Буало-Нарсежак

В заколдованном лесу

Буало-Нарсежак

В заколдованном лесу

Замок Мюзияк, 7 ноября 1818 года.

Это мое завещание, через несколько дней я поставлю последнюю точку в моей печальной судьбе и меня больше не станет. Эти строки я пишу в здравом рассудке, и, клянусь честью, что события, которые я вознамерился пересказать и свидетелем которых невольно стал, происходили именно нижеизложенным образом. Если бы их можно было хоть как-то истолковать рассудком, то я бы не был доведен до такой, увы, печальной крайности. Да простит меня Всевышний, вняв тому, что я, по крайней мере, не предал своей клятвы и возвратил моим предкам, графам де Мюзияк, их родовое имение, из которого они были несправедливо изгнаны, и где я нашел свою могилу. Посему тем, кто познакомится с этими зловещими записками, — моим дальним родственникам, судейским и, кто знает, быть может, эрудитам грядущего столетия — я все же должен дать несколько предварительных разъяснений.

Я, Пьер Орельен де Мюзияк дю Кийи, являюсь последним потомком по прямой линии графов де Мюзияк, ведущих свою родословную, хотя это и не точно, еще со времен до начала религиозных войн. Наш родовой замок Мюзияк был выстроен моим предком, благородным Орельеном дю Кийи, в благословенный 1632 год.

Стоит мне только окинуть взглядом стены моего кабинета, в котором я нахожусь в данный момент, и я вижу всех, кто в свое время обитал в нашем родовом гнезде. Вот Пьер де Мюзияк — друг маршала де Тюренна, а вот Эдуард и Пьер — советники в парламенте Бретани, и, наконец, Жак Орельен — мой несчастный отец, лейтенант полка Королевы, гильотинированный в 1793 году — ровно двадцать пять лет тому назад. Моей бедной матери все же удалось вместе со мной бежать в Англию, где я и воспитывался неподалеку от белых скал Дувра.

Иногда она брала меня за руку и вела через ланды[1] к крайней точке какого-нибудь мыса и там, указывая пальцем в сторону нашей страны, похожей на нависающее над волнами облачко, страстно взывала ко мне «Обещайте мне вернуться туда, вырвать замок из рук самозванцев и предать погребению останки графа — вашего отца — в склепе часовни, рядом с останками его предков. Ради меня!..»

Моя бедная мать поднимала к небу глаза, полные слез, уже не в силах закончить фразу. Мы оба возвращались взволнованными до глубины души, и моя решимость внять ее призывам с каждым днем все возрастала. Да, я уеду во Францию сразу же по достижении возраста, в котором смогу отстаивать свои права. Между тем я изо всех сил старался закалить свой дух, читая затаив дыхание возвышенные произведения своего соотечественника — графа Шатобриана; его «Ренэ» стал моей духовной книгой. Увы! Не был ли я, подобно Ренэ, обречен, будучи существом особым, на те же ужасные испытания и трагическую любовь? Впрочем, пока еще рано рассказывать о Клер…

Итак, я рос одиноким и диким на берегу океана, через который иногда докатывались грохот битв и звон набата, возвещавшие всей Европе о приближении Узурпатора. Иногда нас навещали эмиссары с потерянной нами родины. Они заезжали к нам в промежутке между своими разъездами — то вандеец, приехавший просить о субсидиях, то бретонец, уклоняющийся от воинской повинности. При свете свечи, за скромным ужином, они рассказывали новости о нашем замке. Со времен нашего изгнания замок Мюзияк уже дважды сменил хозяев, и оба раза его новых владельцев постигла трагическая и страшная участь. Что касается первого — члена Конвента, то он покончил с собой, второй же — скупщик национальных ценностей — просто сошел с ума. Крестьяне видели в этом карающую руку Господа, да и мы сами были склонны думать именно так — ведь все знали, что эти безбожники сровняли нашу часовню с землей.

«Это месть наших предков», — утверждала моя мать, которая с каким-то неистовым увлечением зачитывалась тогда книгами Левиса,[2] Матюрэна[3] и Байрона. И вот эта столь набожная женщина взывала к бретонским святым — Ронану, Жальдасу, Корантену и Тюгдваллу[4] с такой страстью, что ее молитвы походили скорее на проклятия.

Незадолго до падения Бонапарта и его краха в 1815 году моя бедная мать заболела. В ее переполненном воспоминаниями, сожалениями и химерами мозгу что-то, должно быть, надломилось, так как она утратила способность ходить и временами бредила. Реставрация Бурбонов дала мне возможность вернуться во Францию, однако я не мог бросить мою бедную мать, которой дорожил больше жизни, а о том, чтобы взять ее с собой, не могло быть и речи. Смирившись, я решил ждать ее кончины, пребывая в состоянии такой глубокой печали, что даже не в силах описать ее. Доходившие из Мюзияка новости умножали мою печаль, некий Луи Эрбо — свежеиспеченный имперский барон — откупил наш замок.

Поговаривали, что он несметно богат. Так как же мне, с моими скромными средствами, удастся убедить этого выскочку возвратить землю славных предков?

Разумеется, я мог бы заполучить часть пресловутого эмигрантского миллиарда, так сильно занимавшего газеты того времени. Но для этого мне пришлось бы интриговать при дворе, а ведь в ту пору я находился на чужбине, прикованный к постели умирающей матери. О Всевышний, как я вслед за матерью стал докучать тебе своими мольбами! Как я просил тебя либо излечить мою родительницу, либо же дать нам возможность обоим умереть друг подле друга!

Как я заклинал тебя в моменты помутнения рассудка уничтожить эту проклятую семью Эрбо, которая вследствие какого-то странного психического расстройства моего переутомленного разума превращалась в образ торжествующего беззакония.

Тогда я еще не знал, о Всемогущий Боже, что ты удовлетворишь мою просьбу так жутко и непредвиденно для меня самого.

Незаметно и тихо год назад моя мать угасла. Испуская свой последний вздох, она сжала мою руку в своей и голосом, который я никогда не забуду, прошептала:

— Поклянись!

И я поклялся посвятить себя изгнанию нуворишей Эрбо из колыбели нашего рода. Затем, преисполненный отчаяния, одним прекрасным утром я сел на шхуну, направлявшуюся в Кале. Не стану описывать охватившее меня волнение на родной земле, замечу лишь, что мое лицо красноречиво свидетельствовало об этом. По крайней мере, в первые дни своего путешествия я служил объектом весьма пристального внимания и деликатного отношения со стороны хозяев гостиниц, начальников почт, равно как и всех прочих людей — ремесленников, студентов или же разряженных мещаночек, с которыми обычно теснишься в дилижансах.

Несмотря на свою печаль, увидев Париж, я пришел в неподдельный восторг. Моя бедная матушка в своих рассказах часто описывала красоты столицы и меланхолическое изящество ее неба, однако она умолчала об очаровании этого города, упорядоченного каким-то художником-геометром, о его огромных садах и широких оживленных улицах с магазинами, витрины которых ломились от самых разнообразных и самых дорогих товаров. Она умолчала о свободе этих улиц, разбегавшихся лучами во все части света, словно спицы колеса, от горделивого монумента, который должен был свидетельствовать о победах изгнанника острова Святой Елены, а своими недостроенными арками символизировал спасительное падение Узурпатора. Какие бы угрызения совести я ни испытывал, признаю, что эти немудреные соблазны утешили меня, и поскольку я начал с того, что ничего не скрывал, то мой хмурый облик смягчился от вида многочисленных миловидных мордашек. Представьте себе мальчика, воспитанного при бряцании оружия, привыкшего к трауру, слезам, спартанскому образу жизни, к культивированию горького чувства мщения и к торможению нежных порывов, заставляющих сердце подростка биться чаще, — и вы составите себе точное представление о мужчине, коим я и был наивным и полным огня, отчаявшимся и вместе с тем жаждущим утешения. Так что улыбки, обращенные ко мне благодаря моей приятной наружности, воспринимались словно жестокие укусы, боль от которых еще долго не проходит. «Неужели, — думал я, — у меня не хватит мужества не дать себя отвлечь от выполнения моей миссии какой-нибудь лживой прелестнице!»

Вот почему я решил ускорить свой отъезд и заранее оплатил место в дилижансе, который менее чем за неделю должен был довезти меня до Ренна, а оттуда до Мюзияка два дня езды.

Вскоре мы уже пересекали первые ланды и сосновые леса; наконец-то я вдыхал воздух Бретани. Я слышал жужжание пчел родного края, и высокопарные слова Ренэ зажигали в моем сердце огонь.

Казалось, голос с небес предрекал мне: «Человек, пора твоего возвращения еще не наступила; подожди, когда поднимется ветер смерти, тогда ты полетишь к этим не изведанным тобою местам, к которым так тянется твое сердце». Откуда мне было знать, что ветер смерти очень скоро подует мне в лицо?

Наш дилижанс под звон бубенцов и щелканье кнута прибыл в Мюзияк в начале второй половины дня. Слуга вынес мой багаж, и несколько мгновений спустя я уже устроился под вымышленным именем в лучшей комнате постоялого двора. Из своего окна я увидел ярмарочную площадь несколько старых домов с величественными подъездами, горстку низеньких домиков и густую зелень какого-то парка, закрывавшего вдали линию горизонта. Я хорошо помнил, что этот парк примыкал к замку. Значит, старинная обитель Мюзияков находилась где-то здесь, на расстоянии нескольких ружейных выстрелов. Я даже почувствовал легкое недомогание от охвативших меня радости, опасения, горечи и надежды. Мне захотелось закричать, и, сраженный силой своих чувств, я упал на кровать. Однако через мгновение я был уже на ногах, так мне хотелось побыстрее пройтись по поселку, где, будучи еще ребенком, я часто гулял со своей матерью. Сняв с вешалки непритязательный редингот и надев его, я обулся в туфли с пряжками, а затем, взглянув в висящее над камином зеркало, убедился, что могу выйти, что и не замедлил сделать.

Ориентировался я без особых трудностей и сразу же направил свои столы к верхней части поселка, так как намеревался посетить нотариуса. Жив ли еще метр Керек? Если да, то он наверняка не откажет мне в помощи. Поскольку было очень жарко — не помню, говорил ли я вам, что дело было в августе, — я решил зайти в церковь. Остановившись на какой-то момент в тени колонны, я посмотрел на баптистерий, где мой крестный отец — граф де Савез — держал меня над купелью. Он тоже исчез в этом революционном водовороте, так же как и моя тетка — Аньес де Лезей и ее две дочери — Франсуаза и Аделаида. И вот я — последний отпрыск этой могучей ветви, срубленной топором в самом расцвете… При этой мысли отчаяние камнем легло мне на плечи, поэтому, когда я стучался к нотариусу, настроение мое было мрачным. Оно стало еще более мрачным, когда я узнал, что метр Керек умер, а его контора принадлежит теперь некоему метру Меньяну, имя которого я услышал впервые. Когда меня ввели в его комнату, я отметил, что вид он имел компанейский и приветливый.

Очки придавали его взгляду какой-то оттенок молодости, удивления, внушавший доверие. Я сразу же почувствовал, что смогу довериться ему и рассказать о своей жизни. Тут он весьма любезно поинтересовался, кто я такой.

— Пьер Орельен де Мюзияк! — не колеблясь, ответил я.

Лицо этого добряка стало пунцовым, и он принялся мять свои маленькие грациозные руки.

— Господин граф, — очень трогательно пробормотал он, — господин граф… Возможно ли это!..

Будучи крайне удивленным, он подошел ко мне, и мы долгое время стояли молча, испытывая сильное волнение. Наконец он взял себя в руки и предложил мне подробно рассказать историю своей жизни.

— Боже мой!.. Боже мой!.. — то и дело повторял он, в то время как я описывал ему плачевную картину нашего существования в Англии. Потом, сняв очки, он стал рассматривать меня своими близорукими глазами, в которых читалась беспредельная доброта. Когда же я окончил свой рассказ, он горячо сжал мои руки.

— Господин граф, — воскликнул он, — еще никогда в жизни я не слышал столь волнующего рассказа, и вы видите, насколько я потрясен услышанным! Я весь к вашим услугам — располагайте мною по своему усмотрению.

— Прежде всего, — сказал я, — мне бы хотелось оставаться инкогнито — по крайней мере до моего очередного указания. Малейшего намека будет достаточно для того, чтобы зародить у барона подозрения и обречь мои планы на провал. И еще бы мне хотелось, чтобы вы поговорили с ним и выяснили его намерения.

— Увы, — вздохнул нотариус. — Увы, господин граф.

— Что это значит?

— Да то, что барон Эрбо не болтливого десятка, и, признаюсь, я никогда не видел его.

— Как же так? Даже в день составления купчей?

— Контракт составлял не я, а мой предшественник — метр Керек, это произошло буквально за несколько дней до его кончины. Господь принял его бедную душу!

— Но неужели с тех пор?..

— С тех пор я часто видел ландо барона в поселке и даже беседовал с Антуаном — его слугой, но вот поговорить с его хозяином случая не выпадало.

— Как?! Вас ни разу не пригласили в замок?

— Ни разу. Эрбо не принимает у себя никого.

— Отчего же?

— Оттого, что они знают, господин граф, что этот замок принадлежит не им. Между нами говоря, они купили его за бесценок, но все же в Мюзияке они чувствуют себя чужаками. Появись они в поселке, с ними бы никто даже и не поздоровался. А к их кучеру Антуану здесь тоже относятся с недоверием. Наши люди не любят его и всякий раз дают ему понять это.

— Но.

— Да нет же, господин граф! Здесь дело ясное. Все вас только и ждут, как мессию, да и сам барон уже долгие годы живет в страхе, опасаясь вашего возвращения. Стоит вам только появиться, как он сразу же уберется отсюда.

— Спасибо, — пробормотал я, весьма смущенный простотой и откровенностью этого доброго малого. — Однако в мои намерения вовсе не входит выгонять этого господина. У него, вероятно, семья.

— Да, он женат, — подтвердил нотариус. — И у него есть дочка… похоже, прехорошенькая. Иногда, по вечерам, ее видят прогуливающейся в глубине парка.

— А сколько ей лет?

— Двадцать, и зовут ее Клер.

— Однако она не виновата в том, что отец нажил состояние на службе у Бонапарта.

— Разумеется, нет!.. И все же чувства, испытываемые нашими согражданами по отношению к ее семье, не являются тайной и, я полагаю, даже доставляют ей страдания. К ее изголовью уже неоднократно призывали врача. Рассказывают, что она несколько… странновата. Все это весьма печально.

— Быть может, это из-за нее, — предположил я, — Эрбо живут столь уединенно.

— Нет, господин граф. Они замкнулись потому, что прослышали о проявлениях враждебности, жертвами которой стали предыдущие владельцы замка.

Его первый покупатель — некий Мерлен, — выйдя покрасоваться в поселок, вызвал своим появлением даже небольшой бунт. Его чуть было не забросали камнями, и ему пришлось окопаться за водяным рвом. А когда он выходил прогуляться в парк, то на нижних ветвях дубов висели манекены с дощечками на шее и надписью: «Смерть члену Конвента!» Затем кто-то отравил его собак. И тогда, побежденный одиночеством и страхом он повесился. Несколько месяцев спустя ему на смену появился некий Леон де Дерф, которому сразу же устроили настоящую травлю. Я не в силах перечислить все оскорбления, которым он подвергался. Дошло даже до того, что он вообще не высовывал носу из замка без своего ружья. Мало-помалу он начал худеть, одичал и, в конце концов, лишился рассудка. Пришлось его увезти в карете, и когда она проезжала через поселок, было слышно, как он внутри воет и стучит кулаками. Затем многие годы замок стоял бесхозным. Эрбо купил его тогда, когда Бонапарт уже отрекся от престола. Возможно он желал найти себе убежище вдали от Парижа, где власти начали преследования сторонников Императора. Наши люди оставили семью барона в покое, увидев, что новые хозяева замка ведут себя крайне скромно.

Чтобы вы господин граф, могли представить себе, как они ведут себя, скажу лишь, что когда им изредка случается проезжать через поселок, то занавеси кареты всегда тщательно задернуты, так что даже профиль сидящих внутри невозможно различить.

— Знаете ли вы — воскликнул я, — какую вы вызвали во мне жалость по отношению к этим людям?! Я хочу немедленно написать им письмо и предложить выгодную сделку, ибо я вовсе не из тех людей, которые пользуются чьим-либо затруднительным положением, извлекая при этом для себя максимальную выгоду. Я, увы, уже не столь богат, но никто не посмеет сказать.

Нотариус возвел обе руки к небу, словно священник перед алтарем.

— Позвольте уведомить вас, что ваше состояние по-прежнему значительно.

Мои предшественник, метр Керек весьма удачно поместил ценности покойного графа де Мюзияка. Я тоже в свою очередь, сделал все от меня зависящее. Мы еще поговорим о ваших делах поподробнее, но знайте, что отныне и навеки, каковы бы ни были притязания барона, вы сможете выкупить замок!

— Хвала господу! — воскликнул я. — И да будете вы благословенны. Итак, я не хочу медлить…

Нотариус — поклонился и, вызвав клерка, приказал принести мне бумагу и чернила. Он почел за честь самому заточить перо, при помощи которого я одним махом составил письмо настолько любезное, что лучшего и желать нельзя. Но у меня никак не выходила из головы несчастная девушка, ставшая, как и я, жертвой сумасшествия людей и ненастных времен. Предложенная мною сумма представляла собой несравненно большую, чем барон мог того ожидать. И все же в своем письме я дал понять, что в случае отказа мои гнев не уступит по величине моей щедрости. В то время как я писал, метр Меньян отошел к амбразуре окна, откуда рассеянно наблюдал за рыночной площадью.

— А вот, кстати, и слуга барона тот самый Антуан, о котором я вам только что говорил, — сказал он, в то время как я осушал чернила песком. — Он, вероятно приехал за какими-нибудь покупками. Я полагаю, господин граф, что вам лучше было бы отдать письмо ему в руки.

Согласившись с метром, я предложил ему просмотреть написанные мною строки. Увидев предложенную сумму, он вздрогнул и закачал головой.

— Господин граф весьма щедр, однако позволю себе усомниться в том, что барона можно убедить подобными доводами!

— Ну что ж! Попытка не пытка.

Этот добрый малый проявлял величайшую любезность, он проводил меня и, показав на слугу барона Эрбо, распрощался со мной. Антуан покупал свечи и коноплю, однако я не стал задерживать свое внимание на его покупках, так как тут же узнал наше старое ландо, стоящее на площади, и мое сердце учащенно забилось. Улисс, в свое время вернувшись с Итаки, был встречен верным псом.

Меня же встретил лишь этот древний, изъеденный годами экипаж, словно трогательный остаток нашего бывшего великолепия, — ведь даже кобыла уже давно околела. Подойдя к нему, я положил руку на деревянную дверцу, на которой уже полустерся наш герб: крест, окаймленный золотом, на небесно-голубом фоне. И вот здесь перед этим экипажем пахнущим кожей и потом, я вновь увидел графа, моего отца, причем с такой поразительной отчетливостью, что даже застонал от ужаса и отступил на несколько нестройных шагов.

«Будьте покойны, — подумал я в этот миг, — ваш сын решительно намерен сдержать свою клятву, так что ваши останки вернутся в ваше родовое имение». Но тут показался слуга нагруженный множеством пакетов.

— Эй! — крикнул я. — Будьте любезны передать это господину барону Эрбо.

— От кого? — недоверчиво буркнул грубиян.

— От графа Мюзияка дю Кийи, — бросил я гневно.

Стоило только этому неотесанному мужлану услышать мое имя, как он тут же поклонившись мне до земли и, побросав кое-как свои покупки на сиденья, лихо взмахнул кнутом и погнал лошадей понесшихся во весь опор и потрясших мою бедную карету так, что она чуть было не рассыпалась. Я не мог удержаться от улыбки. Значит, поручение будет выполнено молниеносно, и вскоре барон задрожит за своими башнями и галереями с навесными бойницами.

Мною овладело непреодолимое желание вновь увидеть обитель своих предков, и, выйдя за пределы поселка, я быстрым шагом направился к густой зелени, наполовину закрывшей стену парка. Еще несколько мгновений, и я уже шел вдоль ограды замка. Она, слава Богу, не пострадала от страшных событий, опустошивших всю местность. Тем не менее то там, то сям сраженные бурей деревья повредили своим падением верхнюю часть стены. Благодаря выкорчеванным корням и переплетенным ветвям я без труда забрался в парк.

Лишенная постоянного ухода зелень разрослась настолько буйно, что ориентировался я не без труда. Выпутавшись из кустов и кустарников, обхвативших меня со всех сторон, я неожиданно узнал ведущую к пруду дорожку, и мною овладело нежное волнение! Я даже не стал сдерживать свои слезы. Мне хотелось броситься на землю, поцеловать ее, прижать к сердцу мои родные владения, которыми я дорожил больше, чем своей плотью. Наконец, перед моим восторженным взором открылась величественная картина мирных вод, простирающихся до самой стены замка, и у меня из горла сам собой вырвался возглас «О Мюзияк, твой сын вернулся к тебе!» Пав на колени на тенистый берег пруда, я возблагодарил небо за свое счастливое возвращение. Вечерний ветер нагибал тростник, развевал мои волосы, он был похож на дуновение надежды. Уверенный в своей победе, я обратил свой ясный взор к колыбели моих первых лет. Бросая вызов временам и ненастьям, замок все так же возвышался всеми своими горделивыми башнями, обвитыми густым плющом вплоть до самой крыши. Флюгеры, сделанные в виде вставших на дыбы драконов, рассекали поднимающийся из труб тонкий сизый дым, а заходящее солнце освещало фасад и окна замка. Неожиданно я заметил на нависающей над клумбой балюстраде изящный силуэт мечтательной девушки в белом, с букетом цветов в руках. «Это она», — подумал я, бледнея.

Меланхолический вечер, легкий всплеск бьющейся о берега воды, сплетение всевозможных волнительных чувств делали эту непредвиденную встречу куда сладостней, чем первое свидание. Но эта прекрасная девушка была дочерью вторженца, а я — законный господин этих мест — вынужден был прятаться, словно какой-то бродяга. В конце концов, любопытство победило возмущение, и, укротив свою злость, я украдкой, прячась за заросли тростника, дошел до террасы, вокруг которой летали стрижи. Но меланхолическое дитя даже и не подозревало о моем приближении. Силуэт ее вырисовывался темным пятном на фоне пурпурного неба так, что я не мог разглядеть ее лица, а видел лишь руки, обрывающие розу, душистые лепестки которой, плавно кружась, долетали до меня. Из окон гостиной доносился томный звук спинета,[5] и на какое-то мгновение я почувствовал мимолетные угрызения совести. Ведь я же невольно разрушу царящий здесь мир и покой. Ведь из-за меня девушка, черты которой я мог лишь домыслить, зальется слезами! Нет, нет, дорогая мама! Я вовсе не забыл о ваших уроках, но я всегда терзался от их безжалостной строгости. В то время, как я мучился сомнениями, опьяненный этими горькими прелестями, послышался женский голос.

— Клер! — звал он ее. — Клер!

Вздохнув, девушка исчезла из моего поля зрения. Я повторил про себя это имя, которое без всяких видимых причин стало мне казаться восхитительным. Клер! Уж ее-то, по крайней мере, мне хотелось бы уберечь.

Наступила ночь; по водной глади прошла рябь, в тростнике подали голос лягушки. Изворотливый, словно рептилия, я обошел террасу и бесшумно прошел вдоль хозяйственных построек, но внезапно остановился на углу конюшни. Боже!

Исчезла. Часовня исчезла, точнее, она была здесь, в траве ее тонкие колонны рухнули, арки развалились, и руины заросли чертополохом. Словно слепой, я сделал несколько шагов, вытянув вперед руки. Неописуемый ужас охватил меня.

Но нет! От страшнейшего испытания я все же был избавлен, склеп остался нетронутым, алтарный камень с искалеченным крестом, на который пауки набросали паутины, заслонил собой вход.

Теперь жестокое упорство посельчан мне стало понятнее. Вместе с тем страх, сразивший Мерлена и де Дерфа, тоже стал объясним. Я ощущал одновременно гнев и ужас Других — настолько скорбное величие святого места делало содеянное святотатство ощутимым. «О Боже, — прошептал я, — прости их и прости меня!» И я перекрестился, чтобы снять проклятие, нависшее над замком Мюзияков. Тогда я еще не знал, что оно обрушится и на меня, что мне вскоре предстоит пасть невинной жертвой для искупления преступления!

… Кто бы ты ни был, читатель, потерпи минутку, пока я отдохну на своем бесконечном пути. Позволь мне поразмыслить над тем торжественным моментом, когда я, стоя у развалин семейного храма, возобновлял свою клятву мщения.

Моя судьба пошатнулась именно в ту минуту. Взвешенный на ее весах, я был отброшен в потемки. За что. Господи? За какой проступок ты наказал меня?

Быть может, я не правильно действовал, предложив Эрбо слишком уж большую сумму для возмещения убытков? Быть может, мне следовало вообще оставить их в покое и очистить свое сердце от ненависти, заложенной моей матерью? И следовало ли заставлять Клер и меня расплачиваться за пролитую кровь?

Этого мне знать не дано. Меня окружает темнота, и в душе моей царят потемки. О, боги мщения, еще одно усилие! Помогите мне поднять этот столь тяжелый пистолет. Пусть и моя кровь прольется в свой черед! Тогда я смогу присоединиться к моей любимой и заснуть подле нее сном Тристана!

… На постоялый двор я вернулся в изнеможении — мои руки и лицо были все исцарапаны, а сердце наполнено любовью и гневом.

Увы, я уже полюбил эту девушку, которую толком-то и не разглядел, поэтому и возненавидел эту любовь. Еще долгое время я стоял и смотрел на поднимавшуюся в небе луну, слушая лай собак.

Наконец я лег спать и погрузился в полный кошмаров сон. И вместе с тем это была моя последняя спокойно проведенная ночь.

На следующий день я вновь увиделся с метром Меньяном и составил с ним контракт на случай, если барон все же уступит моему желанию. Мои финансовые дела оказались крайне запутанными, мне потребовалось приложить невероятные усилия, чтобы вникнуть во все множащиеся объяснения этого доброго малого.

Видно, мне недоставало ощущения действительности, благодаря которому мой отец и дед сколотили себе солидное состояние. Замечу вскользь, что от них я унаследовал лишь некоторую выправку, неординарную наружность и непомерную любовь к верховой езде. От матери же, напротив, наряду с явной склонностью к мистицизму я унаследовал меланхолический и угрюмый характер, вследствие чего я не уделял своим интересам должного внимания. Итак, из разговора с нотариусом я извлек лишь его ручательство собрать за двадцать четыре часа предложенную мною для барона сумму. При этом мне пришлось подписать несметное количество бумаг, и мы расстались, назначив встречу на следующий день.

Настал полдень, и я решил совершить моцион верхом. Найти приличную лошадь в Мюзияке не составляло труда, поэтому я не замедлил остановить выбор на «огнедышащей» полукровке, которая понесла меня бешеным галопом по соседним ландам. Поначалу, опьяненный, я полностью забылся в этой скачке.

Душистый ветер с луга развевал мои волосы, а букет запахов чебреца, утесника и майорана наполнил мои легкие. Я чувствовал, как кровь закипает в жилах, словно забродившее молодое вино. Но мало-помалу я замедлил скачку, утомившись от избытка испытанного мною счастья. В моем воображении предстал образ девушки с розой, подобно ночному светилу над ревущим штормовым морем.

Пустив шагом своего скакуна и отпустив поводья, я погрузился в одно из тех смутных мечтаний, которые даже самым горьким страданиям придают какую-то сладостную привлекательность. Нет, я, конечно же, не мог полюбить незнакомку, черты лица которой скрыла от меня ночь. Она была всего лишь тенью, вздохом, сном, женщиной в белом, появившейся вдруг из пруда среди сумеречного тумана. И совершенно бесполезно пытался я прогнать из своей головы это навязчивое видение. Напрасно, используя все доводы разума, я пытался в своих глазах презреть дочь этого облагородившегося за счет интриг мужлана. Мое сердце призывало ее, а губы произносили ее имя. Чувства, восстав против чести, горели таким жаром, что я почувствовал, что мое состояние близко к обморочному. Словно умалишенный, я без конца повторял «Клер! Клер!», и мне казалось, что вся природа вторит мне пением птиц, шепотом ветра и журчанием ручейка. Клер!.. Клер!.. Я чувствовал себя одновременно несчастнейшим и счастливейшим из смертных.

Лошадь моя отклонилась с пути, и моему удивлению не было предела, когда я обнаружил, что она идет дорогой, ведущей к замку. Он стоял, обращенный задней стеной к поселку, а фасадом к ландам. Для того чтобы достичь главной аллеи, ведущей к воротам, мне необходимо было сделать довольно большой крюк.

И вот, пока я пребывал в сомнениях относительно того — ехать ли мне дальше, рискуя столкнуться с человеком, смерти которого я так часто желал, за моей спиной неожиданно раздался грохот мчавшегося экипажа. О том, чтобы повернуть поводья, нечего было и думать, а вот укрыться за посадкой деревьев, тянущейся слева от меня вдоль парка, у меня еще хватало времени. Как только я достиг этого убежища, появился экипаж. Это была та же знакомая мне карета из замка. Слуга голосом и кнутом подгонял лошадь, и наш старый экипаж, трясясь и вздрагивая, несся, словно летящий по волнам корабль. Он, вероятно, лишился рассудка, либо же какая-то серьезная причина заставляла его мчаться во весь опор. Однако у меня не было времени разрешить эту дилемму, так как в этот момент произошло то, чего я опасался — раздался оглушительный треск, и экипаж, наклонившись вперед, чуть было не перевернулся. Антуан отчаянно пытался совладать со своей взмыленной лошадью. Пришпорив коня, я помчался на помощь и к счастью сумел справиться с обезумевшим животным, в то время как этот малый, спрыгнув с козел, схватил удила и пытался успокоить лошадь. В этот момент дверца кареты хлопнула, что, разумеется, заставило меня обернуться. О Господи! Какие слова могут выразить то, что я тогда испытал?!

Едва не лишившись чувств, я был не в состоянии пошевелиться. Я весь превратился в зрение, и моя жизнь продолжалась лишь благодаря тому, что я видел девушку, рука которой по-прежнему сжимала ручку дверцы. Пораженная, она смотрела на меня, словно лань на охотника, и, прочтя в ее глазах ужас, я тут же обрел все свое хладнокровие. Спешившись, я церемонно поприветствовал ее и представился. Пока мой язык говорил, глаза усердно запечатлевали каждую черточку ее лица. И сегодня, несмотря на ужасные события, удручившие меня, я без труда представляю себе ее золотистые волосы, обнажившие нежное ухо, боязливую улыбку, бездонной глубины глаза, изящную ручку, судорожно впившуюся в дверцу, испуганный лик. Она ответила мне несколько дрожащим голосом, и я убедился, что не ошибался, — это была именно она, дочь барона Эрбо — Клер!.. Клер!..

— Не бойтесь меня, — сказал я. — Я оказался здесь совершенно случайно, и я рад, что мне выпал случай помочь вам в трудную минуту.

Она склонила голову в знак благодарности и, приподняв край платья, подошла к кучеру, рассматривавшему лопнувшую ось.

— Сможет ли экипаж ехать дальше? — спросила она.

— Надеюсь, — проворчал слуга весьма не понравившимся мне тоном. — Я скреплю ее.

— Поторопитесь!

Чувствуя, что мое присутствие становится навязчивым, я готов был уже откланяться и прыгнуть в седло, но тут очаровательное существо жестом остановило меня.

— Господин граф, я хочу выразить вам свою благодарность.

Понизив голос, без тени страха она своенравно махнула рукой, чтобы остановить готовые сорваться с моих губ возражения.

— Знайте, — прошептала она, — что ваше письмо было благосклонно воспринято в замке. Мой отец как раз думал о том, чтобы покинуть эту местность по небезызвестным вам причинам… Увы! Меня бы это очень огорчило.

— Мадемуазель!

— Я вас ни в чем не упрекаю, — продолжала она — этот замок принадлежал всегда только вам.

— Уверяю вас, что…

— Прожитые здесь нами дни были исполнены неприятностей… О! Не только из-за окружающей нас враждебности. Неприязнь людей ничто по сравнению с неприязнью вещей!..

И, вздохнув, она пригладила рукой платье цвета зеленого луга и продолжила разговор.

— По правде говоря, мои родители боятся. Молчание деревьев, отделяющих нас от поселка, печальное одиночество этих ланд, по которым лишь изредка проходят отдельные группы путников, крики куликов над прудом — словом, все кажется им дурным предзнаменованием…

— Но вам!.. — вскрикнул я.

— Мне?.. Я слишком хорошо сочетаюсь с меланхоличностью этого места. Я люблю голоса теней и нашептываемые старыми стенами секреты. Иногда мне кажется, что я начинаю понимать, почему этот бедный Мерлен повесился, а его преемник потерял рассудок.

Пока она говорила, какая-то странная восторженность мало-помалу оживляла ее тонкие черты, а ее сверкающие взгляды, казалось, устремлялись к какой-то варварской и приковывающей к себе сцене за моей спиной. Совершенно спонтанным порывом, в котором она даже не почувствовала ничего оскорбительного, я подошел к ней, взял ее за руку и пылко сжал ее.

— Мадемуазель… — начал я. Но она деликатно высвободила свою руку.

— Приходите завтра, — сказала она, улыбаясь. — Мой отец будет вас ждать вместе с метром Меньяном. Он собирался вам написать, но я скажу ему, что встретила вас и передала это приглашение.

— Значит, я могу считать себя приглашенным! — живо отреагировал я.

Антуан, убедившись в прочности сделанного им крепления, уже забрался на козлы. Я хотел было открыть дверцу, однако Клер, легкая, словно птичка, уже успела опередить меня и исчезла за окном с опущенными занавесками.

Прищелкнув языком, Антуан тронул с места свой экипаж. Карета удалялась в дымке наступающей ночи. Вскоре она полностью исчезла из виду и до меня доносилось лишь цоканье копыт, а через некоторое время воцарилась мертвая тишина. Какое перо смогло бы описать боровшиеся в моем сердце чувства? Мною почти одновременно завладевало возбуждение, граничащее с сумасшествием и крайнее отчаяние. То я, словно ребенок, беспрерывно повторял: «Я увижу ее завтра!», то начинал каяться и умолять свою мать простить меня. Однако вскоре вновь охваченный страстью, я припоминал прелестные черты ее лица и грациозные движения тела с мучительным любованием подробностями. Я мысленно повторял ее слова, в которых, как мне казалось, звучали скрытые оттенки страсти, не менее жгучей, чем моя. Стоило нам только расстаться, как я тут же начал страдать от ее отсутствия и требовал свою возлюбленную у лесов и долин. Спустя некоторое время, охваченный мрачной меланхолией, я удивился тому, что барон не направил ко мне своего посыльного, и мне оставалось подозревать эту романтичную девушку в какой-то злой интриге, в результате которой ее отец встретил бы меня завтра с сарказмом, а, возможно, даже грубостями. Неожиданно я счел ее речи и действия слишком уж смелыми, но тут же поспешил обвинить себя в том, что веду себя как жестокое и горделивое чудовище, и всадив шпоры в скакуна, заставил его полететь стрелой, да так, что он высекал искры из гранита.

Я сообщил метру Меньяну о своей неожиданной встрече и попросил его поехать со мной на следующий день в замок, после чего вернулся к себе разбитый и с горящей головой. К ужину, так тщательно приготовленному хозяином, будто тот догадывался, что за скромной внешностью его постояльца скрывается вернувшийся из изгнания господин де Мюзияк, я едва притронулся.

Однако вернулся ли я действительно из Изгнания? Не останусь ли я несчастным скитальцем до тех пор, пока не оживу в сердце своей возлюбленной?

Прокручивая эти и другие еще более горькие мысли, я очень рано удалился в свою комнату, надеясь, что усталость избавит меня от терзаний. Но не тут-то было. Часы проходили, не принося мне отдыха. Вскоре бледные лучи луны упали мне на лицо, пробудив какое-то сильное волнение. Поспешно одевшись и встав у окна, я пытался насладиться свежестью. На горизонте скопились тяжелые облака, таящие в себе бурю, голос которой уже гулко раскатывался вдалеке, в то время как зарницы иногда освещали верхушки леса. Над моей головой небо все еще было чистым и звездная пыль мерцала, словно множество светлячков на темно-синем фоне. Беспокойство, словно изголодавшийся хищник, вновь ожило во мне.

Не в силах больше сдерживать себя, я перескочил через подоконник и соскользнул на землю, зацепив при этом глицинию, осыпавшую меня целым дождем благоуханных лепестков. Заперев двери на ночь, поселок спал. Я был один вместе со своей лежащей на земле тенью, и мы вместе отправились в путь еще более молчаливые, чем привидения.

Час спустя вдоль ограды замка на ощупь пробирался призрак. Вы вероятно уже догадались, что это я не смог совладать с соблазном повторить свою вчерашнюю вылазку, поэтому до некоторой степени я считал себя призраком замка, который мысленно никогда не покидал. И если иногда легкое поскрипывание пола или двери, открывающейся под тяжестью собственного веса, зарождали мимолетный страх в сердцах владельцев, то я мог преспокойно думать, что это мои двойник прошелся по паркету или толкнул дверь. Я мог бы — а теперь знаю что именно так мне и следовало поступить, — дождаться утра, и тогда я бы не испытал этого неописуемого ужаса. Однако мною овладело желание вновь увидеть, одному, без свидетелей дом в котором я провел свое детство. Мне захотелось приложить руку к этим покрывшимся мхом камням и услышать ветер, разгуливающий по башням замка. Я хотел увидеть окно, за которым почивала та, которая отняла мой сон. Я хотел… О Боже, кто в состоянии выразить все то, чего может хотеть юношеское сердце?! Я шел вперед по освещенной лунным светом дорожке, а впереди меня шествовала моя любовь.

Обойдя стороной дорогу, огибающую пруд, я пошел по длинной аллее, на которой мой отец когда-то учил меня ездить верхом. Эта аллея, идущая полукругом, вела к входу в замок. В старые времена она содержалась в идеальном состоянии, будучи высеянной песком и мелкими речными камешками.

Теперь же она наполовину исчезла в густой траве, и я то и дело спотыкался о мертвые ветви деревьев. Медленно ступая, счастливый я наслаждался прогулкой в этом парке, который вскоре должен был быть мне возвращен. Неподалеку виднелся замок, который через несколько часов примет меня навсегда. И хотя сейчас любовь была моей единственной мечтой, она все же прерывалась мыслями, которые были отнюдь не неприятны. Я уже мечтал о восстановлении часовни о том, как буду залатывать бреши в стенах замка приводить в порядок парк, сад и огород. Пруд будет вычищен и, возможно даже осушен, если близость стоячей воды будет неприятна Клер. Я уже считал решенным то, что она останется здесь со мной и будет царствовать в этом имении, возвращенном к его первоначальной красоте. Строя эти радужные проекты, я бродил под сводами деревьев, находясь во власти несказанного восторга, как вдруг странный звук резанул мои слух: это уже не эхо бури ворчало на горизонте… и это не сон… это гудит замковый колокол… Он звонил медленно глухими ударами, словно на похоронах распространяя смертельную печаль. Время уже наверняка было за полночь. Кто же это может звонить в колокол? Барон? Но с наступлением ночи он запирался на все засовы. Антуан? Быть может, он заметил пожар в каком-то из уголков замка? Эта мысль привела меня в ужасное смятение, однако я без труда превозмог его, так как заметил, что колокол стал звенеть короткими ударами, словно чья-то осторожная рука специально смягчала их. Так что же это? Клер?

Клер, забавляющаяся после вечерней прогулки тем, что заставляет заговорить бронзовый голос, соединяя его металлические звуки с секретными отзвуками своей экзальтированной души? Увы! Это предположение, каким бы очаровательным оно ни выглядело, было совершенно необоснованным. Разумнее было бы предположить, что это какой-нибудь бродяга бьет в колокол, чтобы напугать обитателей замка. Но он бы, прежде чем бросить веревку и сбежать, растрезвонил бы вовсю, а таинственный звонарь неторопливо придавал монотонной мелодии форму сигнала. Быть может, этот сигнал оповещал о моем приближении? Однако я тотчас прогнал от себя эту нелепую мысль. Но если мне удалось изгнать ее из головы, то из сердца, куда она начала по капле вливать неуловимую тревогу и непреодолимое желание узнать разгадку тайны, мне полностью изгнать не удалось. Колокол смолк, и в этот самый момент, словно по мановению волшебной палочки, в природе что-то изменилось. Задрожав, я начал прислушиваться, и все звуки, которые мгновение назад очаровывали меня, словно деревенская музыка начали вдруг казаться подозрительными. Я старался приглушить шорох своих шагов, начал всматриваться в темноту больших деревьев и вздрагивал при каждом вздохе совы. А эхо по-прежнему доносило замогильные раскаты далекой бури. Мне следовало бы вернуться обратно, поскольку я уже получил предупреждение столькими предзнаменованиями! Однако к чему повторяться? Я заупрямился, ведь меня воспитала суровая школа изгнания, так что я никого не боялся, будучи уверенным в своих силах. К тому же у меня не было никаких причин заподозрить что-то неладное. Я лишь ощущал смутное беспокойство, вполне объяснимое поздним часом, местом и неожиданным звоном колокола.

Понадобилось довольно много времени, чтобы дойти до двора и увидеть при обманчивом свете луны фасад здания с закрытыми окнами по обе стороны которого возвышались башни. Во дворе никого не было видно. Над подъездом неподвижно висела цепь, привязанная к языку колокола. И ни души! Я принялся бранить себя. Так кого же я ожидал встретить здесь в столь поздний час? Как и всякий бретонец, я был суеверен и в детстве не раз содрогался от поэтичных и полных ужаса сказок, которые любят рассказывать по вечерам в стране Амор.[6] Однако, будучи на открытом пространстве и чувствуя над своей головой небо нашего Господа, я не был склонен подобно малолетнему, испытывать страхи. Я смело пошел вперед и обнаружил свет в «Башне Маршала», названной так потому, что знаменитый маршал Тюренн провел там как-то одну ночь. Эта башня возвышалась с левой стороны здания и прежде служила моему отцу библиотекой.

Большая стеклянная дверь вела оттуда во двор. Я пошел в сторону этой двери, приглушая шум своих шагов. «Вероятно, кто-то заболел», — думал я и тут же вспомнил слова метра Меньяна о том, как часто вызывали врача к изголовью Клер. Мои опасения возросли, и с неописуемой тревогой я опрометью бросился к башне.

Стеклянная дверь оказалась закрытой, однако сквозь ромбы стекла мне все же удалось рассмотреть стоящий на столике канделябр. Я тут же увидел основные детали интерьера, мебель, картины, все еще стоящий накрытым столик на колесиках, однако мое внимание приковала находящаяся в комнате странная компания в глубоких креслах, расставленных кругом, сидели три человека. Я тотчас же узнал сидящую ко мне лицом Клер. Мужчину и женщину, сидящих в пол-оборота ко мне, я раньше никогда не видел, но у меня имелись все основания полагать, что передо мной сидели барон и баронесса Эрбо. Все трое сидели неподвижно, однако эта неподвижность походила скорее на неподвижность восковых фигур, чем на неподвижность задремавших людей. Их руки лежали на подлокотниках кресел, а головы были слегка склонены набок. Пламя свечей колебалось под дыханием сквозняков и отбрасывало от застывших тел пляшущие тени. От моего дыхания стекло запотело, но я был до того ошеломлен, что даже не догадался прислониться к нему в другом месте. Недоверчиво я пялил глаза, ожидая, что один из спящих пошевелит хотя бы пальцем. Я желал этого изо всех сил и в глубине души увещевал Клер: «Встаньте! Заговорите! Это же ужасно!..»

Однако все трое продолжали ночное бдение, поражающее своей молчаливостью и отсутствием признаков жизни. Они все мертвы! Эта мысль, словно удар молота, вбилась мне в голову. Мертвы! Да быть не может этого!.. Я тихонько постучал пальцем по стеклу. Вот сейчас они все трое повернут головы. Что же я им тогда скажу? Какое приемлемое объяснение своему появлению я мог бы дать? Но смертельное забытье всех троих вовсе не было потревожено издаваемым мною звуком, не вздрогнула ничья рука, не всколыхнулась ничья грудь. Ничто не могло потревожить их безмолвного совещания. Свет от канделябров падал на лоб и щеки девушки, и я отметил их крайнюю бледность. Можно было подумать, что Клер и ее родители были внезапно, мгновенно околдованы во время своей беседы и превращены в изваяния. Теперь я был уверен, что веки их сомкнулись под тяжестью смертельного сна. Необходимо было действовать немедля. Но что же делать? Позвать на помощь? Разбудить Антуана? Но у этого малого слишком подлая физиономия. И я принял решение действовать самостоятельно. Я налег на дверь и чуть было не влетел в комнату, так как она оказалась всего лишь прикрытой. Войдя на цыпочках, я взял канделябр и поднял его над головой, чтобы получше рассмотреть всю сцену. Увы! Я сразу же убедился в бесполезности каких бы то ни было действий. Барон, которого легко было узнать по элегантности наряда и по перстню с выгравированной короной на правой руке, представил моему взгляду затылок воскового цвета, при виде которого моя рука с канделябром дрогнула. Кроме того, я увидел еще одну деталь, за достоверность которой полностью ручаюсь: вокруг его бакенбардов кружилась муха, а затем села и поползла по уху, не вызывая при этом ни малейшей дрожи на его теле. Ступив шаг вперед, я взял барона за руку, пытаясь нащупать пульс, однако ледяной холод запястья, к которому я прикоснулся, вырвал из моей груди лишь стон. Отступив, я наткнулся локтем на кресло баронессы. Последняя медленно завалилась на бок, словно манекен, чье равновесие оказалось нарушенным. Стоя перед этими тремя людьми, сраженными каким-то несчастьем, более скорым, нежели чума, но гораздо менее объяснимым, я пошатнулся от ужаса. Легкий ветер, ворвавшийся в открытую дверь, склонил огонь канделябра, который моя дрожащая рука не в силах была удержать, и капли воска усеяли ковер. Отставив канделябр в сторону, на карточный столик, я машинально поднял веер мадам Эрбо и так же машинально положил его рядом с ней на столик, после чего обратил свой взгляд к Клер. На ней было все то же зеленое платье с буфами, изящностью которого я восхищался несколько часов назад. Ее волосы соскользнули на одно плечо, а руки покоились на коленях.

Погрузившись в глубокое кресло, обивка которого была с набивным рисунком в виде кувшинок, она походила на Офелию, заснувшую среди цветов и водяных листьев. Я изнемогал от отчаяния, глядя на нее, похищенную у моей любви в ее первые весенние дни. Итак, мое предчувствие не обмануло меня. Значит, колокол звонил как раз в ту минуту, когда моя любимая испускала свой последний вздох. И там, на аллее, ее душа что-то жалобно шепнула мне, убегая вдаль и доверяя ветру свое печальное прощание. О несчастный! Я осмеливался жить, осмеливался дышать подле той, которая навсегда покинула меня! Подавляя слезы, я напрасно призывал к себе смерть. В течение некоторого времени, показавшегося жутко долгим, а на самом деле продлившимся, возможно, не более минуты, я находился в полной прострации и даже думал, что потеряю сознание и упаду бездыханным. Я приложил руку к покрывшемуся потом лбу, и рассудок постепенно начал возвращаться ко мне. Я еще раз окинул взглядом эту невероятную сцену, посмотрев на барона, его жену, Клер, на всех троих, еще недавно совершенно незнакомых мне и занимающих теперь такое большое место в моем сердце. Я стоял здесь, среди них, словно друг, чьего прибытия они ожидали. Но, по-видимому, при моем приближении их беседа оборвалась, и я нашел лишь три бездыханных тела. Что же я медлю? Нужно ведь скорее бежать в поселок за врачом! Это было самым разумным решением, но уйти не хватало сил.

В этой тройной смерти было что-то необычное, какой-то смутный ужас, который остановил меня, и я начал сомневаться в себе. Наконец я решился, несмотря на отвращение, еще раз ощупать руку барона. Дотронуться до руки Клер я бы ни за что не осмелился. Мне лишь пришлось признавать очевидное. Смерть забрала эти три жизни, предварительно отняв их у Мерлена и де Дерфа, предыдущих владельцев замка. Этот факт только умножил мое замешательство, и я направился к порогу, охваченный паникой, которую уже ничто не могло предотвратить. В тот момент я услышал, как где-то в глубине замка скрипнула дверь, и я опрометью вылетел во двор. Совершенно потеряв голову, я уже не знал, бегу ли я за помощью, или же сам пытаюсь спастись. Я сбежал и должен в этом признаться! Я бежал, не зная, что мчусь навстречу еще более нестерпимому ужасу.

После тяжких недель, проведенных в глубоких размышлениях, я дал клятву, читатель, ничего не опускать и скрупулезно описать все, что произошло в первой половине этой ненавистной мне ночи. Моя память навсегда отпечатала невероятные события, невольным свидетелем которых я стал. Поэтому сколь нереальным ни показался бы мой рассказ, я все же продолжу его, так как я уверен в том, что видел все это собственными глазами. И именно потому, что я видел ЭТО, я и готовлюсь сейчас умереть.

Глядя прямо перед собой, я бежал по аллее, приведшей меня в замок. Мною руководило лишь одно желание поскорее удалиться от этого проклятого места, потому что среди живых уже не было возлюбленной. Сильная душевная боль довела меня до безумия и, охваченный растерянностью, в которой позже мне пришлось раскаяться, я несся, полностью отдав себя на волю случая. Не помню, когда именно я очутился в лесочке. Лунный свет заполнял его миражами, вырисовывая заросшие колючим кустарником тропинки, словно потешался, вводя меня в заблуждение. И вот я уже начал путаться в этом заколдованном бледным светом мирке, то открывавшем, то закрывавшем мне путь к спасению. Помню лишь, что из-за сильного удара я упал у подножия какого-то дерева, на которое видимо, я налетел на бегу. Почувствовав приступ головной боли, я поднес руку ко лбу и увидел, что на ней остались какие-то темные следы, вероятно, крови. Еще долгое время я лежал неподвижно, пытаясь собраться с силами и превозмочь эту слабость, приковавшую меня к земле. Постепенно я начал приходить в себя и уже собирался встать и продолжить свой путь, как вдруг какой-то странный звук остановил меня. До моего слуха донеслось какое-то мерное поскрипывание. Источник звука двигался на некотором расстоянии от меня. Оно походило на поскрипывание качающегося на ухабах неровной дороги экипажа. Заинтригованный этим звуком, я спрятался получше за ствол сбившего меня с ног дерева. Скрип все приближался, сопровождаясь звуком, похожим на стук лошадиных копыт по газону.

Признаюсь, что звуки возбудили мое любопытство. Несмотря на мигрень, первые приступы которой уже давали о себе знать, я старался глядеть во все глаза. Движущийся во тьме предмет, наверняка, был каретой, и в этом не было никаких сомнений. Неожиданно истина молнией сверкнула в моем сознании, и я похолодел от непреодолимого ужаса, узнав это специфическое поскрипывание, свойственное нашему старому ландо. Оно катилось по заросшей высокой травой центральной аллее, наезжало на камешки, на хрустящие ветки: ландо продвигалось с величавой медлительностью, вызвавшей в моем воспаленном сознании картины моего детства и легенды о похоронном экипаже, увозящем мертвых в царство Аида. Каким образом оно могло оказаться здесь, в парке, в столь поздний час? И все же это был не сон. Я все отчетливее слышал скрип приближающегося экипажа. Бушевавшая где-то за горизонтом гроза стихла, и тишина была такой, что каждый вздох ночи был отчетливо слышен. Неожиданно в конце усеянной темными пятнами длинной дорожки, в бледном свете луны я увидел его. Этот странный экипаж скользил, словно корабль, по поверхности воды молочного цвета. Над нечеткими очертаниями лошади, казавшейся окутанной каким-то легким паром, возвышался высокий силуэт сидевшего на козлах кучера.

Несмотря на расстояние, я ясно увидел колеса, и каждая их спица отражала, перемещаясь, лунный свет. Экипаж катился словно на прогулке, а его тяжелый каркас вяло покачивался на ухабах дороги.

От волнения мое сердце забилось еще сильнее. Я смотрел и ждал, что будет дальше, спрашивая себя — не меня ли ищет это ландо и не выбран ли я жертвой для какого-то неминуемого события?

В этом сумраке лошадь показалась мне огромной и черной. Выдохнув две струи пара, она встряхнула удилами. Когда же экипаж погружался в полосы тьмы, до меня доносились лишь глухие удары подков, топчущих высокие травы, и неровный скрип. Но вот колдовской свет луны вновь упал на ноги животного и поблескивающие контуры экипажа. Я невольно вытянул шею, чтобы получше рассмотреть крайне странных ночных гуляк, и заметил, что верх экипажа оказался откинутым. Я разглядел двух человек, сидящих в глубине, и третьего, сидящего напротив них. Однако по мере того, как ландо приближалось ко мне, картина становилась все более четкой, будто бы я смотрел на нее в бинокль, постепенно налаживая его. Первое, что я узнал, это был пышный рукав зеленого платья, затем луна осветила волосы Клер и тонкие очертания ее профиля. Я укусил себя за руку, чтобы не закричать Клер повернула голову в сторону леска, где я прятался, и, несмотря на бледный свет, окрасивший ее лицо смертельной краской, я заметил, как сверкнули ее зрачки в тот момент, когда карета поравнялась с моим наблюдательным постом. В ту же секунду моему взгляду открылись спутники ее ночной прогулки. Не знаю, какие силы помогли мне написать эти строки, потому что от волнения, перехватившего тогда мое дыхание, у меня даже сейчас начинают дрожать руки. Барон выдыхал густые клубы дыма и стряхивал пепел с сигары пальцем, на котором поблескивал перстень. Пятна тени усеяли его бакенбарды, манишку и сюртук. Сидящая подле него баронесса поигрывала веером — тем самым веером, соскользнувшим с ее платья на ковер в тот страшный момент. Нет! Нет! Я находился во власти иллюзии, галлюцинации, вызванной ударом о ствол дерева. А вместе с тем лицо Клер, сидевшей теперь напротив меня в удалявшемся ландо, приобрело восковой цвет, и по этой смертельной маске, словно масло, медленно струился лунный свет. «Ну разве все это не плод моего воспаленного воображения?» — думал я.

Вместе с тем я отчетливо видел, как склоняется трава под колесами экипажа, и слышал, как фыркает лошадь и скрипит ось. Да что тут говорить! За удаляющимся экипажем тянулся скручивающийся в клубы дым, а легкий ветерок донес до моих ноздрей запах табака. Ландо неожиданно погрузилось в островок тьмы. У меня перехватило дыхание, словно какая-то страшная опасность готова была разразиться над моей головой. Неужели экипаж исчез? Неужели он провалился сквозь землю со своими призраками-пассажирами? Однако его уже несколько расплывчатые очертания неожиданно возникли вновь. По ландо заскользили кружевные тени листьев, которые, как казалось, усеяли его, отправляя в небытие. Через мгновение он исчез в темноте ночи. Мною овладело желание броситься за ним, догнать и дотронуться до него. Однако ноги мои словно приросли к земле. Полный недоверия и сомнений, я еще долгое время стоял и всматривался в лесок. И лишь раздавшаяся мелодичная песня соловья развеяла все это колдовство.

Покинув свое укрытие, я подошел поближе к месту, по которому проехало это странное видение. В траве блестящей от покрывшей ее росы, четко виднелись две параллельные линии — следы от колес. О Боже, почему в это мгновение ты не лишил меня рассудка? Тогда бы мне не пришлось испытать столько страдании и пролить столько слез!

Мое сознание терзалось тысячью ужасных подозрений. Я стоял неподвижно посреди аллеи, мой лоб задевали черные крылья летучих мышей, однако мои страхи частично уже исчезли и колдовству ночи более не удавалось растревожить мои нервы. Я пытался разрешить зловещую задачу, противоречивыми условиями которой я обладал. Так были ли они мертвы? Или же все-таки живы?

Можно было выбрать лишь одно из двух. В какой именно момент мои глаза обманули меня? Я колебался, не зная, что выбрать. У меня сложилось впечатление, что, вступив в стены нашего замка, я попал в сказку, в одну из тех страшных легенд, которыми по вечерам зачитывалась моя бедная мать. И вместе с тем это явно был не сон. Я даже чувствовал, что мое любопытство возрастает все больше и больше. Наконец, после длительных сомнений я все же решил возвратиться, невзирая на таинственные опасности, возможно, окружавшие меня, я считал своим долгом возвращение, чтобы найти хоть какой-нибудь знак, который помог бы мне разобраться во всем, какое-нибудь новое доказательство. Если бы моя любимая действительно оказалась мертва, то я бы отказался от своих планов. Но если она жива, если… Перекрестившись, дабы снискать себе защиту ангелов, я осторожно направился к замку, обходя стороной перекрестки аллеи, круглые поляны — словом, все те места, которые были хорошо освещены луной. Понапрасну я напрягал слух — кроме трелей соловья и доносящегося издали кваканья лягушек ничего не было слышно…

Я долго всматривался во двор замка, на котором вырисовывались симметрические тени двух башен и фантастические силуэты флюгеров. Уступлю ли я страху, находясь так близко от цели? Внутренне увещевая себя, я неожиданно решился и преодолел в несколько прыжков те десять-пятнадцать тауз,[7] отделявших меня от злополучного салона. За стеклянной дверью по-прежнему мерцал свет канделябра. Я медленно посмотрел сквозь стекло и ледяной холод пронзил меня до костей. Они все трое так и сидели здесь, хотя уже не на тех местах, — они переместились! Черт возьми! Да ведь они, вероятно, совершив прогулку по парку, только что вернулись обратно… Я полагаю, что меня спас гнев здоровая реакция широкой натуры, унаследованной мной от отца. Посему я без всяких колебаний вошел в комнату.

— Вот я! — сказал я. — …Мюзияк!

Мои слова прозвучали странным образом в пустоте салона. Никто даже и не шелохнулся, лишь пламя свечи слегка дрогнуло, потревоженное моим приходом.

Вокруг меня вращались огромные тени, и, казалось, на какое-то мгновение неподвижные силуэты трех Эрбо похожих на мраморные изваяния, ожили. Они сидели все в тех же глубоких креслах, в которых я их увидел в первый раз.

Барон все же несколько приблизился к своей жене. Он вновь положил свои руки на подлокотники, а в пепельнице догорала его сигара. Рядом с баронессой стоял низенький столик с корзинкой для шитья, а на ее пальце был теперь наперсток. Клер… Однако к чему продолжать? Царящее молчание не может обмануть даже очень скептически настроенного человека. Совершенно очевидно, что эти тела были лишены жизни, словно восковые фигуры, имеющиеся в некоторых музеях и снабженные пружинами, заставляющими их двигаться, дабы поразвлечь публику. Но, быть может, передо мной просто великолепно сделанные манекены?

Едва эта мысль пронеслась у меня в голове, как я ее тут же с отвращением отвергнул. А чтобы заставить замолчать это второе «я», которое вот уже час, как докучало мне своими нездоровыми умозрительными построениями, повинуясь, не знаю какому инстинкту насилия и страха, я взял блестящие в корзине ножницы и, примерившись к руке барона, быстрым движением ударил ими ее. Лезвие задело большой палец правой руки, глубоко ранив его. На краю раны появилось нечто вроде коричневой серозной жидкости, которая немедленно свернулась, и из моего горла невольно вырвалась насмешка. Барон уже так давно был мертв, что даже кровь в его венах застыла. Я мог сколько, угодно изощряться, ударять их ножницами… однако я был не в состоянии вырвать всех троих из объятий смерти…

Ноги мои подкосились, и я лишь чудом удержался на них благодаря усилию воли. Голова давала знать о полученном мной ударе. Бросив ножницы, я осенил крестным знамением три трупа, а затем украдкой удалился, будучи не в состоянии ни думать, ни стонать, чувствуя полнейшее изнеможение души и тела… В тот момент, когда забрезжил восход, я добрался до гостиницы и ценой последних усилий вскарабкался на балкон своей комнаты. Рухнув на кровать, я погрузился в сон, похожий на смерть…

Когда, много часов спустя, я пришел в себя, то оказался в сером ватном мире, словно недавно освобожденная и погруженная в преддверие рая душа. Кем я был? Что это за тяжелая печаль тянется за мной? Перед моим удивленным взглядом открылась незнакомая комната. Какая-то лошадь била копытом о мостовую, рядом в саду щебетали птицы. Внезапно я понял причину своих терзаний: счастье навсегда покинуло меня. Сходя с ума от душевных мук, я проклял день, увидевший мое появление на свет, и начал строить зловещие планы. Зачем мне жить в Бретани? Не лучше ли мне покинуть родину, чтобы найти где-нибудь вдали от этой негостеприимной страны безвестную, но принесшую пользу смерть? С состоянием, которое собрал для меня нотариус, я бы легко нашел какое-нибудь прибыльное занятие в далекой Америке, предпочитаемой всеми европейскими эмигрантами. Я даже представил мысленно свое будущее, вносящее гармонию в мое отчаяние, как тут кто-то стал царапаться в мою дверь. Это был слуга, пришедший объявить мне, что метр Меньян к моим услугам и ожидает меня в большом зале внизу.

Метр Меньян! Что же я ему скажу?.. Заканчивая свой туалет, я перебирал приемлемые объяснения, которые избавили бы меня от возвращения в замок и скрыли бы мою душевную рану. Однако ни одно из них не было убедительным, а истина представала в таком маловероятном виде, что я тотчас же предстал бы в глазах нотариуса сумасшедшим, если бы отважился сообщить ему о виденном. — И совершенно понапрасну я бы утверждал, будто бы видел ЭТО, что уверен в том, что видел ЭТО, — мне бы смогли возразить очень просто: мол, плохо вы видели.

А если бы я, с другой стороны, признался, что побывал в парке и даже в самом замке, то, зная мою враждебную настроенность по отношению к барону, меня тотчас же обвинили бы в причастности к смерти барона и его близких. Итак, я вынужден был молчать. Но тогда метр Меньян повезет меня туда… И я буду вынужден в третий раз увидеть… О Боже! Я почувствовал, — что бледнею при одном воспоминании об ожидающей нас сцене. Время текло, а я так и не смог придумать ничего, что могло бы спасти меня. Я чувствовал крайнюю усталость, и мне казалось, что мои волосы побелели за время той отвратительной ночи.

Едва хватило сил стоять, словно я был старцем, разрушенным тяжестью годов и несчастий. Спускаясь по лестнице, я по-прежнему мысленно продумывал множество противоречивых вариантов беседы, но был не в состоянии выбрать хоть один из них, который бы помог мне. Нотариус встретил меня с той же предупредительностью, что и накануне. Он держал на своих коленях большой портфель, закрытый на замок.

— Здесь у меня, — сказал он мне, похлопав по коже рукой, — собрано то, благодаря чему мы сможем держать их в своих руках. Однако пусть Господь простит меня, не заболели ли вы, господин граф?

— Пустяки, — ответил я. — Это просто волнение…

— Да, действительно, — признал этот добрый малый, — мы приближаемся к торжественной минуте. Даже я сам…

И лихо опрокинув стопку водки, он добавил:

— Я был бы тоже не прочь сказать этому барону Эрбо пару крепких словечек. Мой экипаж стоит на площади и через четверть часа…

— Я вот думаю… — начал было я. Но он улыбнулся с хитрым видом.

— Пусть господин граф полностью положится на меня. И мы проведем сделку без всяких трудностей.

— Тем не менее…

— Ни слова больше! Я хорошо знаком с делами подобного рода, пойдемте!

И, взяв под руку одновременно приветливым и почтительным образом, он повел меня к двери.

— Но нас ведь никто не торопит, — попробовал я было возразить.

— Нужно ковать железо, пока оно горячо. А не то барон может передумать.

В данный момент он все еще находится под впечатлением от вашего прибытия и готов пройти под Кавдинским ярмом.[8]

Я забылся, приободренный увлеченностью и доброжелательностью своего спутника. Впрочем, моя слишком явная нерешительность могла показаться ему подозрительной. Кроме того, из-за какого-то помутнения рассудка я начал находить ситуацию, в которой я беспомощно барахтался, небезынтересной. Из всех неудачников я, несомненно, был самым печальным и самым жалким. И все же мне было любопытно присутствовать в качестве высокомерного зрителя при крушении своих же собственных чаянии, и я сел в кабриолет рядом с нотариусом мысленно читая сонеты Шекспира. Кто сможет разгадать тайну человеческого сердца, которое в тот самый момент, когда оно угаснет под пронизывающими ударами способно найти отчаянное удовольствие в самой суровости боли?

Погрузившись в подобные мысли и пребывая в оцепенении, которое хотел бы продлить вечно, я слушал бойкую болтовню нотариуса. Он уже видел себя хозяином положения, он покупал право ренты, он договаривался о выгодной арендной плате и клялся восстановить менее чем за пять лет мое потрепанное состояние. Я бы поступил очень жестоко, выведя его из этого заблуждения сообщением о желании отказаться от борьбы.

Вскоре кабриолет уже ехал вдоль лесопосадки замка и нахлынувшие воспоминания ввергли меня в состояние крайнего уныния (что не прошло мимо внимания метра Меньяна).

— Мы, вероятно, могли бы отсрочить наш визит господин граф, поскольку я вижу, вы сильно возбуждены.

— Это всего лишь усталость, — пробормотал я, — …путешествие. Впрочем, свежий воздух идет мне на пользу.

— Прошу прощения, что я был настойчивым — продолжил он.

Между нами воцарилось молчание, в то время как кабриолет приближался к воротам замка. Я узнал место, на котором в первый и последний раз беседовал с Клер. Это было вчера, и это было так давно. Вчера она, должно быть, была жива, но сейчас. Затем мои мысли потекли в иное русло, я почему-то подумал, что три человека не умирают разом от болезни и не решают вместе — что было бы чудовищно! — покончить со своим существованием. Следовательно, какой-то таинственный преступник. Но я тут же оставил эти сумасбродные предположения.

Разве я не был уверен в том, что видел их всех троих, двигающихся в ландо?

Разве я не вдыхал запах от сигары барона? Правда мгновение спустя, в салоне… Я не смог удержать свой стон, и нотариус сочувственно склонился ко мне.

— Вы побледнели, господин граф. Скажите только слово, и мы вернемся.

Однако я был решительно настроен испить до дна этот роковой кубок: раз уж отодвинуть его от моих губ было невозможно. Не паду ли я завтра духом еще больше и, соответственно, не предстану ли я перед еще большими опасностями? Я знаком показал, что отказываюсь от этого предложения, и мы въехали на большой двор. Здесь ничто не изменилось с предыдущего дня. Слева виднелась по-прежнему приоткрытая дверь небольшого салона. Перелетая с башни на башню, каркали вороны, а весеннее солнце, освещая старые стены праздничным светом, делало их еще более серыми и как мне показалось более враждебными. Во дворе не было ни души.

— Это настоящий замок спящей красавицы, — пробурчал метр Меньян, который без сомнения надеялся на то, что нас встретят.

Он остановил кабриолет перед подъездом и мы вышли.

— Эй! Кто-нибудь! — позвал он.

Я чуть было не сказал ему, что он понапрасну теряет время и что владельцы замка не в состоянии нас услышать, но все свои усилия я тратил на то, чтобы стоять прямо и побороть слабость, которая исподтишка подтачивала мои последние силы. Мой спутник ухватил цепь колокола, и я услышал леденящие кровь удары.

Колокол заунывно звонил, а мне казалось, что я все еще слышу похоронный звон, стоя в глубине леса. Я дернул метра Меньяна за рукав.

— Клянусь Богом, я не знаю, почему эти люди, пригласившие нас, позволяют заставлять вас ждать, господин граф.

Он в бешенстве и с еще большим усердием стал дергать веревку, без умолку трезвоня. Наконец дверь раскрылась. На пороге появился Антуан и низко поклонился.

— Не желают ли господа пройти за мной? Господин барон тотчас же примет их.

— Хочется надеяться, — сказал нотариус надменным голосом.

Что касается меня, то я походил на человека, доведенного до бреда лихорадкой. Нотариус пропустил меня вперед, и я прошел за слугой внутрь этого проклятого замка принадлежащего моим предкам. Проходя через многие залы, я лишь мельком окинул их взглядом — до такой степени мое сердце было охвачено страхом. Мы направились к башне. Неужели слуга хотел посмеяться над нами или быть может он следовал полученным накануне до происшедшей драмы указаниям? Это без сомнения было удачное предположение. Но ведь этот же слуга, ведь это же он управлял ландо тогда, во время прогулки в парке…

Я вновь настолько запутался в противоречивых предположениях, что, когда слуга постучал в дверь гостиной, я не смог удержаться, чтобы не схватить нотариуса за руку.

— Не бойтесь, — шепнул мне метр Меньян, — я не дам провести себя.

Как будто бы я боялся этого. Сейчас выяснится ужасная истина, и я спрашивал себя.

— Войдите! — вдруг раздался голос. Распахнулась дверь, слуга объявил.

— Господин граф де Мюзияк… Метр Меньян.

Ступив несколько шагов, я увидел их всех троих, сидящих в глубоких креслах. Я увидел Клер в ее одеянии наяды[9] и баронессу, прикрывающуюся веером… Я увидел идущего навстречу и протягивающего мне руку барона Эрбо, большой палец которой был перевязан.

— Добро пожаловать, господин граф. Мы счастливы познакомиться с вами.

Его голос звенел в моей голове, словно труба Страшного Суда. Я вздрогнул от ужаса, когда моя рука дотронулась до его руки, которая оказалась теплой и сухой, но еще страшнее стало мне, когда я склонился над рукой баронессы. Сошел ли я с ума? Или же передо мной находились демоны?

Вместе с тем взгляд моей любимой, обращенный ко мне, был чистым, словно родниковая вода, и не скрывал никакой тайны. Кто придвинул мне кресло и в какой именно момент это произошло? Что отвечал я на приветливые слова барона? Этого я не могу вспомнить. Помню лишь очень четко свой страх, возрастающий по мере того, как моим глазам представились на мгновение забытые детали перстень, сверкающий на пальце барона, в то время как он машинально приглаживал свои бакенбарды, корзинка с рукоделием, стоящая прямо у моих ног, и еще видимый на ковре след от капель воска, тщательно соскобленных.

— Не желаете ли сигару, господин граф?

Я отказался. Нотариус объяснил, что путешествие утомило меня, и что я нуждаюсь в длительном отдыхе. Но я уже не слушал его, а лишь тупо уставившись на кончик горящей сигары, вдыхал ее дым, пытаясь сравнить его с тем дымом, который я вдыхал вчера в лесу. Затем, оставив в покое сигару, мои взгляды упорно возвращались к трем глубоким креслам, к трем силуэтам в полумраке комнаты, они были на том самом месте, где я их видел накануне. А когда беседа, скупо поддерживаемая нотариусом, смолкла, то у меня возникло чувство, что сейчас все должно было начаться сначала, что наши хозяева сейчас заснут, застынут в своих креслах, погрузятся в сон, который на этот раз будет вечным. Однако барон тут же, как будто бы разделяя мои опасения, выразил замечание, оживившее беседу. Мне было нетрудно догадаться, что его предупредительность была насквозь фальшивой и невыносимое ощущение принужденности, которое я чувствовал, должно быть, разделялось всеми, поскольку Клер упорно молчала и сидела теперь, не поднимая глаз. Мне стало неприятно, когда я заметил, что щеки ее побледнели, глаза были как бы обведены синими кругами, а губы полностью лишены притока крови. Ее мать казалась мне еще более исстрадавшейся. В частности, я отметил, что ее руки дрожали. Да и сам барон, несмотря на веселость, сигару и полноту деревенского дворянина, как показалось, только оправился от какой-то болезни, поскольку его голос моментами слабел и как-то странно надламывался.

Да и метр Меньян уже стал замечать некую неловкость, терзавшую меня. Он ерзал на своем стуле, покашливал и, не осмеливаясь перейти к цели нашего посещения, говорил об урожаях, домашнем скоте и о погоде.

— А не пройтись ли нам по замку!? — неожиданно предложил барон, поворачиваясь ко мне. — Я полагаю, что это — ваше самое жгучее желание.

Выходя из гостиной, метр Меньян шепнул мне на ухо.

— Вы не находите, что они странноваты?

Я предложил свою руку Клер, и мы несколько отстали от барона, его жены и метра Меньяна, поскольку нас вовсе не интересовали деловые вопросы, к которым нотариус уже явно приступил. Мы медленно проходили через огромные комнаты, которые я узнавал со щемящим чувством меланхолии. Дошло до того, что я даже начал сожалеть о том, что замок не разорили, поскольку моя странная судьба заставляла меня в полнейшем одиночестве обосноваться в нем.

Когда Эрбо уедут, у меня будет бездна времени, чтобы бродить из комнаты в комнату, словно его последнее привидение. И я беспрестанно буду вспоминать о трех трупах в гостиной, об этих трех мертвецах, которые в настоящий момент окружали меня и беседовали самым что ни на есть любезнейшим тоном. Я так и не смог сдержать судорожную дрожь, пробежавшую по моему телу, и Клер тихо спросила меня.

— Господин граф, если вы нездоровы, мы могли бы, быть может…

Очаровательнейшее существо! Я готов был поделиться с ней истиной и сегодня с трудом понимаю, что именно меня остановило от этого.

— Здесь под сводами довольно свежо, — сказал я. — Пойдемте!

Не знаю, что помешало мне намекнуть ей на ночные события. Я все еще горел желанием проникнуть в эту тайну, но не знал, как именно высказать свои мысли, чтобы естественным образом завязать непринужденную беседу на терзающую меня тему. Кроме того, шелковое шуршание платья Клер, легкое прикосновение ее пальцев к моей руке, запах ее волос, словом, все ее присутствие окончательно взволновало меня до того, что я просто потерял дар речи. Так незаметно мы перешли на второй этаж замка. Я смутно слышал голос нотариуса, называвшего цифры и, казалось, поддерживающего оживленную беседу.

Вдруг мы вошли в мою небольшую спальню с побелевшими стенами, обставленную крайне строго.

— Моя спальня, — пробормотал я.

— Мы отремонтировали ее, — сказала Клер.

Я долго смотрел на узкую железную кровать, стоящую под белыми крыльями занавесей, на распятие и высохшую веточку освященного кустарника, на секретер, крышку которого я отбрасывал, когда садился что-то делать, и стоящий в углу, подле окна, выходящего на крепостную стену, скромный столик с тазиком и кувшином воды. Из этой комнаты я был безжалостно выгнан в ссылку, а теперь я возвращался, чтобы выдержать новое, гораздо более тяжкое испытание. Как я желал, чтобы эти нежные излияния, милые откровения и воспоминания придали бы немного твердости и одновременно надежды моему сердцу. Но имел ли я право признаться этой девушке в терзавших меня чувствах? Мог ли заставить ее разделить мои опасения? В особенности как мне сказать ей о том, что я вижу сейчас? Я чувствовал себя похожим на одного из рыцарей прежних лет, заколдованных любовью феи, и, возможно, я бы нисколько не удивился, если бы моя любимая превратилась на моих глазах в райскую птицу или единорога.

Не без труда я отогнал все эти абсурдные мысли и подвел Клер к дозорному посту, с которого открывался вид на парк с его благородными деревьями, на пруд, сад и руины часовни.

— Я мечтал о другой участи? — вздохнул я. — Сколь сильно я желал, чтобы однажды этот замок вновь вернулся ко мне, столь безразлично будет мне отныне прожить в нем, если, разумеется, между мной и вашими родителями будет заключено соглашение. Да что же я говорю? Пожалуй, я подпишу подобное соглашение с чувством крайней неприятности.

— Почему? — спросила Клер. — Разве вы?..

— Я буду испытывать огромное сожаление, когда стану бродить в одиночестве по аллеям, по которым так часто прогуливались вы. Здесь все — вдумайтесь в эти слова — будет напоминать о вас. Эти лепестки, плывущие по пруду, которые вы обрывали, эти камни, на которые вы ежедневно смотрели, а если мои пальцы прикоснутся к спинету, то разбудят любимую вами музыку… Ваша тень останется пленницей в этом замке, а я стану пленником вашей тени.

— Замолчите! — вскрикнула она.

Ее грудь страстно вздымалась, а ее щеки стали бледными, словно цветки камелии. Мягко отводя ее руку, я покрыл ее поцелуями.

— Клер… Клер… Послушайте меня. Мне совершенно необходимо это. Речь идет, возможно, о вашей жизни и о моей. Я более не смогу жить без вас.

— Прошу вас, господин граф, пустите меня!

Я не оставил своей добычи, и в то время как слезы заливали ее красивые глаза, я рассказал ей о своем детстве, жизни изгнанника и отчаявшейся любви.

Она больше не пыталась оттолкнуть меня, и, теряя остатки хладнокровия, я упал перед ней на колени, предлагая ей свое имя и титул, свое состояние и этот замок, который я, тем не менее, раньше поклялся отнять у нее.

— Нет, — простонала она. — Нет… Это невозможно!

— Значит, вы меня не любите?

Она провела рукой по моим волосам.

— Я не говорила этого.

Тогда я мгновенно вскочил на ноги и, притянув ее к своему плечу, сказал:

— Так, значит, вы меня любите! Я это знаю! Я это вижу! Вы любите меня. Клер! Вы — моя!

— Я навсегда останусь ничьей. Так предрешено.

— Кем? Вашими родителями?

— О нет! Мои родители предоставили бы мне полную свободу действий.

Тогда я вдруг вспомнил ее пропитанные тайной слова, ее намеки на жестокость вещей и опасения барона.

— Клер, — настаивал я, — у вас есть какая-то тайна. Доверьте ее мне. Я сумею вам помочь.

— Увы! — сказала она. — Эта тайна принадлежит не мне.

— Нет такого ужасного секрета, который я бы не смог сохранить в тайне. Вы опасаетесь какого-нибудь врага?

— Против этого врага вы не в силах что-либо предпринять.

— Где он скрывается? В замке?

Она скрестила руки у горла, ее глаза блуждали в поисках чего-то неведомого.

— Он скрывается во мне. Мне часто хочется умереть. Как Мерлену и как де Дерсру. Порой мне кажется, что мои мольбы вскоре будут услышаны и я, наконец, обрету мир, спокойствие, а затем…

— Клер дорогая успокоитесь! Мне не нравится это ваше исступление. Рядом со мной вам нечего спасаться. А позже вы мне все объясните.

Обняв ее за плечи, я шел с ней по дозорному пути. Вокруг нас скользил легкий ветерок. По нагретым солнцем камням, словно язычки пламени, то тут, то там мелькали ящерицы. От наполнившей меня божественной радости я почувствовал, как воспрянул мой дух.

— Вы как и я, — жертва одиночества, — прошептал я ей на ухо. — Эти величественные леса, эти мирные стоячие воды, эти травы, выросшие словно лианы, и превратившие парк в какой-то дикий уголок, — вот что постепенно вызвало в вас ипохондрию, это мрачное и нелюдимое настроение. Но я намерен переделать замок Мюзияк Я вырублю деревья, осушу пруд, а на том месте, где шумел тростник с камышом, зацветут лилии и розы. А сам замок…

Она покачала головой.

— Прошу вас, не усугубляйте мою печаль! Ах! Вот и отец.

И в самом деле, в замковой башне раздался голос барона. Я отошел от Клер на несколько шагов.

— Я никогда не покину вас, что бы ни случилось! — поклялся я. Появился барон, идущий впереди жены, и потирающий руки нотариус.

— Мы пришли к согласию, — сообщил мне барон. — Вы можете гордиться господин граф тем, что нашли в лице метра Меньяна такого прекрасного союзника.

Я смотрел на его перевязанный палец, и его слова странным образом отзывались в моей голове.

— Я счастлив, — пробормотал я. — Лично я ничего не смыслю в подобного рода сделках.

— Нужно только подписать документы, — вмешался нотариус. — Я уже все подготовил.

— Ну что ж, — подытожил барон, — давайте спустимся вниз. Быть может, господин граф, вы хотели бы еще что-нибудь посмотреть!?

В какой-то момент я в нерешительности замер, боясь показаться смешным.

— Да, — вымолвил я наконец. — Да. Я бы хотел еще осмотреть склеп под часовней.

— Склеп? — повторил барон.

Внезапно он остановился, и кровь отхлынула от его полнокровного лица, а его жена прислонилась к амбразуре, став такого же серого цвета, что и камень, поддерживающий ее. Клер же опустила глаза, и несмотря на заливавшее нас солнце, они все трое, казалось, застыли, мучимые изнутри какой-то странной и смертельной болью.

— Это не к спеху, — поспешно добавил я.

— Да это не к спеху, — повторил барон слабым голосом. А затем, взяв меня под руку и ведя обратно, он добавил: — Лучше оставить мертвых в покое.

— Как? Вам никогда не приходила в голову мысль спуститься в склеп? — спросил я.

— Я туда уже однажды спускался.

— И что?

— А то, что у меня нет ни малейшего желания спускаться туда вновь.

— Он что, оказался слишком поврежденным?

— Вовсе нет. Однако, поверьте мне, господин граф, что погребать мертвых столь близко от живых далеко не самая удачная мысль.

После этих слов воцарилось молчание, едва нарушаемое свистом ветра. Я вновь ощутил то тягостное чувство, столь взволновавшее меня в начале визита, и подумал, что барон возможно не согласился бы с предложением нотариуса, не будь у него каких-то определенных оснований. Почему этот человек, который раньше и не думал о продаже замка, столь поспешно принял мои предложения?

Клер накануне сказала мне — ее родители терзались страхом. Мой взгляд без конца возвращался к пальцу барона к тому самому пальцу, который я так глубоко ранил всего несколько часов назад. Нет, страх — это не объяснение, и тайна Эрбо без сомнения заключалась в чем-то гораздо более ужасном.

Запутавшись в своих мыслях и отчаявшись убедить свою любимую я, желая умереть, сам следовал за бароном в гостиную. Нотариус утратил свою живость и, казалось, погрузился в какое-то мрачное размышление. Вынув из своего портфеля договор, он принялся отсчитывать деньги, в то время как мы с бароном ставили на пергаменте свои подписи. По правде говоря, я уже не понимал, сон ли это или же реальность. Во время нашего отсутствия в гостиную принесли поднос и бокалы. Барон налил нам старого вина, аромат которого я едва заметил.

Совершенно напрасно я твердил себе «Замок принадлежит тебе. Ты у себя дома. Прошлое — не в счет» — и все же я был опечален еще больше чем на похоронах моей матери. Наконец нотариус уверенным жестом закрыл свой портфель.

— Разумеется, господин барон, — сказал он, — вы располагаете достаточной отсрочкой, чтобы забрать…

— Благодарю вас, но мы уедем с наступлением ночи.

Я попытался было возразить.

— Не настаивайте господин граф, — продолжил он. — Я намерен уехать в Ренн, где мне предлагают одно очень интересное дело. С вашего разрешения несколько позже я заберу некоторые вещи, которые мне дороги. Вместе с тем я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы оставили ландо в моем распоряжении еще на несколько дней.

Оценив его учтивость, я в свою очередь предложил ему оставить карету у себя навсегда, и мы расстались лучшими друзьями. В то время как метр Меньян прощался с бароном и баронессой, я подошел к Клер.

— Я тоже поеду в Ренн, — прошептал я.

— Я запрещаю вам это.

— Но я не хочу терять вас.

— А я не хочу выходить за вас замуж.

— Почему?

— Это секрет.

— Уверяю вас, что я его раскрою.

— А я умоляю вас забыть меня.

— Ни за что!

Это были последние слова, которыми мы обменялись. Сильно взволнованный я сел в кабриолет, и мы уехали из замка. В голове моей уже крутилась тысяча смелых планов. Я был готов в случае надобности, выкрасть Клер. Я поклялся, что она будет принадлежать лишь мне и никому другому. Мое возбуждение, в конце концов, привлекло внимание нотариуса.

— Я вижу, господин граф, что вы испытываете то же впечатление что и я. Странная семья, не правда ли?

— Да, странная.

— Я бы даже сказал вызывающая беспокойство, — уточнил этот славный малый. — В их жилище царит — не знаю, как поточнее передать словами мое впечатление — какая-то угнетающая вас атмосфера. Эти люди, похоже, живут иначе, чем мы с вами. Однако нельзя сказать, чтобы они были таинственными, нет. Должен даже признать, что барон весьма недурно разбирается в юриспруденции. Однако я бы все же не хотел пребывать в замке вместе с ними. Возможно, это смешно…

— Вовсе нет. Я полностью разделяю ваше чувство. Была ли у вас возможность общаться с предыдущими владельцами замка Мюзияк, с этими Мерленом и де Дерфом?

— Нет. Никогда.

— Вы говорили, что один из них сошел с ума?

— Совершенно верно, господин граф. А другой покончил с собой.

Какое-то время метр Меньян пребывал в задумчивости, несомненно, размышляя над моими вопросами, а затем продолжил.

— Меня удивляет другое. Я ожидал встретить серьезный отпор, однако, когда Эрбо узнал, что вы намерены тут же расплатиться наличными, он немедленно уступил. Полагаю, что он спешит избавиться от замка.

Нотариус был несколько обижен тем, что ему не пришлось прибегнуть ко всевозможным юридическим уловкам. Я же решил не рассказывать ему то, что я видел накануне, так как был почти уверен, что Эрбо явились жертвами какого-то загадочного колдовства. А слова барона о склепе лишь подтверждали мое предположение. Разумеется, это не помогло мне проникнуть в тайну, оставшуюся для меня непостижимой. Вместе с тем я догадывался, что она как-то косвенно была связана с трагической судьбой тех, кто первыми завладели замком. Странное поведение Эрбо только укрепило мою уверенность в том, что я видел, и в том, что я не был подвержен галлюцинациям. Но тогда!.. Я опасался, что вновь приду к умозаключениям, которые поставят под угрозу мой рассудок. В итоге я решил раскрыть все свои затруднения духовнику, когда у меня будет на это время.

Между тем мы приехали в поселок, и нотариус, видя мое уныние и, возможно, догадываясь — ведь он был человеком на редкость проницательным — о пагубной страсти, которую я питал к дочери барона, весьма любезно пригласил меня на обед. Я с радостью принял приглашение, опасаясь остаться наедине со своими душевными муками. Рассказывать, каким был обед и как прошел остаток дня, было бы пустой тратой времени. Нотариус поставил меня в известность о придуманных им путях укрепления моего состояния. Вежливо внимая ему, я не переставал думать о владельцах замка, готовящихся к отъезду. Разумеется, через некоторое время я мог бы тоже поехать в Ренн и попросить у барона руки его дочери. Покидая Мюзияк, Клер не была потеряна для меня навсегда. Вместе с тем я испытывал глубокое беспокойство. Какое-то смутное предчувствие предупреждало меня, что я не должен дать ей уехать, и, по мере того как солнце опускалось к горизонту, тревога моя становилась все невыносимее. Я удалился, будучи не в силах выносить дальше вид подобных себе людей. Теперь я остро нуждался в одиночестве.

Выйдя из поселка, я направился к ландам, и величественный вид заходящего солнца, пурпурно-перламутрового цвета, еще больше возбудил мою любовь. Мои глаза наполнились горькими слезами. Я брел наугад, молча призывая себе на помощь небо и чувствуя себя еще более заброшенным, нежели скорбная душа. Сумерки вскоре окутали цветущие травы пепельным светом, а я так и не пришел ни к какому решению. Временами идея с женитьбой казалась чудовищной, и я прекрасно осознавал, что посельчане будут показывать на меня пальцами. Вдруг я так сильно пожелал этого союза, что даже почувствовал, как сердце перестало биться, и я зашатался, словно дуб под ударами топора. Над верхушками деревьев появилось огромное и красное ночное светило, похожее на ту древнюю луну, что вела друидов[10] к месту их жертвоприношений. Я же, словно неприкаянная тень, подсознательно направлялся к воротам замка. Я узнал дорогу, когда под моими ногами заскрипели камешки. Итак, я вернулся на место нашей первой встречи, я все еще ждал свою любимую в тот момент, когда она садилась в ландо, готовясь навсегда покинуть эти места! Полностью предавшись своему отчаянию и почти что сраженный болью, я побрел к воротам замка. Уцепившись за решетку, словно узник, в последний раз наблюдающий из своей камеры дневной свет, я обратил свой умирающий взор к этим высоким стенам, за которыми в течение многих лет она, наверное, заочно любила меня, не зная даже моего имени. А теперь… О, жестокий Бог! Едва наши руки успели соединиться, как мы тут же оказались разлученными. Просто и трогательно вплетая язвительные насмешки в мольбы, я поднял свои глаза к небу.

Луна бросала серебряные отблески на наклонные крыши, и постепенно я обнаружил, что двор пустынен. Вдруг я ясно услышал скрип едущей кареты. Она огибала северную часть замка, посему я должен был вскоре увидеть ее. Шаги лошади, четко ступавшей по твердой земле, отдавались эхом, и, охваченный каким-то суеверным страхом, я отступил к самой стене. Колеса ландо вскоре заскрипели во дворе, и оно возникло из темноты, столь же фантастичное в этом едва освещенном пространстве, что и накануне, там, в глубине парка. Лошадь выдыхала пары, и сдержанное ржание вырывалось из ее горла с неровным шумом.

Щелкали поводья. Цилиндр кучера, похожий на какой-то воинственный шлем, зловеще блестел. Карета, с поднятым и тщательно закрытым верхом, двигалась с какой-то холодной и смутно угрожающей величественностью, бросая перед собой бесформенную тень, лежащую огромным полумесяцем на чудовищно вытянутых ушах лошади. Выехав, Антуан — я сразу же узнал его худощавый силуэт — соскочил с козел и вернулся назад, чтобы закрыть тяжелые железные ворота арки. Я четко видел окно ландо, отражающее часть усыпанного звездами неба. Что же делали Эрбо за этим окном? Курил ли барон сигару? Не наклонилась ли баронесса, чтобы в последний раз посмотреть на проданное ими владение? А Клер? Думала ли она обо мне в этот момент?

Ворота сопротивлялись, и их петли отчаянно скрипели. Я не в силах был больше сдерживаться. К черту приличия! Пусть говорят обо мне все что угодно, но я все же коснусь напоследок руки своей любимой! И на цыпочках я побежал, перешел через дорогу и, взявшись за ручку, приоткрыл дверцу.

Они были здесь, все трое, застывшие и как бы положенные на сиденья кое-как. Три тела, которые я плохо различал, но которые я узнал как-то инстинктивно. Луч луны коснулся бакенбард барона, а светлые пряди Клер сияли в темноте почти фосфоресцирующим отблеском. Потеряв голову, я пробормотал тихим голосом:

— Прошу вас извинить меня.

Но я уже знал, что никто мне не ответит. За спиной у меня хлопнули ворота, и подбежал кучер. Я хотел было принять оборонительную позу, потеряв все свое хладнокровие, однако у слуги не было никаких дурных намерений. Он сделал мне знак рукой, чтобы я не производил ни малейшего шума. Да и сам он шел теперь, приглушая шум своих шагов. Подойдя ко мне, он приложил палец к губам, а затем настежь раскрыл дверцу кареты.

— Быстро садитесь, — молвил он мне. — И ни звука!

Я пытался на ощупь сориентироваться в темноте, натыкаясь на тела, а затем упал на сиденье подле Клер. Вытянув руку, я почувствовал ледяную кожу ее руки. У меня вырвался крик ужаса, не получивший, однако, никакого отголоска. Карета по-прежнему катилась, сильно раскачиваясь и скрипя всеми своими перегруженными рессорами, причем каждый наклон сопровождался невероятными шатаниями сидящих передо мной силуэтов. Я задыхался. Легкий запах забытого в застоялой воде букета забил мое обоняние. Где-то мне уже приходилось вдыхать подобный запах… Это был запах погребальных комнат и ночных бдений у гроба матери. Более сильный толчок перевернул тело барона и отбросил его на меня, с отвратительной фамильярностью он надавил на мое плечо. Я высвободился и с воплем ударил кулаком по перегородке кареты.

Антуан подстегнул лошадь — колеса запрыгали по кочкам, а в моей голове отдавался нарастающий шум. Заблокированная дверца кареты уже не открывалась.

Я видел перед собой лишь мертвенно-бледные лица, которые, похоже, оживились каким-то до неистовства пугающим меня бешенством. Лунный свет по очереди скользил по ним, показывая их рты с поблескивающими зубами. В последний раз призвав к себе Клер, я лишился чувств…

Почему же смерть не приняла меня в этот момент в свое лоно? Она бы помогла мне избежать множества испытаний — ведь самое страшное было мне уготовано позже. И оно не замедлило обрушиться на меня.

Когда я раскрыл глаза, было темно. Я лежал в огромной кровати и, повернув голову, заметил слева от себя деревенский шкаф, а справа — комод с зеркалом. У моего изголовья в медном подсвечнике горела свеча. Вокруг царило молчание. Где я нахожусь? В гостинице? Но почему тогда меня не отнесли в мою комнату? Внезапно я вспомнил то, что со мной произошло, и я, убитый этим воспоминанием, повернулся на бок. И чуть было вторично не потерял сознание.

Я становился сумасшедшим или же оказался жертвой какого-то ужасного кошмара… Клер!.. Клер!.. Даже в бреду я произносил ее имя. И вдруг какая-то тень пересекла комнату и подошла ко мне. Свет свечи позолотил ее светлые волосы и зажег две сверкающие точки ее зрачков.

— Я здесь, — прошептал призрак. — Спите. Отдыхайте.

Нежная и мягкая рука опустилась на мой лоб и вытерла пот, выступивший у меня на висках.

— Клер!.. Вы ли это?

Девушка улыбнулась.

— Конечно, Орельен. Это я… Я вас больше не покину…

— А где ваши родители?

— Они продолжают путешествие.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно уверена.

— А они не… больны?

— Больны?.. А почему они должны быть больны?

В изнеможении я закрыл глаза.

— А я? — спросил я. — Я болен?

— Вы переутомлены, — пробормотала Клер. — Не говорите больше, спите. — И она оставила свою руку в моей руке, а я погрузился в черную бездну.

Кем бы ты ни был, читатель, я не желаю больше ни злоупотреблять твоим вниманием, ни вызывать жалость обстоятельным рассказом о своих злоключениях.

Я лишь желал точно передать основные моменты моей исповеди, которая покажется тебе невероятной, но которая, тем не менее, полностью правдива.

Все, о чем я рассказал, мне довелось пережить, и под подобными жестокими ударами не устоял бы никто. Но будь столь любезен выслушать меня еще немного — ведь я рассказал пока что не все. Мне осталось рассказать самое печальное и самое худшее и я чувствую, что, по мере того как я приступаю к заключительной части своего рассказа, силы начинают покидать меня.

Благодаря своему мощному телосложению я относительно быстро поправился.

По-моему, даже слишком быстро, так как этот короткий период выздоровления, среди стольких таинственных и ужасных событий, походил на настоящий оазис счастья. Клер по-прежнему находилась подле меня, проявляя сострадание, словно добрый ангел, и ее нежная рука быстро согнала с моего лба меланхолические мысли, которые иногда все же посещали мои рассудок, словно грозовые тучи, и пытались разрушить мою любовь и счастье угрожающим шквалом. Мы молча наслаждались несказанными радостями. Ведь я получил ее обещание! Я уже был уверен, что она навсегда останется со мною. Будущее рисовало перед нами самые радужные перспективы. Почему же я не спешил идти ему навстречу? Потому что, несмотря на все усилия моей любимой, несмотря на мое желание забыться, прошлое упорно жило в моей памяти. Оно отметило нас обоих своими нисходящими царапинами, и я без труда различал их на лице Клер опущенные глаза и бледность, которой не переставали вызывать во мне беспокойство. Но с каждым днем улыбки все чаще освещали наши лица. И, несомненно, разгорающийся огонь страсти все чаще сверкал в наших глазах и соединял наши сердца. Но как могли мы принадлежать друг другу, не зная друг о друге всего? Итак, я ждал, что Клер заговорит первой и согласится объяснить те загадочные происшествия, свидетелем которых я стал. Готов поклясться, что она должна была испытывать сходные чувства. Впрочем, я множество раз видел, как откровение вот-вот было готово сорваться с ее уст. Однако какая-то щепетильность может, тайный стыд или непобедимый страх мешали ей открыться мне. Вот так, несмотря на соединенные руки и нежные взгляды мы чувствовали, как между нами возникает определенное расстояние, и наши души перестают соприкасаться, вновь впадая в прежнее одиночество.

Вскоре я мог уже вставать и, понимая, что пришло время определить наше совместное существование, выразил ей свое желание написать ее родителям. Она, похоже, удивилась и даже рассердилась.

— Но моя дорогая, — сказал я, — щекотливое положение, в котором мы находимся, не может длиться так долго. Ваше присутствие подле меня уже противоречит общепринятым нормам морали. Возблагодарим же небо за то, что моя болезнь настигла меня в этой маленькой деревушке, где нас никто не знает и мнение которой нас особо не волнует. Однако же ваши родители имели бы полное право считать меня презренным соблазнителем, если бы я все еще медлил просить у них вашу руку и сердце.

— Я совершеннолетняя — ответила она мне, — и могу свободно распоряжаться своей судьбой.

— Но ведь приличия…

— Мне достаточно лишь предупредить их о замужестве. Вряд ли они станут возражать.

— Должен ли я это понимать так, что вы не очень-то ладите с ними?

— Наши вкусы действительно не совпадают.

Я не стал допытываться и не только потому, что не хотел выглядеть нескромным, но главным образом потому, что я чувствовал, как ступаю на зыбкую и опасную почву. Я надеялся, что полное доверие, вызванное совместной жизнью и нежностью, сопровождающими всякую страсть, рассеет сдержанность Клер.

Итак, мы обсудили детали нашей свадьбы, и я заставил ее согласиться не без труда, правда, жить со мной в замке, в котором я поклялся обосноваться. Она поняла, что я буду мучиться тягостными угрызениями совести всю свою жизнь, если уступлю ей в этом, и согласилась с моими доводами, скорее устав от спора, чем, повинуясь мне. С этого момента в ее поведении и даже в разговоре появилось небольшое изменение. Она стала настолько покорной, что однажды я даже рискнул спросить у нее:

— Я думаю, что вид замка вызывает в вашей памяти какое-то тягостное воспоминание. Но его легко перестроить. Скажите, что бы вы желали изменить в нем?

Она убедила меня в своем желании оставить замок в первозданном виде, в каком он и есть и заверила, что он не вызывает в ее памяти никаких болезненных воспоминаний. Будучи юной, она любила мечтать. Как и у всех девушек, а также в силу склонностей, присущих ее натуре, мечты Клер были несколько болезненными, однако все это постепенно осталось позади. Подле меня она чувствовала бы себя вполне счастливой и спокойной. В то же время пока она пыталась успокоить меня, ее щеки побледнели еще больше, и даже самый непроницательный наблюдатель догадался бы, что она скрывает от меня часть истины. Сам же я, по мере того как силы возвращались ко мне, увлекался размышлениями, которые, тем не менее, запретил себе, но оставаясь в одиночестве, я невольно приоткрывал дверь в недавнее прошлое, словно дверь склепа полного мрачных останков. Из этих экскурсов в проклятое прошлое я выходил глубоко потрясенный и уверенный, что Клер хранила в себе живую тайну.

Более того — horresco referens — иногда я думал, что это чистейшее создание содержало в себе, помимо своей воли, какое-то слишком грустное начало, действие которого я начал ощущать. Но я старался быть веселым, водил свою любимую на очаровательные прогулки, делился с ней воспоминаниями о пребывании в Англии. Страна эта, похоже, возбуждала ее любопытство. А однажды вечером она даже воскликнула.

— Вот где нам следовало бы жить. Там я бы чувствовала себя в полной безопасности!

— В безопасности от чего, душа моя?

В ответ она лишь положила мне на плечо свою голову. Вместе с тем дата нашей свадьбы приближалась, и мы, наконец, прибыли в Мюзияк. Нотариус, которого я поставил в известность о наших планах, очень хотел принять нас у себя. Он был готов сопровождать по поселку ту, которая через несколько дней должна стать моей женой. Это стало бы для меня подлинным испытанием, которое я хотел во что бы то ни стало встретить безболезненно. Как поселок воспримет эту новость? Как примут будущую графиню де Мюзияк? Пусть будут благословенны наши бретонцы. В данном случае они выказали пример незабываемого великодушия. При посредничестве метра Меньяна я дешево купил нечто похожее на тильбюри,[11] что позволило ездить во всех необходимых случаях из замка в поселок. Некоторые благоустройства, которые я поклялся провести на втором этаже замка, вскоре были завершены. Для церемонии бракосочетания все было готово.

Иногда я по пальцам пересчитывал разделяющие нас дни и видел, как Клер закрывает глаза, но не знал, делает ли она это от удовольствия или же от страха. Она отвечала на все мои ласки то страстно, то рассеянно, так что я все время мучился вопросом, действовал ли я разумно или же готов был совершить какую-нибудь непоправимую ошибку. Накануне нашей свадьбы я решил осмотреть замок сверху донизу. Я испытывал какой-то смутный страх, который даже затрудняюсь описать. Но я хотел осмотреть все детально, в частности, склеп, единственное место, куда я пока не спускался. С опасением, граничащим с отвращением, я осторожно ступил на первые ступеньки, ставшие от влажности скользкими. Сдвинув алтарный камень и вытянув руку с факелом, я попытался проникнуть в темноту, хранящую останки моих предков, однако удалось мне это не сразу. Пламя замерцало и наполовину погасло от зловония. Лестница углублялась в кромешную тьму и взволнованный с сильно бьющимся сердцем, держа перед собой агонизирующий огонь, я продолжал погружаться в до ужаса молчаливое спокойствие склепа. Вскоре мои ноги ступили на липкую почву, и я начал различать каменные ниши, в которых покоились останки Мюзияков, ожидая воскрешения. Медленно опустив факел, я обратил к своим умершим предкам одну из бессловесных молитв, в которых охваченная дрожью душа полностью доверяется божественному милосердию. Мои жизненные бури стихли на пороге этого склепа. Сумасшествие людей, похожее на бешеный океан кончалось здесь у подножия этой обители, которую оно осквернило своей пеной, прежде чем отступить. Я же, путник, качающийся на волнах ссылки, возвращался, наконец, в свою родную гавань, но не увенчанный цветами, как античные возницы из преисподней после удачной переправы, а уставший постаревший несчастный, изнеможенный подстерегаемый бурей даже в этой спасительной гавани которой я так мечтал достичь. Я не смог сдержать горячих слез и мои размышления продлились столь долго, что светящий мне факел почти весь сгорел, когда я решил, что пришла пора покинуть эти печальные места. Выйдя на свет, я обнаружил множество следов на липкой поверхности каменных ступенек, а также каплю воска, что меня немало удивило. Впрочем, я тут же вспомнил рассказ барона Эрбо о том, как он однажды уже спускался в подземелье.

Выяснив для себя этот вопрос, я поставил камень на место, давая себе обет потратить часть своих доходов на сооружение нового склепа лучшего, нежели этот. Затем под суровыми взглядами предков взирающих на меня из потускневших золотых рам я прошелся по просторным залам замка. Две прислуги, которых я устроил в крыле замка, украсили цветами комнаты, где мы должны были жить. Солнце заливало своими лучами все залы. Замок, в котором я готовился встретить Клер, уже не выглядел печальным, несмотря на некоторую строгость, и я поклялся еще больше украсить его…

Наша свадьба была отпразднована на следующий день. Я не стану говорить ни об этом дне, ни о последующих… Они нежным огнем сияют в моей памяти и напоминают мне рай.

Счастье это, увы, продлилось недолго. Однажды вечером, сидя в библиотеке над счетами, с головой, полной цифр, я обратился к Клер:

— Душа моя, я забыл наверху необходимые мне бумаги. Не могли бы вы принести их мне? Если пойдете наверх.

— А где они лежат?

— В комнате мушкетера.

Эта небольшая комната, расположенная в северной части, называлась так по причине висевшей в ней картины с изображением одного из двоюродных братьев моей матери, служившего у Великого кардинала в чине капитана. В теплые часы дня я любил там работать. Клер взяла подсвечник и вышла. Я вновь погрузился в свои подсчеты и долгое время не замечал ничего, кроме скрипа своего пера. Окончив работу, я зевнул и случайно взглянул на часы. Клер отсутствовала уже двадцать пять минут. Что она могла так долго делать там? Я не был обеспокоен, но испытывал неприятное чувство и тут же принялся за поиски. Я пошел прямо в комнату мушкетера, даже не освещая себе дорогу, — ведь я прекрасно знал все закоулки замка. Ни на лестнице, ни в коридоре, ведущем после множества закоулков в комнату мушкетера, не оказалось ни души.

При тусклом свете сумерек я увидел лежащие на столе бумаги и сунул их под руку. Затем, несколько встревоженный, зовя Клер, я пошел назад. Я обнаружил ее лишь в противоположном конце замка, всю в слезах.

Сквозняк задул ее свечу, и она призналась мне, что не решилась больше двигаться, испуганная медленно надвигающейся на нее темнотой.

— Но, ради бога, объясните мне, зачем вы пришли сюда? — спросил я у нее.

— Я заблудилась.

Я не стал выяснять, как это могло произойти, а просто провел ее в наши комнаты, где она быстро пришла в себя. Однако этой ночью спал я крайне плохо. Еще бы! Клер заблудилась в доме, в котором она прожила не один год своей жизни! Такое объяснение не могло удовлетворить меня. Она явно что-то скрывала. Мои задремавшие опасения пробудились с новой силой. Я незаметно наблюдал за своей женой и немного погодя опять повторил свой опыт с комнатой мушкетера, на этот раз среди бела дня. И вновь Клер ошиблась, и некоторое время блуждала по замку, словно человек, лишенный рассудка, среди хорошо известных ей предметов. И тут я вспомнил рассказ нотариуса, когда он впервые заговорил об Эрбо. Тогда он сказал мне, что Клер считали немного ненормальной. До этого мне не доводилось замечать, что ее рассудок был несколько помрачен, однако не исключено, что таинственная болезнь уже набирала свою силу после кратковременного затишья. Клер, бесспорно, была больна. Ее тело, вероятно, подвергалось болезни, по крайней мере в той же степени, что и душа. У нее пропал аппетит, а ее похудевшее лицо стало бледным и несло на себе отпечаток какого-то тайного страдания. Тогда я вызвал в замок некоего де Ванна — молодого врача, таланты которого мне расхвалили. Он долго обследовал Клер, слушал ее дыхание по методу, введенному его соотечественником Лаэнеком, после чего отвел меня в сторону и прошептал.

— Не скрою от вас, господин граф, что я весьма обеспокоен состоянием здоровья вашей жены. Диагноз, по-моему, однозначен: ярко выраженное истощение…

— Вы опасаетесь чахотки? — спросил я, испугавшись этого самого ужасного слова, таящего в себе еще более опасную действительность.

— Я не стал бы утверждать, что мой прогноз категоричен. Тем не менее беспрестанный уход, обильная пища и полный отдых вполне могут победить эту болезненную вялость. А главное, никаких забот, никаких умственных напряжений. Ваша больная супруга должна жить огражденной от любых потрясений. Для начала мы применим лечение молоком ослицы. Я наведаюсь через две недели.

Куда только подевалось все мое счастье! Начинался самый черный период моей жизни, которому никогда не суждено было завершиться. Вскоре Клер была вынуждена слечь в постель, и она совершенно не выносила, когда ее оставляли одну, даже ненадолго. Увидев, что Клер задремала, я иногда покидал ее, чтобы пойти прогуляться по парку, но, возвратясь, находил ее возбужденной, в лихорадке и нередко в слезах. А когда я умолял ее объяснить мне, почему она поддавалась подобным беспокойствам, она неизменно отвечала:

— Я боюсь… Я боюсь…

— Но, дорогая моя, чего вы боитесь? Ведь я рядом, да к тому же вам никто и ничто не угрожает.

Но она упорно молчала, закрывала глаза, брала мою руку и погружалась в сонную дремоту, длившуюся часами. Лекарства не улучшали ее состояния. Обеспокоенный, я предложил ей написать родителям, молчание которых я лично находил довольно необычным. Они ведь даже не соизволили присутствовать на церемонии венчания своей дочери, несмотря на любезнейшее приглашение которое я отправил им. Клер весьма болезненно восприняла мое предложение, и я остерегался повторить его так как она показалась мне столь взволнованной, что я опасался, как бы это не вызвало у нее какого-то опасного кризиса. Все же с наступлением ночи, вытягиваясь на своем ложе и беспрестанно прислушиваясь к звукам в соседней комнате, я не мог помешать себе воскрешать в памяти поразительную цепь событий, которые вот уже три месяца держали меня в мучительной неизвестности. Сам того не желая я пришел к выводу, что между всеми загадочными событиями и болезнью Клер существовала какая-то непонятная мне связь. Ведь в противном случае, откуда бы взялась эта медленно разрушающая ее боязнь? Откуда этот страх перед одиночеством? Откуда эти вздрагивания при малейшем поскрипывании пола? Почему иногда ее глаза смотрели на стены и мебель таким взглядом, будто больше не узнавали их? Я вынужден был признать: моя жена умирала от страха. С тех пор как Клер взяв меня под руку, вошла в замок, она не переставала дрожать. В глубине души я должен был признаться, что такую же дрожь от страха я часто ощущал в своих собственных костях. Она проходила по мне словно гальванический ток, и оставляла на висках и ладонях горячий пот. Это случалось со мной в самые непредвиденные моменты, но чаще всего, когда я подходил к гостиной или же когда заходил слишком далеко в глубь парка. А что касается звона колокола, то он тоже оказывал весьма странное действие на мои нервы. Да что тут говорить! Я никак не мог привыкнуть к этому замку, несмотря на то, что появился на свет именно тут. Я не мог избавиться от чувства, что за мной постоянно кто-то следует по пятам или скрывается за дверью, которую я собираюсь открыть. Но кто? Увы! Как назвать этот фантазм, являющийся плодом моего взбудораженного воображения? Быть может, мне тоже следовало бы обратиться к врачу? Я притворялся изо всех сил. Я пытался казаться веселым и доверительным. Все же нетрудно было заметить, что я не в силах обмануть Клер. И наши два страха поддерживали друг друга, словно две головешки, передающие друг другу поглощающий их огонь.

Осень зажгла лес огнем своих красок. Опавшие листья, несомые ветром кружились над камышом садились на гладь озера, где их хрупкие лодочки некоторое время скользили по поверхности, прежде чем погрузиться. Клер продолжала чахнуть. Тогда я позвал другого врача. Он говорил уклончиво, не скупился на подбадривания, уверял, что всему виной погода и посоветовал увезти больную в горы. Его отъезд повергнул меня в крайнюю степень отчаяния настолько угнетающую, что я даже потерял всякое желание бороться. Я жил нелюдимо, словно отшельник в пустыне. Даже нотариус перестал наведываться к нам. После Мерлена де Дерфа и Эрбо настала наша очередь оказаться пленниками замка. И как только ночь начинала наполнять своей мглой его залы, я, проверив прочность запоров, приходил и садился у изголовья Клер и мы, прислушиваясь, ждали, будучи неспособными ни двигаться, ни заснуть. Лишь с первыми проблесками дня, когда смутно вырисовывались силуэты окон, мы погружались в изнурительную летаргию. Выхода не было. Я уже знал, что моя жена обречена. Я также знал, что и мои дни сочтены тоже. Я знал, что нам предстоит погибнуть, потому что мы оказались свидетелями какой-то страшной тайны, запретной для простых смертных. В глазах моей возлюбленной временами мелькала тень смерти.

Клер почти не принимала никакой пищи, золотой перстень — свидетельство нашего союза — болтался на ее пальце, сухой кашель, приступы которого все усиливались, торопил прогрессирующую болезнь. Весь в слезах я решился позвать местного священника. Последовавшая церемония настолько взволновала меня, что я крайне затрудняюсь описать это величественное и раздирающее сердце зрелище.

Забившись в угол комнаты, я едва сдерживал рыдания, в то время как священник, читая молитвы о прощении, мирил эту болезненную душу со своим Создателем.

Его рука, рисующая над кроватью умиротворяющие благословения, казалось, рассеивала дурные влияния, сдавливавшие наши сердца. Он долго молился и, прежде чем покинуть нас, взяв меня под руку, прошептал.

— Она много выстрадала сын мой. Но теперь она успокоена. Будьте же мужественны и доверчивы и не пытайтесь разгадать пути божественного провидения.

Когда я вернулся в ее комнату, Клер дремала. Она была спокойна, и с ее губ слетало ровное дыхание. Это было обманчивое затишье, предшествующее буре. И действительно, когда сумерки сгустились над голыми верхушками деревьев, и когда ночь прислонила к нашим окнам свое мрачное обличье, Клер охватило нечто вроде оцепенения. Я зажег два канделябра и сел подле нее, мысленно спрашивая себя, отчего это она бедняжка так страдает и почему так тщательно скрывает от меня то, в чем призналась на исповеди священнику.

Иногда она стонала, приоткрывая веки, и тогда я видел ее потерянные глаза, в которых вновь появился страх.

— Дорогая моя, — прошептал я, — слышите ли вы меня?

— Я больше не хочу, — простонала она, — нет. Я больше не хочу… Вы же прекрасно понимаете, что все они мертвы…

Это были ее последние слова. Она еще немного пошевелила губами, но я не смог уловить ее последней мысли. Затем она стала неподвижной. С этого мгновения прошло много часов. С рассветом я обнаружил, что она уже не дышит.

Моя жена была мертва. Или, по крайней мере, она была такой же, какой я увидел ее тогда в гостиной, подле ее родителей, в ту ночь, когда я забрался в замок, и такой, какой она предстала передо мной в ландо… Вот почему, несмотря на переполнявшую меня печаль, я не стал будить прислугу. Несмотря на ослепляющие меня слезы, я все ж нашел в себе силы достать из шкафа прекрасное зеленое платье времен нашей начинавшейся любви. Моя любимая стала такой легкой, что я без труда смог одеть ее. Сделав это и причесав ее, я положил тело на кровать, и стал ждать чуда, которое неминуемо должно было произойти. Время от времени я прикасался к ее медленно остывающей руке.

Однако ее рука, к которой я прикоснулся тогда в карете, была не только ледяной, но и несгибаемой. Почему бы жизни вновь не расцвести в этом теле, которое уже неоднократно было охвачено смертью? Целый день я молчаливо наблюдал за все более сереющим лицом моей дорогой супруги. Я потерял способность думать и молиться. Я ждал признаков жизни и был уверен, что они скоро проявятся. К пяти часам я отпустил прислугу, и, вероятно, напуганные моей бледностью, они, не задавая никаких вопросов, поспешили удалиться. Я же вернулся в комнату, где высокими светлыми огнями горели свечи. Не двигалась ли она? Я сел прямо напротив кровати, решив сидеть здесь до тех пор, пока моя любимая не будет мне возвращена. Затем, среди ночи, меня посетила мысль, которая должна была бы прийти мне в голову гораздо раньше. Для того, чтобы чудо повторилось, тело, несомненно, должно быть помещено в те условия, в которых оно уже находилось. Итак, я открыл настежь все двери, зажег все свечи и пошел в ту самую небольшую гостиную. Клер ничего не весила на моих руках. Я нес ее, медленно идя по пустынному замку, под застывшими взглядами своих предков. Я спустился по широкой лестнице, по которой до меня поднималось множество счастливых пар. Та, которая столь недолго была плотью моей плоти, склонила голову мне на грудь, но теплота моей крови не распространялась в ее артериях и не достигала ее остановившегося сердца.

Затем я попытался посадить ее, сохраняя равновесие, на то кресло, которое занимал барон. Ну же!.. Наступил момент ожидания и надежды… Сконцентрировав всю свою волю, я умоляюще протянул руки…

Она незаметно соскользнула с кресла и рухнула на ковер, я же потерял сознание…

Теперь я знаю, что она по-настоящему мертва. Я более не испытываю ни печали, ни надежды. Я похожу на сраженное молнией дерево. Моя жизнь лишена всякого смысла. Я только что зарядил один из пистолетов отца, а через минуту, окровавленный, буду лежать подле нее, и замок, со своими красивыми, освещенными залами, будет стоять в карауле подле наших холодных тел. К этим листам, содержащим грустную и правдивую историю, я прилагаю имена тех, кто унаследует все мое состояние. Пусть они не оставляют себе замок Мюзияк! Это заколдованное место лучше всего уничтожить! И пусть они каждый год заказывают мессу о спасении наших навечно соединенных душ.

— Ну что ж, — сказала Элиан, — вы можете утверждать, мой бедный Ален, что ваш предок был довольно странным малым.

— Элиан!

— Не сердитесь. Но я имею полное право посмеяться. Вот так история!

— Вы, разумеется, не верите ни единому его слову.

— Напротив. Бедняга был совершенно не способен лгать.

— Вы что же хотите сказать, что он был сумасшедшим?!

Девушка отдала Алену пожелтевшие листки и выключила плитку:

— К столу, маркиз! После трехсот километров на мотоцикле я чувствую себя проголодавшейся.

Глядя на руины замка Мюзияк, Ален в задумчивости сел возле Элиан.

— И все же это любопытно, — пробормотал он. — Вы, конечно же, принадлежите к ученым. Значит, ваша истина должна быть такой, чтобы ее можно было увидеть и прикоснуться к ней. Этакая аптекарская истина. Но если бы вы чувствовали рок судьбы, если бы вы могли оценить тайное стечение всех обстоятельств…

— Осторожно! — предупредила Элиан. — На хлебе муравьи.

— Это вынырнувшее из прошлого послание… всего лишь случайно найденный документ. Я вполне мог писать диплом, например, по английскому языку, а не по юриспруденции, и тогда бы, вероятно, пренебрег этими старыми семейными бумагами…

— А я вполне могла не встретиться с вами и была бы помолвлена с другим парнем.

Расхохотавшись, она игриво посмотрела на Алена.

— Нет, — сказала она, — я не согласна… Мне очень нравится ваша семья.

Было бы весьма забавно называться мадам де Круази. Если хотите, мы будем часто совершать паломничество в этот довольно милый уголок. Однако не требуйте от меня, чтобы я принимала всерьез измышления вашего предка.

— Измышления? — возмутился Ален. — Да вы настоящий варвар, моя дорогая Элиан. Прочитав этот текст, я был глубоко потрясен. Вот почему я захотел разобраться во всем этом. И вы видите, граф де Мюзияк не обманул нас…

— К несчастью, — сказала Элиан, — замок на три четверти уничтожен, парк исчез.

— Вместе с тем я уже представляю себе более-менее четкую картину.

— Вы лучше представьте себе мертвецов на прогулке!

— Прекрасно! А почему бы, собственно говоря, и нет? Вот и попытайтесь объяснить тайну — ведь вы утверждаете, что всему этому можно найти логичное объяснение.

Раскурив сигарету, Элиан уселась по-турецки.

— Я вовсе ничего не утверждаю, — сказала она, — однако я уверена, что ваш родственник не мог видеть живыми людей, которые были мертвы. Либо он ошибся, и эти люди не были мертвы, либо же, если они действительно были мертвы, увидел, уже впоследствии, других людей, вполне живых.

— Вы безукоризненны, когда начинаете размышлять. Продолжайте! Продолжайте!

— Вот, собственно говоря, и все. Эрбо не были мертвы.

— Но вы забываете о ране на пальце барона.

— Ну, раз они были мертвы, значит, кто-то другой и занял их место, чтобы обмануть графа.

— Ну, а как же Клер, черт возьми? Вы же напрочь забыли о ней! Орельен влюбился в нее во время их первой встречи, на дороге. Я уже не говорю о ее появлении на балконе, во время своего первого тайного посещения замка моим двоюродным прадедом, хотя, конечно, это происходило в сумерках, и он отмечает, что не смог рассмотреть черт ее лица. Но потом! Ведь потом это была одна и та же девушка, вы слышите? Одна и та же появлялась вновь и вновь в каждом новом эпизоде его истории. И в гостиной, и в карете, и на следующий день после его официального визита в замок! Это была одна и та же девушка, одна и та же! Ваше объяснение не выдерживает никакой критики.

Элиан нахмурила брови.

— Погодите? Если это та же девушка, которую он увидел вполне живой, то, значит, там, в гостиной, Клер не была мертва. Она только притворялась или, скорее всего, она потеряла сознание.

— Ну, а почему она потеряла сознание?

— При виде мертвецов, несомненно, настоящих мертвецов. Поставьте себя на ее место. Ваш двоюродный прадед установил, что в комнате находится двое мертвецов, и решил, что Клер тоже мертва, но он все же не решился проверить это. Да он и сам говорит — он едва осмелился войти.

— Допустим, но это нам ничего не дает.

— Напротив. Ваш дедушка видел одну и ту же девушку, но разных барона и баронессу. Он, без сомнения, видел то настоящих мертвых, Эрбо, то людей, подменивших их собой.

— Я бы не сказал, что мне все стало ослепительно ясно, — съехидничал Ален.

— Да, — сказала Элиан, — пока еще не все ясно, но кое-что я начинаю понимать. Послушайте. Мне пришла в голову одна мысль. Считайте, что тайна уже раскрыта.

— Прекрасная мысль, ну что ж, предположим!

— Так вот, замок стал собственностью барона Эрбо… Имперского дворянина. Эти люди чувствуют себя косвенно виновными. Они опасаются враждебности со стороны соседей, потому что знают о подобных прецедентах. Они также помнят трагическую судьбу двух своих предшественников! Мерлена и де Дерфа. Вы понимаете?

— Разумеется!

— Антуан же, их слуга, вероятно, какой-то отпетый мошенник. У него плутовской вид. Кроме того, связь с поселком осуществляет только он, и я полагаю, именно он и рассказывает своим хозяевам страшные истории.

— Зачем?

— Чтобы держать их в страхе и помешать всякому контакту между поставщиками провизии и хозяевами замка. Он, должно быть, сильно раздувает счета. Не забывайте, что Эрбо ни разу не осмелились показаться на людях. Никто не видел их в лицо. Посмотрите в манускрипт… что говорит метр Меньян…

— Не смейтесь, Элиан. Все это гораздо сложнее. Я допускаю, что Антуан — личность темная. Ну и что из этого?

— Однажды утром ваш двоюродный прадед отдал ему письмо — вы припоминаете?.. Так вот, Антуан раскрывает это письмо и узнает о предложении графа де Мюзияк откупить владения. Предложенная сумма весьма значительна… Разве не естественно то, что этот алчный слуга пытается использовать ситуацию?

— Ну, допустим?

— Он знает мужчину и женщину такого же возраста, как и барон с баронессой и девушку или женщину, которая вероятно не является их дочерью. Кто эти люди? Родственники или может, друзья Антуана? Это в принципе не имеет значения! Они живут где-то неподалеку и наш кучер несомненно состряпал с ними уже не одно дельце…

— Гм, это несколько притянуто за уши.

— Погодите! Итак, Антуан покидает замок под каким-то предлогом и спешит к своим сообщникам. Он объясняет им суть дела. Они, мол, пригласят графа, перед этим подменив настоящих Эрбо, от которых предварительно избавятся. Комедия продлится совсем недолго, будет достаточно буквально нескольких минут для того, чтобы прикарманить деньги. Ожидая момента своего появления, они тем временем спрячутся где-нибудь в замке. Те соглашаются, и Антуан увозит их в своем ландо. Но вот с каретой происходит небольшая поломка и тут случайно появляется Орельен. Клер точнее лже-Клер ловко использует эту ситуацию. Представившись графу, она сообщает, что отец принимает его предложение и приглашает его на следующий день в замок.

— Завидное, однако, хладнокровие!

— Не такое уж и завидное. Вы вспомните, что Орельен говорит в своей исповеди. Он, напротив утверждает, что у девушки был испуганный вид.

— Допустим. Ну и что дальше?

— В тот же вечер все трое замковладельцев убиты, точнее отравлены. Когда все закончено, Антуан звоном колокола созывает сообщников, которые прячутся где-то неподалеку.

— Прошу прощения вы это сейчас придумали или логически размышляете?

— И то и другое… Я пытаюсь развить вероятные последствия заговора. Теперь им необходимо избавиться от тел. Бандиты, несомненно, рассчитывают закопать их где-нибудь в парке. Однако из предосторожности пока еще ямы не выкопаны, они решают отнести покойников в склеп — это идеальный тайник.

Первым они несут тело дочери Эрбо — деталь в сущности незначительная, но именно она и является основным моментом, от которого проистечет все последующее. Оба мужчины несут труп, а женщина освещает им дорогу. Клер же остается в гостиной одна, в качестве часового. Она менее закалена, нежели ее сообщники, и теряет сознание. Именно в этот момент и появляется граф.

Перечитайте манускрипт. Обоих мертвецов он видит лишь со спины и то плохо освещенными канделябром с мерцающим светом. Ведь единственная деталь, отмеченная вашим двоюродным прадедом это то, что барон носит бакенбарды, как впрочем, и большинство горожан того времени. На самом же деле граф де Мюзияк смотрит лишь на Клер, сидящую лицом к нему. Он считает ее дочерью Эрбо. Следовательно, двое других мертвецов могут быть лишь бароном и баронессой.

— Что вполне соответствует истине, если я вас правильно понял.

— Да, это вполне соответствует истине. Так как эти двое явно мертвы, то граф приходит к выводу, что и Клер, которую он видит недвижимой и смертельно бледной, также мертва. Мне это кажется вполне логичным. А вам?

— Пока что да.

— Но вот бандиты возвращаются. Услышав шум, граф пугается и убегает, оставляя за собой на полу капли воска.

— Теперь испугаться пришла очередь бандитов.

— Совершенно верно. И они задаются вопросом, кто бы мог быть этот таинственный посетитель и что он смог обнаружить в комнате, в которой пробыл лишь несколько мгновений. Они решают, что это видимо какой-нибудь бродяга или какой-нибудь неотесанный крестьянин. И все же они действуют без промедления.

Антуан запрягает лошадь, в то время как его сообщники приводят Клер в чувство и вся троица усаживается в карету. Под сенью деревьев подмена не рискует быть обнаруженной. К тому же женщина не перестает обмахиваться веером баронессы перед своим лицом, в то время как мужчина обволакивает себя клубами дыма. Кроме того он чванливо подставляет свету луны свои перстень, снятый с пальца мертвеца. Если негодяям доведется встретиться с незнакомцем, они полностью нейтрализуют увиденную им картину. Граф — человек весьма образованный, прекрасно понял, что если он расскажет об увиденной им сцене, то никто ему не поверит.

— Да… Да… Это все вполне логично. Ну а что же дальше?

— Они возвращаются в гостиную, и там несчастная Клер, которая не в силах перенести все это, вновь лишается чувств. Она падает, а в это время слышатся приближающиеся шаги. Трое сообщников поспешно удаляются и прячутся в соседней комнате, готовые вмешаться, если возмутитель их спокойствия проявит какую-то нескромность. Но они узнают графа, которого Клер не преминула им описать. Но о том, чтобы убрать с дороги свидетеля, теперь не может быть и речи. К тому же последний, за малейшими движениями которого они внимательно следили, и не думает пристально рассматривать обоих мертвецов. Орельен лишь ранит барона в палец руки, выступающей за подлокотник, и, напуганный иллюзией, заставляющей его сомневаться в своем рассудке, стремительно убегает прочь… Думаю, что я ничего не упустила.

— Нет, все это, мне кажется, вы рассказали прекрасно.

— О, прошу прощения! Вот теперь я почти уверена в том, что все-таки добралась до истины. В сущности, все остальное кажется мне совершенно простым.

— Простым?

— Совершенно простым. Находясь так близко от цели, бандиты не стали бы отступать. Они не стали бы понапрасну совершать это свое тройное убийство.

Если бы все затеянное ими дело обернулось против них, то у них всегда было бы достаточно времени, чтобы предпринять необходимые меры… Поэтому подложный Эрбо перевязывает себе палец. Вспомните визит на следующий день и неловкость так называемых замковладельцев, их испуг, когда граф неожиданно выразил желание спуститься в склеп где, вероятно, лежали все три трупа. Даже нотариус почувствовал что-то неладное.

— Согласен! Однако эта девушка… Похоже, она вовсе не была созданием, способным на такое.

— Вот это самый деликатный и трогательный пункт в этой истории. Ее, вероятно, заставили играть ту роль, а она к тому времени уже успела влюбиться в графа… Должно быть, он был весьма обольстительным.

— Само собой разумеется! Как и все Мюзияки!

— Не перебивайте, не то я потеряю нить своих рассуждений. А, так вот граф сообщил, что он намерен перестроить замок, осушить пруд и благоустроить парк. Таким образом, создавалась опасность, что все его уголки будут перерыты.

О том, чтобы оставлять трупы на территории замка и парка, теперь не могло быть и речи. Необходимо было их увезти и закопать где-нибудь вдали от Мюзияка. Таким образом, трупы в тот же вечер грузят в ландо, а кучер садится на козлы. К несчастью, появляется ваш двоюродный прадед и открывает дверцу кареты. У Антуана не остается другого выхода. Он вынужден затолкать вашего предка в темноту кареты и… ну, остальное вам известно. Граф теряет сознание. Антуан привозит ландо к месту встречи со своими сообщниками. Что делать? Убить графа? Кучер и подложные супруги Эрбо, вероятно, так бы и поступили, будь они одни. Но Клер противится этому плану. Ведь она уже безумно влюблена в Орельена. Она остается подле него, мечтая довести свой роман до конца. Но представьте себе ее чувства, когда, став графиней де Мюзияк, она вновь оказывается в замке. Она постоянно терзается страхом, а возможно, и угрызениями совести. Она, вероятно, не уверена, что устоит перед последующими испытаниями… Вспомните хотя бы мимоходом одну деталь: эпизод с комнатой мушкетера. Из него прекрасно видно, что Клер не знает замка, в котором ей никогда не доводилось жить.

— Признаюсь, все это меня взволновало… Вы умеете объяснять вещи… Давайте немного пройдемся.

Ален помог Элиан подняться. Сумерки сиреневым светом окутали руины замка, а в камыше тихонько квакали лягушки.

— Ваша версия, — продолжил Ален, — это логическая версия. Но посмотрите.

Они пошли вдоль стен с зияющими провалинами. Кое-где кустарники просовывали свои ветви в окно. Над их головами летало несколько летучих мышей.

— А теперь представьте здесь Орельена наедине с его женой…

Молодые люди подошли к углу главного двора, заросшего травой и превратившегося теперь в настоящий луг, усеянный ромашками и лютиками. Стоя рядом, они внимательно осматривали руины слева от обрушившегося подъезда, где виднелись останки гостиной, а также нечто вроде темного погреба, заросшего колючими кустами. Вдруг одновременно они услышали глухие, блуждающие шаги, раздающиеся с другого конца двора.

— Что это? — прошептала Элиан.

— Похоже, лошадь, — ответил Ален.

Неожиданно она предстала перед ними: черная, с поднятой головой, могущественная и одинокая, стоящая посреди этого цветочного луга. Лошадь задумчиво разглядывала их издалека, выдыхая легкий пар. Затем она продолжила свой путь, пошла рысью, и, наконец, ее копыта ритмично застучали по земле.

Вскоре она исчезла, лишь стук ее копыт еще долго слышался в наступающей ночи.

— Пора возвращаться, — сказала Элиан.

— Подумайте, — продолжил Ален, — подумайте о де Дерфе, о Мерлене… Мой предок тоже ведь покончил с собой. И вместе с тем он не был сумасшедшим… Вот если бы мы оба жили в те времена…

— Да замолчите же вы, — сказала Элиан.

Они посмотрели на разбитый ими лагерь и поспешно принялись укладывать вещи.

— А эта лошадь, — спросила Элиан, — вероятно, отбилась от своего табуна?

— Вероятно, — вторил ей Ален.

Примечания

1

Ланды — песчаные или болотистые пустоши, поросшие вереском.

2

Мэтью Левис (1775–1818), английский писатель.

3

Шарль Робер Мапорэн (1782–1824) — ирландский романист и драматург.

4

Исторические личности, жившие в V–VI веках и распространявшие христианство.

5

Спинет — старинный музыкальный инструмент, клавесин небольших размеров.

6

Амор — кельтское название морской части Бретани (на море) в противоположность названию внутренней части Бретани — Аросат (страна лесов).

7

Тауз — старофранцузская мера длины, равная 1 м 94 см.

8

В ущелье Кавдия римская армия, разбитая в 321 году до н. э., позорно прошла под ярмом. Пройти под Кавдинским ярмом — принять унизительные условия.

9

Наяды — в греческой мифологии водяные нимфы.

10

Друиды — жрецы древнекельтских народов в Галлии и Британии.

11

Тильбюри — легкий, открытый двухместный экипаж на двух колесах, названный так по имени изобретателя.

Content

Буало-Нарсежак В заколдованном лесу

Буало-Нарсежак В заколдованном лесу

Примечания