлые волосы, чтобы скрыть тонзуру.

— Мы не можем назваться собственными именами, — прошептала я ему. — Но и выдуманными тоже — их не будет в списке.

Брат Эдмунд посмотрел в сторону входных дверей.

— Гобелен, скорее всего, висит там, — сказал он. — Может быть, нам хватит и пяти минут. Главное — войти.

Я лихорадочно обдумывала, как поступить, однако в голову мне ничего не приходило. Мы отошли в сторону, тогда как другие гости, напротив, продвигались вперед к слуге у входа. Скоро наши фигуры станут вызывать подозрение — почему это мы не входим в зал.

Мимо нас быстром шагом прошла невысокая монахиня. Ее каштановые волосы, выбиваясь из-под вуали, лежали на спине. Я узнала ее.

— Госпожа Говард? — окликнула я. Кажется, выход найден.

Она оглядела нас и зааплодировала:

— Эти костюмы великолепно вам подходят.

Я улыбнулась ей как можно теплее:

— Я знакома с вашим родственником Сурреем. Я, кстати, только что виделась с его сестрой, вдовствующей герцогиней Ричмонд. Но, понимаете, я хочу сделать ему сюрприз. Я бы предпочла, чтобы нас с моим спутником не объявляли. Это можно как-нибудь устроить?

Глаза девушки расширились.

— Все Говарды любят сюрпризы, — сказала она и задумалась на мгновение. — Идемте со мной!

Катрин Говард повела нас к узкому коридору.

— Видите двери? — спросила она. — Одна из них открывается прямо в большой зал.

— А как мы узнаем, которая именно? — спросил брат Эдмунд.

— Ищите резьбу на двери: лев на фоне плюща, — пояснила она.

— Что? — недоуменно переспросил он.

— Герб, — вставила я. — Это герб Говардов — золотой лев и плющ.

— Вы хорошо знаете нашу семью, — довольно улыбнулась Катрин. — В большинстве случаев плющ располагается впереди льва, но там спереди лев. Так я и узнаю эту дверь.

Она заговорщически подмигнула нам и растворилась в толпе.

Дверь мы нашли довольно быстро и присоединились к гостям в большом зале. Там было не меньше шестидесяти человек, и почти все они танцевали.

Я обшаривала глазами зал. Противоположную стену украшали гобелены. На одном из них, длинном, висевшем к нам ближе всех, был изображен великолепный сад, но я видела, что выткали его не руки дартфордских монахинь.

— Вероятно, это на другом конце, — предположила я.

Однако оказаться там было не так-то просто: по всему залу кружилось, кланялось и прыгало великое множество гостей. Все танцевали, кроме двух женщин постарше и слуг, обходивших присутствующих с подносами, на которых стояли бокалы с вином.

— Нам нужно пробраться туда, — сказал брат Эдмунд.

И тут из передней части зала донесся голос, призывающий к тишине. Между двумя громадными подсвечниками были возведены подмостки, посредине которых стоял крепко сложенный молодой человек лет двадцати в епископском одеянии, но без шапочки и маски. У него было гордое, красивое лицо и коротко подстриженные золотисто-рыжие волосы.

— Это и есть граф Суррей? — спросил брат Эдмунд.

— Да, — рассеянно кивнула я, погружаясь в воспоминания. — До чего же он похож на своего деда и моего дядюшку герцога Бекингема. Ну просто точная копия.

Между прочим, мой дядюшка тоже любил переезжать из одного своего дома в другой и организовывать пышные приемы. В этом была какая-то внутренняя справедливость: герцог Норфолк презирал жену и ее семью, но оба его любимых чада внешне были истинными Стаффордами.

— Благородные господа, прежде чем начнется представление, мы станцуем аллеманду! — прокричал молодой граф.

Толпа одобрительно зашумела. Музыканты подняли инструменты.

Все бросились выбирать партнеров и место для танца. Все, кроме меня и брата Эдмунда.

— Танец — один из способов пересечь зал, — заметила я.

— Отличная идея, но есть одна проблема, — сказал он. — Я не танцую.

— Я знаю, брат, что это неподобающе, но разве обстоятельства нас к тому не вынуждают?

Он прикусил губу.

— Дело не в этом. Я бы охотно станцевал, если бы мог, сестра. Но я не умею.

Я была удивлена, ибо считала, что уроки танцев — обязательная составляющая воспитания каждого ребенка из приличной семьи.

— Меня предназначали для монастыря с восьмилетнего возраста, — извиняющимся тоном пояснил он.

Граф Суррей снова хлопнул в ладоши, оглядел зал:

— Отлично, выстраиваемся рядами. — Сердце у меня упало, когда его блуждающий взгляд остановился на мне и брате Эдмунде.

— Друзья, я собрал здесь самых лучших — если не считать тех, что играют при дворе самого короля, — музыкантов, — улыбаясь, обратился он к нам. — Почему вы стоите в сторонке и не танцуете?

Я взяла за руку брата Эдмунда, радуясь, что у меня на лице маска.

— Мы будем счастливы занять свое место, милорд, — громко сказала я и, шепнув своему партнеру: «Делайте то же, что и я», повела его вперед к сцене, на которой стоял Суррей.

— Вот это другое дело, моя прекрасная брюнетка, — расцвел в улыбке граф и изящно поклонился. — А теперь, прежде чем мы начнем танцевать, позвольте мне представить вам наших почетных гостей. Повод для ношения монашеских хабитов сегодня самый что ни на есть подходящий. Один из их вождей вернулся сегодня на берега Альбиона.

Дверь рядом со сценой открылась, и появились два пожилых человека.

Это были Томас Говард, герцог Норфолк, и Стефан Гардинер, епископ Винчестерский.

44

Мы с братом Эдмундом замерли на месте всего в нескольких дюймах от подмостков. Я услышала, как заскрипели три деревянные ступеньки, когда по ним поднимались сначала Норфолк, а потом Гардинер. Интересно, почему вдруг епископ Винчестерский вернулся в Англию? Неужели ему известно, что ни меня, ни брата Эдмунда в Дартфордском монастыре уже нет?

— Томас, это, конечно, очень лестно, но, боюсь, не вполне подходит для данного случая, — раздался низкий, мягкий голос Гардинера.

— Бросьте, епископ, относитесь к этому веселее! — воскликнул граф Суррей. — Моему отцу так не хватало вашего общества. Нам всем вас не хватало, и теперь мы надеемся, что вы некоторое время побудете с нами и не вернетесь во Францию слишком скоро. — Суррей повернулся к галерее, где сидели музыканты. — Играйте для моего отца-герцога и для могущественного епископа Винчестерского! — приказал он.

Музыка заиграла.

Если бы граф заказал гальярду, нас бы точно разоблачили как самозванцев. Но аллеманда — простой танец. Танцующие выполняют движения один за другим, все пары берутся за руки в центре, а потом двигаются в сторону. Через каждые три шага следует остановиться, подпрыгнуть, выставить перед собой ногу, а потом вернуться в общую цепочку. Достигнув конца зала, танцоры разворачиваются и двигаются в обратном направлении.

Поскольку брат Эдмунд понятия не имел, что нужно делать, то не остановился после трех шагов и врезался в одного из гостей — тот вздрогнул от неожиданности, охнул и сердито посмотрел на моего партнера. Я бросила взгляд на сцену: трое стоявших там мужчин разговаривали между собой и не заметили промашки брата Эдмунда.

Наученный горьким опытом, он в следующий раз не только остановился после трех шагов, но и даже подпрыгнул и выставил перед собой ногу. Брат Эдмунд быстро ухватил суть танца, поскольку был очень музыкальным.

Я разглядывала гобелены, висевшие на стене за спиной брата Эдмунда. Ему, чтобы увидеть полотно, нужно было повернуть голову, но он никак не мог это сделать во время танца.

Да, один из гобеленов явно был изготовлен у нас в монастыре: все признаки дартфордской школы налицо. Таких длинных гобеленов я еще не видела, его наверняка ткали не меньше двух лет. На полотне были изображены женские фигуры, и да — они танцевали, как и упоминала моя двоюродная племянница Мэри Говард. Но по иронии судьбы сейчас, когда вокруг меня все танцевали, выкидывали вперед ноги, пребывали в постоянном движении, я никак не могла постичь, в чем же заключается смысл сюжета. На мой взгляд, это не было похоже на античный миф. Семь молодых женщин подпрыгивали, выстроившись в цепочку. В их танце было какое-то исступление, какая-то чуть ли не злость явственно ощущалась в этих вскинутых к небесам руках.

Мы с братом Эдмундом дошли да конца зала, я протолкнула его вперед, а потом развернула лицом к той стороне зала, где висел гобелен.

— Скажите мне, что вы видите! — перекрикивая музыку, попросила я. — Лично мне это ничего не говорит!

Мы начали танцевать в обратную сторону, по направлению к сцене. Теперь брат Эдмунд уже выучил танец. Его глаза словно приклеились к гобелену. Я молилась, чтобы ему удалось постичь смысл изображенного на картине.

Я отошла от него к середине зала, когда это свершилось — он понял! Брат Эдмунд, глядя на висевший на стене гобелен, вдруг вскрикнул так громко, что его услышала соседняя с нами пара. В этот момент как раз нужно было делать третий шаг, но он замер как вкопанный, а танцор рядом с ним так высоко задрал ногу, что они с братом Эдмундом столкнулись и оба потеряли равновесие. Брат Эдмунд не свалился на пол, но монашеская шапочка упала с его головы, обнажив тонзуру.

— Это как понимать? — насмешливым тоном произнес его сосед. — Вам не кажется, сэр, что в своем маскараде вы зашли слишком далеко? — Внезапно его смех замер: шутник сообразил, что это никакой не маскарад.

Музыканты, ничего не замечая, продолжали играть. Брат Эдмунд рыскал по полу в поисках шапочки. Все головы поворачивались в его сторону, и люди на сцене тоже обратили на него внимание. Я увидела эту шелковую шапочку и нырнула за ней, схватила дрожащими пальцами, кинула брату Эдмунду. Но шапочка не долетела — упала на пол между нами.

— Тихо! — Герцог Норфолк спрыгнул с мостков.

Его сын в смятении дал музыкантам знак прекратить игру. Герцог в одну секунду оказался рядом с нами. Все смотрели в нашу сторону и перешептывались.

— Это что еще за фиглярство? — взревел герцог. — Какой настоящий монах будет танцевать в маскарадном костюме?

Брат Эдмунд снял маску и поклонился герцогу Норфолку.

— Приведите его ко мне, ваша светлость, — раздался громкий голос епископа Гардинера.

— Вы знаете его? — недоуменно спросил герцог.

— Приведите! — выкрикнул Гардинер.

Я уставилась в пол — не могла заставить себя посмотреть в сторону епископа.

Брат Эдмунд спокойно последовал за герцогом. Он делал вид, что меня тут вовсе нет, — это был единственный способ защитить меня. Я еще оставалась в маскарадном костюме — никому не известная.

Герцог подтолкнул брата Эдмунда, чтобы тот быстрее шел к сцене. Они были почти на месте, как вдруг герцог резко остановился.

Потом он развернулся и очень медленным шагом прошел к центру зала, посмотрел на шапочку, все еще лежащую на танцевальной площадке, потом поднял взгляд на меня — даму, которая стояла ближе всех к злополучной детали маскарадного костюма и наверняка только что танцевала с братом Эдмундом.

— А ну повернитесь, — прорычал он.

Я подчинилась и почувствовала, как он своей грубой солдатской рукой сорвал с меня маску.

Никогда не забуду, какое выражение появилось на лице Норфолка, когда он развернул меня лицом к себе и заглянул мне в глаза. В жизни еще не видела такого изумления.

Опять судьба бросила меня в лапы герцога. Я взглянула на сцену: донельзя смущенный брат Эдмунд, а рядом с ним епископ Гардинер — красный как рак, опущенные руки сжаты в кулаки.

Я постаралась не впасть в панику, не показать страха, давно уже поняв, что этой зловещей парочке — герцогу Норфолку и епископу Гардинеру — ни в коем случае нельзя демонстрировать слабость.

«Вот и конец, — думала я, направляясь к подмосткам. — Мы не сможем предложить никакого разумного объяснения своему появлению здесь. Возможно, уже завтра я вернусь в Тауэр». Больше всего я сокрушалась, что втянула в это брата Эдмунда. Я жалела, что не послушалась его и брата Ричарда, а настояла на том, чтобы отправиться сначала в Вардурский замок, потом в Мальмсбери, а теперь сюда. «Ты такая взбалмошная и своевольная девица!» — нередко в раздражении говорила мне мать.

Епископ Гардинер спустился по ступеням и встал рядом с братом Эдмундом.

— Куда мы их отведем? — спросил он герцога.

Прежде чем Норфолк успел ответить, у входа, в другом конце зала, возникло какое-то движение. Личный паж семейства Говардов в волнении вбежал в зал.

— Ваша светлость, она здесь!

— Кто? — прорычал Норфолк.

— Леди Мария!

Мужчины одновременно поклонились, а женщины сделали реверанс, когда в дом Норфолка в сопровождении двух фрейлин вошла старшая дочь короля.

В последний раз я видела Марию Тюдор на Рождественском празднике в Гринвиче, когда ей было три года, а мне — восемь. Теперь ей было уже больше двадцати; ростом она оказалась меньше, чем я предполагала, — едва ли выше юной Катарины Говард, но, в отличие от нее, очень худая. Принцесса была облачена в черное. На шее у нее висело распятие, усыпанное бриллиантами. Я испытала странное чувство: благоговейный страх, но одновременно и желание покровительствовать — ведь ее мать, королева Екатерина, много лет назад просила меня помочь дочери.

Несмотря на миниатюрность, Мария Тюдор двигалась с достоинством, которого не было ни у одной другой женщины в этом зале. Принцесса была слишком мрачной, чтобы назвать ее красивой, хотя ее привлекательность и бросалась в глаза. Кожа ее светилась чистейшей белизной, над пронзительными карими глазами чернели изящные дуги бровей. Принцесса внимательно осмотрела зал, всех гостей в маскарадных костюмах. Я увидела, как губы ее неодобрительно вытянулись.

Чистым низким голосом она сказала:

— Я пришла сюда, потому что слышала о прибытии в Англию епископа Гардинера, которого собираются почтить Говарды. А мне не терпелось увидеть его снова. Должна сказать, что то, как его здесь встречают, удивляет меня. Никак не думала, что сейчас подходящее время для веселья. Я погружена в скорбь по моей мачехе, доброй королеве Джейн. — Мария Тюдор перекрестилась. — А насмешки над истинно верующими не могут порадовать моего друга-епископа.

— В этом нет ни малейшей насмешки, миледи, — возразил граф Суррей.

Герцог недовольно посмотрел на него:

— Приношу свои извинения, леди Мария.

— Вы балуете своих детей, ваша светлость, — сказала она. — Вы очень снисходительный отец. — Но говорила она это не со злостью — в ее словах звучала грусть. Хотя она и примирилась с отцом после смерти матери, но было ясно, что короля Генриха никак нельзя назвать снисходительным родителем.

Вперед выступил епископ Гардинер и, к моему удивлению, опустился на колено перед Марией Тюдор.

— Прошу вас, простите то, что вы видите здесь сегодня… И примите мою сердечную благодарность за то, что пожелали увидеть меня, — лихорадочно проговорил он. — Мои глаза радуются, видя вас, леди Мария.

Он поцеловал ей руку, и я поняла, что между ними существует искренняя привязанность. Я вспомнила, что слышала в Мальмсбери: епископ Гардинер связан кровными узами — пусть его мать и была внебрачной дочерью — с королевским семейством. Интересно, известно ли об этом леди Марии?

Потом наступила очередь герцога целовать ей руку, что он сделал с почтительностью, какой прежде я у него не замечала. Да, эта юная женщина наверняка была героиней и надеждой их партии. Хотя сам король и считал старшую дочь незаконнорожденной, но ее право наследования могло быть восстановлено. Если король больше не женится, то ее очередь на трон — следующая после младенца-принца.

Гардинер скосил на меня глаза. Еще мгновение — и будет отдан приказ, после чего нас с братом Эдмундом уведут отсюда и запрут где-нибудь, чтобы разобраться с нами позднее.

Это был мой единственный шанс.

Я сделала глубокий реверанс, каких не видели при английском дворе: такие реверансы родом из замков Кастилии, где выросла моя мать. И Екатерина Арагонская.

— Dona Maria, es un honor estar en su presencia,[42] — сказала я.

Она отпрянула в удивлении.

— Senorita, habla el español muy bien.

— Dona Maria, yo hablola leneua de mi madre, lady Isabella Stafford.[43]

Она вздрогнула, и на мгновение мне показалось, что сейчас леди Мария потеряет сознание. На ее белоснежной шее бешено запульсировала жилка.

— Вы — Джоанна Стаффорд? — выдохнула она. — Я так давно хотела познакомиться с вами. Мария де Салинас говорила мне, что вы ухаживали за моей бедной матерью. Я хотела вас найти, и Мария обещала мне помочь, но умерла. — Она взволнованно повернулась к герцогу Норфолку. — Есть в вашем доме какое-нибудь место, где я могла бы поговорить с этой леди без посторонних?

— Конечно, — поклонился герцог, чуть ли не скрежеща зубами. — Прошу за мной.

Я увидела, что он посмотрел на Гардинера, слегка кивнув головой в сторону брата Эдмунда. Если уж со мной не получится, то они решили отыграться хотя бы на нем.

— Леди Мария, — тут же сказала я, — позвольте представить вам моего друга, брата Эдмунда.

— Вы и в самом деле монах? Это не маскарадный костюм? — спросила принцесса, и светлая улыбка преобразила ее изящное лицо, сделав его красивым.

Брат Эдмунд с величайшим достоинством поклонился ей.

— Тогда идемте с нами, прошу вас. — Она повернулась к герцогу Норфолку и велела: — Показывайте дорогу, ваша светлость. — Ему оставалось только подчиниться.

Вскоре мы оказались наверху. Леди Мария весь этот путь проделала, держа меня под руку, словно мы уже стали ближайшими подругами. Идти рядом с королевской дочерью было громадной честью. Сердце мое отчаянно билось — я пыталась решить, сколько ей можно рассказать.

В плохо освещенной тихой комнате, выходящей на улицу, леди Мария спрашивала меня о последних неделях ее матери в замке Кимболтон. Мы стояли друг подле друга у окна, глядя, как разъезжаются гости. Судя по всему, прием на сегодня был закончен. Обещанную постановку пьесы, сочиненной лично графом Сурреем, отменили. Пока богатые молодые аристократы садились на лошадей и покидали особняк, я воссоздавала атмосферу холодного, всеми оставленного дома рядом с болотами, рассказывала леди Марии о мужественной смерти ее матери. Слезы текли по ее щекам, и она, слушая меня, сжимала в пальцах распятие. Норфолк, Гардинер и брат Эдмунд стояли молча на почтительном расстоянии. А я рассказывала, как королева дотянула до рассвета, чтобы услышать свою последнюю мессу, а потом нашла отдохновение в смерти.

Закончив свое невеселое повествование, я склонила голову. На несколько мгновений наступила тишина. Потом леди Мария сказала:

— Я знаю, вы поехали туда вместо вашей матери, леди Изабеллы Стаффорд. Но я всегда буду помнить, что вы служили моей матери-королеве в ее последние дни. Я вознаграждаю тех, кто не оставил ее. Скажите мне, с чего я могу начать возвращать свой долг благодарности.

Я скосила глаза на брата Эдмунда. Я все еще не знала, что лучше сказать… Если бы только мы с ним могли переговорить наедине. Но это было невозможно.

— Вы теперь живете при дворе? — спросила леди Мария. — Я никогда вас там не видела, госпожа Джоанна.

— Нет, миледи, после смерти королевы я принесла послушнический обет.

Собеседница недоуменно отпрянула от меня.

— Значит, это не маскарадный костюм? — спросила она, разглядывая мой монашеский хабит.

— Нет, это маскарадный костюм, — сбивчиво пояснила я. — Я член Доминиканского ордена в Дартфордском монастыре.

— Ах, в Дартфорде, — сказала она, улыбаясь. — Моя мать рассказывала мне о Доминиканском ордене. Я знаю, она восхищалась доминиканцами. Их особенно почитают в Испании.

Я глубоко вздохнула:

— Леди Мария, я принесла обет, потому что ваша мать просила меня об этом.

Слезы снова увлажнили ее глаза.

— Вы воистину близки мне, как ни одно другое существо. Просите у меня что угодно, сестра Джоанна, и вы получите все, что хотите.

Я почувствовала, как напряжение повисло в другом углу комнаты, где стояли трое мужчин. Я сделала шаг к леди Марии:

— Я прошу не за себя, а за своего отца, сэра Ричарда Стаффорда, который содержится в лондонском Тауэре. Его обвинили в попытке помешать королевскому правосудию во время казни моей кузины леди Маргарет Булмер.

Она сочувственно посмотрела на меня:

— Я ничем не могу помочь узнику Тауэра. Приказы моего отца не оспариваются.

— Но он оказался в заключении по распоряжению герцога Норфолка и епископа Гардинера, а вовсе не короля, — сказала я.

Она повернулась к ним:

— Это правда? Епископ, зачем вы сделали это? Этот человек считается опасным? Он изменил его величеству?

Гардинер, разрываемый противоречивыми эмоциями, посмотрел на нее. Наконец натянутым голосом проговорил:

— Нет, Ричард Стаффорд не изменник. Он лишь хотел сократить страдания своей родственницы, которую сжигали на Смитфилде. Ничего, кроме этого. Это преступление не подходит под категорию государственной измены.

— Тогда вы сможете сделать так, чтобы его выпустили? — спросила она. — У вас есть на это полномочия?

Гардинер и Норфолк переглянулись.

— Почему вы медлите? — настаивала принцесса, и в голосе ее прозвучала гневная нотка.

Гардинер поклонился:

— Я позабочусь об этом. Стаффорд будет освобожден до конца недели.

— Я рада, — сказала она и снова повернулась ко мне. — Могу я сделать для вас что-нибудь еще?

— Мне нужно только вернуться вместе с братом Эдмундом в Дартфордский монастырь без помех. — Я намеренно выделила два последних слова, чтобы их смысл дошел до всех, кто находился в комнате. — Я прошу вашего благословения, леди Мария.

Она взяла меня за руки и сжала их.

— У вас есть друг на всю жизнь. Моя мать-королева чтила одно лишь доминиканское благословение. Хотите услышать его от меня?

Мы с братом Эдмундом встали перед ней на колени и закрыли глаза.

Она медленно проговорила:

— Да благословит нас Бог Отец. Да исцелит нас Бог Отец. Да дарует нам просветление Бог Дух Святой: даст глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, руки, чтобы делать дело Божие. Аминь.

Я поднялась на ноги и сделала прощальный испанский реверанс.

— Gracias a Dios у la Virgen,[44] — сказала я.

Она улыбнулась, и в ее глазах снова блеснули слезы.

— Я знаю, вы теперь должны поговорить с герцогом Норфолком и епископом Гардинером, — произнесла я, пятясь к двери, потому что никто не может поворачиваться спиной к королевской особе. — Надеюсь, вы позволите нам уйти?

— Только если вы обещаете писать мне, Джоанна. И писать часто, — сказала она.

— Это будет для меня большой честью. — Я уже стояла у самой двери. Брат Эдмунд — рядом со мной.

Он открыл мне дверь. Я в последний раз взглянула на леди Марию, потом на епископа Гардинера. Его светло-карие глаза вперились в меня, но прочитать их выражение я не могла.

Наконец мы вышли из комнаты, затем покинули дом Норфолка. На город опустился вечер.

Джон чуть не расплакался от радости, когда мы появились в конюшне.

— Все давно разъехались, а вас все нет и нет — я уж не знал, что и делать.

— Сможешь довести нас отсюда до Дартфорда, Джон? — спросил брат Эдмунд. — Найдешь дорогу?

— Непременно найду, — ответил он. — Эх, до чего же я соскучился по жене, брат. На все готов, чтобы только добраться домой сегодня.

Мы поскакали рысцой по подъездной дорожке к Парадайз-стрит.

— Думаете, Гардинер действительно отпустит моего отца? — спросила я у брата Эдмунда.

— Должен. Он ведь дал слово принцессе.

— А мы? Можно ли считать, что мы в безопасности от Гардинера?

Мой спутник повернулся в седле, еще раз посмотрел на дом Норфолка и сказал:

— На короткое время. Может, всего лишь на сегодняшнюю ночь. Он попытается узнать, что мы делали в доме Норфолка и почему вообще покинули монастырь.

Тут меня осенило:

— Если отца выпустят из Тауэра, то мне не придется больше выполнять приказы Гардинера.

— Да, — сказал брат Эдмунд. — Вы сможете прекратить поиски короны.

Злость захлестнула меня.

— Неужели вы думаете, что я меньше вашего хочу спасти монастыри?

Брат Эдмунд неловко потянулся ко мне с седла, его пальцы погладили мою руку. Джон быстро скакал впереди, и мы должны были оставить разговоры, чтобы не отстать от него.

— Я уважаю вашу преданность долгу, — сказал он. — Искренне уважаю.

— Значит, мы продолжим наши поиски вместе? — спросила я. — И по возвращении в Дартфорд сделаем все, что в наших силах, используем все, что нам удалось узнать?

Он кивнул.

— Брат, а что вы увидели на гобелене в доме Норфолка? — вспомнила я. — Что-то вас сильно взволновало. Вы поняли историю сестер?

— Я думаю, это плеяды, — ответил брат Эдмунд.

— Кто они такие? — спросила я. — В чем смысл их танца?

— Они танцуют не для себя, — тихо сказал брат Эдмунд.

— А для кого?

Он открыл было рот, но тут же его закрыл.

— Брат, мне показалось, что в их движениях есть какое-то исступление, возможно, даже злость. Пожалуйста, объясните: для кого они танцуют, — попросила я, повысив голос.

Неужели брат Эдмунд что-то скрывает от меня — и это после всего, что мы вместе пережили в доме Норфолка?!

Наконец он неохотно ответил:

— Они танцевали для своего отца, сестра Джоанна.

И что же в этом плохого? Я недоуменно посмотрела на него. Даже в темноте на дороге, ведущей из Ламбета, я видела отблеск страха в глазах своего спутника.

Брат Эдмунд сильно стегнул свою лошадь — такого я прежде не замечала за ним ни разу, — и та быстрее понесла его в Дартфордский монастырь.

45

— Что-то случилось, — сказала я брату Эдмунду.

Кто знал, чем встретит Дартфорд после двухнедельного отсутствия. Уставшие и окоченевшие от холода, мы свернули с дороги на тропу, ведущую в монастырь. Стояла глухая ночь, и Дартфорд в это время обычно был закрыт, все двери тщательно заперты.

Но как только дорога сделала поворот, за которым открывался вид на Дартфорд, мы увидели, что у ворот горит факел. А дверь в монастырь была распахнута, хотя ночь выдалась морозная. В дверях стоял человек с фонарем в руках. Это был привратник Грегори.

Мы спрыгнули с лошадей и побежали к входной арке.

— Грегори, что происходит? — спросила я.

Он спустился по лестнице, но не поздоровался, а выставил вперед руки, словно не желая нас впускать.

— Стойте, — сказал Грегори. — Внутрь нельзя.

— Почему? — изумился брат Эдмунд.

— Приказ шерифа. Он сказал, что никто не должен входить в монастырь, пока не прибудет подмога из Лондона. Он обещал вернуться к полуночи.

Я почувствовала, как сердце мое упало. И поинтересовалась:

— А в связи с чем потребовалась подмога?

— Настоятельница отсутствует вот уже два дня, — сказал он. Теперь, когда мы подошли поближе, я увидела на лице Грегори выражение страшной усталости. — Мы искали ее повсюду, но она исчезла без следа. А потом, сегодня днем, пропали сестра Кристина и брат Ричард. — Казалось, привратник был близок к истерике. — Они исчезают один за другим. Над этим монастырем тяготеет проклятие — так говорят в городе. И Богом клянусь, так оно и есть!

Брат Эдмунд подошел к взволнованному привратнику:

— Грегори, ты должен нас впустить. Может быть, мы сумеем их найти.

— Нет. — Грегори шагнул вперед и встал лицом к лицу с братом Эдмундом. — Шериф запретил входить без его разрешения.

Я тоже попыталась убедить привратника:

— Мы не пойдем в закрытую часть монастыря — мы только посмотрим комнаты в передней части. И быть может…

Грегори оттолкнул меня:

— Сказано — нельзя.

— Не смей к ней прикасаться, — рассердился брат Эдмунд.

Привратник что-то грубо ему ответил, а потом и ударил брата Эдмунда.

Они сцепились на ступеньках, а я, воспользовавшись моментом, прошмыгнула внутрь.

— Подождите меня, прошу вас! — прокричал мне вслед брат Эдмунд. — Вам слишком опасно идти туда в одиночестве!

— Стойте, сестра Джоанна! — взревел Грегори.

Но я не остановилась.

Я пробежала со всех ног мимо статуи Девы Марии, через входной зал, потом повернула в обратную сторону. Я знала, что искать потайную дверь в подземные помещения в кабинете настоятельницы бесполезно — никакой двери там нет, иначе люди Кромвеля нашли бы ее.

Я схватила со стены свечу и бросилась в гостевую спальню. Прощупала там все стены, обследовала каждый уголок, поочередно нажимала на полки и трещины в стене, как это делал настоятель Роджер в Мальмсбери.

Ничего.

Разочарование буквально жгло меня изнутри. Я знала: дверь где-то здесь. У меня не было времени ощупать, обшарить, простучать каждый дюйм стены. Даже если брату Эдмунду удастся одолеть Грегори, скоро прибудет шериф со своими людьми.

Мне необходим был какой-нибудь знак, который указал бы, где находится дверь, что-нибудь вроде резного льва и плюща на двери в доме Норфолка.

И вдруг меня осенило — так неожиданно, что я чуть не вскрикнула.

Я вспомнила юную Катрин Говард, которая объясняла нам, как найти нужную дверь, ведущую прямо в большой зал: «В большинстве случаев плющ располагается впереди льва, но там спереди лев».

Повсюду в Дартфорде я видела высеченные в камне корону и лилии. И всегда корона находилась за символом Доминиканского ордена. Кроме одного места. Локуториума — комнаты, где посетители могли разговаривать с сестрами. Или с самой настоятельницей.

Услышав снаружи мужские крики, я заторопилась в комнату, где не так давно меня и братьев допрашивали королевские уполномоченные Лейтон и Леф.

Еще минута-другая — и меня найдут.

Я подошла к полупустому шкафу под высеченными в камне короной и лилиями, провела руками по полкам, принялась изо всех сил давить на боковины в поисках чего-нибудь скользящего.

Когда я нажала на верхнюю полку, что-то подалось. Раздался щелчок. Я нажала изо всех сил, и шкаф приоткрылся.

Высоко подняв свечу, я протиснулась в проем, а потом закрыла за собой вход.

За шкафом обнаружился очень грязный и узкий проход шириной не более двух футов. Этот заброшенный коридор ничуть не напоминал тот, что я видела в Мальмсбери. Пламя свечи выхватило из темноты какие-то заплесневелые крошки. Вздрогнув, я поняла, что это то самое печенье, которое дети Вестерли собирались раздавать в деревне в День всех усопших верных. Так вот как им удавалось незаметно перемещаться по монастырю.

Я дошла до ветхих ступенек и спустилась по ним.

Внизу проход был чуть шире. Я двинулась по нему, оглядывая стены в поисках изображения. Наверняка тут тоже должна быть корона.

До меня донесся женский голос. Возможно, я увижу здесь настоятельницу… и брата Ричарда. Они явно обнаружили этот вход, но я не могла понять, почему они оставались тут так долго. Неужели не понимали, что Грегори и остальные забьют тревогу?

Коридор стал шире. Здесь стены были выложены кирпичом. Женский голос зазвучал чуть громче, но, кроме этого, я больше ничего не слышала. С кем же она разговаривала? Голос смолк. Завернув в конце коридора за угол, я увидела три фигуры.

На земле неподвижно лежал человек в пропитанных кровью монашеских одеяниях. На невысокой бочке у стены сидела связанная женщина с кляпом во рту. Рядом с ней почти спиной ко мне, сжимая в руке длинный нож, стояла моя подруга-послушница сестра Кристина.

Прошло какое-то время, прежде чем она заметила меня. Я была так потрясена увиденным, что застыла, не в силах пошевелиться и произнести хоть слово.

Я поняла, что неподвижно лежащий человек — брат Ричард. Глаза его были открыты. Он, без сомнения, уже умер.

Настоятельница Джоан увидела меня и едва заметно кивнула. Это движение и заставило сестру Кристину резко повернуться.

— Сестра Джоанна, — проговорила она хрипловатым голосом. — Вы должны понять. У меня не было иного выхода. Настоятельница нашла дверь в локуториуме и спустилась сюда. Она искала корону Этельстана. Я подкралась к ней сзади с этим, — она взмахнула ножом, — и потом связала.

— И где теперь корона — здесь? — спросила я, обшаривая глазами пол.

Сестра Кристина рассмеялась, и звук ее прогнал наваждение. До этого момента я видела, что брат Ричард мертв, настоятельница связана и во рту у нее кляп, а в руке у сестры Кристины нож. Но смысл этой картины — страшный, дьявольский смысл — словно бы оставался мне неясен.

Однако, услышав этот смех, горький и сердитый, я поняла, что сестра Кристина — убийца. И вероятнее всего, через несколько минут она попытается убить и меня.

— Корона! Корона! Корона! — насмешливо прокричала она. — Неужели для вас даже сейчас больше ничто не имеет значения? Она тоже только этим и интересовалась, — сестра Кристина ткнула ножом в сторону настоятельницы, — и брат Ричард, который пришел ее искать, тоже хотел заодно найти корону. Но вместо короны обнаружил меня.

— Вы захватили здесь настоятельницу два дня назад? — спросила я, пытаясь говорить спокойно.

— Да, и нисколько в этом не раскаиваюсь, — ответила сестра Кристина. — Если бы не настоятельница, ничего этого не случилось бы, сестра Джоанна. Это она пригласила в монастырь моего отца. Она осквернила наш зал капитула его присутствием.

— Вы настолько ненавидели своего отца?

— Это я убила его, — торжествующе объявила сестра Кристина. — Господь не накажет меня за это. Мой отец был разоритель, демон. Он не был человеком. Вы этого не знали?

Я не отважилась напомнить ей о матери. Но мучительная гримаса исказила лицо сестры Кристины.

— И моя мать тоже умерла из-за этого. Нет, ее я не убивала. Я пришла к ней в ту ночь через подземный ход. Я знала о нем со дня смерти настоятельницы Элизабет. Но дети Вестерли тоже, вероятно, на него каким-то образом наткнулись, и я понимала, что если вы найдете ребятишек и поговорите с ними, то все обнаружится. Станет ясно, что можно из обители проникать в гостевую спальню и что это я убила отца. Сказать об этом матери должна была я сама. Я хотела ей все объяснить. — Сестра Кристина начала плакать. — Она пришла в бешенство, когда узнала, почему я сделала это. А потом заявила, что это ее вина, дескать, она плохо меня воспитала. Когда я ушла, она написала эту записку и покончила с собой, чтобы снять с меня подозрения.

Сестра Кристина ударила рукой по стене в нескольких дюймах от головы настоятельницы, и та испуганно отпрянула.

Я снова попыталась успокоить ее.

— И как далеко тянутся эти туннели?

— До самого сарая, — сказала она. — Сто лет назад одна глупая настоятельница, которая опасалась, что кто-нибудь попытается силой захватить корону, специально наняла людей, которые прокопали дополнительный туннель к коридору, ведущему в «темный дом». Они добавили еще один вход в подземелье — через потайную дверь в коридоре рядом с церковью. Настоятельница полагала, что если монастырь подвергнется нападению, то сестры смогут тайком покинуть его, прихватив корону. Она заставила землекопов поклясться, что они сохранят в тайне, чем занимались в монастыре. Но кто-то из них не сдержал обещания.

Тут за ее спиной в конце коридора раздался какой-то звук. Потом послышался мужской голос:

— Так лорду Честеру и стало известно про эти туннели!

Сестра Кристина с диким воплем отпрыгнула от стены и принялась размахивать ножом.

Из-за угла вышел Джеффри Сковилл с дубинкой в руке.

Будучи опытным констеблем, он сразу сообразил, что происходит, и, разговаривая с нами, не выпускал из виду сестру Кристину.

— Лорд Честер нашел способ отправить послание одной молодой красивой послушнице, которую звали сестра Беатрис, — он увидел ее в монастыре. Негодяй хитростью заманил ее сюда. И соблазнил невинную девушку. Бедняжка была в ужасе, но никому не могла рассказать о своем грехопадении.

— Откуда вы это знаете? — закричала сестра Кристина.

— Я разыскал сестру Беатрис, и она объяснила мне, как найти вход в подземелье, — ответил Джеффри. — Мне все-таки удалось, хоть и не сразу, убедить прежнего привратника Джейкоба рассказать, где она скрывается.

Я вздрогнула. Вот почему мы встретились с Джеффри в тот день в городе — он искал Джейкоба.

— Когда приехали уполномоченные короля, сестра Беатрис сказала, что хочет покинуть монастырь. И настоятельнице пришлось отпустить послушницу. Джейкоб отвез Беатрис в родной дом. По дороге ее два раза стошнило. Вернувшись в монастырь, привратник доложил об этом настоятельнице Элизабет, и та поняла, что сестра Беатрис носит ребенка. Настоятельница пришла в ужас и отправилась к ней домой. Но к тому времени мать уже выгнала дочь, назвав ее шлюхой. Настоятельница и Джейкоб нашли бедняжку в лесу чуть живую и спрятали на небольшой ферме далеко отсюда. Покойная настоятельница Элизабет заботилась о ней. Понимаете, сестре Беатрис приходилось скрываться от лорда Честера. Если бы он узнал о ее беременности, то забрал бы ребенка. Младенец родился раньше срока мертвым. Но бедная Беатрис так боялась лорда Честера, что предпочитала и дальше прятаться.

Джеффри на шаг приблизился к сестре Кристине:

— Вы ведь знаете, почему она так боялась его, да? Когда ваш отец в последний раз встретился с ней здесь, он был пьян. И рассказал ей кое-что нехорошее. И это касалось вас.

Сестра Кристина замахнулась на него ножом и закричала:

— Замолчите!

Джеффри подошел к ней еще ближе:

— Ваш отец растлил вас. Верно я говорю, сестра Кристина?

Я поморщилась и простонала:

— Нет!

Но никто этого не услышал, потому что сестра Кристина согнулась пополам и закричала — страшно, дико, как взбесившийся зверь.

Констебль приблизился к ней еще на два шага:

— Вы узнали про сестру Беатрис из письма, приготовленного настоятельницей Элизабет для своей преемницы. Сестра Беатрис покинула Дартфорд за несколько месяцев до вашего приезда сюда. Но вы, вероятно, что-то слышали или подозревали, а потому решили выкрасть письмо. Покойная настоятельница запретила лорду Честеру приезжать в монастырь и хотела, чтобы и впредь было так же. Кроме того, в письме говорилось о туннелях. Так вы их и нашли.

Сестра Кристина с яростью смотрела на него, грудь ее вздымалась.

— То, что сделал с вами отец, было преступлением против природы, сестра Кристина. Неудивительно, что вы после этого сошли с ума. Но это не извиняет убийства. И теперь вы должны бросить свой нож и следовать за мной.

Сестра Кристина выпрямилась — глаза ее засверкали — и метнулась к настоятельнице.

— Нет, — сказала она с жуткой улыбкой. — Если вы попытаетесь тронуть меня, я перережу ей горло.

У настоятельницы от ужаса глаза полезли на лоб.

Я двинулась к сестре Кристине.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Пожалуйста, сделайте то, что говорит Джеффри.

— Сестра Джоанна, не бросайте меня, — сказала она. — Вы должны помочь мне бежать.

— Вы знаете, я не могу этого сделать, — прошептала я.

— Но вы меня понимаете. Вы единственная. Я знаю: то, что случилось со мной, случилось и с вами. Я поняла это, проведя рядом с вами столько времени. Ваш отец тоже совершил над вами насилие.

Меня пробрала дрожь отвращения.

— Ничего подобного! — горячо заверила ее я.

— Не лгите мне сейчас! — завизжала она.

— Я не лгу. Я очень люблю своего отца. Он прекрасный человек и заботливый отец. Он бы никогда не сотворил со мной такого.

Ее лицо исказила та жуткая злоба, которая уже убила двух человек. Сестра Кристина бросила нож и кинулась на меня, выставив вперед руки, словно дикая кошка когти.

Я прижалась к стене. В мгновение ока она оказалась рядом, схватила меня за шею и со всей силы ударила головой о кирпичную стену. Я почувствовала страшную, просто нечеловеческую боль в затылке.

Туннель под Дартфордским монастырем перевернулся, и все погрузилось в темноту.

46

Гринвич-Палас, июнь 1527 года.

Вот первые слова, которые Джордж Болейн сказал мне: «Госпожа Стаффорд, уверен, вам больше пошли бы французские фасоны».

Он вошел в покои королевы вместе с королем, приходившимся мне дальним родственником. Меня уже официально представили королеве Екатерине в качестве новой фрейлины. Мне только-только исполнилось шестнадцать. В жизни моей матери наконец-то наступил один из самых счастливых дней. Теперь благодаря моей службе забудутся все ее прежние разочарования и неоправдавшиеся надежды. Мое возвышение при дворе снова вернет ее в круг приближенных королевы.

Екатерина Арагонская была любезна, величава и сердечна. Я уже чувствовала себя как дома в покоях, где обитала эта удивительная женщина — ровесница моей матери, говорившая по-английски с точно таким же испанским акцентом. Со мной поздоровались и другие дамы, а одна девица, приблизительно моих лет, предложила познакомить меня с ритуалами, которые она исполняет для королевы после ужина.

— Мы позаботимся о твоей дочери, Изабелла. Я знаю, она — твой бриллиант, твое сокровище, — сказала королева моей матери.

— Нет-нет, ваше величество, — тут же возразила мама. — Напротив, это Джоанна теперь должна заботиться о вас.

Они обменялись улыбками. Шесть последних лет ссылки ничуть не повлияли на прочность дружбы, выкованной при испанском дворе. Они по-прежнему понимали друг друга с полуслова.

Королева Екатерина повернулась ко мне:

— Мне известно, что ты искусная вышивальщица. Мы будем заниматься этим вместе — у меня есть множество рубашек для его величества, которым необходимы последние стежки.

Я сделала реверанс:

— Для меня это будет большая честь, мадам.

Королева снова улыбнулась, потом подала знак своему испанскому исповеднику следовать за ней в часовню. На протяжении всех тех долгих лет, что она провела в Англии, а пережила Екатерина Арагонская за это время немало: браки с двумя братьями — наследниками престола, рождение дочери и множество неудачных беременностей, — этот человек неизменно был рядом с ней.

Моя мать, проявляя тактичность, не стала задерживаться при мне. Да к тому же ей нужно было повидаться со старыми друзьями.

— Я вернусь через час — попрощаться с тобой и королевой, — сказала она. — Познакомься с другими фрейлинами, пока королева в часовне.

Через десять минут после ее ухода я увидела короля.

В холле началось бешеное движение, появился паж, а за ним в помещение вошел сам король Генрих в сопровождении полудюжины придворных. В последний раз я видела короля, еще будучи совсем маленькой девочкой.

Мы все сделали глубокие реверансы. Я, медленно распрямляясь, не отрывала глаз от пола.

— Где королева? — Голос Генриха оказался неожиданно высоким.

— Ваше величество, она исповедуется, — сказала леди Мод Парр, одна из придворных дам, высокая, величественная женщина.

Король нетерпеливо фыркнул, что обеспокоило меня. Я так все еще и стояла, не отрывая глаз от пола.

И тут кто-то из придворных — но это точно был не Болейн — заметил:

— Никак у королевы новая фрейлина?

Этим вопросом он привлек ко мне всеобщее внимание, выделив меня из двух дюжин других женщин, молодых и постарше. И этим изменил мою судьбу.

Я почувствовала, как все глаза обратились ко мне. Сердце мое бешено застучало. Я подняла взгляд.

Таких высоких людей, как Генрих VIII, я еще не видела. Гораздо выше моего отца и его братьев, а те тоже были немаленькие. Рыжие волосы, в которых уже начали появляться залысины; маленькие голубые глаза; безукоризненно ухоженная борода — скорее золотистая, чем рыжая. Тридцатишестилетний король выглядел моложе своих лет. В тот день на нем были пурпурные одежды и целый водопад драгоценных камней: огромные перстни, два медальона, наложенные один на другой. Я знала, что пурпур могли носить только королевские особы, но никак не предполагала, что Генрих VIII появится в нем при дворе в обычный день. Позднее выяснилось, что день этот был не вполне обычным, и он не беспричинно решил облачиться в истинно королевский цвет: этого требовало то, что он собирался сделать. Но пока что никто об этом еще даже не подозревал.

— Ваше величество, — проговорила я и сделала еще один реверанс.

— Это госпожа Джоанна Стаффорд, — сказала леди Парр, в ее голосе послышалась нотка напряженности.

Он оглядел меня с головы до ног.

В этот момент я всей душой ненавидела свой кертл. Он был дорогой, из бордовой парчи, тщательно подобранной, чтобы лучше оттенять мои волосы. Его низкий квадратный — на испанский манер — вырез обнажал верхнюю часть моей груди. Дома я упорно избегала носить такую одежду, а потому совершенно к ней не привыкла. И вот теперь я стояла словно голая перед тремя мужчинами гораздо старше меня.

Никакого вожделения во взгляде короля я, слава богу, не увидела. Меня предупреждали о его похотливой натуре — причем не только моя мать, но и все взрослые в Стаффордском замке. Рассказывали, что одна придворная дама прижила от короля ребенка, а кроме того, Генрих VIII соблазнил великое множество других женщин, включая и одну из моих родных тетушек — Катрин Фитцуолтер.

Я думаю, что существуют два типа женщин: те, которые негодуют, когда любвеобильный мужчина не домогается их; и те, кто, будучи обделен его вниманием, напротив, испытывают облегчение. Я определенно принадлежала ко второй категории.

Король просто кивнул в мою сторону, потом поманил к себе молодого человека из своей свиты, что-то сказал ему (я не расслышала, что именно), после чего повернулся и вышел.

Молодой человек подошел к леди Парр:

— Мне приказано отвести ее к моей сестре.

Та поморщилась и неохотно сказала мне:

— Королеве пока послужит другая фрейлина, вы с ней еще познакомитесь. А вас сейчас проводит этот джентльмен. Его зовут Джордж Болейн.

Молодой человек кивнул и с подчеркнутой насмешливостью поклонился мне. Я в смущении отпрянула. Если дама, к которой меня собирались отвести, служит королеве, то почему ее нет здесь? Но поскольку выбора у меня не было, пришлось следовать за Болейном.

Моему провожатому было приблизительно лет двадцать пять или тридцать. Среднего роста, худощавый, темноволосый, с большими черными глазами, он был облачен в дорогой дублет в обтяжку — такого фасона я еще не видела.

Мода явно имела для него громадное значение. Попеняв мне на мою одежду, Болейн, пока мы шли по длинной галерее, показывал, что носят другие дамы. Говорил он менторским тоном. Я почти ни словом не обмолвилась — сразу же почувствовала к своему спутнику отвращение.

Болейн привел меня в большое помещение, примыкающее к галерее; здесь почти отсутствовала мебель и было много света, тогда как в покоях королевы стояла полутьма и, казалось, пахло плесенью. Эта же комната поразила меня своим простором и декоративными изысками, каких я прежде не видела: цветные ленточки, висящие на оконном переплете; яркая вышивка на подушках, лежащих на стульях.

У окна стояла молодая женщина, очень похожая на Джорджа Болейна — такая же худощавая, черноглазая и темноволосая. И она была приблизительно того же возраста. Мне пришло в голову, что они, возможно, близнецы.

— Это еще кто? — поинтересовалась она, взглянув на меня весьма неприветливо. Говорила она с едва заметным французским акцентом.

— Новая фрейлина. Из рода Стаффордов, — пояснил он. — Помнишь? Та самая, которую хотела заполучить королева.

Я посмотрела на него ненавидящим взглядом.

Женщина рассмеялась низким, гортанным смехом.

— Ты ей не нравишься, Джордж.

— Это точно, — радостно подтвердил он.

Она разгладила на себе юбки и подошла ко мне. Я не могла не признать, что выглядит незнакомка чрезвычайно элегантно. Они оба были элегантны, но с какой-то вычурностью. Словно на этих людей постоянно смотрели сотни глаз, и они упивались этим.

— Меня зовут Анна Болейн, — просто сказала женщина.

— И вы тоже служите королеве? — спросила я.

В ее необыкновенно больших черных глазах сверкнули лукавые искорки, смысл которых я поняла лишь много позже.

— Да, — ответила она. — Пока.

Джордж Болейн рассмеялся. Я повернулась к нему:

— Отведите меня назад в покои королевы.

— Ты смотри, какой характер, — восхитилась Анна.

— Да, я заметил. И фигурка у нее ничего. Правда, она милашка, сестра?

Она внимательно разглядывала меня несколько мгновений, потом презрительно сморщила нос:

— Я этого не нахожу.

Пора уже было положить этому конец.

— Не знаю, зачем меня привели сюда, но я требую, чтобы меня немедленно отвели назад, — вспылила я. — Я была принята на службу к королеве.

Они снова рассмеялись над чем-то, понятным им одним.

— Я думаю, эта девочка ничего не знает, — сказал Джордж Болейн. — Стаффорды, бедняги, окончательно запутались. Еще бы, ведь они живут так далеко от двора и в полной немилости. Где уж им разобраться.

— Не смейте оскорблять мою семью, сэр! — возмутилась я. — Мы одни из старейших на этой земле. А фамилии Болейн я что-то до сегодняшнего вечера не слышала.

Сама того не зная, я бросила вызов очень опасным людям. Я и впрямь понятия не имела, кто такие Болейны, но брат с сестрой восприняли это как личное оскорбление. Их снисходительная насмешливость сменилась самой настоящей злобой. Я двинулась к двери, собираясь покинуть их, когда в комнату влетел паж. Я чуть не столкнулась с ним.

— Король, — сказал он, едва переводя дыхание.

Джордж Болейн схватил меня за руку — я решила, что он собирается вывести меня из комнаты, чтобы я не попалась на глаза королю, который по какой-то причине решил заглянуть сюда. Но в следующее мгновение я оказалась в крохотном алькове в стене комнаты, за плотным занавесом.

Болейн ладонью зажал мне рот и выдохнул прямо в ухо:

— Молчи!

Я попыталась вырваться, но он обхватил меня другой рукой и прижал к себе. Этот человек оказался очень сильным.

И тут мне пришлось прекратить сопротивление: в комнате послышался голос короля.

— Королева исповедуется, — простонал он, словно терзаемый душевной мукой. — А ведь я был готов… Наконец-то я почувствовал, что совершенно готов, Нан. А она, видите ли, отправилась на исповедь.

— Ничего, долго это не продлится, — успокаивала его Анна Болейн.

— Я не уверен, Нан, что это нужно сделать именно сегодня.

— Но вы же обещали, — сказала она более резким тоном. — И откладывать опасно. Столько слухов ходит! Вы сами говорили: хуже всего, если она напишет своему племяннику-императору. Вы должны все сказать ей и вынудить согласиться. И чтобы никаких посланий.

Я не могла поверить, что эта молодая женщина так разговаривает с королем Англии.

— Но восемнадцать лет брака, Нан! Думаешь, это так просто? — простонал он. — Я был готов, когда входил к ней, но теперь…

— К вечеру все будет кончено, все неприятности останутся позади — подумайте об этом.

Последовало несколько секунд молчания, а потом раздался голос короля, полный умоляющих ноток:

— Ты мне позволишь?..

— Нет-нет-нет, — рассмеялась она.

— Прошу тебя, Нан. Прошу!

Снова молчание, а потом — тихий стон.

Услышав этот звук, Джордж Болейн зашевелился. Левой рукой он продолжал крепко зажимать мне рот, а правой принялся обшаривать мое тело. Его ладонь остановилась на моей груди. Я забилась в ужасе. Он снова прошептал — тихо, но с новой, ужасающей грубостью:

— Пикнешь — и тебе конец.

А потом его рука устремилась вниз, под подол моего платья.

Сколько минут прошло? Не знаю. Может быть, пять. Или пятнадцать. Или гораздо больше. Но Джордж Болейн закончил в тот момент, когда закончили король и его сестра. Генрих сказал что-то Анне, она ответила, потом раздались звуки, как будто в комнате появился кто-то еще. А через минуту все стихло. Все вышли.

Джордж Болейн подтянул рейтузы, спустившиеся из-под его дублета, поправил гульфик.[45]

— А теперь, госпожа Стаффорд, — сказал он, хохотнув, — я отведу вас назад, в покои королевы.

Он вытащил меня в комнату, из которой только что ушли король и его сестра, и объявил:

— Ты никому не скажешь ни слова о том, что здесь произошло. А если скажешь, я все буду отрицать. Я королевский фаворит. Генрих поверит мне. Или побоится, что его разговор с моей сестрой получит огласку. Этого никак нельзя допустить. Твои родители будут наказаны, все члены вашей семьи станут вечными изгнанниками. И ты никогда не найдешь себе мужа. — Он прижался губами к моему уху. — Пусть это останется нашей тайной. И кто знает — может быть, со временем я тебе даже понравлюсь. Думаю, после того, что случилось сегодня, именно я должен буду взять твою девственность. Ты согласна?

Я почти не видела галерею, когда мы возвращались. Я едва передвигала ноги. Джорджу Болейну несколько раз пришлось поддерживать меня, иначе я бы упала. Уж не знаю, заметили ли окружающие мое состояние. Но если и заметили, вопросов мне не задавали.

Когда мы подошли к покоям королевы, появилась моя мать.

— Где ты была? Ты получила разрешение королевы или госпожи Парр? — Она пригляделась. — Что случилось, Джоанна?

Я тупо покачала головой, повернулась — Джордж Болейн исчез. Я думаю, моя мать его и не видела.

— У короля приватный разговор с королевой, — сказала она и принялась рассказывать о друзьях, к которым ездила, но видно было, что мама беспокоится. Она взволнованно поглядывала на меня, потом кидала взгляд в сторону покоев королевы, волнуясь о чем-то другом.

Внезапно появился король, и ожидающие его придворные и пажи окружили Генриха, как прилипалы — корабль.

Лицо у короля раскраснелось от гнева. Когда в бешенство впадает такой высокий, сильный человек, окружающих охватывает ужас. Моя мать вжалась в стену, когда он быстрым шагом прошел мимо.

После этого мы услышали оскорбленные рыдания, которые доносились из покоев королевы.

Моя мать вбежала к ней вместе с леди Парр и другими старшими дамами. Мне следовало бы пойти с ними. Ведь в конечном счете я находилась на службе. Но я даже не шелохнулась.

Мама появилась через несколько минут, лицо ее было мертвенно-бледным.

— Это немыслимо, — сказала она. — Просто немыслимо. Он объявил королеве, что требует развода, что якобы по-настоящему они никогда в браке и не состояли. Madre de Dios.[46]

Королева все еще плакала. Но ее плач вскоре заглушили другие, более громкие звуки — мои истерические рыдания.

Я плакала так отчаянно, что мать поспешила увезти меня из королевского дворца Генриха VIII.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

47

Дартфордский монастырь, январь 1538 года.

Все вокруг очень долго оставалось серым. В этом мягком, обволакивающем, покойном цвете мне представлялось, что я сижу в лодке и, окутанная утренним туманом, снова плыву по Темзе из Дартфорда в Лондон. Я помню, что постоянно перевешивалась через борт и смотрела в воду, но ни разу не видела дна — один мутный желтый мел.

Время от времени до меня доносились голоса. Я слышала своя имя: «Сестра Джоанна». Иногда просто: «Джоанна». Но я не хотела ни с кем говорить. И упрямо отворачивалась. Я хотела только одного — плыть и плыть в этом успокаивающем сером цвете.

Но потом появился сад. Знакомый сад Стаффордского замка. Одно из моих самых любимых мест. Не подумайте, что это был кошмар. Я не чувствовала потребности убежать и спрятаться. Напротив, сад звал меня. Я вдыхала аромат цветов, слышала чириканье птиц, чувствовала, как нежно щекочут меня крошечные крылышки насекомых.

Но внезапно кто-то заплакал, и сад стал терять свою прелесть. Я оглянулась, желая понять, кто это плачет. Но никого не увидела.

Между тем какая-то женщина рыдала и все повторяла: «Пожалуйста, сестра Джоанна. Пожалуйста».

Мне пришлось покинуть сад. Я понимала, что женщина плачет из-за меня, и не могла допустить, чтобы это продолжалось. Попыталась встать и пойти ее разыскать, но ноги меня не слушались. Я собрала все силы, чтобы подняться. Ароматные цветы и теплое солнце моментально исчезли, все вокруг вновь окрасилось в серый цвет. Рыдания стали громче, и я наконец поняла: это сестра Винифред.

Я с трудом открыла глаза и увидела, что лежу на кровати. Рядом со мной горько всхлипывала, вжавшись светловолосой головой в подушку, сестра Винифред.

Я хотела было протянуть к ней руку, но оказалось, что сделать это труднее, чем я предполагала. Мои пальцы продвинулись лишь на несколько дюймов. Но она почувствовала движение, резко подняла голову и радостно воскликнула:

— Сестра Джоанна! Вы очнулись! Слава Деве Марии!

— Все хорошо… Прошу вас, не надо нервничать. — Я ужаснулась тому, как хрипло звучал мой голос — ну просто воронье карканье.

Сестра Винифред радостно рассмеялась.

— Брат Эдмунд, скорее сюда! — позвала она.

И тут появился он. Я почувствовала, как его исхудавшие руки нежно взяли меня за запястье, прикоснулись к моему горлу. Он поднял мне веки, заглянул в глаза. Я ответила ему долгим взглядом. Несмотря на усталый вид, брат Эдмунд выглядел самим собой. Его карие глаза смотрели не тем безмятежно-вялым взглядом, который, как я знала, появлялся под воздействием опасного снадобья — красного цветка Индии. Он взирал на меня с мучительной тревогой.

— Я рада вас видеть, брат Эдмунд.

Он улыбнулся:

— А я вас, сестра Джоанна.

И тут я все вспомнила — весь тот ужас, что мы пережили в туннеле под монастырем. Я подалась назад, моментально почувствовала обжигающую боль в затылке и страшным голосом закричала:

— Нет, сестра Кристина, не надо!

— Все хорошо, успокойтесь, — быстро сказал брат Эдмунд. — Сестры Кристины здесь нет. Она не может вам навредить. Пожалуйста, не делайте резких движений, сестра Джоанна.

— Моя голова, — простонала я.

— Вы получили серьезную рану, — пояснил он. — Нам пришлось вызвать цирюльника. А вчера из Лондона приезжал врач.

Я изумленно уставилась на него:

— Вчера? Сколько же… сколько я спала?

— Вы несколько недель не могли ни двигаться, ни говорить, — тихо сказал он.

Сестра Винифред крепко сжала мою руку и прошептала:

— Мы боялись, что вы умрете.

Я посмотрела в ее огромные любящие глаза. Потом на брата Эдмунда, который проверял повязку у меня на голове. Я слышала, как громко потрескивает огонь в камине. Зима была в самом разгаре.

— Я не умру? — спросила я.

— Нет конечно, — уверенно сказал брат Эдмунд. — Теперь вы обязательно выздоровеете, хотя на это потребуется какое-то время.

Я покрепче ухватилась за руку сестры Винифред и задала следующий вопрос:

— А что с моим отцом?

Они переглянулись. Брат Эдмунд наклонился ко мне и сказал:

— Мы пока не нашли его.

— Но его должны были освободить! — воскликнула я. — Епископ Гардинер обещал это принцессе.

— Его освободили три дня спустя. Это мы знаем точно. Джеффри Сковилл специально ездил в Лондон, чтобы лично в этом удостовериться.

Я недоуменно уставилась на брата Эдмунда. Наконец сказала:

— Тогда он, наверное, в Стаффордском замке.

— Мы отправили письмо вашему родственнику сэру Генри. И как раз вчера получили ответ: он не видел вашего отца и ничего не слышал о нем.

Соленые слезы обожгли мне глаза.

— Его поисками занялся Джеффри Сковилл. А уж мы с вами, сестра Джоанна, знаем, что он человек упорный: этот господин обязательно своего добьется.

— Как и я, — сказала я.

— Да. Он действительно похож на вас, — подтвердил брат Эдмунд. Затем он опустил голову и отвернулся.

Раздался звон колоколов — наступило время молитвы. Сестра Винифред вопросительно посмотрела на нас.

— Идите, пожалуйста, — сказала я. — Я хочу, чтобы вы помолились.

Когда сестра Винифред ушла, я спросила брата Эдмунда про корону.

Он отрицательно покачал головой:

— Корону так и не нашли. Ее хранили в специальном тайнике — комнате вроде той, что мы видели в Мальмсбери, но там ничего не обнаружилось. Я обыскал все туннели. Каждый дюйм. Ничего.

— А что говорит на этот счет сестра Кристина?

— Когда ее уводили, она прокричала, что мы никогда не найдем корону. Что она якобы освятила ее.

Я проглотила слюну.

— Да, брат Эдмунд, зло, совершенное ее отцом, свело бедняжку с ума. Сестра Елена была очень наблюдательна. Она, вероятно, видела то, на что другие не обращали внимания, и подозревала, что сестра Кристина убила лорда Честера. Но я так и не поняла, в чем смысл гобелена Говардов.

— Сестры, которые изображены на нем, танцуют для своего отца — Атланта, осужденного богом Зевсом держать на плечах небесный свод. Плеяды, разумеется, скорбели по нему. Но в некоторых мифах также упоминалось, что они обижены на отца за то, что он не защитил их от пленения. Все плеяды родили детей, зачав их от богов и полубогов, причем те иногда брали девушек силой. По одной из версий легенды, сестры ненавидят отца. Именно это и запечатлел гобелен Говардов.

Я кивнула:

— Вот почему сестра Елена хотела, чтобы я увидела этот гобелен, хотя он был выткан давно и совершенно другими монахинями.

Тут я вспомнила еще кое-что и испуганно спросила:

— А что епископ Гардинер?

— Он провел в Лондоне неделю и вернулся во Францию. Знаете, зачем король вызывал епископа? Он возложил лично на него поиски новой супруги. Гардинеру поручено провести переговоры с французским королем Франциском — Генрих Восьмой хочет заполучить в жены французскую принцессу.

— Не повезло бедняжке, — искренне посочувствовала я принцессе. И по выражению лица своего собеседника поняла: он сообщил мне не все новости, есть что-то еще. Причем не слишком приятное.

Я выжидательно уставилась на брата Эдмунда, и тот наконец сказал:

— Сестре Кристине было предъявлено обвинение в убийстве. Она признана виновной на сессии суда ассизов. — Он сделал паузу.

— Ну и? — прошептала я.

— Сестру Кристину повесят.

Некоторое время я молча переваривала услышанное, а потом заключила:

— Лучше бы ее сожгли.

Лазарет поплыл перед моими глазами.

— А теперь отдохните, — успокаивающим голосом сказал брат Эдмунд. — Не думайте ни о чем плохом: ни о сестре Кристине, ни об исчезнувшей короне, ни о епископе Гардинере. Все будет хорошо.

Я опять провалилась в серый сон.

Дело помаленьку пошло на поправку. Еще через два дня я уже могла садиться, не испытывая головокружения. Но руки и ноги были еще по-прежнему слабые и непослушные, что очень меня огорчало. Брат Эдмунд и сестра Винифред придумывали для меня задания: в каждый последующий день я должна была сделать чуть больше, чем в предыдущий. Сесть, вытянуть одну руку, потом — другую. Через некоторое время я уже могла вставать. Но ходить не рисковала: боялась, что ноги подогнутся подо мной.

Меня по очереди навещали сестры, и всякий раз я старалась по мере сил молиться вместе с ними. Особенно часто заходила сестра Агата.

Однажды настоятельница Джоан сказала, что хочет поговорить со мной, и попросила всех уйти, позволив остаться только брату Эдмунду. Она села у моей постели, лицо ее было очень серьезным, однако без малейших следов гнева или недоверия.

— Полагаю, если бы вы не пришли тогда, сестра Кристина прикончила бы меня, — начала настоятельница. — Она несколько раз повторила, что собирается лишить меня жизни, и наверняка сделала бы это. Хотя и не сразу. Несмотря на явное безумие, ей, видимо, морально все-таки было очень трудно убить настоятельницу Дартфорда. Бедная послушница всей душой ненавидела меня, но в то же время уважала и побаивалась. Она молилась, чтобы Господь дал ей силы разделаться со мной, когда появились вы.

— Расскажите мне про брата Ричарда, — попросила я.

Настоятельница опустила голову. Я видела, как тяжело ей об этом говорить.

— Сестра Кристина как раз сидела рядом, приставив нож к моей шее, когда вдруг услышала, что он идет по туннелю, встревоженно выкрикивая: «Настоятельница Джоан! Вы здесь?» Никак не могу простить себе, что не сумела предупредить его. Та страшная картина не выходит у меня из головы, и каждую ночь я вижу во сне, как… — Голос ее замер. Помолчав, она продолжила: — Когда он появился из-за угла, сестра Кристина бросилась на него с ножом. Брат Ричард умер почти мгновенно.

Мы все трое погрузились в скорбное молчание. Наконец настоятельница откашлялась:

— Я хочу поговорить с вами о короне Этельстана.

Я напряглась. Но, скользнув взглядом в сторону брата Эдмунда, поняла, что для него это отнюдь не сюрприз. Да, конечно, пока я была без сознания, они уже успели все обсудить.

— Уполномоченные Леф и Лейтон уверены: епископ Гардинер отправил вас троих в Дартфорд специально, чтобы вы нашли святыню, которую называют короной Этельстана. Они сказали, что слухи о существовании короны ходили много лет, и Кромвель приказал им спрашивать об этом во всех монастырях, в особенности в Мальмсбери, где захоронен король Этельстан. Но никакой короны так и не было обнаружено. Последние сообщения убедили их в том, что реликвия находится у нас в Дартфорде. Меня предупредили, что я ни в коем случае не должна вступать ни с кем из вас в конфликт, чтобы в дело не вмешался лично епископ Гардинер. Мне было сказано, что я должна вести поиски крайне осмотрительно. Уполномоченные заверили, что король с почтением отнесется к древней реликвии, и пообещали, что, если я смогу найти корону, Дартфордский монастырь будет сохранен.

Я скептически фыркнула.

Настоятельница покраснела, потом продолжила:

— Когда брат Ричард сообщил, что вас обоих отзывают в Лондон по распоряжению епископа Гардинера, я в это не поверила. Но и не попыталась вас остановить, потому что считала: мне будет легче достичь своей цели, если в монастыре останется один только брат Ричард. После долгих дней поисков и изучения планов других монастырей я поняла: каменная резьба над книжным шкафом в локуториуме неспроста отличается от других, наверняка в этом есть скрытый смысл. Таким образом, мне и удалось попасть на потайную лестницу. Но найти нужную комнату я так и не успела — сестра Кристина помешала мне.

— Сестра Кристина нашла корону, — сказала я.

Настоятельница кивнула:

— Она все время дразнила меня этим. Заявила, что, мол, унесла ее из монастыря несколькими неделями ранее и освятила.

«Освятила». И снова это слово.

— Но как именно сестра Кристина это сделала?

— Она сказала, что якобы бросила корону в огонь и расплавила, а потом разломала на куски и выкинула их в реку.

Я содрогнулась, услышав про эти безумные поступки сестры Кристины, а настоятельница продолжила:

— На самом деле ее больше беспокоили преступления отца против нее и сестры Беатрис, чем корона. Самая большая ошибка моей жизни — это решение устроить для лорда Честера поминальный пир в Дартфорде. Моя предшественница Элизабет наложила строжайший запрет на его посещения монастыря, но я не знала почему, поскольку не читала ее письмо.

— А зачем лорду Честеру это вообще понадобилось?

— Я думаю, ему захотелось лишний раз продемонстрировать свою власть над дочерью. То, что он сделал с нею, было ужасным преступлением против Бога и людей. — Моя собеседница покачала головой. — Сестра Кристина сказала, что ее отец пришел в бешенство, когда узнал, что она хочет принести обет именно в этом монастыре, но ей удалось отправить письмо своему дядюшке, епископу Дуврскому, и заручиться его поддержкой. Бедняжка хотела начать здесь жизнь заново, попытаться забыть прошлое и посвятить себя служению Господу. Может быть, если бы лорд Честер не приехал в Дартфорд, ей бы это и удалось. Не знаю. Господь милосерден. Но когда ее отец схватил раку во время пира, что-то в сестре Кристине сломалось. С того момента все уже было предрешено. — Она выпрямилась на стуле. — Мне придется научиться жить с горьким сознанием страшной вины: моя ошибка стоила жизни нескольким людям. Я буду просить прощения и духовного наставления каждый оставшийся мне день на земле.

Я протянула руку к настоятельнице, ласково прикоснулась к ней. Она посмотрела на меня сперва с удивлением, а потом — с благодарностью.

— А что теперь будет с нами?

— Дартфордский монастырь закроют, — просто сказала она. — Я написала Кромвелю и сообщила ему обо всем, что здесь случилось, а две недели назад получила ответ. Наше будущее не вызывает сомнений. Я отдаю монастырь на милость короля. Никаких преследований или арестов не последует. С нами произойдет то же, что и с другими более крупными монастырями по всей Англии. По крайней мере, мы будем избавлены от еще одного посещения Лефа и Лейтона. После Пасхи всем нам придется покинуть Дартфорд. О выходных пособиях я позаботилась. — Настоятельница наклонилась ко мне. — Разумеется, все то время, что нам осталось, мы будем вести себя как истинные слуги Господа и с достоинством, подобающим членам Доминиканского ордена. Я уже сказала это остальным, а теперь говорю вам, сестра Джоанна: хорошенько подумайте, как вы будете жить, когда Дартфорд перестанет существовать. У вас больше возможностей, чем у остальных. Доминиканский орден очень силен в Испании, а вы ведь наполовину испанка. Если захотите уехать на родину своей матери, я помогу вам. Кроме того, у вас есть средства. Наследство вашего отца…

Я бешено замотала головой:

— Я англичанка и не собираюсь покидать страну.

Она очень мягко ответила мне:

— Но здесь вы не сможете стать монахиней. Невозможно осуществить церемонию окончательного посвящения накануне закрытия монастыря. Хотя я и попыталась испросить у прелата разрешение все-таки провести эту церемонию для вас и сестры Винифред, отправив ему письмо на следующий день после моего чудесного спасения. Я хотела сделать это для вас, сестра Джоанна, вы — последняя послушница, принесшая обет в Дартфорде. И было бы хорошо, если бы вы стали и последней нашей монахиней. Однако мне отказали.

Я ухватилась за край кровати. В последнее время немало всего случилось: произошло столько трагедий, последовало столько смертей, я уж не говорю про тайны, которые так никогда и не будут разгаданы. Но этот удар оказался для меня самым жестоким. Неужели я до конца своей жизни так и не превращусь из послушницы в монахиню?

— Я хочу остаться одна, — сказала я.

Настоятельница кивнула и потихоньку вышла, брат Эдмунд последовал за ней. Я долго плакала навзрыд, пока наконец не провалилась в тупой, лишенный видений, безрадостный сон. Все было кончено: напряженные поиски, невероятные ужасы, отчаянная борьба. И все это оказалось абсолютно напрасным.

Следующая неделя выдалась для меня очень тяжелой. Мне чуть ли не казалось, что я снова в Тауэре: такое полное безразличие меня охватило, я впала в безнадежный ступор.

Желая приободрить меня, сестра Агата принесла в лазарет письмо от леди Марии. Начальница послушниц не помнила себя от возбуждения. Я прочитала письмо, пока она стояла рядом со мной, а потом пересказала ей милостивые слова, которых удостоилась от королевской дочери. Это письмо порадовало сестру Агату больше, чем меня. Я всегда буду чтить леди Марию и останусь благодарна ей, но в свете последних событий это было уже не так важно, как прежде. Я никак не могла смириться с тем, что жизнь, полная молитв, жертвенности и упорядоченности, уступала место новому порядку — вернее, уродливому беспорядку. Трагедия была слишком велика.

Сестра Винифред изо всех сил старалась утешить меня. Она даже предложила жить вместе, когда закроют Дартфорд.

— Брат Эдмунд говорит, что попытается сохранить лазарет в городе, он собирается работать там просто как фармацевт, — сказала она. — Очень многие просили его остаться. Я буду помогать ему в лазарете, стану вести хозяйство: готовить еду, убирать. Мы найдем в городе подходящий дом и поселимся там все вместе. Я пока еще не спрашивала брата, но уверена, что он не станет возражать.

— Нет, я должна быть с отцом, — возразила я. — Не сомневаюсь, что смогу его найти. Вот наберусь сил, куплю лошадь и сама отправлюсь на его поиски.

— Да, конечно, — сказала сестра Винифред, пытаясь скрыть разочарование. — Я все понимаю.

Теперь что касается сестры Беатрис. Сначала мне не хотели про нее говорить, почему-то опасаясь, что это меня очень расстроит. Но в конечном счете я все-таки узнала, что сестра Беатрис в некотором роде вернулась в Дартфорд. Преступления сестры Кристины так взволновали ее, что она написала письмо настоятельнице, испросив у той аудиенцию. Во время очень долгой беседы было решено, что она, пока не закроют Дартфорд, может остаться здесь на правах светской сестры. Это практиковалось в монастырях: светские сестры выполняли главным образом физическую работу, что позволяло монахиням и послушницам в большей мере посвящать себя религиозным занятиям. Светские сестры одевались иначе, чем мы, и спали в другом помещении, но должны были также подчиняться законам целомудрия, покорности и смирения.

Сестра Агата, явно очень нервничая, поинтересовалась, хочу ли я увидеть сестру Беатрис.

— А почему бы и нет, — пожала я плечами.

На следующее утро сестра Беатрис пришла в лазарет. Спала я в ту ночь плохо, поскольку в глубине души все-таки боялась услышать исповедь раскаявшейся, падшей женщины.

Она оказалась выше, чем я предполагала, с карими глазами и густыми светлыми волосами, собранными в пучок под чепцом. Гостья села на табуретку и так долго разглядывала меня, что я почувствовала себя неловко.

— Я слышала, — сказала она наконец, — что вам по-настоящему нравится ткать гобелены.

Начало беседы развеселило меня.

— А вам — нет?

— Я нахожу эту работу слишком монотонной. Да и тку я очень плохо, просто ужасно. Откровенно говоря, у меня тут в монастыре вообще все скверно получалось, за исключением разве что музыки. А уж сколько раз мои прегрешения разбирали на капитулах — и не сосчитать. Я наверняка была худшей послушницей в истории Доминиканского ордена.

— Почему же вы тогда вернулись? — удивилась я.

— Настоятельница Элизабет и другие монахини были очень добры ко мне. За всю жизнь никто не относился ко мне лучше, чем они. Кроме Джеффри Сковилла. — К моему удивлению, сестра Беатрис покраснела, произнеся это имя. А затем отвернулась и сидела так, пока румянец не сошел с ее лица.

— Джеффри все мне о вас рассказал, — пробормотала она.

Кажется, я должна была бы рассердиться, узнав об этом, но почему-то не рассердилась.

— Он сказал, что вы необыкновенная, — продолжила посетительница.

— Джеффри преувеличивает, — устало сказала я. — Я самая обычная послушница.

Она принялась грызть ноготь. Я увидела, что все ее ногти были обкусаны до мяса. Поначалу сестра Беатрис показалась мне строптивой, но потом я увидела в ее глазах грусть.

— Вы обвиняете меня, сестра Джоанна? — спросила она. — Вы считаете, что все произошедшее в монастыре случилось по моей вине?

— Нет, я так не считаю.

Она кивнула, но обеспокоенное выражение не исчезло с ее лица.

— Я думаю, сестра Беатрис, — медленно сказала я, — что не стоит понапрасну тратить оставшееся нам драгоценное время на то, чтобы выискивать ошибки и понапрасну упрекать друг друга. Жизнь в Дартфордском монастыре так прекрасна. Мы должны наслаждаться ею, пока есть такая возможность.

Она поднялась с табурета:

— И все-таки в одном вы ошибаетесь, сестра Джоанна. Вы и в самом деле необыкновенная.

48

Я медленно, но верно выздоравливала. С помощью брата Эдмунда — и благодаря его невероятному терпению — я однажды утром смогла пройти по лазарету. На следующий день настоятельница сказала, что меня ждут в церкви.

Я воспряла духом. Я искренне верила в то, что сказала сестре Беатрис. До того самого дня, когда всем нам придется покинуть монастырь, мне хотелось истово молиться, совершать песнопения, искать восторженного единения с милосердным, мудрым и любящим Богом.

И сейчас, несмотря на слабость, я отправилась из лазарета в Дартфордскую церковь; с одной стороны меня поддерживала сестра Винифред, а с другой — сестра Агата. В церкви я опустилась на колени и предалась молитве. Хотя я пока и не могла двигаться быстро, но в тот день, и завтра, и послезавтра посещала все службы. Исповедовавшись, я почувствовала облегчение и благодарность: на душе у меня стало не так тяжело, как прежде. Брат Эдмунд наконец-то разрешил мне покинуть лазарет, сказав, что я уже могу ночевать в общей спальне. Я была рада снова лечь на свой тюфяк, хотя сердце мое и екнуло, когда я увидела пустое место у противоположной стены, где прежде размещалась сестра Кристина.

На следующий день я подошла к настоятельнице с вопросом:

— Успеем ли мы закончить гобелен сестры Елены до закрытия монастыря?

Она долго смотрела на меня и наконец ответила:

— Да, если вы возглавите работу, сестра Джоанна.

— У меня вряд ли получится, — возразила я, заливаясь краской.

— Никто, кроме вас, этого не сумеет, — твердо сказала она. — Сестра Джоанна, вы чрезвычайно одаренная послушница. Вы много читали, знаете латынь и математику, прекрасно вышиваете и музицируете, свободно владеете французским и испанским. — Она помедлила. — Я не говорила вам этого раньше, потому что боялась сделать вам больно, но моя предшественница Элизабет как-то раз сказала мне, что вы с вашими способностями и происхождением вполне сможете со временем стать настоятельницей. Она не один раз упоминала о ваших блестящих способностях.

Я удивилась и действительно слегка опечалилась… а еще была очень тронута.

— Спасибо. Приятно узнать, что настоятельница Элизабет была обо мне высокого мнения. И еще я рада, что вы тоже доверяете мне.

Я поклонилась и отправилась на поиски сестры Винифред. Та пришла в восторг, узнав, что нам разрешено продолжить работу над гобеленом.

На следующее утро мы с ней открыли гобеленную, которая была заперта со времени смерти сестры Елены. Станок и все остальное покрылось пылью. Нам пришлось потратить немало сил на то, чтобы привести оборудование в порядок, потом я внимательно изучила все шелковые нитки в корзинке, которая так и осталась стоять на полу, когда сестра Елена внезапно заболела.

Мы с братом Эдмундом видели оба гобелена Говардов, однако это не помогло нам в поисках. Теперь было ясно, что сестра Елена ничего не слышала о спрятанной короне. А вот о туннелях под монастырем ей, вероятно, было известно, и уж совершенно точно она знала о развратном поведении лорда Честера. В мифах о Дафне и Персефоне рассказывалось о невинных девушках, которых преследовали или даже погубили мужчины. На гобелене, иллюстрирующем историю Дафны, сестра Елена зашла очень далеко: она не побоялась сообщить миру о том, что случилось в Дартфорде, изобразив шелковыми нитями лицо сестры Беатрис и поместив в углу полотна настоятельницу Элизабет, воплотив ее черты в образе родителя, пытающегося спасти дочь. После убийства лорда Честера начальница гобеленной, видимо, догадалась, что это дело рук сестры Кристины: вот чем и объяснялось то возбужденное состояние, в котором она пребывала. Разумеется, в этой связи она не могла не вспомнить свою старую работу, на которой были изображены плеяды.

Я нашла один из маленьких набросков, который она создала для своего последнего гобелена. Впоследствии он был перенесен на большой лист картона, разрезанного затем на вертикальные полосы. Но даже на небольшом рисунке был хорошо ясен общий замысел.

— Ага! — воскликнула я, обращаясь к сестре Винифред. — Теперь я все понимаю. — После чего занялась подборкой шелковых нитей по цвету.

— Вы позволите вам помочь, сестра Джоанна?

В дверях стояли сестра Агата и сестра Рейчел, а за ними, опираясь на трость, сестра Анна — самая старая из всех обитателей монастыря.

— Я была послушницей, когда этот станок привезли в Дартфорд, — сказала сестра Анна. — Кажется, я еще помню секреты ремесла.

Их просьба меня порядком смутила.

— Но не могу же я руководить старшими монахинями, я не заслужила этого.

— Займите свое место, начальница гобеленной, — громко скомандовала сестра Агата и показала на табурет сестры Елены у окна.

Пришлось подчиниться: я села и начала распределять обязанности.

В тот день мы сделали очень много, а на следующий к нам присоединились еще две монахини. Они по очереди занимали места на скамьях, чтобы до закрытия Дартфорда успеть завершить последний гобелен.

Работа была закончена во вторую неделю февраля. Мы с сестрой Винифред, осторожно неся гобелен на вытянутых руках, бок о бок направились в коридор. И тут вдруг до нас донесся радостный смех.

Мы недоуменно переглянулись.

Смеялись в саду клуатра. Завернув за угол восточного коридора, мы увидели полдюжины сестер, молодых и пожилых. Они стояли посреди сада, поднимая руки навстречу падающим снежинкам.

Такой метели я не видела уже много лет. Быстро падавшие хлопья полностью укрыли землю снегом, толстый слой его уже лежал тяжелым грузом на ветвях айвовых деревьев.

Я выскочила в сад, спеша присоединиться к сестрам. Мы кружились посреди снегопада, пробовали сугробы носками башмаков, и я даже высунула язык, чтобы узнать вкус этих огромных белых хлопьев, которые Господь посылал к нам на землю с небес.

Я зажмурилась и, вспомнив давние уроки, сделала изящный танцевальный пируэт.

— Сестра Джоанна! — внезапно услышала я чей-то взволнованный голос.

Распахнув глаза, я увидела, что сквозь метель ко мне идет человек. Это был Джеффри Сковилл: весь красный от холода, волосы и одежда в снегу.

— Сестра Джоанна, — сказал он, и лицо его озарилось улыбкой. — Я слышал, что вы выздоровели, но никак не думал, что увижу вас уже танцующей.

— Джеффри! — воскликнула я. Я была так рада видеть его.

Другие сестры нерешительно замерли: они чувствовали неловкость в присутствии этого молодого человека, хотя все в монастыре знали, что именно он спас от смерти меня и настоятельницу.

Я двинулась ему навстречу, в душе понимая, что негоже послушнице столь вольно держать себя с мужчиной. Однако в тот момент мне было не до соблюдения приличий.

— Как хорошо, что вы пришли, — сказала я. И, дурачась, швырнула в констебля пригоршню снега: та попала ему на рукав и моментально рассыпалась.

Он рассмеялся. Мне всегда нравился его искренний смех, даже когда я сердилась на Джеффри, что случалось довольно часто.

И тут из-за его спины вышел другой человек. Это был брат Эдмунд, смотревший на меня печальными глазами. Эти двое не любили друг друга, и я подумала, что подобное положение дел вряд ли когда-нибудь изменится.

Я посмотрела на Джеффри — он больше не смеялся, даже не улыбался. Они переглянулись, многозначительно и без всякой враждебности. Скорее эти двое были похожи на заговорщиков.

— Что случилось? — спросила я.

— Ваш отец в монастыре, — сказал Джеффри.

Несколько секунд я не могла осознать смысл его слов.

— Ах, Джеффри, спасибо вам! Огромное спасибо! — воскликнула я наконец. — Это вы его нашли?

— Нет, мистер Стаффорд сам приехал.

— Значит, он искал меня?

— Да, — ответил брат Эдмунд.

— Где он?

Эти двое снова переглянулись.

— В лазарете, — сказал брат Эдмунд. — Я отведу вас туда. Но сначала вы должны кое-что узнать…

Однако я, недослушав его, стремглав кинулась в лазарет. Мне пока еще нельзя было бегать, но я все равно бежала, заставляя двигаться ослабевшие ноги. На минутку остановилась и привалилась к стене, чуть не упав на нее, но затем оттолкнулась и двинулась дальше.

Я распахнула дверь и увидела отца. Он сидел на той самой кровати, на которой еще совсем недавно лежала я. При взгляде на его обожженное, обезображенное лицо сердце мое сжалось.

Сестра Рейчел как раз принесла ему еду.

— Папа! — воскликнула я.

— Джоанна, доченька. — Голос его звучал совсем слабо. Ничего: главное, что он жив.

Сестра Рейчел отошла в сторону, чтобы не мешать мне, и я заключила отца в объятия. Он сильно замерз, и даже сквозь одежду я почувствовала, как бедняга исхудал. Слезы побежали по моим щекам, а я все не выпускала его из объятий и благодарила Бога за то, что Он вернул мне отца.

— Моя девочка, — прошептал папа, гладя мои волосы. — Моя бедная маленькая девочка.

В этот момент за спиной у меня что-то со звоном стукнулось об пол. Я повернулась и увидела мальчика лет четырех с огненно-рыжими волосами, которые отливали золотом в лучах зимнего солнца. Широко улыбаясь, он схватил со стола серебряную кастрюльку и швырнул ее на пол.

— Артур, этого делать нельзя, — сказал отец. — Веди себя прилично.

— Кто этот мальчик? — спросила я.

Отец изо всей силы сжал мою руку.

— Это Артур Булмер. Сын Маргарет.

49

Через несколько минут мы остались одни. Отец просил об этом так настойчиво, что все подчинились. Сестра Винифред сказала, что отведет Артура на кухню: наверняка там найдется, чем угостить малыша. Удалился и брат Эдмунд, предварительно приготовив для моего отца горячий компресс. Джеффри наблюдал за всем этим от двери, сложив на груди руки.

— Мы поговорим с вами позднее. Пожалуйста, не уходите далеко. Хорошо, господин Сковилл? — обратился к нему отец. Даже теперь, несмотря на страшную слабость, в его голосе звучала властная нотка, свойственная всем Стаффордам.

— Конечно, сэр Ричард, — уважительно ответил Джеффри. Он кивнул мне и вышел вместе с братом Эдмундом.

— Выпей, пожалуйста, — сказала я, протягивая ему чашку с горячим бульоном.

— Давай чуть позже, Джоанна.

— Нет уж, — не уступала я. — Пей прямо сейчас. — Я улыбнулась ему. — Тебе придется привыкать подчиняться моим приказам, скоро я сама буду кормить тебя обедами.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Дартфордский монастырь закроют весной, — сказала я. — До этого времени я останусь здесь. А потом приеду в то место, которое ты выберешь, и мы станем жить вместе.

Отец покорно отхлебнул из чашки. Мне показалось, что подобная перспектива, вопреки ожиданиям, не слишком его обрадовала. Хотя, возможно, он просто слишком замерз и устал.

— Я должен поговорить с тобой, Джоанна. Пожалуйста, выслушай меня внимательно. Разговор предстоит не из легких. Боюсь, он будет самым трудным в моей жизни.

Сердце мое забилось быстрее, я взяла табурет и пристроилась рядом с отцом. Он сидел на краю постели, положив руки на колени, возвышаясь надо мной.

— Речь пойдет об Артуре, — сказал он.

Я кивнула, начиная понимать.

— Ты хочешь, чтобы он жил с нами? Конечно, отец. Я хочу участвовать в воспитании сына Маргарет. Правда, меня несколько удивляет, что родные ее мужа согласились отдать ребенка тебе.

Он закрыл глаза. Прошло несколько мгновений. Я услышала голоса за дверью. Один из них принадлежал Джеффри. Констебль оставался поблизости, как и обещал.

Отец снова открыл глаза.

— Джоанна, вообще-то, это мой сын.

Я недоуменно посмотрела на него:

— Но ты же сам только что сказал, что Артур — сын Маргарет.

Я видела, как дрожат руки отца, лежащие у него на коленях.

— Все правильно: это наш общий ребенок — Маргарет и мой. — Он снова закрыл глаза.

— Что за ерунда, — возмутилась я. — Ты нездоров, отец, иначе не стал бы говорить такую дикость. Я позову брата Эдмунда — он даст тебе лекарство.

— Нет! — Он схватил меня за руку. — Не зови никого, Джоанна! Тебе придется меня выслушать.

Я замерла. Я ни разу в жизни не ослушалась отца, но сейчас… Отчего сейчас у меня вдруг так невыносимо заболело сердце?

— Помнишь, летом тысяча пятьсот тридцать третьего года я поехал по делам в Лондон? — Я не сказала в ответ ни слова. Но вопрос был чисто риторический, поэтому отец продолжил: — Я шел по улице и внезапно увидел Маргарет. Она за день до этого сбежала от мужа и теперь сама толком не представляла, куда податься и что делать.

Он некоторое время помолчал, а затем продолжил:

— Я не знаю, что тебе известно о ее первом супруге — Уильяме Чейне. Но поверь мне, это был преотвратительный тип, насквозь порочный человек. Напрасно Норфолк их сосватал. Только представь, вскоре после женитьбы новобрачный подхватил где-то сифилис! Бедная Маргарет всеми правдами и неправдами старалась держаться от него подальше. Но время от времени Чейн предъявлял на нее супружеские права. А потом все стало еще хуже. Если помнишь, в тысяча пятьсот тридцать третьем году Анна Болейн была беременна, и все надеялись, что она родит наследника престола. Норфолк посещал короля и однажды взял с собой Чейна, который приказал жене сопровождать его, хотя она всегда ненавидела придворную жизнь. В тот день король впервые увидел Маргарет. — На лице отца появилась гримаса отвращения. Он начал говорить очень быстро, словно хотел как можно скорее закончить свой неизбежный рассказ обо всех этих ужасах и гнусностях. — Генрих, пока королева была беременна, начал заводить любовниц. Конечно, когда он увидел Маргарет, то загорелся желанием обладать ею. Он, помнится, даже сказал кому-то, что не видел женщины красивее. К тому же король знал, что она дочь Бекингема. Вероятно, это лишь подогревало его порочную страсть. Он велел Норфолку, который всегда был готов играть роль сводника, привести к нему Маргарет. Норфолк страшно обрадовался: еще бы, ведь теперь женщина, преданная Говардам, будет услаждать короля. По крайней мере, он так полагал. Чейну было приказано в ту же ночь доставить Маргарет в королевскую опочивальню.

Я почувствовала, как внутри у меня все холодеет.

— Но Маргарет сбежала, — просто сказал отец. — Оставила мужа. Убежала из Хэмптон-Корт — загородной резиденции, где обитала тогда королевская семья. Податься бедняжке было абсолютно некуда. В их лондонский дом она пойти не могла, да и у сестры-герцогини ее тоже сразу бы нашли. Денег, чтобы добраться на другой конец Англии, в Стаффордский замок, у Маргарет не было. Когда я встретил ее, она умирала от голода и едва держалась на ногах. Маргарет сказала мне, что всю ночь пряталась в церкви. В то утро я сперва прошел мимо нее на улице: поначалу даже не понял, что это она. Бедняжка плакала и умоляла меня помочь ей. Я привел Маргарет в наш лондонский дом и заплатил слугам, чтобы те помогли спрятать ее. Позднее в тот день заявились Чейн и Норфолк — они искали беглянку повсюду и были вне себя. Мне удалось разыграть спектакль: дескать, я даже и не знал, что они с супругом были при дворе. Мы с Маргарет решили, что единственный шанс спастись для нее — уехать подальше, на север Англии, и искать убежища у другой ее сестры, графини Вестморландской. Чтобы насильно вернуть ее из замка, расположенного почти у шотландской границы, в наименее лояльной к Тюдорам части страны, понадобилась бы целая армия. Денег у меня было мало, но я отдал Маргарет последнее, чтобы она могла оплатить дорогу. — Отец замолчал. Казалось, он собирается с силами, чтобы продолжить. — Мы оба чувствовали себя такими одинокими. И такими несчастными. То, что случилось, было грехом. Я этого не отрицаю. Это был двойной грех: не просто прелюбодеяние, но еще и кровосмешение. Но я не хочу тебе лгать, Джоанна, а потому не стану говорить, что сожалею о случившемся. Потому что это было бы страшной несправедливостью по отношению к памяти Маргарет. Это продолжалось всего одну неделю, а потом она уехала. Но я никогда не забуду Маргарет! Я очень любил ее, Джоанна! — Он уронил голову на грудь и заплакал.

Ох и странные же я тогда испытывала чувства: смесь отвращения, боли, обиды, что меня все это время обманывали. Но одновременно с этим я также ощутила жалость к отцу и Маргарет.

— Я не мог сопровождать ее на Север — у Норфолка мое долгое отсутствие вызвало бы подозрения. Он и без того догадывался, что мне известно, где прячется Маргарет. Поэтому я нанял слуг, чтобы они сопровождали ее во время путешествия. Больше я ее никогда не видел… только на Смитфилде. Я слышал, что сразу после прибытия Маргарет познакомилась в замке сестры с Джоном Булмером, а потом переехала к нему. Вскоре я узнал, что она беременна. И призадумался. Да что уж скрывать: я тогда ни о чем другом просто думать не мог. Все пытался выяснить, когда ожидались роды, но так, чтобы это выглядело благопристойно. Я хотел понять, уж не мой ли это ребенок. Когда ожидание стало совсем уж невыносимым, я отправил Маргарет письмо, в котором просил сказать мне правду. Я писал, что в случае чего готов приехать на Север и забрать их обоих, невзирая на цену, которую придется за это заплатить. Маргарет прислала ответ, подтвердив мои подозрения: ребенок, которого она носила под сердцем, действительно был зачат от меня. Но дальше она сообщила, что призналась во всем Булмеру. Он любит ее и принял все как есть. Он воспитает ребенка как своего собственного. Маргарет писала, что ее новый муж — благородный человек, она всем сердцем надеется прожить с ним до самой смерти и родить ему других детей, кроме тех взрослых сыновей и дочерей, что у него уже есть. Джон Булмер ведь был вдовцом. А еще Маргарет заявила, что мы оба должны скрывать правду, чтобы не причинить напрасных страданий моей жене… и тебе, Джоанна. Она больше всего боялась, что ты узнаешь.

Я кивнула. Теперь я наконец поняла, почему Маргарет в своем последнем письме говорила, что молится каждый день, чтобы я простила ее. И еще мне стало ясно, по какой причине король так жестоко ненавидел мою несчастную кузину — дерзкую женщину, которая сбежала на Север, чтобы только не оказаться с ним в постели. Вот почему Генрих VIII приговорил бедняжку к страшной смерти на глазах безжалостной толпы.

— Освободившись из Тауэра, я не смог сразу приехать к тебе, поскольку сначала должен был найти Артура. А путешествовать на Север зимой — занятие не из самых легких. — Внезапно он поморщился и потер плечо. — Я встретился со старшим сыном Булмера, сэром Ральфом. Если бы тот сказал, что Артур должен оставаться с Булмерами, я бы не стал возражать. Но он этого не сказал. Напротив, он ухватился за мое предложение забрать мальчика.

— Сэр Ральф знает, что ты его настоящий отец? — в ужасе спросила я.

— Нет! — живо возразил он. — Но, кажется, подозревает, что ребенок все-таки не от Булмера. Они оставили себе маленькую девочку, жена сэра Ральфа очень любит ее. В отличие от Артура. И еще Булмеры винят Маргарет в том, что она подстрекала мужа возглавить восстание. Они считают, что это она погубила их обоих.

— Выходит, это правда? А я думала, что это лживые измышления Норфолка.

Отец тяжело вздохнул:

— Как и многие на Севере, Маргарет была поборницей старой веры и не одобряла религиозных реформ Генриха. Но в ее случае это сочеталось с личной ненавистью к королю и Норфолку. Когда в феврале прошлого года уже было ясно, что мятежники проиграли, Булмер все-таки пытался в последний раз собрать армию, чтобы встретиться с Норфолком на поле боя. Он на суде признал себя виновным и всячески пытался выгородить жену, но слишком многие слышали слова Маргарет, которые не могли не вызвать гнев короля. Слишком многим были известны ее страстные речи в защиту монастырей и прежних традиций.

Я тяжело вздохнула:

— В том числе и в поддержку Дартфорда. Но все оказалось напрасно.

— И вот еще что, Джоанна. — Вид у отца был совершенно измученный, но я хорошо знала его. Он отличался упорством — это наша семейная черта — и намеревался рассказать мне все, что хотел, до конца.

— Да, папа?

— Артур не похож на других детей! — В голосе его прозвучало отчаяние.

— В каком смысле? По-моему, мальчик как мальчик, очень симпатичный.

— Ему четыре года, а он почти не умеет говорить. И такой своенравный. Никакого сравнения с тобой: ты в его годы была очень послушной девочкой. Я думаю, бедные Булмеры чуть с ума не сошли, пытаясь его воспитать. Да и мне, честно говоря, тоже досталось.

— Отец, малыш пережил страшные испытания: потерял мать и Булмера, который наверняка любил его как родного. Любовь и терпение — вот что ему нужно, и все будет хорошо.

Слезы облегчения увлажнили глаза отца.

— Спасибо, Джоанна! Хвала Господу и апостолу Петру за то, что я успел вовремя добраться сюда и все рассказать тебе. Я так боялся опоздать.

— Что ты имеешь в виду?

Он сжал мои руки в своих:

— Доченька, я очень болен.

— Не говори так! — воскликнула я. — Ты еще не стар!

Он улыбнулся:

— Дело не в возрасте. Я был ранен на Смитфилде, а пребывание в Тауэре вконец ослабило меня. По пути в Дартфорд я заболел. А недалеко от вашего монастыря буквально свалился с коня.

Мой отец, лучший наездник во всей Англии, упал со своего скакуна? Похоже, дело и вправду очень серьезно.

— Я потерял сознание и замерз бы в снегу, если бы на меня не наткнулся Джеффри Сковилл. Артур сидел рядом и плакал. Малыш никак не мог меня разбудить. Господин Сковилл привел меня в чувство, посадил на коня и доставил сюда. Оказалось, что он так хорошо знает тебя — кто бы мог подумать. Он что, и впрямь был на Смитфилде… и видел там нас обоих? Воистину, Божественное провидение помогло нам с Артуром.

— Послушай меня, отец, — сказала я. — Брат Эдмунд — искусный целитель, лучший из всех, кого я знаю. Он тебе поможет. А я посвящу свою жизнь тебе и Артуру. Сделаю все, чтобы вы оба были счастливы.

Отец раскинул руки:

— Дай мне обнять тебя, Джоанна.

Мы очень долго сжимали друг друга в объятиях. Несмотря ни на что, нам было так хорошо вместе.

Чуть позже я отвела в сторонку брата Эдмунда и горячо сказала:

— Вы должны вылечить моего отца. Обещайте мне.

— Я использую все известные мне средства, сделаю все, что в моих силах, — ответил он. — Вы это знаете, сестра Джоанна. Но я не хотел бы внушать вам ложные надежды. Вы человек достаточно взрослый и сильный, чтобы знать правду. У вашего отца очень больное сердце. И путешествие зимой через всю Англию почти убило его.

— Почему он сделал это? — всхлипнула я. — Разве нельзя было дождаться весны?

— Он хотел поскорее добраться сюда, к вам, сестра Джоанна, — тихо пояснил брат Эдмунд. — Он хотел поговорить с вами, пока еще не поздно. И привезти вам племянника.

— Кого?

Брат Эдмунд посмотрел на меня:

— Разве Артур Булмер вам не племянник?

— Ах да. — Я глубоко вздохнула. — Разумеется, племянник. Двоюродный.

Пять дней провела я с отцом в Дартфорде. Он все это время оставался в лазарете под присмотром брата Эдмунда. Я не отходила от его постели. Однако, несмотря на все наши заботы, бедняга слабел с каждым днем. Поначалу я отказывалась верить в то, что мой отец умирает. Но потом, увы, поняла, что брат Эдмунд прав. Пришло время посмотреть правде в глаза, как бы больно это ни было. Я сама начала разговор с умирающим: предложила воспитать Артура, взять его под свое крыло, когда закроют Дартфорд. И отец благодарно кивнул.

— С тобой мальчик будет в безопасности, — прошептал он.

Мой отец умер вечером 23 февраля 1538 года. Он соборовался, потом тихо уснул и больше не проснулся.

Настоятельница Джоан откликнулась на мою просьбу. Отца похоронили на Дартфордском кладбище, на холме между монастырем и лепрозорием, рядом с братом Ричардом. Многие жители города желали покоиться возле монастыря, чтобы монахини молились за их души, блуждающие по чистилищу, пока их тела медленно обращаются в прах.

И потом еще много дней в церкви монастыря читались молитвы за упокой души сэра Ричарда Стаффорда, младшего сына второго герцога Бекингема, брата третьего герцога Бекингема и отца сестры Джоанны, послушницы Доминиканского ордена.

50

Когда на руках у тебя маленький мальчик, тебе некогда особенно предаваться трауру, печали, сожалению, гневу, размышлениям — времени вообще почти ни на что не остается.

Отец говорил правду: Артур оказался очень трудным ребенком. Он все понимал, но сам говорил очень мало. Этот непоседа ни одной минуты не мог посидеть на месте спокойно: вечно где-то носился, куда-то карабкался, на что-то натыкался, что-то искал и находил, разливал или разбивал. Он сообразил, что теперь я буду самым близким для него человеком, и держался за меня, однако слушался при этом ничуть не больше, чем всех остальных сестер. Несколько большим авторитетом был для него брат Эдмунд, но лазарет, полный хрупких склянок и опасных снадобий, был не самым подходящим местом для Артура.

Лучше всех умел находить с ним общий язык Джон. Он устраивал для мальчика в конюшне игры и даже давал ему несложные поручения. Я чувствовала себя виноватой, когда, не имея возможности сама заниматься единокровным братом, вручала его заботам конюха. Но разве у меня был выбор? Я должна была посещать мессу и молиться, руководить работами в гобеленной. Без исполнения этих ритуалов и обязанностей находиться в Дартфорде вообще не имело смысла.

Настоятельница пошла на невиданное исключение, позволив Артуру жить в монастыре. Винифред переместилась из послушнических покоев в монашеские, и Артур спал со мной. Когда малыш засыпал, он выглядел совершенно иначе: лицо его становилось добрым и спокойным — настоящий ангелочек. Он был очень похож на отца. И разумеется, на Маргарет тоже. В такие моменты я понимала, что никого ближе этого мальчика у меня нет на целом свете. Днем, когда я пыталась воспитывать маленького безобразника, мои чувства к нему были не столь нежными. Но по ночам, глядя на спящего малыша, я знала, что люблю Артура и, если понадобится, без колебаний умру за него.

Третий вторник марта выдался ветреным, небо затянули тучи. Я несколько припозднилась в тот вечер, работая в гобеленной.

Дверь в комнату приоткрылась, и внутрь просунулась голова сестры Элеоноры.

— К вам гость, сестра Джоанна, — сказала она и исчезла, прежде чем я успела спросить, кто решил меня навестить.

Я прошла в локуториум — до сих пор чувствовала себя не в своей тарелке в этой комнате. С облегчением увидела, что там никого нет, и продолжила поиски в соседних помещениях, но обнаружила только Грегори и настоятельницу, которая работала у себя в кабинете.

Пора было проведать Артура, и потому я направилась к конюшне. Таинственному посетителю придется подождать. А возможно, сестра Элеонора просто ошиблась. Ну какие у меня могли быть гости? Кроме бедного маленького Артура, у меня в этом мире никого не осталось. Я потрясла головой, отгоняя внезапно охватившую меня жалость к самой себе. Нельзя поддаваться этому чувству.

Из сарая доносились радостные детские крики, смех молодой женщины и отчетливо слышимый мужской голос, который абсолютно точно принадлежал не Джону. Я вошла внутрь. Артур стоял на краю загородки и, не помня себя от восторга, бросал горсти соломы в Джеффри. Молодой констебль вовсю дурачился, нацепив большую фермерскую шляпу. В углу на коробе сидела, наблюдая за происходящим, сестра Беатрис; ее лицо светилось от удовольствия.

Джеффри увидел меня, и его мальчишескую шаловливость как рукой сняло.

— Сестра Джоанна, мне нужно поговорить с вами, — сказал он подчеркнуто вежливым, почти официальным тоном. — Это очень важно.

Мне почему-то стало ужасно обидно. Неужели мне самой не суждено вот так беззаботно играть и искренне веселиться? Ну с какой стати Джеффри вдруг напустил на себя столь официальный вид, едва завидев меня?

Сестра Беатрис взяла за руку Артура. Улыбнувшись Джеффри и бросив на меня довольно странный взгляд, она увела мальчика. Мы остались в конюшне вдвоем.

— Я пришел рассказать вам о сестре Кристине, — начал констебль.

— Ее больше нет.

Он слегка удивился той поспешности, с которой я сказала это.

— Да, ее больше нет.

— И вы, конечно, ходили посмотреть на казнь? — предположила я.

Он наклонил голову, глядя на меня:

— Почему вы сердитесь?

— Ничего подобного, — отрезала я. А потом и в самом деле разозлилась, потому что понимала, насколько несправедливыми будут мои упреки. Но все-таки не сдержалась. — Похоже, это ваше любимое занятие, Джеффри: ходить смотреть, как казнят беззащитных женщин.

Он удивленно уставился на меня.

— Извините, — сказала я и уселась на тот самый короб, на котором только что сидела сестра Беатрис. — Нам столько всего пришлось пережить за последнее время. Но хуже всего сознавать, что очень скоро все будет еще хуже. Место, которое мне дороже всего на свете, перестанет существовать. Боюсь, впереди меня не ждет ничего хорошего.

— Но ведь у вас есть Артур, сестра Джоанна.

Я кивнула и устало сказала:

— Да, это верно.

— И куда вы с ним пойдете, когда монастырь закроют?

Я объяснила Джеффри, что написала письмо своему родственнику сэру Генри, и тот ответил, что мы с Артуром можем присоединиться к остальным членам семьи и жить вместе с ними в Стаффордском замке. Нельзя сказать, чтобы Генри обрадовался, но это и неудивительно. Стаффорды не питали друг к другу особой любви, однако, когда требовалось, в помощи не отказывали. По крайней мере, у нас с мальчиком будет крыша над головой.

Я глубоко вздохнула и попросила:

— Расскажите мне про сестру Кристину.

— Сестру Кристину повесили в Тайберне. Никто из ее родных или близких при казни не присутствовал. Судебный чиновник зачитал приговор, а потом ее повели на эшафот. Мне сказали, что последние несколько недель сестра Кристина была не в себе. Но перед казнью она прочитала какую-то молитву на латыни.

— Это наверняка была доминиканская молитва спасения, — прошептала я.

— Закончив молиться, сестра Кристина окинула взглядом толпу зрителей. К сожалению, там собралось немало зевак. Она ведь стала своего рода знаменитостью. Она узнала меня и окликнула.

— И что она вам сказала?

— Сестра Кристина просила передать вам кое-что.

Я замерла от дурного предчувствия.

— Что именно?

— Она сказала буквально так: «Пожар на холме! Пожалуйста, передайте мои слова сестре Джоанне».

Я надолго замолчала, потом из глаз у меня хлынули слезы.

— Вы понимаете, что это значит? — поинтересовался констебль.

— Да, — кивнула я, — между нами существовало какое-то взаимопонимание, вот почему ее преступления особенно задевают меня за живое. Я немного представляю себе ее характер. Сестра Кристина открылась передо мною больше, чем перед кем-либо другим. Хотя и недостаточно. И все же, не будь я такой слепой и глупой, я могла бы помочь ей, остановить, прежде чем случились все эти ужасы.

Джеффри сел рядом со мной. Короб затрещал под нашим весом.

— Можно провести в обществе другого человека часы, дни, недели, годы, но так и не узнать его. Поверьте мне — я это знаю. И пожалуйста, не надо называть себя слепой и глупой. Вы… вовсе не такая. Вы самая умная и смелая из всех женщин, кого я только встречал.

Он обнял меня, и я растаяла, почувствовав надежную силу, исходившую от Джеффри Сковилла.

Это произошло так неожиданно, что у меня перехватило дыхание.

Нечто похожее я испытала в детстве, внезапно оказавшись под водой. Помнится, абсолютно не умея плавать, я ребенком свалилась в озеро, и отец за считаные секунды выудил меня оттуда. Но то ощущение запомнилось мне на всю жизнь: ты вдруг проваливаешься в бездну, в полной мере чувствуя собственное бессилие.

Я должна была бы оттолкнуть Джеффри, однако отвечала на его поцелуи. И вела себя совсем не так, как подобает послушнице. Я прижималась к нему, гладила его волосы, искала его губы, а они то жадно впивались в мои, то касались их очень-очень нежно. Я ждала, что вот сейчас во мне поднимется волна отвращения, но она не поднималась.

Не берусь объяснить как, но я почувствовала, что молодой констебль знал толк в ласках. И мне стало больно, когда я поняла, что он любил женщин и до меня.

Поняв это, я отпрянула от него. Мы оба сидели, оглушенные, сбитые с толку. И тут меня охватило это ужасное чувство — разочарование в себе, раскаяние за собственную слабость.

Печальный смех Джеффри прервал мои мысли.

— Ах, Джоанна, если бы вы только знали, как тщательно я готовил это, продумывал все предварительные этапы, чтобы ненароком вас не напугать. Чтобы все было как полагается, уважительно. И тут мы вдруг бросаемся друг на друга. Да, Джоанна, боюсь, в моей жизни всегда отсутствовал здравый смысл.

Я обратила внимание, что теперь он называет меня просто по имени, не добавляя к обращению слово «сестра». И это тоже больно отозвалось в моем сердце.

Сковилл бережно взял мою руку в свою.

— Если не ошибаюсь, вас не очень-то вдохновляет перспектива воссоединения с родными. Я должен знать, как вы представляете себе будущее.

— Никак, — прошептала я. — У меня нет будущего.

— Тогда позвольте мне предложить вам… — Он замолчал. Никогда прежде, даже в лондонском Тауэре, я не видела Джеффри таким взволнованным.

— Не говорите больше ничего, — взмолилась я. — Прошу вас.

Он отпустил мою руку и встал.

— С моей стороны было глупо надеяться, что вы когда-нибудь станете рассматривать меня как возможного претендента на руку и сердце, — сказал он и страшно покраснел. — Понимаю, я ведь по положению настолько ниже вас. А в вас течет королевская кровь. Я видел вашего отца. А если бы вы увидели моего… — Его голос замер, он покачал головой.

— Неужели вы столь низкого мнения обо мне? — спросила я. — Неужели вы думаете, что я могла бы отвергнуть человека только из-за его происхождения? — Он ничего не ответил, и я поспешила объяснить: — Причина вовсе не в этом. — Горькие слезы обожгли мне глаза. — Ах, Джеффри, все дело в том, что происходит у меня в душе. Я ведь принесла обет стать Христовой невестой — именно к этому я всегда стремилась. Я сделала выбор. И если вы не понимаете этого, то, значит, вы вообще меня не понимаете.

Джеффри пытливым взглядом оглядел меня, печальная улыбка искривила его губы.

— Да, я вас совершенно не понимаю, Джоанна Стаффорд, и тем не менее очень вас люблю. — Он направился было к двери, но остановился и сказал: — Что бы вы ни решили, куда бы вы ни поехали, знайте: мои чувства никогда не изменятся. Я всегда буду ждать вас, Джоанна!

Я расплакалась, едва только он ушел. Я раскачивалась туда-сюда, и звуки моих громких, безнадежных рыданий заполнили пустую конюшню. Даже когда умер отец, я не испытывала такого отчаяния. Я оплакивала собственную слабость и в то же время жалела Джеффри, которому причинила боль. В глубине души мне хотелось выбежать из конюшни, найти дорогу в Рочестер и остаться с Джеффри навсегда. Но я не сделала этого. Понемногу мои рыдания стихли, и меня охватило какое-то новое, необычное чувство. Как ни странно, это было облегчение. Боль осталась, но мне стало значительно спокойнее.

Причина, по которой я испытала тогда облегчение, открылась мне значительно позже. Ласки Джеффри Сковилла нашли в моей душе отклик — пусть подобное безнравственное поведение и было совершенно неприемлемо для послушницы. После того, что десять лет назад сделал со мной Джордж Болейн, меня переполняли стыд, страх и отвращение: одна только мысль о том, что ко мне прикоснется мужчина, вызывала у меня протест. Однако то страшное надругательство, которое совершил надо мной Болейн, не нанесло мне необратимого вреда, хотя я и думала иначе все эти годы. И кроме того, я поняла и еще кое-что. Теперь я знала наверняка, что сделалась послушницей вовсе не из страха перед мужчинами, а потому, что истинно верила в Христа и хотела вести духовную жизнь.

Слезы мои иссякли, я поднялась на ноги и вернулась к своим обязанностям в монастыре.

В ту ночь — самую трудную после заключения в Тауэре — меня терзали кошмары. В них мы, сестры, в ужасе прижимались друг к дружке. В дверь ломились какие-то монстры с топорами, и мы слышали крики. Дым наполнил комнату. Я в страхе бросилась к окну. Сестра Кристина попыталась оттащить меня. Ее пальцы сомкнулись на моей шее.

«Нет, сестра Кристина, нет, не мучайте меня!» — закричала я и проснулась.

Я лежала в темноте, ничего не понимая, мокрая от пота. Сердце у меня стучало так громко, что в ушах стоял гул.

— Джана? — позвал Артур.

— Все в порядке, спи, мой хороший, — проговорила я и погладила его маленькую пухлую ручку.

Я глубоко вздохнула и стала составлять план на завтра.

Иногда ранней весной случаются дни, такие теплые и солнечные, что наши души оттаивают. Помню, как ярко светило ласковое солнце в тот день, когда после утренних молитв я взяла Артура за руку и повела к фундаменту древнего разрушенного монастыря на холме.

В другой руке мальчик держал длинную садовую лопату. Артур любил копать, и мы специально выделили ему для этого занятия часть земли в конюшне.

— Артур, давай походим по камушкам, — предложила я. — Смотри-ка.

Я нашла остатки фундамента в земле, где зеленые побеги только начинали пробиваться сквозь отходящую после зимы почву. Я шла очень осторожно, внимательно нащупывая камни ногами. Довольный Артур следовал за мной.

Потом я прошла в середину квадрата, в центр монастыря Святой Юлианы — мы с сестрой Кристиной так и не добрались туда в День всех святых. Наверное, именно здесь когда-то собрались монахини, принесшие себя в жертву. Я посмотрела вниз и увидела, что земля здесь свежая, словно ее не так давно копали.

Я долго разглядывала это место, а мой брат тем временем прыгал, смеялся и кидал камушки.

— Артур, — сказала я наконец, — дай мне твою лопату.

Он не понял, и я осторожно вытащила лопату из его руки.

— Копать, — объяснила я. — Будем копать.

Мы копали около получаса. У меня ныли руки и спина, но Артур никогда не уставал. Именно он и докопался до шкатулки, торжествующе посмотрел на меня и радостно улыбнулся, как любой мальчишка при виде обнаруженного сокровища.

Я очистила шкатулку от земли. Попыталась поднять крышку, но не смогла — руки у меня дрожали.

— Открой, Артур, — попросила я. — Может, у тебя получится.

И он открыл. Мой маленький брат засунул руку в яму и поднял крышку. Ужас охватил меня, не позволяя заглянуть внутрь, — я смотрела на исполненное благоговейного трепета лицо Артура.

Неужели это и есть корона Этельстана? Драгоценные камни ее отражались в глазах мальчика. Ну и как же теперь поступить?

Я боролась с собственным страхом и молилась, молилась вслух, смиренно испрашивая Божественного наставления и мудрости. Я воздела руки к небесам и крепко закрыла глаза, прося Господа помочь мне.

Внезапно Артур издал радостное восклицание. Едва открыв глаза, я поняла, что случилось.

Я увидела корону на голове мальчика.

— Нет! — в ужасе воскликнула я. — Нет, Артур, нет!

Я сорвала корону с его головы — она оказалась такой тяжелой, что было совершенно непонятно, каким образом четырехлетнему мальчику удалось вытащить ее, — и сунула обратно в шкатулку.

Мои слезы расстроили Артура. Малыш не понимал, почему я вдруг заплакала. Я в отчаянии обхватила его, крепко сдавила в объятиях.

— Как ты, Артур? Как ты себя чувствуешь? — снова и снова спрашивала я.

Но он, конечно, не ответил мне. Я поспешно вытерла слезы, принялась покрывать его щеки поцелуями. Безмятежная улыбка вернулась на личико мальчика.

— Все будет хорошо, Артур, — сказала я. — Все будет хорошо.

51

— Несколько сестер решили после закрытия Дартфордского монастыря жить вместе, — сказала настоятельница. — Другие монастыри тоже приняли такое решение. Некоторые из вас вернутся в свои семьи, а остальные получат пособия и будут жить в одном доме неподалеку отсюда, пытаясь по мере сил следовать уставу Доминиканского ордена и своим собственным идеалам. Правда, настоящего затвора там, разумеется, не будет.

Она разговаривала с нами в зале капитула в последнюю неделю официального существования Дартфордского монастыря.

— Многие из крупнейших монастырей подчиняются воле короля, — продолжала настоятельница. — Я думаю, что к концу если не этого, то следующего года они все будут закрыты. — (Я уронила голову на грудь.) — Судьба Дартфордского монастыря решена, — сказала она. — Некоторые пэры и придворные уже подают прошения — хотят прибрать его к рукам. Среди них есть даже один священнослужитель — епископ Дуврский. — Разумеется, отвратительно, что епископ пытался завладеть монастырем ради личной выгоды, но никого не удивило, что с таким прошением обратился именно брат лорда Честера. — Я должна сообщить вам, что король решил не отдавать Дартфорд никому. Он оставляет его себе. Монастырь станет королевской собственностью.

С некоторых скамей в комнате послышались рыдания. Хотя мы узнали об этом еще много месяцев назад и успели морально подготовиться, слова настоятельницы приводили нас в ужас: повсеместное закрытие монастырей означало конец их многовековой истории. Король Генрих VIII отнял у нас наш родной дом. И теперь перед нами открывалась перспектива пустой и бессмысленной жизни.

Снова заговорила настоятельница:

— Поскольку в нашем монастыре больше нет казначея, братия присылает в Дартфорд альмонера — специального церковного чиновника для раздачи пособий. — В этот момент все невольно вспомнили трагически погибшего брата Ричмонда, и даже настоятельница на мгновение потеряла самообладание. Но затем взяла себя в руки и продолжила: — На следующей неделе сестра Джоанна вместе со своим малолетним племянником отправится в Стаффордский замок. Брат Эдмунд и сестра Винифред будут сопровождать их в этом путешествии. По возвращении брат Эдмунд попытается продолжить работу в городском лазарете, но уже не как брат-доминиканец, а как фармацевт и целитель. — (Все одобрительно загудели.) — А теперь, — сказала настоятельница, — вместо разбора прегрешений мы пройдем в гобеленную и посмотрим работу, завершенную под руководством сестры Джоанны.

Сестры медленно одна за другой покинули зал капитула и направились в гобеленную. Мы уже повесили завершенный гобелен на стену, чтобы все могли его увидеть. Я гордо стояла перед ним.

— Греческий миф, который сестра Елена выбрала в качестве сюжета для своего последнего гобелена, рассказывает об Икаре, — пояснила я. — Брат Эдмунд поведал мне эту историю, а я хочу поделиться ею с вами. Видите, сбоку изображен человек, который стоит на берегу моря? Это Дедал, талантливый мастер. Жестокий король заточил Дедала и его сына Икара на острове Крит. Они отчаянно жаждали вырваться из неволи. И сделали себе крылья, чтобы улететь навстречу свободе. — Я показала на красивого молодого человека в центре гобелена: из его спины торчали громадные белые крылья, и он, раскинув в стороны руки, воспарял к жаркому солнцу. — Отец предупредил Икара, чтобы он не подлетал близко к солнцу, но светило казалось ему настолько прекрасным, что юношу так и влекло к нему, к его величию. Он поднялся слишком высоко… — Голос у меня задрожал. — Он поднялся слишком высоко… — Я просто не могла продолжать. И посмотрела на монахинь — они тоже едва сдерживали слезы. Мы все понимали, почему сестра Елена выбрала для последнего дартфордского гобелена именно этот миф.

Вперед вышла сестра Винифред.

— Крылья Икара расплавились и опалились от солнца, к которому он летел. Икар упал в море, — сказала она. Я была очень благодарна ей за помощь. Кто бы мог подумать, что сестра Винифред окажется такой сильной. Она продолжила: — Но в намерения сестры Елены не входило показать нам падение и гибель Икара. Она хотела, чтобы мы увидели его отважный полет. Именно это сестра Джоанна и все, кто работал над гобеленом, и хотим показать вам сегодня.

Мы, монахини Дартфорда, стояли все вместе, восхищаясь подвигом Икара. Потом раздался звон колоколов, и мы отправились в церковь, чтобы петь псалмы, молиться и чтить Бога во всем Его величии.

Неделю спустя мы вчетвером, как и говорила настоятельница, собрались в дорогу. Брат Эдмунд и сестра Винифред, с которыми я так сблизилась, собирались потом ненадолго вернуться в Дартфорд, чтобы покинуть его вместе с остальными. Я же прощалась с монастырем навсегда.

Я получила благословение настоятельницы. Ее сопровождали сестра Агата, сестра Рейчел и сестра Анна. Я просила не устраивать мне всеобщие проводы — пусть придут лишь несколько монахинь. Мне хотелось, чтобы наш отъезд прошел как можно спокойнее: Артур расстроился бы, увидев, что я плачу. Настоятельница, конечно, знала, кого именно я хочу видеть больше других. Прежде мы с настоятельницей Джоан находились в состоянии необъявленной войны, но теперь пришли к полному взаимопониманию.

Брат Эдмунд поправил седло серой кобылы, которая прежде принадлежала брату Ричарду. Я узнала, что на следующий день после нашего отъезда в Мальмсбери он составил завещание, в котором отписал все свои вещи брату Эдмунду. Брат Ричард был очень проницательным и дальновидным человеком: я очень уважала его при жизни и искренне скорбела о его нелепой гибели.

Джон тоже вызвался проводить нас с Артуром в Стаффордский замок. Жена конюха благополучно родила дочь, и брат Эдмунд собирался нанять его слугой после закрытия монастыря. Джон упаковал все пожитки в седельные мешки, и мы уже готовы были отправиться в путь, когда на подъездной дорожке к монастырю возникло какое-то движение.

Первой его заметила сестра Винифред.

— Что это? — прошептала она изумленно.

К нам приближались два всадника, а за ними тянулось нечто похожее на небольшой прямоугольный короб, в который спереди и сзади были впряжены лошади.

— Это носилки, — пояснила я. — Давненько я не видела ничего подобного.

Мы ждали, когда носилки — эта занавешенная передвижная комнатка для путешествия старых, больных и богатых — въедут к нам. Брат Эдмунд недоуменно потряс головой. Но я уже знала, кто едет по дороге, потому что в последнее время этот человек постоянно являлся мне во сне.

И действительно, когда маленькая процессия подъехала поближе, холеная белая рука раздвинула занавески, и из носилок выглянул Стефан Гардинер, епископ Винчестерский.

Он оглядел лошадей и наши дорожные одежды и приятным голосом сказал:

— Salve.[47]

Настоятельница, как то и подобало, вышла вперед, чтобы первой приветствовать епископа.

— Я приехал на пасхальные мессы, а завтра возвращаюсь во Францию, — сообщил он ей. — Мне очень хотелось увидеть Дартфордский монастырь, пока… пока он еще существует в прежнем своем виде. — Он направился к входу. — Да, статуи королей, — пробормотал он, показывая на Эдуарда III и Черного принца. — Кардинал Уолси упоминал, что видел их. Он заезжал сюда в тысяча пятьсот двадцать седьмом году по пути во Францию, его сопровождала свита в несколько сотен человек, но меня с ним не было — я в то время уже находился в Риме.

Я невольно содрогнулась: интересно, чем епископ занимался тогда в Риме? Приводил его святейшеству аргументы в пользу развода короля с Екатериной Арагонской? Или просматривал хранящиеся в Ватикане документы, ища подтверждения легенде про корону Этельстана?

Епископ, запрокинув голову, разглядывал резьбу по камню над дверями. Вознесение Девы Марии. Глаза его расширились, и я догадалась почему: он увидел очертания короны.

Артур, скучая, колотил игрушкой о камень у входа. Епископ Гардинер повернулся к нему, а потом посмотрел на меня своими светло-карими глазами.

— А, маленький Артур Булмер.

В ужасе от того, что епископ знает, кто такой Артур, я подхватила мальчика на руки.

Настоятельница твердо сказала:

— Епископ Гардинер, для меня большая часть провести вас в монастырь. Вы многое сможете увидеть. Но сначала мы должны попрощаться с сестрой Джоанной и ее спутниками. Им предстоит долгое путешествие в Стаффордский замок.

Епископ смерил ее взглядом и поинтересовался:

— А где похоронен брат Ричард?

— На холме к западу отсюда есть кладбище. Между монастырем и заброшенным лепрозорием, — ответила она.

— Я прогуляюсь туда, — сказал он. — А сестра Джоанна меня проводит.

— Позвольте мне тоже сопровождать вас, епископ, — предложил брат Эдмунд.

— Нет, брат, в этом нет необходимости, — безапелляционно заявил Гардинер. — Сестра Джоанна некоторое время вполне сможет обойтись и без вас.

Губы брата Эдмунда дрогнули. Я опустила на землю Артура и прошептала сестре Винифред:

— Присмотрите за моим племянником.

Потом я повернулась к епископу Винчестерскому и повела его к могилам.

Мы шли молча. Пока мы не завернули за угол монастыря, я чувствовала на себе взгляды сестер — испуганные, недоумевающие, откровенно любопытные: как-никак в Дартфорд приехал знаменитый епископ.

Когда мы подошли к могиле брата Ричарда, Гардинер опустился на колени и прочитал молитву. Я свернула к могиле отца — я навещала ее накануне и оставила там несколько свечей. «Сожалеет ли епископ хоть немного о том, что он сделал со всеми нами?» — спрашивала я себя.

Гардинер закончил молитву и поднялся:

— Сестра Джоанна, я хочу, чтобы вы знали: я прощаю вас за то, что вы не оправдали моих ожиданий.

Я не могла поверить своим ушам.

— За то, что… не оправдала… ваших ожиданий? — с трудом произнесла я.

— Дартфорд будет закрыт наряду с Сионом, Гластонбери и остальными великими монастырями, — резко сказал он. — Все будет порушено, разделено, уничтожено прихлебателями Кромвеля. Девятьсот лет духовной красоты и самоотверженности — все пойдет прахом. Храмы молитвы и учености, цивилизации и неизмеримой благодати, гордость Англии, — все будет разорено и передано в королевскую казну.

На мгновение его взгляд встретился с моим, и я увидела в его глазах искреннюю боль, раскаяние и сожаление.

Епископ проговорил чуть хрипло:

— Если бы нам удалось раздобыть корону Этельстана, все это можно было бы предотвратить. — Он показал на могилы моего отца и брата Ричарда. — Разве это не стоило некоторых жертв и страданий?

Его слова так разозлили меня, что я не сдержалась — с моего языка сорвался вопрос, который мучил меня со времени посещения Мальмсбери:

— И что бы вы сделали, если бы мне удалось найти для вас корону? Воспользовались бы ей как оружием в борьбе с Кромвелем? Или попридержали бы для других целей?

Он уставился на меня. На шее у него нервно пульсировала жилка. Наконец епископ сказал:

— Проводите меня в лепрозорий.

Слезы бессильной ярости стекали по моим щекам. Я прошла через рощицу, наполнявшуюся весенними запахами, и начала спускаться по склону. Епископ шел следом.

Я остановилась в ожидании у открытой двери заброшенного лепрозория. Яркие пятна желтых и белых цветов контрастировали с облупленной серой стеной фасада, где под выломанным окном я оставляла письма.

Епископ медлил, стоя перед руинами. Казалось, он не хочет заходить внутрь.

— Я вот думаю, — сказал он, — будут ли люди через много лет приходить на развалины наших монастырей и размышлять о тех, кто жил в этих стенах.

Я вздрогнула: он словно прочитал мои мысли.

Гардинер подошел ко мне, глаза его светились фанатичной решимостью.

— Сестра Джоанна, леди Мария прониклась к вам искренней любовью. Она в письмах ко мне и ко всем другим непременно упоминает про вас. Это будет непросто, но мы сумеем сделать вас придворной дамой, и тогда вы сможете приносить всем нам большую пользу. Но первым делом вам придется выйти замуж. У меня есть для вас несколько кандидатов, которым вполне можно доверять.

— Нет, ни за что! Замолчите! — воскликнула я, заткнув уши руками.

— Если хотите, ваше целомудрие останется при вас: брак может быть чистой формальностью, — успокаивающим голосом сказал он, словно это более всего оскорбило меня. — Однако тут есть одна тонкость: нужно, чтобы вы обвенчались спустя достаточное время после принесения послушнического обета, но при этом задолго до поступления на службу к принцессе. Вы будете вызывать значительно меньше подозрений, нося фамилию и титул мужа.

— Зачем же тратить столько усилий, чтобы устроить меня к леди Марии? — спросила я. — Ведь вы считаете меня ничтожной неудачницей.

Он помолчал немного, потом сказал:

— Вряд ли можно винить вас: вполне вероятно, что корона была уничтожена этой треклятой сумасшедшей девкой еще в самые первые дни вашего пребывания в монастыре.

Я поморщилась, услышав такое описание сестры Кристины.

Епископ еще внимательнее вгляделся в мое лицо.

— К сожалению, вы упрямая, и с вами трудно иметь дело. Но то, как вы сумели выкрутиться, попав в переделку в доме Норфолка… Ничего подобного я прежде не видел! Вы необыкновенная женщина, сестра Джоанна. Я знал это еще до того, как увидел вас в камере Тауэра. Вы не можете провести остаток жизни в Стаффордском замке в качестве бедной родственницы, третьестепенного члена опальной семьи. Уверен, что вы и сама тоже не желаете этого. Иначе для чего вы покинули дом и принесли обет в Дартфорде? Вы хотели занять в жизни более достойное место. Вести духовное существование. — (Я тяжело вздохнула: возразить мне на это было нечего.) — И потом, находясь здесь, вы предприняли столько усилий, чтобы подробно разузнать о короне, обо всем, что случилось в монастыре. Почему? Ведь я не давал вам такого поручения. Но вы хотели выяснить все, до мельчайших подробностей. — Он говорил так страстно, словно находился не на руинах лепрозория, а читал проповедь в кафедральном соборе. — Вы хотели наполнить свою жизнь смыслом, сестра Джоанна. Спокойное существование не для вас. Так поймите же, что борьба еще только начинается. Силы, выступающие против нас, могущественны и коварны. Вам кажется, будто все потеряно, однако в действительности это не так. Под моим руководством вы еще сможете послужить Господу и праведному делу восстановления старой веры.

— Но только не через политические махинации, — возразила я. — У меня нет ни малейшей склонности к политике.

— Да неужели? — Он принялся кругами ходить вокруг меня. — Вы приехали на Смитфилд, чтобы помолиться за мятежную кузину, утешить бунтовщицу леди Булмер. Вы многим рисковали, пытаясь выполнить семейный долг, но я с самого начала был убежден, что дело не только в этом. Вы верили в то, во что верила она. И теперь продолжаете верить. Если не хотите постоять за наше дело ради себя самой, то сделайте это ради нее, в память о вашей кузине, которая страдала и умерла на костре.

Я вздрогнула. Я понимала, что слова его были справедливыми, но понимала также и другое: присоединиться к сторонникам епископа Гардинера, связать себя с таким человеком чрезвычайно опасно. Причем опасно для моей души, а не только для бренного тела.

Он понял, что я колеблюсь.

— Я не собираюсь доказывать вам, что я святой, — сказал епископ гораздо более тихим голосом. — Но я и не дьявол. Поверьте и подчинитесь мне, сестра.

Я почувствовала, как во мне поднимается волна протеста — ее всколыхнуло воспоминание о моем отце, растянутом на дыбе.

— А если я не соглашусь, что вы сделаете на сей раз, чтобы заставить меня? — спросила я. — Захватите Артура, бросите его в Тауэр и будете мучить?

Ярость бушевала в глазах Гардинера. Маска добродушного, сострадательного епископа спала, и я увидела перед собой жестокосердного, безжалостного интригана.

— Епископ Гардинер, я больше никогда не стану инструментом вашей политики, — сказала я и пошла вверх по склону холма.

Он догнал меня и схватил за руку:

— Я не закончил говорить с вами, сестра Джоанна.

Я вырвала руку.

— Наш монастырь уничтожен, епископ. Я с сегодняшнего утра свободна и больше не нахожусь под юрисдикцией церкви.

— Да как ты смеешь говорить со мной подобным образом?! — взревел он. — Ах ты, дерзкая девчонка! Я не какой-нибудь приходской священник, от которого можно просто так отмахнуться. Я выбран в советники самим королем Англии. Я когда-то был его первым секретарем и рано или поздно снова возглавлю королевский совет. И если сегодня ты отвергнешь меня, то со временем еще горько пожалеешь об этом, как и все мои враги.

— Тогда арестуйте меня прямо сейчас! — воскликнула я в ответ. — Верните в Тауэр! Растяните на дыбе! Пытайте меня — нажимайте теперь на рычаги сами, не прибегая к помощи палача! Но я больше никогда не стану игрушкой ни в чьих руках!

Я повернулась и пошла вверх. Я боялась, что Гардинер схватит меня, попытается силой заставить работать на него. Но он не стал этого делать. Огромным усилием воли я подавила в себе желание обернуться и в последний раз посмотреть на епископа.

Я прошла через рощицу, спеша присоединиться к друзьям, которые ждали меня.

— А где епископ? — спросила настоятельница Джоан, с опаской поглядывая в ту сторону, откуда пришла я.

— Епископ Гардинер размышляет, — сказала я и повернулась к брату Эдмунду. — Поехали скорее.

Мы сели на лошадей, и я взмахнула поводьями. Артур сидел передо мной. Когда мы выехали за ворота, зазвучали колокола. Вероятно, подошло время службы шестого часа. Все сейчас направлялись в церковь на свои места, чтобы начать псалмы и молитвы.

Мы скакали по направлению к дороге, а в ушах у меня звучал голос брата Ричарда: «Речь идет не о спасении наших домов, нашего образа жизни. Эти монастыри — они всего лишь камни, строительный раствор и стекло. То, что можно разобрать на части, может быть восстановлено. Те, кто был изгнан, могут собраться снова. Святой Доминик ходил среди людей босым и нищим, неся слово Господне. Нам ничто не мешает следовать его мудрости в поисках смысла».

52

К концу третьего дня путешествия брат Эдмунд обрел уверенность, что нас не преследуют. Нашей легенде о путешествии на север, в Стаффордский замок, поверили. Мы и в самом деле направлялись туда. Но собирались по пути сделать очень важную остановку.

В нескольких часах езды к югу от монастыря Мальмсбери нам на глаза попался кельтский крест. Мы с братом Эдмундом тщательно осмотрели его, а сестра Винифред тем временем играла с Артуром. День выдался теплый, солнечный — в такие дни особенно хочется верить, что все будет хорошо.

Я смотрела, как брат Эдмунд изучает письмена на кресте, и жалела, что он не избрал путь священника и не делится с людьми напрямую своими духовными прозрениями. Я знала, что причина этого не столько в неприемлемых действиях короля Генриха, сколько в скромности самого брата Эдмунда, который считал себя недостойным. Он, вероятно, никогда не простит себя за то, что пал жертвой цепенящей власти, которой наделен красный цветок. Я надеялась, что со временем, посвятив себя помощи больным и умирающим, он обретет покой.

Любые мысли о болезни всегда усиливали во мне беспокойство, которое и без того грызло меня денно и нощно.

— Как по-вашему, все ли в порядке с Артуром? — взволнованно спросила я. — Вы не видите никаких тревожных признаков?

— Нет. И я думаю, что опасаетесь вы на его счет совершенно напрасно.

Я изумленно воззрилась на брата Эдмунда:

— Да, конечно, в жилах Артура течет королевская кровь. Но неужели вы думаете, что когда-нибудь он сумеет… сможет… — Я никак не могла облечь свою мысль в слова, но мой собеседник понял.

— Нет, сестра Джоанна, по правде говоря, я имел в виду совсем другое.

И тут до меня наконец дошло.

— Вы не верите ни в силу короны, ни в ее проклятие! Но как вы можете это говорить, брат Эдмунд? Ведь благодать веры никогда не оставляла вас.

— Моя вера останется при мне, — сказал он. — Но, кроме того, я разбираюсь в медицине и умею исцелять недуги. И вполне возможно, что те трое — два принца и король, которые, как мы считаем, прикасались к короне, — были поражены какой-нибудь неизлечимой болезнью, одной из тех, что каждый день убивает множество людей, независимо от того, какая кровь течет в их жилах.

Я задумалась над его словами. Ради Артура мне отчаянно хотелось согласиться с собеседником. Но я отчетливо помнила ту ночь, когда внезапно ожили стены Дартфорда. И еще, как меня пробирала дрожь в присутствии какой-то неодолимой силы, которая ясно чувствовалась в туннелях монастыря Мальмсбери. И поэтому я ни в чем не была уверена.

Брат Эдмунд издал радостное восклицание.

— Кажется, я понял! — воскликнул он, имея в виду изречение на кельтском кресте, которое безуспешно пытался перевести в прошлый раз. — Здесь сказано: «Без тьмы не может быть и света».

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, а потом вернулись на дорогу и двинулись в Мальмсбери.

Настоятель Роджер Фрэмптон, который ничуть не удивился нашему предыдущему визиту, и сейчас принял нас с таким же спокойствием.

— Король будет захоронен вместе с самой священной своей реликвией, — сказала я дрожащим голосом, протягивая ему тяжелую шкатулку, в которой лежала корона.

— Я знал это. Слава Господу в Его милости, — лихорадочно проговорил настоятель. — Я знал, что вы вернетесь вовремя.

— Это тоже было предсказано братом Эйлмаром? — спросил брат Эдмунд.

Настоятель улыбнулся:

— Исполняются не только предсказания. Иногда сбывается то, что человек чувствует душой и сердцем. — Его зеленые глаза увлажнились.

Роджер Фрэмптон предложил нам присутствовать при церемонии, которую он мог теперь осуществить, — воссоединения короля всей Англии с короной, что была на нем во время исторической битвы. После этого давно умерший саксонец будет захоронен в тайном месте.

Но у меня не было желания зреть корону еще раз. Я каждый день видела ее блеск наяву, каждую ночь она являлась мне во сне. Удлиненная тяжелая золотая корона: простая, но очень древняя, со сверкающими вдоль ребра кристаллами, в которых виднелись крохотные темные точки того, что, возможно, было — а может быть, и нет, кто знает? — терниями, подобранными на холме в пустыне пятнадцать веков назад. Имелась и еще одна причина для отказа: я не хотела тревожить дух жестокого короля, созерцать разрушение, вызванное его неукротимой доблестью.

Артур прыгал через кирпичи на монастырской лужайке, а сестра Винифред стояла рядом, хлопала в ладоши и улыбалась. От этого безмятежного веселья развалины Мальмсбери выглядели не так печально, да и сам король казался менее зловещим.

— Как вы думаете, сколько дней нужно, чтобы добраться отсюда до Стаффордского замка? — спросил брат Эдмунд.

— Не очень много, — ответила я и прикоснулась пальцами к его руке. — Но мы с Артуром не поедем туда, брат Эдмунд.

Он внимательно посмотрел на меня, а потом страдальческое выражение на его тонком, чувственном лице сменилось откровенной радостью.

— Значит, мы отправляемся в обратное путешествие? — спросил он.

Я кивнула. Я не знала, что стану делать в Дартфорде, когда закроют монастырь, с кем я буду и где обрету душевный покой и утешение. Но не сомневалась, что мне предназначено судьбой жить именно там, а вовсе не с родней в Стаффордском замке. В этом я была уверена.

И вот мы с братом Эдмундом забрали Артура и сестру Винифред и, покинув прекрасный монастырь Мальмсбери — полуразрушенный и утопающий в зелени, — двинулись в сторону реки, на дорогу, которая снова приведет нас на юг.

БЛАГОДАРНОСТИ

Очень многим признательна я за помощь и поддержку, которые получала, работая над этой книгой.

Началось все в 2005 году. Целых двенадцать месяцев, даже больше, я регулярно преодолевала множество ступенек, поднимаясь по лестнице в квартиру писательницы Розмари Сантини, которая вела семинар по художественной литературе. Именно Розмари помогла мне сделать первые мучительные шаги. В частности, она порекомендовала мне обратиться к жанру исторического романа, показала возможности духовного развития, о которых я прежде и не подозревала. На протяжении тех лет, что я проводила кропотливые исследования, связанные с «Крестом и короной», постоянно писала — и вновь переписывала — главы романа, громадным подспорьем были для меня мудрость и наставничество еще двух преподавателей: сценариста Макса Адамса и беллетриста Рассела Роуланда. Последний научил меня конструктивно пользоваться обратной связью, что оказалось совершенно необходимо для завершения романа. Я также благодарю своих коллег по семинару, в особенности Рейчел Эндрюс и Барбару Сакс, за то, что они продержались до конца. Содержательные уроки литературного ремесла преподали мне Грег Фаллис и Бранди Рейссенвеббер.

Роман «Крест и корона» был опубликован стараниями моего замечательного литературного агента Джоша Гетцлера из агентства «Ханниган, Салки и Гетцлер». Джош с громадным энтузиазмом взялся продвигать мою рукопись и всегда держал меня в курсе, время от времени спуская с небес на землю, но при этом никогда не позволяя падать духом. Я всегда вспоминаю его, когда наступает Четвертое июля. Я также признательна Джессике Салки из агентства «Ханниган, Салки и Гетцлер» и Кейт Макленнан из «Абнер стейн». Помню, как я была счастлива, когда Триш Тодд — эта удивительная женщина, главный редактор «Тачстоун бук», — заключила со мной договор на издание романа. Ее проницательная и скрупулезная редактура значительно улучшила мой текст, подняв его на новый, более высокий уровень. Работать с Триш на всех этапах было одно удовольствие, как и с издателем Стейси Кример, директором издательства Салли Ким, старшим редактором Хедер Лазэр, старшим рекламным агентом Джессикой Рот и помощником редактора Аллегрой Бен-Амотц. Хочу также выразить признательность Женевьеве Пегг, выпускающему редактору английского издательства «Орион паблишинг груп». Не могу описать свои чувства, когда я узнала, что Женевьеве понравилась моя книга. Скажу только, что это вполне окупило и все пропущенные отпуска, и обмен письмами в пять часов утра.

Собирать исторический материал для романа «Крест и корона» мне помогали многие замечательные люди. В первую очередь хотелось бы назвать Майка Стилла, помощника управляющего Дартфордским музеем, что в графстве Кент. Он щедро поделился со мной своими знаниями и порекомендовал две книги о Дартфордском монастыре, написанные Питером Борхамом. Еще я хочу поблагодарить Санди Брауна, приходского администратора монастыря Мальмсбери, историка Рона Бартоломью, Кристофера Варлей-Лака, куратора Коллекции архитектурных набросков исторических королевских дворцов, куратора-стажера лондонского Тауэра Эмили Файлдс и Жарбеля Родригеса, профессора средневековой истории в Университете Сан-Франциско. Большое спасибо также Сандре Фонт, которая помогла мне с испанским языком.

Работая над романом, я много часов с пользой провела в Нью-Йоркской публичной библиотеке Стивена Шварцмана на Пятой авеню. Эклектическая архитектура и изысканная роспись потолков Главного читального зала Роузов неизменно задевали меня за живое. Я благодарю Джей Барксдейл, координатора научных залов, за благосклонное разрешение работать в зале Вертхейма. Важными источниками вдохновения в Нью-Йорке были Музей Клойстерс и сады Музея изящных искусств Метрополитен в Форт-Трайон-Парке. Я благодарю персонал за терпение: я досаждала им многочисленными вопросами, постоянно задерживалась в зале капитула, в гобеленных или у надгробного изображения Жана д'Аллуйе. Отдельное спасибо Эгл Зигас, возглавляющей пресс-службу музея, за то, что она прислала исчерпывающий список источников: особенно мне помогли книги о гобеленах XVI века, написанные Томасом Кэмпбеллом, нынешним директором Метрополитен-музея.

А сколько исторических разговоров и дискуссий велось на yahoo.com в группе «Тюдор» во главе с несравненной Ларой Икинс. Моя особая благодарность члену группы Гансу Ван Фелиусу, который ознакомился с черновиком романа и прислал замечания. Прочитала книгу и моя дорогая подруга Гарриет Шарад; ее знание гобеленов и вышивки оказалось очень полезным. Я благодарна Курту Букеру за его комментарии относительно средневековой музыки и его преподобию Уильяму Коллинсу, который вел со мной теологические беседы. Хочу сказать спасибо и другим своим друзьям, поддерживавшим меня в этом путешествии. Это Мередит О'Доннел, Лоррейн Гленнон, Донна Булсеко, Ариэль Фоксман, Изабель Гонзалес, Ники Огуннайке, Меган Дим, Николь Векшиарелли, Ната Вольф, Эрик Джексон, Джоанна Бобер, Марсия Лотер, Эйлид Макаскил, Катрин Хонг, Фей Райт Ненн, Элейн Делвин Бейгельман и ее муж Марк Бейгельман, Патриция Баррос, Тайна Джордан, Мега Келли Холл, Джим Салливан, Эвелин Нанли, Нина Берлей, Энтони Де Кертис, Патти Киф Дурсо, Тиш Хамилтон, Санди и Бречин Морган, Карен Парк, Китти Сибилл, Ронда Риш, Бет Арки, Дайна Сальваторе, Джессика Бранч, Тони Хоуп, Эллен Левайн и все члены команды «5150». Особая благодарность Магги Мерфи, Лизе Арбеттер, Алисон Гуин и Дари Ген из «Парада».

Однако самой глубокой признательности заслуживает моя семья: мама, сестра, муж и дети — Александр и Нора. Ведь именно им приходилось жить со мной, пока я в муках создавала роман. Без снисходительности близких, без их любви и терпения я бы никогда не закончила эту работу.

И наконец, я отдаю дань любви своему отцу, художнику Уолли Бильо: будь папа жив, он наверняка разделил бы со мной то великое счастье, которое я испытываю, создав что-то свое.

Примечания

1

Смитфилд — в XVI веке поле в северо-западной части Лондона, где располагался мясной рынок. Это место печально известно многочисленными казнями еретиков, бунтовщиков и политических противников английских королей. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Семейство Булмер принадлежало к старинной аристократии Северной Англии. Сэр Джон Булмер и его жена Маргарет (урожденная Стаффорд) были активными участниками так называемого Благодатного паломничества — восстания 1536 года, возглавляемого Робертом Аском, а год спустя — и восстания Франсиса Бигода. Супруги были объявлены государственными изменниками и приговорены к смертной казни.

3

Текст молитвы составлен Фомой Аквинским.

4

Английское словосочетание smooth field («ровное поле») постепенно трансформировалось в название Smithfield.

5

Лауды — «прославления» (лат.); служба, которая проводится около трех часов ночи.

6

Молитвы Розария, читаемые по четкам, представляют собой чередование молитв «Отче наш», «Аве, Мария» и «Слава», которым должны сопутствовать размышления о тайнах евангельских событий.

7

Жирный вторник — канун Пепельной среды, с которой начинается Великий пост.

8

Бифитер (йомен) — служитель Тауэра, в дословном переводе «мясоед»; изначально бифитеры пробовали мясо, подаваемое к столу монархов, чтобы определить, отравлено оно или нет. Впоследствии так стали называть солдат королевской гвардии, охранявших лондонский Тауэр.

9

Арундел — замок в графстве Западный Сассекс, построенный одним из приближенных Вильгельма Завоевателя; с XV века служит основной резиденцией герцогов Норфолков из рода Говардов.

10

«Смерть Артура» (фр.) — популярный рыцарский роман Томаса Мэлори. Один из его персонажей сэр Галахад — воплощение рыцарских добродетелей.

11

Фома (Томас) Бекет (1118–1170) — канцлер Генриха II, а с 1162 года архиепископ Кентерберийский. Вступил в конфликт с Генрихом II и был убит по наущению короля.

12

Ты дала торжественную клятву (исп.).

13

Святая Екатерина Сиенская (1347–1380) — монахиня Доминиканского ордена, итальянская религиозная деятельница и писательница.

14

Акт о супрематии — документ, принятый парламентом в 1534 году и провозгласивший Генриха VIII (и его преемников) единственным верховным земным главой Церкви в Англии. Вскоре был принят Акт об измене, согласно которому лица, отказавшиеся под присягой признать Акт о супрематии, обвинялись в государственной измене.

15

«Te Deum» («Тебя, Бога, хвалим»; лат.) — христианский католический гимн.

16

Майский день — древний языческий праздник весны, отмечается первого мая.

17

Томас Кранмер (1489–1556) — один из отцов английской Реформации. Содействовал установлению верховенства короля в церковной иерархии.

18

Стефан Гардинер (1497–1555) — государственный и религиозный деятель, епископ Винчестерский. Активно участвовал в Реформации, а после смерти Генриха VIII во время правления королевы Марии так же активно содействовал рекатолизации Англии.

19

Кембриджский университет вплоть до XIX века оставался по существу религиозным учебным заведением.

20

Этельстан (ок. 895–939) — король Англии с 924 года, из Уэссекской династии.

21

После бракоразводного процесса Екатерине объявили волю короля: она более не является супругой Генриха VIII, не имеет права называться королевой, а поскольку она вдова принца Артура, то отныне ее титул — вдовствующая принцесса Уэльская.

22

Мария I Тюдор (1516–1558) — дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской, королева Англии с 1553 года. Будучи истовой католичкой, взойдя на престол, начала процесс рекатолизации страны, однако не нашла поддержки у большинства подданных.

23

Братьями в католической традиции называют членов нищенствующего религиозного ордена, они целиком зависят от благотворительности и подаяний. Братья, в отличие от монахов, принимая обет бедности, безбрачия и смирения, живут во благо общества, а не в замкнутом, аскетическом пространстве монастырей.

24

Хвойник (эфедра) — род кустарников; широко используется в медицине для лечения астмы, простуды, сенной лихорадки.

25

«Этого хочет Бог» — клич, брошенный папой римским Урбаном II, призывавшим к Первому крестовому походу в 1095 году.

26

Львиное Сердце (фр.).

27

Звездная палата — существовавший в 1487–1641 годах чрезвычайный суд при короле Англии.

28

Суд ассизов (от старофранцузского assises — «сессия») периодически созывался для рассмотрения наиболее опасных преступлений, не подпадавших под юрисдикцию мировых судей. Существовал вплоть до 1972 года, когда был заменен коронным судом.

29

Мартиролог — список признанных церковью мучеников.

30

Педель — мелкий чиновник, отправляющий различные гражданские и административные функции.

31

Обмен; дословно: одно вместо другого (лат.).

32

Чартерхаус — картезианский монастырь в Лондоне, его монахи воспротивились роспуску монастыря и отказались признать Акт о супрематии, за что были подвергнуты жестокой казни.

33

Пристрастившегося (лат.).

34

Это невозможно (фр.).

35

Ординарий — церковный чиновник, наделенный правом отправлять закон.

36

Консумация — санкционирование брачных отношений между супругами. В Средние века при заключении брака между несовершеннолетними консумация брака откладывалась до достижения ими совершеннолетия. Отсутствие фактических брачных отношений в Европе традиционно учитывалось Церковью как уважительная причина для развода, а кроме того, могло послужить основанием для признания брака не вполне законным.

37

Скапулярий — элемент монашеского одеяния, разновидность мантии.

38

Строительство монастыря в Мальмсбери было завершено в 1180 году, шпиль его церкви возвышался на 130 м. Однако в 1500 году во время бури шпиль обрушился, а большая часть церкви была уничтожена.

39

Уильям Мальмсберийский (1090–1143) — английский историк; предположительно жил в Мальмсберийском монастыре, где было создано большинство его произведений.

40

Битва при Гастингсе — сражение в 1066 году между англосаксонской армией короля Гарольда Годвинсона и вторгнувшимися в Англию войсками нормандского герцога Вильгельма. Армия короля Гарольда была полностью разгромлена, сам король и два его брата были убиты. Так началось Нормандское завоевание.

41

Джаспер Тюдор (1431–1495) — дядя короля Генриха VII, активный участник Войны Алой и Белой розы.

42

Дона Мария, для меня большая честь видеть вас (исп.).

43

Сеньорита, вы прекрасно говорите по-испански. — Дона Мария, я говорю на языке своей матери, леди Изабеллы Стаффорд (исп.).

44

Хвала Господу и Деве Марии (исп.).

45

В Средневековье накладка, пристегиваемая спереди к поясу и прикрывающая гениталии.

46

Матерь Божья (исп.).

47

Здравствуйте (лат.).

Content

Нэнси Бильо
КРЕСТ И КОРОНА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

47

48

49

50

51

52

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания