Дмитрий Таланов

Школяр

— 1 —

«Лаборатория «Алекса», просуществовав три года, не оставила после себя клочка бумаги после известных событий и оказалась самой дорогой затеей тех лет. Но при взгляде из сегодняшнего далека видно, что она себя окупила. Хотя вряд ли её создатель предвидел, как отзовется в веках его решение превратить грозную тюрьму в первое высшее учебное заведение. Ибо настоящими причинами основания Лаборатории явились раздражение и скука императора, которому просто было не с кем спорить на равных…»

«История Второй Империи», 19-е издание,

Анастасийская Центральная Библиотека

— Филь!

Нет ответа.

— Фи-и-ль!

Нет ответа.

— Удивительное дело, только что был здесь! Филь, где ты?

Мета Хозек огляделась — в комнате не было ни души. Как всегда по окончании лекции учеников смыло как волной. Девушка подумала, что Филь успел выбежать с остальными, но тут заметила ботинки, торчащие из-под учительского стола. Присев на корточки, Мета увидела их владельца.

— Филь, — изумленно сказала она.

— Т-с-с! — раздалось в ответ предостерегающее шипение.

Взъерошенный от волнения Филь сжимал в руках Арпонис, нацеленный на вентиляционную отдушину, за решеткой которой находились владения профессора Иеронима Фабрициуса, доктора медицины.

Профессор был родом из Фландрии, привезенный сиротой в Новый Свет. Он был крепко сложен, вид имел простой, нос картошкой, а руки большие.

— Мета, лезь сюда! — прошептал Филь, оглядываясь через плечо. — Я думал, мне это чудится, но сегодня я его поймал!

— Кого, Схизматика?

Девушка присоединилась к нему, и Филь почтительно подвинулся. Из зарешеченной отдушины перед ними пробивался слабый свет и слышался голос профессора, который распевал какой-то гимн. Это было непохоже на Фабрициуса — высокий и сутулый, он основательно ступал и так же основательно разговаривал. Стригся он всегда под горшок и ходил в том же платье, что ученики Алексы, экономя на одежде. Сестра Меты, Анна наградила его прозвищем «Схизматик» за полное отсутствие интереса к своему виду и такое же отсутствие воображения в любой области, кроме медицины.

Рубиновые глаза собаки на набалдашнике жезла тускло светились. Эти глаза-кристаллы носили название «Око Одина» и могли светиться, только если рядом находился демон. Демонов у Алексы еще не встречали, но всё происходит когда-то в первый раз.

Мета толкнула Филя в плечо, показывая, что надо поднимать тревогу. Тот в ответ поводил у неё перед носом указательным пальцем, затем ткнул им в отдушину.

Отказываясь верить, Мета выдохнула:

— Профессор?

Филь кивнул и в доказательство вдавил палец в плоскую фигурку на орнаменте жезла, напоминавшую веревочную петлю с перекрещенными концами. Мета хотела его остановить, но не успела, а за стеной лаборатории раздался грохот и звон разбившегося стекла.

За решеткой отдушины мелькнули полы плаща и знакомый взгляд профессора встретился с серыми глазами виновника. Филь подкинулся, приложившись макушкой к столешнице.

— С-сатана! — выругался он.

Быстро выбравшись из-под стола, он помог вылезти Мете. Судя по её виду, ругань она не одобрила, но Филь в глубине души верил, что она притворяется. Он не понимал, как ей удалось вырасти такой вежливой в семье Хозеков, между братом Яном, не лазавшим за словом в карман, и скромной на вид Анной, обладавшей способностью раздавать ярлыки, насмерть прилипавшие к человеку.

Они выскочили на улицу, надеясь, что успеют удрать, и увидели спину профессора, удалявшегося от них быстрым шагом. Школяры удивленно переглянулись: как этому флегматику удалось их обставить и почему он даже не попытался их поймать?

Филь нацелил Арпонис в спину профессора. Рубиновые глаза опять засветились и не потухли, когда жезл оказался направлен на дверь медицинской лаборатории. Удивленный, Филь дернул за ручку, но дверь не поддалась.

— Ахинея голубая, — пробормотал он, бессмысленно глядя перед собой. Мета продолжала смотреть вслед профессору.

— Скажи, что мне это не кажется! — взмолился Филь.

— Не кажется, — эхом отозвалась Мета. — Я думаю, нам надо будет вернуться сюда. Всей компанией, после ужина, а то сейчас колокол прозвенит. Ты с Яном пойдешь вперед, а мы следом, чтобы не возбуждать подозрений.

Не успела она договорить, как под стылым темнеющим небом разнесся гулкий удар колокола, созывая на вечернюю трапезу.

Бывшая государственная тюрьма «Алекса», которую император Флав очистил от узников и переименовал в Лабораторию, располагалась на обширном холме, возвышаясь над окружающим лесом. Её стены представляли собой забор из гигантских почерневших бревен, вертикально врытых плотно друг к другу и политых особым составом, который превращал дерево в камень. По этой технологии были также сделаны дороги в столице Империи, поразившие когда-то Филя. И точно так же были сделаны все прочие строения на территории Алексы, кроме Сигнальной башни, сложенной из настоящего камня, в которой располагался птичник с небольшим количеством почтовых голубей.

Столица Империи Кейплиг находилась в пяти днях пути отсюда, длинного пути по сплошному лесу, вдали от каких бы то ни было городов и деревень за исключением крошечной деревушки, приютившейся у подножия холма. Два месяца назад Филь проделал этот путь с Габриэль, своей названной сестрой, еще не зная, что жизнь здесь окажется куда увлекательней, чем любой год из тринадцати с половиной лет, которые он прожил. Правда, Габриэль говорила, что ей куда больше нравилось в столице, но это пока она не познакомилась с игрой Юка, зародившейся здесь много лет назад среди узников.

Игра получила название от растущего за забором Алексы растения под названием юка, которое представляло собой полый шар, в зрелом состоянии — черного цвета. Это было единственное в Империи растение демонов и, как таковое, способно было разбудить к жизни Арпонис. Стоило направить жезл на юку и надавить на «петлю», как шар и жезл оказывались связаны друг с другом невидимой нитью. Требовалось только смотреть, чтобы не ухватить старую юку, с белым пухом на макушке, — такой шар мог раздуться и утащить в небо.

Этой особенностью юки много раз пытались воспользоваться узники Алексы, чтобы сбежать, однако наведенный на растение второй Арпонис прерывал попытку. Под двумя лучами юка быстро раздувалась и лопалась, сбрасывая беглеца на землю. Так зародилась игра, за которую, как считал Филь, можно смириться даже с существованием в этом мире демонов.

Филь благодарил богов также за то, что в Алексе кормили, как он никогда не ел. Простая однообразная пища, которую он потреблял первые десять лет жизни, ходя с отцом-купцом по морям, не шла ни в какое сравнение с местной, да и с заумными блюдами, что ела семья Фе и с которыми он никогда не знал, что делать. Воистину на императора Флава снизошло просветление в день, когда он упек Филя в Алексу!

Поварята здесь были из местных, а поваром служил бывший заключенный, который не захотел отсюда уезжать. Сегодня он радовал всех искусством приготовления свежезабитой свинины.

Трапезная была полна народу. На длинных лавках за пятью столами, по количеству кафедр, разместилась сотня школяров. Шестой стол, учительский, находился у дальней стены. Высокое помещение освещали две дюжины факелов. Пожара не боялись, потому что пламя не брало эти стены из окаменелого дерева, тут требовался огонь пожарче. Филю удалось воспламенить кусок этого дерева лишь раскаленным в горне железным прутом.

В трапезной стояли шум и гам. Филь с Метой разделились, направляясь каждый к своему столу. Филь плюхнулся на лавку рядом с Яном Хозеком. Мета подсела к Анне.

Ян, Мета и Анна являлись близнецами, во что Филь отказывался верить, пока не узнал, что они родились у своей матери после лечения её от бесплодия у таинственных знахарей. Она умерла родами так же, как мать Филя.

Черноглазый и черноволосый Ян смахивал повадками на принца, и, казалось, в мире не существует ничего, что может надолго вывести его из себя. Он умел свистеть, подражая птицам, а смеялся резко и отрывисто. Невысокая хрупкая Мета, с прямыми каштановыми волосами и красивыми зелеными глазами, смеялась редко. Большую часть времени она вела себя сдержанно и серьезно. Невзрачная Анна с жидкими светлыми волосами вовсе не смеялась и было похоже, что не умеет, но попадаться ей на язык не стоило. Её на самом деле звали Анастасия, но она сердилась на это имя и настойчиво звалась Анной.

Причина, по которой Филь с Яном и Мета с Анной сидели за разными столами, находилась на другой стороне трапезной, за учительским столом, и звалась профессор Лонерган. Профессор был доктором натуральной философии и преподавал естественные науки. Своим видом он напоминал грифа-переростка, потому что был смуглолицый, широкоплечий и с седой головой. Профессор считал женскую половину человечества неспособной к восприятию естественных наук, поэтому наотрез отказался зачислить Мету с Анной в свою группу. По Алексе ходили упорные слухи, возможно, пущенные ученицами, что профессору не везло в личной жизни, и что он был дважды женат.

Рядом с профессором Лонерганом восседал ректор Алексы, профессор Като Иллуги. Анна Хозек на второй день наградила его прозвищем «Тривиум».

За исключением всегда чистого и отглаженного платья, профессор Иллуги не отличался ничем. Характер его был спокойный, как море в мертвом штиле, а речь ровная и заунывная. Преподавал он геометрию и математику, самые ненавистные дисциплины.

По другую сторону от профессора Лонергана сидел Роланд ван де Вийвер, двадцатипятилетний голландец. Он просил называть его просто Роландом, но за глаза его называли Патиосоц. Он преподавал мораль, этику, закон и право, но не столько преподавал, сколько высмеивал взгляды других. Признавая за собой мерзкий характер, он не уставал рассказывать, что, едва ему исполнилось три года, как его многочисленные братья в Старом Свете стали умолять, чтобы он сбежал из дому. И он сбежал, проследив за одним из караванов и проскочив следом за ним во Врата.

Последним за столом сидел грузный отец Бруно. Это был убежавший из Старого Света монах-францисканец, настолько умный, что его разрешение на поселение подписал лично император Флав. Отец Бруно преподавал историю Нового Света, но он плохо знал её и потому постоянно сбивался на историю Старого. Причиной его побега стала написанная им книга, вызвавшая бурю страстей в Старом Свете. Отец Бруно говорил, что его много раз пытались отравить, и именно поэтому он вынужден пить исключительно вино и только то, которое делает сам. Профессора Фабрициуса в трапезной не было.

Перед Филем на глиняном блюде, переливаясь золотом, исходила паром свежепожаренная свинина, которая еще этим утром хрюкала. Лежа среди россыпей колечек зеленого лука, она источала запахи нежнейшего мяса и сала. Тут же стояла пареная репа, улыбаясь разломами желтоватой рассыпчатой середины, подмигивая растаявшими лужицами масла. Филь осознал, что хочет есть аж зубы скрипят.

Волей богов став сиротой и оказавшись принятым в семью Фе, он три года тосковал по пище, которая бы нравилась и которую не страшно есть, ибо всем понятно, из чего она сделана. И вот перед ним, наконец, не декоративные изыски Фе, а настоящая еда. Филь вооружился ломтем хлеба и, обжигаясь от восторга, положил в рот кусок мяса с хрустящей, отдающей дымком корочкой.

Аромат кружил ему голову, вкус жмурил глаза. Он ел быстро, не беспокоясь о манерах. Мета при случае делала ему замечания, но она сидела сзади. Ян никогда не позволял себе такого. А самое главное, здесь не было г-жи Фе, перед которой Филь до сих пор трепетал, уж очень она была безупречна и строга.

По трапезной носилось эхо разговоров, смеха, стука ножей и вилок. Как следует насытившись, Филь откинулся от стола и полусонно огляделся. Сидевший от него слева неуклюжий Лофтус Лиссак, по прозвищу Ляпсус, за талант ронять всё, что попадает ему в руки, печально разглядывал исчерканный лист бумаги, внизу которого стояла закорючка профессора ван де Вийвера. Рыжий мосластый Том Рафтер напротив занимался тем же. Из кармана Яна справа высовывался такой же лист. Видимо, профессор Роланд раздал перед ужином проверенные работы — у него была привычка делать это перед самой едой, чтобы, как он выражался, взбодрить аппетит учеников.

Филь поискал глазами свою работу. Письмо было дисциплиной, по которой он не успевал, и его дух заранее погрузился в тоску.

— А где моя? — спросил он у Яна.

Тот неторопливо подцепил вилкой последний кусочек мяса, прожевал его, скрестил вилку с ножом на тарелке, вытер губы салфеткой и только потом ответил:

— Ты сидишь на ней.

Филь не раз испытывал желание треснуть нового друга за подобные выходки, и сейчас еле сдержался. Правда, злость на Яна в такие моменты с лихвой покрывалась удовольствием от наблюдения за ним, когда тот проделывал это с другими.

— Чёртов аристократ, — пробормотал Филь, выдергивая из-под себя сочинение, на которое, не заметив, плюхнулся, оглушенный запахами. Увидев результат, он воскликнул с отчаянием:

— Слушай, я опять вышел у него дубиной!

У профессора Роланда была собственная система выставления оценок, по которой провал обозначался как «дундук», неполный провал — «дубина», сдавший со скрипом — «замшелая колода», подающий надежды — «свежий пень», а высшей оценкой был «цельный дуб». Сонливость Филя как водой смыло: это был уже четвертый полученный им неуд от профессора.

— Как это «опять»? — удивился Ян. — А ну, дай взглянуть!

Филь сунул ему работу. Пробежав её глазами, Ян скривился.

— Ну, справедливости ради, ты таки «дундук», — бросил он раздраженно. — Патиосоц тебя еще пожалел!

Круглое скуластое лицо Филя залилось краской.

— Что значит пожалел? За что он меня пожалел? — воскликнул он с обидой.

— За употребление слов, которых ты не понимаешь, — сухо пояснил Ян. — Он же объяснял, что, пока мы не научимся корректно употреблять слова, он не перейдет к основным законам. Так и будем писать для него сказки изо дня в день.

Филь знал, что Ян злится, потому что он тянет всех назад, и пуще покраснел. Тем временем Ян процитировал с выражением:

— «Госпожа Фе завела пять детей и постоянно их выращивала…» Ты зря здесь остановился, стоило дописать: «А также поливала, удобряла и вскапывала…» По меньшей мере, сохранил бы логику повествования!

Филь вздохнул: этот аристократ, получивший образование у частных учителей, опять оказался прав. Ян был старше Филя более, чем на год, и оттого более образованный. Зато никто из Хозеков не умел всего того, чему Филь научился за свою жизнь. Сын удачливого торговца-аскемана из Неаполя, он легко считал в уме, знал обычные и звездные карты и мог проложить курс кораблю. А потратив больше года в Хальмстеме, он с помощью тамошнего кузнеца научился ковать и варить металл.

— «Было утро, в комнату с тяжестью пробивались лучи солнца…» — продолжил Ян.

Его дальний родственник Фрисл Бристо, жизнерадостный полный юноша с улыбчивым лицом, раскатисто рассмеялся и, выходя из-за стола, покровительственно хлопнул Филя по плечу.

— Тяжелыми ударами топора они туда пробивались, я так понимаю, — бросил он снисходительно.

Этого Филь не выдержал.

— Я всё понял, хватит! — сердито воскликнул он, вскакивая на ноги. Забрав свое сочинение у Яна, он сказал тише:

— Давай лучше займемся делом…

Его друг успел за два месяца усвоить, что под «делом» Филь обычно имел в виду какую-нибудь проделку, так что согласно двинул бровью, и они направились к выходу, лавируя в толпе школяров, покидающих трапезную.

Их обогнала стайка девиц, коих в Алексе набиралась треть от общего количества учащихся. За ними вышагивала матрона, чьи безжалостно стянутые в узел волосы разделял прямой, как стрела, пробор. Это была Багила, жена главного повара, нанятая для присмотра за девицами и получившая от них прозвище «мадам Гарпия».

Ян придержал Филя, давая пройти румяной ученице с разноцветными лентами в волосах. Габриэль — это была она — громко жаловалась своей подруге:

— Так рано приходится вставать, просто каторга, даже морщинка появилась на лбу! Эх, сдала я молодость в архив!

Проходя мимо, она наградила Яна неприязненным взглядом. Филь видел, что Габриэль, как обычно, рисуется, ведь такой гривы волнистых черных волос и ясных глазищ здесь не было ни у кого. Ровесница Филя, она, как и он, не могла долго усидеть на одном месте, а если её вынуждали, становилась раздраженной. Профессор Иллуги, подметив это, заставил свою группу принять Габриэль в игровую команду, чем вызвал бурю возмущений среди её абсолютно мужского состава. А потом бурю восторгов, когда Габриэль показала, насколько она быстрая и ловкая.

— Когда имеешь дело с жалящим насекомым, двигайся медленно, — сказал Ян, глядя ей в спину.

Филь знал, что Габриэль и его новые друзья не переваривают друг друга, но сравнение с насекомым было для него чересчур.

— Чем она тебе досадила? — спросил он.

— Поинтересуйся у Анны, — скупо ответил Ян.

Зима быстро надвигалась на Алексу. В Хальмстеме еще можно было купаться в море при большом желании, а тут под ногами уже поскрипывал тонкий снежок. После ужина тоже было некуда выйти, потому что начинало рано темнеть, а находиться на улице после наступления темноты запрещалось правилами. В наказание заставляли мыть кухонную посуду. Раз попавшись, Филь теперь всеми силами избегал этого.

Единственное место, куда можно было ходить, это трапезная, в которой на ночь водружали на столы котлы с мочеными яблоками и хлебом для внезапно проголодавшихся учеников. Трапезная находилась у Башенной площади и от дормиториев её отделяли две минуты ходьбы. В Алексе была еще одна площадь, на въезде, называвшаяся площадь Обреченных.

— Мои сестры знают о твоем деле? — спросил Ян, едва друзья оказались на улице.

Еще не было случая, чтобы он прямо спросил, что Филь задумал.

— Мета знает, — ответил Филь и в двух словах поведал, на что они наткнулись.

Ян сложил губы, словно собирался свистнуть, но передумал. Привлекать внимание было неразумно: пока они ужинали, наступили сумерки, на дверях дормиториев уже горели масляные лампы. Ян с Филем еще могли сойти за увлекшихся разговором, хотя действовать нужно было быстро, учитывая, что Первая Медицинская лаборатория находилась далеко в переулке Висельников. Дрожа от холода, друзья поспешили в сгущающуюся темноту.

Общие правила Лаборатории «Алекса», её распорядок дня и расположение корпусов составил император Флав, который, судя по всему, не очень хорошо знал бывшую тюрьму. Он поместил лаборатории в противоположной стороне от лекционных залов, а короткий путь от них до дормиториев оказался отрезан профессорским жильем. Как результат, школярам Алексы приходилось каждый день «наматывать» мили на ногах. А вечная нехватка времени вынуждала их заменять ходьбу бегом.

— Значит, вы посчитали, что профессора обуял демон? — вдумчиво проговорил Ян, когда они свернули с широкой улицы в совсем темный переулок. — Непонятно, где он его подцепил, здесь они не водятся. Демоны — не большие любители холода!

— Зато Схизматик единственный, кто опоздал к началу учебного года, — напомнил Филь.

В следующую секунду они вжались в стену лаборатории естествознания, заслышав неподалеку стук колотушки обходчика, которых нанимали на службу в соседней деревне. Стук медленно удалялся.

— Да, но тогда которого из них? — спросил Ян, когда они тронулись дальше. — Единственный вид, способный на такое, это велара, но Арпонис не реагирует на неё, пока она в человеке. Сомнительно мне это!

Велара являлась отродьем, способным поработить человека, если дать ей шанс забраться в него. Выглядела она как тень со щупальцами, но легко отгонялась, если её не бояться. В Новом Свете её сравнивали с проказой, смертельной болезнью, которую, однако, было нелегко подцепить.

Дверь во Вторую Медицинскую была не заперта. Все «вторые» лаборатории Алексы были отданы во власть учеников и никогда не закрывались. Любой, кому требовалось освежить что-нибудь в знаниях, мог в течение дня заскочить туда. А вот в «первые» лаборатории ученики имели право совать нос только в сопровождении преподавателя.

Филь, однако, знал как проникнуть из Второй в Первую Медицинскую. В конце сентября, когда он уронил на себя полку с заспиртованными экспонатами, Схизматик оставил его во Второй на всю ночь наводить порядок. Это могла оказаться скучная ночь, если бы Филь, закончив восстанавливать урон и умирая от безделья, не решил обследовать стены. И за огромным пергаментным плакатом с названиями на латыни органов человека он обнаружил потайную дверь. Эта дверь закрывалась изнутри Первой лаборатории на крючок, откинуть который ничего не стоило изнутри Второй сложенным листом бумаги.

В помещении Второй было темно как в могиле. Споткнувшись об один из многочисленных табуретов, Филь очистил себе дорогу и нащупал на подоконнике кусок гамура, особой смолы, которую стоило помять, и она начинала светиться. В её неверном свете Филь достал из кармана Арпонис и направил жезл на стену, за которой находилась Первая лаборатория. Рубиновые глаза на набалдашнике жезла засветились.

Ян поразился:

— Яри-яро, я не верю глазам! Он что, укрывает там живых демонов?

«Яри-яро» являлось распространенным среди Хозеков ругательством, обозначавшим «чтоб тебя!».

Входная дверь скрипнула, и в комнату шагнули Мета с Анной. Откинув запорошенные снегом капюшоны, они с интересом огляделись.

— Давайте побыстрее, пока Гарпия проведывает мужа, — сказала Мета. — А то нам опять потом взбираться по простыне!

Мадам Гарпия считала своим долгом устраивать себе ночное ложе у порога в девичий дормиторий. Филь поспешно отодвинул плакат в сторону.

— Эта часть меня нисколько не пугает, — проговорила Анна рассеянно. — Куда страшнее, если сестра Филя будет спать и проснется… Тогда мы к утру обе станем синими как прошлогодние куры.

В Алексе мальчиков селили в комнатах по двое, а девиц по четыре, и Габриэль посчастливилось оказаться в одной комнате с Метой и Анной. Четвертой была Палетта Кассини, подруга Габриэль.

Распахнув потайную дверь, Филь обернулся:

— Чем она вам всё же досадила?

— Разговаривает без умолку, — сказала Мета. — У меня голова от неё болит.

Они вошли в святая святых Схизматика. Ничего нового здесь не появилось с момента их последних занятий, кроме потрепанной книги с выпадающими листами, приютившейся на краю просторного стола, уставленного химической посудой. Стол окружали обшарпанные табуреты, такие же, как в соседней комнате.

В стоявшем в углу корыте валялись вспоротые школярами крысы. Крыс поставляло кошачье семейство, проживавшее на конюшне. Пять тамошних кошек отличались злобным нравом, не подпуская к себе никого. Зато их не требовалось кормить, пока в Алексе водились мыши. От такой диеты шерсть у кошек была невиданной густоты, переливаясь искрами на свету. Крыс кошки не ели, а оставляли лежать на видном месте со свернутой головой.

Ян забрал у Филя гамур, заинтересовавшись распадающимся фолиантом. Филь с Метой и Анной пошли по лаборатории, заглядывая в шкафы. Собачьи глаза на жезле сделались ярче, и, умирая от любопытства разгадать, что Схизматик тут прячет, Филь стал тыкать Арпонисом во внутренности каждого шкафа, который Мета открывала перед ним. Только Анну здесь ничего, казалось, не интересовало.

— Если бы Габриэль не болтала сутками будто боится, что у неё во рту завоняет, — не унималась она, — ей не пришлось бы подскакивать ни свет ни заря, чтобы успеть доделать задания. Которые, хочу заметить, она также учит вслух.

— А ты ей говорила об этом? — спросил Филь.

Они нашли, что искали: у очередного шкафа собачьи глаза стали ярче.

— Именно это я и сказала, — хмуро произнесла Анна. — Слово в слово.

— А она?

— А она треснула меня и зверски ущипнула!

Если Анна сказала такое, Филя не удивило, что Габриэль её треснула. Болтушка и добрая душа, Габриэль могла чувствительно приложить за нанесенную обиду. Но в Алексе за драки бросали в каменный колодец на задах конюшни, а в последнее время здесь так подморозило, что Филь не хотел увидеть в нем никого из своих друзей и родственников.

— Не будь она твоей сестрой, мы бы давно научили её вести себя прилично, без членовредительства, конечно, — угрюмо произнесла Анна. — Уж я бы придумала как!

Мета указующе вытянула палец — банки с растворами на верхней полке шкафа казались подсвеченными изнутри. Филь направил на них Арпонис — «глаза Одина» покраснели. Анна придвинулась ближе.

— Оч-чень интересно, — озадачено бросила она и, достав из кармана свой жезл, тоже направила его на банки. — Почему мой почти не светит?

Оставив фолиант в покое, Ян присоединился к ним.

— У Филя старый сердарский жезл, — сказал он. — Говорят, они чувствительней.

Покрытый патиной Арпонис с полустертым от времени орнаментом Филь купил три года назад на Кейплигском рынке, заплатив за него полцены. Как сообщил продавец, этот жезл был снят с мертвого сердара — так звали в империи местных разбойников, ненавидевших демонов.

Ян привстал на цыпочки и пошуровал на полке за банками.

— Тут что-то есть, — прокряхтел он и стянул с полки стеклянный фиал с притертой пробкой. В него была налита мутная жидкость, светящаяся как огоньки на болоте. Ян взялся за пробку, но Мета остановила его:

— Погоди! Филь, нажми-ка сначала на «стрелка».

«Стрелком» на орнаменте Арпониса называлась плоская фигурка человечка, изготовившегося стрелять из лука. Она предназначалась для отпугивания демонов и срабатывала только поблизости от них. Также «стрелком» пользовались, чтобы выявить прячущегося демона или запулить от себя юку.

Слабый белесый свет ударил из Арпониса, когда Филь положил палец на фигурку, и фиал превратился в шевелящуюся черную звезду. Ян выронил фиал, Мета едва успела подхватить его. Все трое в испуге переглянулись — они чуть было не попали в неприятность.

Наблюдая за ними, Анна сморщила нос:

— Что ж, эксперимент прошел удачно, мне лично всё ясно! Предлагаю удалиться, оставив Схизматика в покое, никакой он не демон. Другой такой сосуд, по-видимому, лежал у него в кармане, когда он покидал лабораторию. А в сосуде, скорее всего, вытяжка из тела какого-нибудь скучного демона. Коих, как мы знаем, насчитывается около двадцати видов. Случай закрыт… В Алексе, как всегда, не происходит ничего интересного!

Пока она говорила, Ян водрузил фиал на место, задвинул его банками и закрыл шкаф. Затем они бесшумно проскользнули во Вторую лабораторию. Выбравшись из-под плаката, Филь увидел, что его друг стоит в ожидании и словно ломает над чем-то голову.

— А зачем ему держать под руками сердарские пыточные записи? — спросил Ян. — Те самые, которые лежат у него на столе.

— Что? — удивилась Мета.

Анна вытаращила на Яна глаза. Тут входная дверь отворилась и через порог шагнул обутый в лапти конопатый парень. Его грязные льняные волосы торчали во все стороны. На плечах его висел не по размеру короткий ученический плащ, в руке была зажата колотушка обходчика.

— Чевой-то вы тут делаете в темноте? — с подозрением проговорил он. Разглядев ученическую форму, он поучительно добавил: — Беда с вами… Ну, сколько можно учиться? А ну живо бегите по вашим дорме… дорми… спать, короче, а то я рассержусь!

— Ой, спасибо, Якоб, что напомнил, — прощебетала Анна и первой выскочила на улицу, мимоходом похлопав вошедшего по предплечью.

— 2 —

«Флав считал, что обязанности должны распределяться в соответствии со способностями. Например, у кого-то есть способности к обучению — он учит. Другой имеет способности к копанию — копает. Если их поменять местами, ничего хорошего не выйдет…»

Янус Хозек, «Как это было», 57-е издание,

Анастасийская Центральная Библиотека

За завтраком профессор Фабрициус, как обычно, восседал за учительским столом. Но едва Филь и трое Хозеков вбежали на занятия в Первую Медицинскую, стало ясно, что с профессором что-то не так. Складывалось впечатление, что Схизматик ничего не упускает, всё подмечает и вообще ведет себя странно, то и дело бросая вокруг себя настороженные взгляды.

— Его как будто подменили, — прошептала Мета.

Профессор живо обернулся, что при его размерах вышло угрожающе, и недовольно бросил:

— Я ничуть не изменился, а вот вы, барышня, изменяете своему обыкновению не болтать бессодержательно на уроках!

Присутствующая на занятии Габриэль, чьей главной дисциплиной была медицина, наградила Мету красноречивым взглядом, говорящим «Так тебе!». Профессор, однако, не закончил.

— Если мне понадобится говорящая голова для умных бесед и совещаний, я обращусь за помощью к описаниям экспериментов Альберта Великого, труды которого мы как раз сейчас изучаем. Ваша же голова пока еще довольно пустая!

Филь насторожился: отпускать подобные реплики было не в характере Схизматика. «Может, его впрямь подменили?» — подумал он.

Ян, сидя рядом на табурете, коротко рассмеялся:

— Альбертус Магнус, — проговорил он имя на латыни, копируя интонацию профессора, — скорее, обычный мошенник, распускавший сам про себя небылицы, потому что не в человеческих силах столько знать и уметь, сколько ему приписывают!

Класс притих. Альберт Великий, врач, философ и алхимик из Старого Света, был любимым ученым Схизматика, на которого тот постоянно ссылался. Филь испугался, что его друг решил подергать волка за хвост — за ним это водилось. Сам Филь предпочитал кулаки словесной перепалке.

Розовощекий профессор побледнел.

— Что ж, Хозек, возможно, и так, — сказал он, перебегая взглядом на Анну и Мету, — но кто вы, чтобы заявлять здесь об этом? Не ваша ли мать поверила сердарам и отдалась им в руки, чтобы они вылечили её бесплодие? Тем самым сердарам, которым молва приписывает столько, сколько не в человеческих силах знать и уметь.

Трое близнецов неприятно уставились на него.

— Вы суете нос не в свое дело, профессор, — угрожающе произнесла Анна, и Схизматик будто очнулся.

— М-да, действительно, что это я? — сказал он, потерянно хлопая ресницами и зачем-то оглядываясь. — Прошу прощения… Продолжаем урок!

Выйдя на улицу, где со вчерашнего вечера подморозило, Филь, растирая скукожившиеся от холода уши, заметил:

— Как хотите, но он сегодня был сам не свой! С этим нужно что-то делать.

— У него слух стал, как у демона, — сказала Мета, плотнее заматываясь в шарф.

— А язычок как у Патиосоца, — хмыкнула Анна, уткнувшись носом в свой.

Ян заключил:

— Имеет смысл стащить у него те записи. Ставлю один аспр против империала, что ответ в них. Когда он последний раз посещал Кейплиг?

— Две недели назад, — сказала Мета.

— Дня через три снова поедет, — сказала Анна. — Он оттуда не вылазит. Было бы любопытно узнать, кто платит за эти поездки.

— Тогда у нас будет минимум два дня, — кивнул Ян. — Даже если он, как обычно, поедет Почтовыми.

Припомнив собственный опыт передвижения кибиткой Почтовой гильдии, Филь пробормотал:

— А мне интересно, как он еще жив с этими поездками.

Дорога от Алексы до Кейплига занимала пять дней неторопливой езды каретой или примерно день пути Почтовыми. Эту разницу во времени было трудно понять тем, кто никогда не пользовался услугами гильдии. Но Филь хорошо знал, с какой скоростью летают их всадники на своих огромных лошадях. Любой, путешествующий в их двухколесной кибитке, грозил сломать себе шею. Филь проехался в ней однажды и до сих пор не любил вспоминать об этом. А цены у гильдии были просто чудовищные: за два часа пути от столицы до поворота на Менону, недалеко от которой располагалось родовое поместье госпожи Фе, Филь заплатил восемнадцать золотых империалов, в то время как на десять золотых можно три года питаться с рынка.

Будучи предприимчивого ума, с одним империалом в кармане нажив здесь год назад кучу денег, он понимал, что такие частые путешествия должны сулить адские барыши. И хорошо представляя, в какую ситуацию он загнал семью Фе покупкой Хальмстема, Филь тем сильней пытался разгадать загадку Схизматика. Он думал об этом в одиночку, не посвящая Хозеков в свои размышления. Его душа не могла вынести мысль, что тогда придется делиться.

Филь был сыном торговца и не любил попусту тратить деньги. Он тратил их только на полезные вещи вроде учебы ремеслу у хальмстемского кузнеца. Филь скучал по Ирению и думал время от времени, вот бы кого сюда, чтобы обсудить, на чем собрался заработать Схизматик.

Воспоминания о днях, проведенных в кузне, изгнали хмурь из его души, и он побежал быстрей. Обогнав всех, он первый влетел в лекционный зал, где профессор Роланд читал скучнейшие, но обязательные к изучению мораль и право.

Обязательность посещения лекций Патиосоца приводила к тому, что на его занятиях яблоку было негде упасть. Набранные со всех концов Империи школяры сгрудились в недостаточно большом для этой цели зале. Приходилось то и дело просить соседа убрать локоть от своей печени, а еще профессор боялся сквозняков, и потому тут было душно.

Духота влияла на Филя так, что он переставал соображать. А сбежать было нечего думать — в наказание полагалась учеба один на один с учителем. В общем, оставалось просто это пережить, как простуду.

Филь уселся на лавку в первом ряду перед открытым пространством, по которому любил вышагивать профессор. Если он вынужден мучиться, то почему бы не получить удовольствие от ужимок учителя, заодно избежав его вопросов. Патиосоц страдал близорукостью и неохотно спрашивал учеников с первых рядов.

Похожий на жердь профессор ворвался на лекцию в своей обычной манере. Взгляд его близко посаженных глаз пробежался по аудитории. Цвет лица его был бледно-прозрачный или, как любила говорить Анна, интересно-бледный. Анна полагала, что профессор ест на ночь толченый мел и запивает его уксусом для пущей загадочности.

Хозеков поблизости не было: они с трудом выносили Патиосоца, настроение которого менялось вместе со временем дня, года и с погодой. Сегодня он был бодр и сразу зашагал туда-сюда вдоль первого ряда. Не успев, однако, объявить тему лекции, он вдруг присел, потом привстал на цыпочки и вперился взглядом поверх головы Филя.

— Что ты там замер между рядами в позе шестимесячного эмбриона? — поинтересовался он громогласно. — Да, ты, там, за тринадцатым рядом, я тебя спрашиваю! Места не нашел? Иди сюда, постоишь у окна!

«Тринадцатым рядом» в Алексе называли выбеленную известкой скамью, которая в комнатах, где проходили лекции, служила границей между женской и мужской половинами. Дальняя половина была женской.

Не смущенный репликой профессора, из рядов поднялся белокурый кудрявый ученик и неторопливо направился к широкому окну. За тринадцатым рядом зашушукались.

Это был Курт Норман, выпускник одной из школ Детской Службы, куда попадали в основном полные сироты. Их тут было много, держались они своей компанией, и Филь не очень хорошо знал Курта.

— Что послужило причиной смерти Первой империи? — спросил тем временем профессор у аудитории. — Должна она была умереть, как говорят? Это нравственный вопрос, это не вопрос к истории. Кто мне ответит в двух словах?

В зале подняли руку и профессор тут же тыкнул пальцем:

— Говори!

— Должна была, — послышался ответ Бенни Тендеки, пухлой розовощекой девчонки с кафедры отца Бруно, чей голос был знаком Филю по её перепалкам с соседками по комнате, расположенной через площадь от дормитория, где жил он с Яном. — Первая империя была создана сердарами, а сердары — безжалостное жестокое племя! Они любят только себя и ненавидят всех остальных. Им нет прощения за то, что они здесь натворили, когда строили Первую империю. Придя сюда девятьсот лет назад из Северной Европы, они поработили уйму людей и еще больше убили. Они насаждали свои законы огнем и мечом, и, хотя мы живем теперь лучше, чем те несчастные, которые в Старом Свете, сердаров это нисколько не извиняет!

«Гнали в шею по дороге прогресса», — вспомнил Филь слова Эши Фе, чей родной отец был сердаром.

— Всем, кто их не устраивал или кто с ними не соглашался, они рубили головы, — продолжала Бенни, — оставляя в живых только малых детей. А потом у людей лопнуло терпение и они подняли восстание, во главе которого встал юный Кретон I, и сердары трусливо бежали обратно в Старый Свет.

«А я не заметил в них трусости», — возразил было Филь, но прикусил язык. Сердаров в Империи ненавидели, и знакомство с ними не поощрялось. Однако именно отец Эши спас шкуру Филя прошлой весной, когда они с Ирением попали в лапы монахам Старого Света.

В одном Бенни права: теперь, когда Филь стал старше, разница между Новым и Старым Светом бросалась в глаза. И больше всего Филю нравилось, что толковые идеи со всех концов Старого Света — будь то из Поднебесной Империи, от арабов или из Европы — быстро находили сюда дорогу.

По кислому лицу профессора было видно, что ответ его не удовлетворил.

— Барышня, — обессилено проговорил он, — вы перепутали меня с отцом Бруно. Вы излагаете всем известные вещи с таким апломбом, будто открываете нам истину, но я-то просил взгляд со стороны морали… Эй, вы там! — вдруг рявкнул он и опять тыкнул пальцем в аудиторию. — Да, да, именно вы! Глаза большие, голубые, сросшиеся на переносице, я к вам обращаюсь! Девушка, вы сейчас окончательно уснете и падете в объятия сидящей рядом с вами такой же сомнамбулы… Что вы рыдаете, я цитировал вашу соседку! Не надо на меня рыдать, рыдайте на неё, это она не умеет выражать свои мысли!

За спиной Филя поднялся шум, который быстро утих, и только жалобные всхлипывания какой-то впечатлительной особы продолжались еще некоторое время. Курт, стоявший у окна, заметно напугался горячностью профессора. Он опустил голову, сверля взглядом пол под ногами. Все остальные замерли, не отводя глаз от Патиосоца; когда он выходил из себя, могло случиться что угодно, и лучше было сидеть тихо.

— Голдарн, трижды голдарн! — прорычал профессор новосветский аналог «тупого варвара», глядя на притихших учеников. На его лбу выступила испарина. — Непроходимые тупицы, где вас только понабрали! Я прошу еще р-раз…

— Профессор Роланд, — прозвучал в аудитории голос, — разрешите мне ответить?

Филь вывернул голову и увидел Мету, стоящую в ожидании разрешения. Все уставились на неё в изумлении: она ступала на тонкий лед. Если её ответ не устроит профессора, он может отлучить её от своих уроков, а это означало дорогу домой. С начала осени Патиосоц уже отправил туда двух учеников.

Разошедшиеся тучи в душе Филя снова закрыли собой небосклон: едва он подумал, что Мета может уехать, его сердце сжалось, как уши на морозе. В аудитории настала мертвая тишина.

— Слушаю! — пролаял Патиосоц.

— Создатели Первой империи, сердары, по их собственному заверению, не знают, откуда они родом, где их корни и родная земля, — проговорила Мета, заметно нервничая. — Отсутствие рода и племени подразумевает крайне шаткие моральные устои. Первая империя неизбежно должна была в какой-то момент зашататься, и её достаточно было подтолкнуть, чтобы она развалилась.

Профессор всплеснул руками:

— Браво! Браво еще раз, вы блестяще ответили, спасибо, дорогая! Вы вернули мне веру в человечество! Разрешаю вам со следующего занятия приступать к праву, можете больше не писать сочинения, ваши формулировки достаточно точны. Я сегодня подберу вам тему для изучения, напомните мне сразу после ужина!

Душа Филя наполнилась блаженством. Порозовев, Мета опустилась на скамью, довольная собой, ведь право было её главной дисциплиной.

Едва закончилась лекция, Филь с Яном влились в толпу, несущуюся на обед. Бежать им не хотелось, и они сбавили шаг.

— Наш профессор — просто алмаз невиданной огранки! — присоединясь к ним, выдохнула Анна. — Чем дольше здесь живу, тем больше убеждаюсь.

— Верно, он полоумный, — заявил Ян. — Мораль и право, кто бы подумал, что эти тривиальные вещи способны довести до такого. Теперь я их боюсь. Всерьез рассматриваю возможность выкрасть из библиотеки все книги по ним и сжечь их в лесу, пока в Алексе только один умалишенный.

— А я его боюсь, — сказала Мета. — Вот увидите, с таким подходом он угодит когда-нибудь в большую неприятность.

— Мы должны подыскать ему успокоительное, — предложил Филь.

Мета возразила:

— Замечательная идея, только я не могу давать блестящие ответы каждый раз, когда он выходит из себя.

— Нет, — засмеялся Филь, — я подумал про зелье! У Схизматика полно всяких, надо порыться, когда полезем за… той книгой. Да, Ян, скажи в двух словах, а о чем там?

Филь не мог произнести «пыточные записи», больно свеж был в его памяти день, когда он сам чуть не угодил под пытки на пару с Ирением.

— Потом, а то сейчас испорчу тебе аппетит, — сказал Ян, открывая дверь в трапезную, откуда тянуло густым духом свежеиспеченных пирогов.

После обеда они как обычно побежали, торопясь к началу занятий по естествознанию, до которых оставалось мало времени, разбрызгивая во все стороны подтаявший на солнце снежок. Профессор Лонерган был уже в лаборатории и копался в большом ящике, стоявшем на подоконнике, подкручивая в нем что-то.

Вторая по размеру после Первой Медицинской, лаборатория была набита разнообразными устройствами. Те, которые поменьше, были собраны в шкафах, покрупнее — на широком столе. Вокруг стола, вразнобой, стояли старые табуреты, такие же, что в остальных лабораториях. У окна, в свободном углу, приютилось кресло, в котором часто восседал профессор во время занятий.

— Хозек, — сказал он, завидев двух друзей, — я до сих пор не получил от вас работу по перспективе. Даю еще неделю, после чего ставлю «ноль».

Ян, в отличие от Филя, не любил ничего делать сразу, а копил задания до последнего и потом разделывался с ними одним махом, на что у него обычно уходила целая ночь.

— Профессор, но в библиотеке только три копии учения Анаксагора и их все разобрали, — сказал Ян.

Одна копия лежала в их комнате на тумбочке Филя, однако Ян предпочел об этом не упоминать.

— Тогда возьмите Роджера Бэкона… Допускаю, что язык сложный, зато охват шире. Он всё равно понадобится вам в ближайшее время.

Профессор Лонерган захлопнул крышку ящика и глянул на Филя. Широкий, резко очерченный рот его скривился.

— Твою я принял, — сказал профессор, — но мог бы лучше. Видно, что отписался, нет полета мысли.

Пользуясь собственными критериями, он одним ученикам говорил «вы», другим — «ты». Филь подумал, что скука смертная эта перспектива, какой там полет. Вот если бы собрать какую-нибудь машину вроде парового молота, что построили они с Ирением в прошлом году!

Тут в лабораторию вломились остальные члены группы, коих с Филем и Яном насчитывалось шестнадцать человек. Все быстро расселись по свободным местам.

— А почему я не вижу Нормана? — поинтересовался профессор.

Долговязый Том Рафтер, видом напоминавший Филю стропило, ответил:

— Он передал, что будет ходить только на обязательные занятия, ему интересней с ректором.

Профессор Лонерган сдвинул густые брови, затем многозначительно улыбнулся:

— Другими словами, ему интересней общество девиц, ибо сюда им ход запрещен. Что ж, продолжим без Нормана! Он юноша красивый, пусть оделит их мужским вниманием, оно для женской души как топливо. Глядишь, кто-нибудь из них выучит что-нибудь в попытке выделиться из общей массы, а нет — так потеря невелика!

— Могли бы допустить некоторых девушек на свои занятия, — негромко проговорил Ральф Фэйрмон, с надменно вздернутым подбородком и единственный, кому здесь исполнилось шестнадцать.

Профессор дернул головой, перенацелившись на него.

— Вы что-то сказали, простите? — Он нехорошо прищурился. — Я уже объяснял свою позицию: от вас мне нужен чистый научный интерес. Стоит появиться здесь хоть одной девице, как вместо обучения начнется выпячивание статусов, это неизбежно, так устроены люди.

Фрисл Бристо предложил:

— Профессор, это решается элементарно: откройте набор во вторую группу, только для девушек!

Профессор Лонерган лишь махнул рукой:

— А кто их будет учить? Мне нельзя, это будет не учеба, а сплошное несчастье.

Отказываясь поверить, что старый профессор не способен кого-то чему-то научить, Филь сообразил, что тот считает себя неотразимым сердцеедом, и гыкнул, еле сдержав смех.

— Фе, что ты гыкаешь так радостно? — поинтересовался у него профессор. — Ты уже готов дать мне ответ на вопрос, из чего состоит граница между черной и белой плоскостями?

Вопрос был задан на прошлом занятии в ответ на реплику Филя, что изучать свет — это неинтересно.

— Еще нет, — признался Филь.

Эта граница оказалась не такой простой, как он поначалу считал, и пока все предложенные ответы Лонерган на лету разбивал в пух и прах.

— Дайте сначала выбраться из того леса, куда вы нас уже загнали, — пробормотал он.

— Тогда уж сначала забраться в него, — кивнув, сказал профессор.

Он прошелся по лаборатории и положил ладонь на черный ящик.

— Сегодня этой камерой-обскурой, демонстрацию которой я обещал в прошлый раз, мы заканчиваем с учением о тенях и углубляемся дальше в свет. Для выполнения домашнего задания вам понадобится книга Роджера Бэкона. В библиотеке есть пять копий, но предупреждаю: эта книга невероятной ценности, и за варварское обращение с ней я без малейших раздумий подпишу секулярный лист. Повторите, какое наказание ждет виновника?

— Кнут по числу испорченных листов, — раздался в ответ хор мрачных голосов. — И переписывание испорченного.

— А при повторении?

— Опять кнут и переписывание всей книги в личное время, — ответил хор еще более мрачно.

— А если в третий раз?

— Отлучение от Алексы…

Филь содрогнулся при мысли, что тогда придется уехать отсюда. Кто-то, похоже, что Лофтус-Ляпсус, тихо сплюнул через левое плечо.

— Что ж, граничные условия пользования книгами вы усвоили, — удовлетворенно сказал профессор. — Тогда запишите домашнее задание!

Все зашуршали тетрадями из грубой бумаги с листами, прошитыми дешевой бечевкой. Император Флав не хотел тратить деньги на хорошую бумагу и заказал тетради Бумажной гильдии за смехотворную цену. Писали на них обломками плотного графита, который каждый затачивал для себя и которого была навалена целая груда у кузни. Только контрольные работы писались здесь на нормальной бумаге перьями и чернилами.

— В лесах с густой листвой, — начал профессор Лонерган, — в ясные дни можно наблюдать удлиненные светлые пятна на земле. К следующей среде, то есть через пять дней, я жду от вас письменную работу с ответом на вопрос, почему эти пятна всегда овальные, а также короткое эссе на тему, как мы можем сравнить между собой силу двух источников света, к примеру свечи и масляной лампы. Задание понятно?

Разочарованный тем, что опять ничего интересного не предстоит, Филь буркнул в сердцах:

— Понятно… Понятно, что скука смертная!

Профессор остановил на нем взгляд.

— А специально для Фе, — вкрадчиво продолжил он, — я предлагаю ему разработать прибор, при помощи которого можно смотреть сквозь человека. Обещаю зачет за весь раздел света, если он принесет мне хотя бы эскиз.

Филь оторвался от писанины и вытаращился на профессора.

— Это ахинея, таких приборов не бывает! — воскликнул он.

— Бывают, — ласково улыбаясь, сказал профессор, — и когда я покажу, как его сделать, тебе станет горько и обидно, что ты сам до этого не додумался. Тогда, может, ты перестанешь, наконец, относиться к теории с пренебрежением.

Филь растерянно заморгал — профессор, казалось, не врал. Но сколько Филь ни копался в памяти, он не мог вспомнить ничего, что позволило бы построить такой прибор. Судя по лицам остальных, они ломали голову над тем же: еще бы, так можно разом сдать весь скучный раздел!

— А может, есть желающие зачесть сразу и раздел воздуха? — предложил профессор погруженным в размышления ученикам. — Предлагаю сделку: я получаю развернутый ответ, почему это так, и ставлю зачет без экзамена!

Это была уже цена, Филь аж привстал от предвкушения. Сидящий рядом Ян тоже заинтересовался, буравя профессора взглядом. Свет и воздух, эти разделы должны были изучаться до самых летних каникул. Все обратились в слух.

Гарантировав себе внимание, профессор Лонерган наполнил стоявший на столе стакан водой из кувшина, положил сверху лист чистой бумаги и перевернул стакан. Филь ожидал, что вода выльется, но бумага непостижимым образом не позволяла ей хлынуть на пол.

— Итак, — сказал профессор, держа перевернутый стакан за донышко. — Я жду объяснений!

Филь не спускал глаз с бумаги — как это могло быть? Он зажмурился, но, открыв глаза, увидел прежнюю картину — бумага висела, будто приклеенная к граням стакана.

— Да это же фокус! — вскричал Николас Дафти, сидевший неподалеку от Ляпсуса. — Ребята, он нас дурит!

Николас был такой же скуластый, как Филь. Волосы он стриг ежиком.

— Значит, не будет объяснений, — резюмировал профессор и, опять перевернув стакан, снял с него лист мокрой бумаги. Отправив бумагу в помойное ведро, он залпом выпил воду. — Чтобы ни у кого не оставалось сомнений!

В классе сделалось шумно. Все принялись торопливо спрашивать друг друга в надежде, что кто-то знает ответ. От злости, что объяснения не находятся, Филь покраснел. Ян искоса глянул на него.

— У тебя ничего? — спросил он чуть слышно.

— Ни проблеска! — простонал Филь и, сжав голову в ладонях, уставился на свою тетрадь. Его толкнул в бок Ральф Фэйрмон.

— Слушай, Фе, — зашептал он. — Ты говорил, что путешествовал по морям, видел разные города. Неужели нигде не встречал такого? Вспомни! Если дадим ответ сейчас, можем забыть про Лонергана до конца года!

Филь удрученно помотал головой.

— Ну, так ты и кузнец, наверное, такой же, — недовольно бросил сосед, — а твоя больная рука только для отвода глаз!

Узнав, что Филь умеет ковать металл, Ральф как-то захотел помериться с ним силой. Но Филь не зря махал больше года кувалдой в Хальмстеме и прижал руку Ральфа к столешнице. Вот только его собственная рука взвыла. Филь повредил её, когда впервые встретился с Яном Хозеком и тот дал совет, как сделать раковину, открывающую путь между Новым и Старым Светом. Ян давно извинился за свой необдуманный совет, но его последствия еще преследовали Филя.

— Время вышло, — объявил профессор. — Вы упустили свой шанс перепрыгнуть через поджидающие вас препятствия. Теперь мы снова начнем перебираться через них медленно и печально. Возвращаемся к нашей камере-обскуре!

Успев отойти от разочарования и всласть развлекшись камерой, класс покидал лабораторию, оживленно галдя. Солнце уже скрылось, на улице мела поземка. Шагнув на лед, в который превратился подтаявший накануне снег, Филь взмахнул руками и растянулся на спине.

— С-сатана, — выругался он и пожаловался рассмеявшемуся Яну: — Я никогда не привыкну к этому, я и снега-то не видел до одиннадцати лет!

Ветер дул пронизывающий, руки быстро коченели без рукавиц. Но рукавицы им должны были выдать только через неделю, в соответствии с указаниями Флава. Император экономил здесь на чем только мог, исключая профессуру, которой он платил, по слухам, бешеные деньги, чтобы удержать их в Алексе.

Двое друзей надвинули поглубже капюшоны, сунули руки в карманы и поспешили к далекой трапезной. На полпути они наткнулись на Анну с Метой, торопившихся навстречу.

— Мальчики, у нас хорошие новости, — сказала Мета, разрумянившаяся на морозе. — Схизматика не будет до понедельника!

— Он завтра с утра отчаливает в столицу, — пояснила Анна, приплясывая и хлопая себя по бокам. — Тривиум проговорился на лекции.

Ян рассеянно спросил:

— А что у нас завтра?

— Суббота, — напомнил Филь. — Как раз два дня, чтобы успеть залезть в Первую…

Он оборвал себя на полуслове: по улице по направлению к своей лаборатории шагал профессор Фабрициус. На его голове красовалась шапка из собачьей шерсти, на руках — могучие рукавицы.

— Мерзнет, бедняга, — сказала Мета.

Ян задумчиво протянул, глядя вслед профессору:

— Мерзнет… А в ночь на воскресенье будет Ночь Демонов.

— Нас же это не коснется! — нахмурилась Мета.

— О-о! — понимающе сказала Анна.

Продолжая разглядывать профессора, Ян кивнул:

— Так что вы пришли с плохими новостями, не хорошими.

— Может, он простыл? — неуверенно сказала Мета.

— Нет, — проговорил Ян убежденно, — этим всего не объяснишь. Только одно объясняет всё разом: наш Схизматик, к сожалению, демон.

— 3 —

«Что бы было, не подружись они в Алексе? Что бы случилось дальше, не обрати они внимание на то, что от них так старательно прятали? Да ничего — тайна осталась бы тайной. Разве что смерть двоих из них стала бы неизбежной. И страшный меч, возможно, никогда уже не был бы создан…»

Клариса Гекслани, «История Второй Империи, Комментарии»,

1-е издание, репринт, Хальмстемская библиотека

Филь, оказывается, забыл, что прошел уже год со дня разрушения Хальмстема. В прошлом году в это время они с Габриэль, Эшей и Руфиной пережили там Большой Катаклизм. Произошло это в последний день октября, когда звездное скопление Плеяд достигло максимальной высоты в полночь. Это случалось каждые тринадцать лет, и каждый раз граница с родным миром демонов слабела, а Хальмстем оказывался под их атакой.

Раз в пятьдесят два года каждый четвертый катаклизм был сильней прочих, именно он носил название «Большой». В такой год Яд-Аль-Джауза на плече Ориона сияла особенно сильно, и в окрестностях Хальмстема разгоралась битва. В прошлом году её избежали благодаря машине, установленной на куполе Хранилища, которую собрал и запустил император Флав. Тогда вместо сотен солдат от рук демонов погиб только один, и еще шестеро нашли свой конец под завалами: замок не выдержал землетрясения, вызванного машиной, и развалился. Эти развалины купил Филь.

Двенадцать лет между Малыми Катаклизмами бывали обычно спокойны. Тем не менее в последний день октября и в первый день ноября вероятность встречи с демонами сильно повышалась в окрестностях Хальмстема. Столицу Кейплиг они тоже, бывало, не обходили стороной. Ночь между этими датами здесь называли Ночь Демонов.

Филь знал про Катаклизмы, но никто не удосужился рассказать ему про «тихие» года, поэтому он не сложил два плюс два так быстро, как это сделали Хозеки.

Ни один человек в здравом уме не отправится из безопасной Алексы в Кейплиг накануне Ночи Демонов. Ни один человек в здравом уме не станет таскать с собой ничего, на что угрожающе реагирует Арпонис. И последнее лыко в строку внесло появление профессора Фабрициуса, одетого в теплую шапку и толстые рукавицы в не самый холодный день поздней осени.

— А откуда известно, что демоны не выносят холода? — спросил Филь, когда все четверо с невинным видом вошли во Вторую Медицинскую в субботу после завтрака. Отодвинув табуреты с дороги, они подошли к потайной двери.

— Сейчас узнаешь, — сказал Ян, наблюдая за попытками Филя снять крючок, который не поддавался. — Тем документам восемь с половиной веков, и они не предназначены для посторонних глаз. Так что там всё без прикрас!

Филь присел, глядя в щель между косяком и дверью.

— Э-э, — сказал он. — На вашем месте я поискал бы что-нибудь длинное, прочное и плоское, а то мы простоим тут весь день. Это больше не крючок, это — целый крюк, его не откинуть листом бумаги.

— А Схизматик не дурак, — произнесла Анна с ноткой одобрения. — Сразу увидел, что мы там побывали. Вот демон глазастый!

Трое близнецов рассыпались по комнате в поисках подходящего инструмента. Филь сделал еще попытку открыть дверь.

— Попробуй этим! — Мета протянула ему забытую кем-то линейку, и через минуту они были в Первой лаборатории.

Кроме крысиных голов и кишок на столе — следов от последнего урока — здесь ничего не изменилось. Даже записи, заинтересовавшие Яна, лежали там же. Исчез только фиал — его не смогли найти.

Сделав вывод, что Схизматик забрал его отсюда, четверо «заговорщиков» поторопились покинуть лабораторию, пока кто-нибудь из учеников не пришел в соседнюю. Зубрил, шлявшихся по лабораториям в выходные, Алекса пока не знала, но Ян предложил не рисковать. Потрепанную книгу с выпадающими листами он сунул себе под ремень, прикрыв полами плаща.

Погода продолжала играть в игру «а ну, угадай!» — на улице снова было тепло. Правда, не так, как неделю назад, но солнце светило вовсю, и воздух был прозрачный и хрусткий.

— А куда мы теперь? — спросил Филь, жмурясь от солнца.

Они стояли посреди улицы Стражников, поняв, что идти им некуда. Библиотекой в Алексе служило тесное помещение, где шкафов, казалось, было больше, чем воздуха, и любой проходивший мимо заметил бы, что они читают. К тому же библиотека примыкала к профессорскому жилью. Филь с Яном могли, правда, запереться в своей комнате, но Анне с Метой было не спрятаться от болтливых и шумных соседок.

— Н-да, дилемма, — сказал Ян.

Филь рассмотрел возможность укрыться на конюшне, но там жили кошки. Они еще кое-как терпели конюха Якоба, но не посторонних. Кузня, правда, стояла пустая, потому что кузнец был приходящий из деревни, только как бы ни было тепло сейчас на солнце, в полутемной неотапливаемой кузне они замерзли бы в два счета.

— Деваться некуда, идем к нам! — сказал Филь, перебрав все варианты.

Ян с сомнением глянул на него:

— В смысле, в наш курятник? Не думаю. Приличные люди не должны это видеть.

— А к нам просто нельзя, — сказала Мета.

— Гарпия сразу распнет нас на стенах дормитория, — эхом отозвалась Анна, — во устрашение!

Посещение женских дормиториев мужским составом строго запрещалось. Обратное хотя не запрещалось, но не одобрялось.

— Что ж, — сказал Ян, — пошли тогда к нам!

Из переулка Висельников они свернули к площади Обреченных. Огромные ворота Алексы на другой стороне площади были распахнуты. Через них виднелась толпа учеников, собравшихся на поле у подножия холма. Из толпы раздавались разрозненные крики и визг. Вдруг хор голосов закричал, скандируя:

— ГА-БРИ-ЭЛЬ, ГА-БРИ-ЭЛЬ!.. А-А-А!! — разнесся по полю восторженный вопль.

Филь увидел черный шар юки, пущенный кем-то столь удачно, что поразил невидимые отсюда ворота. Толпа бросилась обнимать победно прыгающую фигурку с вздернутым вверх сверкающим на солнце Арпонисом.

— Твоя сестра опять дает всем жару, — одобрительно ухмыльнулся Ян.

Мета сдержанно улыбнулась. Анна произнесла с кислым видом:

— Если она не выпустит там весь пар, то я думать не хочу, во что сегодня превратится наш вечер. Это будет одна нескончаемая Габриэль, Габриэль, Габриэль, Габриэль… и её победа!

— Вас надо расселить, — пробормотал Филь, которому надоело выслушивать жалобы на сестру.

Просторная общая комната на первом этаже дормитория, или коллегия, была пуста. Лишь тихо потрескивали дрова в большой печи, занимавшей всю левую стену. Филь никак не мог взять в толк, как эта печь устроена, что тепло от неё расходится по всем комнатам — по меньшей мере, стена в ногах его постели была теплая, когда топили.

Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, Ян толкнул дверь в их комнату. Это было квадратное помещение с одним широким невысоким окном, полускрытым наваленными на подоконнике книгами и тетрадями. Тут же стояло глиняное блюдо с кусками графита и камнем для его заточки.

Мебели в комнате было немного. По обеим сторонам от окна, вдоль стены, расположились кровати. Под ними виднелись сундуки. Напротив окна, у другой стены, стоял массивный обшарпанный стол, перед столом — колченогий табурет. Стол украшали чан с мочеными яблоками, над которыми начинали виться фруктовые мухи, две уемистые кружки и блюдо с недоеденным пирогом. Пол был усыпан графитовой крошкой.

У изголовья кроватей стояли тумбочки с подсвечниками для свечей, а к стене были прибиты пробковые доски с расписанием занятий. Расписание на доске ближе к двери крепилось двумя булавками, на второй — кухонным ножом. Между столом и дальней стеной притаилась бочка. Из бочки торчал бронзовый кран.

— Что в бочке? — ступив в комнату, поинтересовалась Анна.

— Можжевеловый квас, — сказал Филь. — Соображать помогает.

Он выменял бочку у главного повара на услуги кузнеца, когда кухонная лошадь, на которой возили продукты из деревни, сбила ногу и её потребовалось перековать.

Мета сняла с себя школярскую робу и повесила её на гвоздь, вбитый в стену. Анна последовала за ней. Филь с Яном бросили свои робы на кровати. Все четверо остались в простых серых платьях — наследство от тюремных времен Алексы. По указанию императора ученикам запрещалось носить другую одежду.

— Вам следует поселить здесь третьего, чтобы он убирался за вами, — сказала Мета, опускаясь на кровать Яна, выглядевшей более презентабельно, чем месиво из одеяла и простыней с дальней стороны от двери.

— Тут и так мало воздуха, — буркнул Филь, приводя свою постель в порядок.

Он с Яном совпадали во всем, кроме одного: Филь предпочитал спать с открытым окном, его друг — с закрытым.

Ян достал из-за пояса пачку пергаментных листов в кожаном переплете и поискал глазами, куда её положить, чтобы все могли её читать. Филь, любивший читать на кровати, взял книгу и повертел её в руках, прикидывая, сколько у них уйдет времени, пока они одолеют её. Обнаружив на задней стороне защелку, он открыл её, и книга распалась на отдельные листы.

— Вот решение проблемы, — ухмыльнулся он, забирая себе четвертую часть и падая с ней на постель.

Мета с Анной устроились на второй. Ян оседлал табурет. Солнце поднялось высоко, а они всё читали, выискивая объяснение, что такое содержится среди этих листов, что использует Схизматик. Мета с Анной, негромко переговариваясь, временами показывали друг другу на то или иное место в тексте. Ян сидел, упершись спиной в стол, сложив нога на ногу, кладя листы перед собой на колено. Филь только изображал, что читает.

Доставшиеся ему сердарские записи описывали воздействие на демонов трех основных стихий — воды, воздуха и огня — в различных сочетаниях. А так как видов демонов в Новом Свете жило больше десятка, это был титанический труд. Пробежав его глазами, Филь увидел, что в конце сердары отказались от известных стихий, подобрав какое-то новое средство воздействия, уродливый на вид аппарат, но действенный, судя по тому, что подопытные стремительно умирали от него. Филь не сразу сообразил, что смотрит на первый прототип Арпониса.

Происходило это, как Ян и сказал, очень-очень давно, и по некоторым словам из текста было ясно, что в это время между демонами и сердарами шла война. Но когда убивают в драке — это одно, а вот так, деловито изображать расчленение и пытки пленников — это другое.

Изображения ощерившихся в ярости демонов и безжалостные строчки текста вывели Филя из равновесия и он впервые за долгое время захотел обратно в Старый Свет. Картинки его мирной жизни с отцом в Неаполе плыли перед его глазами, заслоняя страхи, изложенные на пергаменте.

Ян бросил свои листы Филю в ноги и сладко потянулся.

— Я проголодался, пора наведаться в трапезную! Давайте подытожим… Что у тебя? — спросил он Филя.

— Изобретение Арпониса, — ответил тот. Мета, в свою очередь, сказала:

— Воздействие холодного оружия и ядов. — Она передернулась. — Оказывается, их убивает желтый иссоп, вот не знала!

— А у меня в основном защита от демонов, — сонливо проговорила Анна и тоже потянулась, — ничего завлекательного. Главная защита, как можно догадаться, это не бояться. Пока ты совершенно спокоен, ты им неинтересен, ну если, конечно, ты не сердар. Стоило создавать такой труд, я бы им это и так сказала! А что у тебя, братец?

— У меня… У меня тут занимательный допрос одного нергала, а остальное — вы не поверите! — поиск субстанции, которая превращает в демона. Любопытное было время — сердары искали, как им натравить демонов на демонов, а те, за неимением у них пленных сердаров, искали способ, как на сердаров натравить людей.

— А что, демоны не берут сердаров в плен? — сделал Филь заинтересованное лицо.

— Съедают прямо на месте, — кровожадно заметила Анна.

— Сердара бессмысленно брать в плен, — сказал Ян. — Они умирают по заказу. Останавливают сердце и умирают. Хотел бы я так! — Он поднялся. — Ну что, посетим трапезную? А потом обменяемся записями, чтобы быть уверенными, что ничего не упустили.

В трапезной Филь ел какое-то месиво из мяса и овощей, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Сердарские записи продрали его до самых печенок. Он вспомнил, как три года назад ломал голову над тем, как тут всё устроено и как решил остаться, пока не поймет, что тут к чему. А потом всё завертелось, и он нашел здесь свой дом. Но если бы Лентола открыла ему сейчас Врата, как сделала это три года назад в лесу у Хальмстема, он, пожалуй, шагнул бы в них.

Филь вспомнил, что у него самого есть раковина, открывающая Врата, которую он получил от госпожи Фе. Он решил в очередной раз попробовать зажечь её и поднялся, буркнув Яну, что будет ждать его в комнате.

На ступенях он столкнулся с толпой игроков, возвращавшихся с поля. Шумно галдя, они сопровождали сияющую от счастья Габриэль. Завидев Филя, она кинулась ему на шею.

— Филь, мы победили, мы опять победили! — завопила она и добавила, виновато опустив глаза: — Только я забыла на поле Арпонис…

В дверях образовался затор.

— Не волнуйся, такой кусок серебра обязательно подберут, — ухмыльнулся Филь.

Ему было досадно, что он убил полдня на всякую дрянь вместо участия в игре. Оформившаяся команда сложилась только у профессора Иллуги и теперь она била всех подряд, а Филь мечтал сколотить свою под патронажем Лонергана.

— Такая яркая сестра и такой невзрачный братец! — фыркнул кто-то, протискиваясь мимо.

Филь увидел Палетту Кассини, подругу Габриэль.

— Ты сегодня тоже хорошо выглядишь, я тебя даже не узнал, — бросил он, не раздумывая.

Палетта спала с лица и скрылась в трапезной. Габриэль хихикнула:

— Филь, тебе Эша уже говорила, что у тебя совершенно не выходят комплименты!

Тот кивнул:

— И теперь, когда мне надо наступить кому-нибудь на хвост, я говорю комплимент, а уж выходит, что выходит.

Габриэль обожгла его возмущенным взглядом и нырнула за остальными в трапезную, забыв попросить принести жезл. Она постоянно забывала что-нибудь на поле, и Филь весь сентябрь приносил её вещи назад. Но скоро у неё завелась такая уйма поклонников, что нужда это делать отпала.

Вдохнув чистого воздуха, Филь решил, что глупо поджидать Яна в комнате, когда можно заняться каким-нибудь делом — без дела он сидеть не умел. Заметив, что Якоб возится у конюшни с телегой, он из любопытства пошел туда. С шестнадцатилетним Якобом у него сложились хорошие отношения: Филь время от времени помогал ему что-нибудь чинить, а Якоб приучал его к лошадям, которых Филь опасался.

На телеге, запряженной молодым жеребцом, лежали новенькие, пахнущие свежим деревом, корыта. Левая оглобля телеги висела, оторванная от колеса. Порванный ремень валялся тут же.

— Неопытный жеребец, гляди, ободрал о воротину, — завидев Филя, пожаловался Якоб. — Ты придержи его, пока я отвяжу вторую оглоблю. Надо чинить, а то мне еще за капустой тащиться.

Филь нехотя взял жеребца под уздцы. Якоб отсоединил вторую оглоблю от телеги. Конь остался стоять с двумя печально свисающими с него оглоблями.

— Я сейчас, — сказал Якоб и припустил к кузне.

Филь постоял, глядя ему вслед, но держать жеребца ему успело надоесть: тот фыркал и дергал головой, переступая копытами, недовольный неподвижным стоянием. Не думая, зачем он делает это, Филь обошел жеребца сзади — тот с надеждой повернул к нему голову. Филь подумал, что жеребцу неудобно стоять с обвисшими оглоблями, и связал их концы обрывком ремня, пропустив его в отверстия, предназначенные для колесной оси. Конь неотрывно наблюдал за ним.

Филь глянул в сторону кузни: по-прежнему никого. Соображая, что бы еще такого сделать, он снял с телеги корыто. По его концам были выточены две дыры, столь ухватистые, что сам Один велел пропустить оставшийся ремень в одну из них и крепко принайтовить корыто к связанным оглоблям.

Удовлетворенно оглядев получившуюся конструкцию, Филь сбегал к телеге и забрал плетку Якоба. Потом собрал вожжи в левую руку и забрался в корыто. Живо припомнив свое давнее путешествие в почтовой кибитке, он решил скопировать грозные интонации всадников гильдии.

— А ну, м-мертвая! — крикнул он и славно свистнул в воздухе плеткой. — Пошла-а!

Неожиданно для него жеребец всхрапнул, прянул ушами, затем дернул и с силой потянул корыто за собой.

— Ой, — сказал Филь.

Не умея править конем, он беспомощно наблюдал, как жеребец заложил по двору вираж и, набирая скорость, вынесся на улицу Колодников.

Филь продолжал крутить над головой плеткой, потому что это помогало ему держать равновесие. Вдоль трапезной он пролетел с такой скоростью, что встречный ветер выдавливал слезы из глаз. Боясь наскочить на кого-нибудь, Филь орал как оглашенный слова, которые кричал в тот день возница, пока кибитка не выехала из Кейплига:

— Р-разойдись! Зашибу!

Предупреждение было сделано вовремя: из трапезной высыпало множество народу, едва успевшего отшатнуться от пронесшегося мимо бешеного экипажа. Краем глаза Филь уловил потрясенное лицо Яна и рядом с ним Мету, хохотавшую до слез.

Корыто скользило устойчиво. А вожжи оказались хорошей подмогой в удерживании равновесия, и Филь выбросил плетку, чтобы она не мешала держаться второй рукой. Ему начинало это нравиться. Он свистнул по-разбойничьи, как только умел, и конь еще прибавил ходу. Теперь это напоминало высадку на берег в парусном шлюпе в сильный ветер. Филь зажмурился и услышал злые волны, бьющие по бортам.

Не в силах сдержать восторг в груди, он закричал:

— А-а-а!.. Я-я-о-о!

Тут он вспомнил, что его поджидает опасный риф в виде огромного клена, растущего посреди площади Обреченных, бросил орать и собрался.

Ветер-конь не подвел его: они удачно пересекли площадь, и жеребец, довернув, вынес корыто точнехонько в ворота. Только Филь позабыл, что за ними начинается крутой спуск с холма, и, когда жеребец понесся быстрей, чтобы не сломать себе шею, он не устоял на ногах и свалился в корыто, чудом удержав вожжи в руках.

Мало что видя из-за летящих в лицо комьев земли и снега, Филь потянул за вожжи, зная, что так можно остановить лошадь. Сбежав с холма, жеребец послушно встал.

Ноги Филя тряслись, когда он поднялся с земли и утер грязь с лица. Ноги жеребца тоже ходили ходуном, но, похоже, что больше от удовольствия. Гордый за него, Филь бросился ему на шею и расцеловал в улыбающуюся морду. Потом похлопал его по шее и ласково проговорил:

— Я буду звать тебя Ветер!

Жеребец согласно мотнул головой. Тут Филь сообразил, что они стоят посреди игрового поля — земля вокруг была хорошо вытоптана, а в стороне виднелись колья ворот. Отыскав забытый сестрой Арпонис, Филь сунул его в карман и сказал жеребцу:

— Вот видишь, не зря ездили. Поехали назад!

Забравшись в корыто, он поставил поустойчивей ноги и хлестнул жеребца. Тот, не отойдя от предыдущей гонки, резво взял с места. Взлетая на холм, Филь был готов в этот раз к изменению рельефа и не упал. Желая завершить поездку в том же стиле, он еще хлестнул коня, но забыл про клен. Жеребец тоже про него забыл и, когда увидел перед собой дерево, шарахнулся от него в сторону. Филь обнаружил себя летящим в воздухе, в последний момент успев прикрыть лицо от ветвей.

Он засветил в клен с такой силой, что у него чуть не оторвалась голова. Подождав, пока склонившиеся над ним ветви перестанут вращаться, он привстал на руках и тут в его правый бок словно воткнули нож. Филь открыл рот, чтобы закричать, но мир в его глазах перевернулся вверх тормашками, и он очнулся уже в дормитории.

Он лежал на постели, растерянно хлопая глазами, а над ним стоял профессор Иллуги. Его лицо было расстроенное. За его спиной из проема двери выглядывали любопытствующие общим числом более дюжины. Среди них была почти вся группа естествознания плюс Анна, Мета и Габриэль.

— Голубчик, ну что же ты? — укоризненно произнес профессор. — Как же ты так неосторожно ушибся? Управление лошадью это искусство, а ты, как я слышал, впервые поехал на ней и сразу столь резво. Напрасно, напрасно!

Филь попытался сесть, но профессор Иллуги мягко остановил его:

— Не стоит себя утруждать! Мадам Багила наложила тебе повязку на грудь, ты умудрился сломать себе два ребра. Я бы посоветовал тебе вести спокойный образ жизни по меньшей мере следующие две недели, а сегодня не стоит даже вставать… На конюшню тоже крайне нежелательно ходить, — профессор печально опустил глаза, — Якоб очень сердит на тебя, хотя я и пытался с ним поговорить. Прошу понять правильно: как человек, я ни в коем случае тебя не упрекаю, я ждал чего-то подобного, и твое двухмесячное воздержание от проказ меня приятно порадовало.

Профессор заметил удивленную гримасу Филя и сдержанно пояснил:

— Секретарь Клемент почел нужным предупредить меня личным письмом.

Секретарь императора г-н Клемент сталкивался с Филем несколько раз и каждый раз при несчастных обстоятельствах. То Филь расхряпает зеркало в императорской опочивальне, то перебьет все вазы в коридоре Кейплигского замка, то прокусит руку начальнику караульной стражи.

— Но, как администратор, — продолжил профессор, — я вынужден заметить, что в Алексе нет полноценной медицинской помощи. Это значительное недопущение с нашей стороны, однако, пока оно не будет исправлено, я осмелюсь просить тебя воздержаться от поступков, подобных тому, в который ты оказался сегодня вовлечен. Я могу считать, что мы договорились?

Филю ничего не оставалось, как только кивнуть.

— Вот и замечательно! — расцвел профессор Иллуги. — Я более не намерен тебе мешать, принимая во внимание, что твои друзья уже давно и тяжело дышат мне в спину.

Он шагнул к двери, и головы исчезли. В коридоре прозвучали голоса:

— Здравствуйте, профессор…

— Извините, профессор…

— Прошу прощения, профессор…

Потом возникла долгая пауза. Наконец послышался сдавленный шепот:

— Он ушел!

Следом в комнату хлынули поджидавшие за дверью, а затем раздался гром аплодисментов. Обступив постель Филя, школяры Алексы хлопали в ладоши, восторженно глядя на него.

— Невероятно, я умерла от хохота! — сияла Мета.

— В корыте, с плеткой, взгляд какой-то совершенно безумный, — ухмылялась Анна. — И еще орет «Зашибу!»

— Право, Филь, это было потрясающе, — восклицал Ян. — Волосы дыбом, роба как знамя!

Фристл Бристо пробился вперед и, уважительно пожав Филю руку, сказал, когда крики стали стихать:

— Короче, ты доставил нам сегодня искреннее удовольствие. Я считаю, это должно быть внесено в историю Алексы. Я также считаю, что нам нужно правдами или неправдами, но добыть у Якоба твое сегодняшнее корыто и… прибить его над дверями этого дормитория! — торжественно воскликнул он, вздернув вверх сжатые кулаки.

Комнату потряс рев одобрения:

— Завтра же сделаем!

Филь сделался малинового цвета и смущенно заулыбался. Габриэль, пробившись сквозь толпу, чмокнула его в щеку.

— Спасибо, братик, за Арпонис, хотя зачем ты отправился за ним так срочно? Я вполне могла и подождать!

Выставив на тумбочку флакон с бурой жидкостью, она строго сказала:

— Тебе надо это выпить, когда все уйдут. Это от Руфины, как раз на такой случай, у меня еще есть несколько. Это жуткое сердарское зелье, но оно очень хорошо помогает! — прошептала она напоследок и, помахав рукой, испарилась из комнаты.

Выходя за остальными, Ральф Фэйрмон прищурился у порога.

— Фе, а что там ректор упоминал про какое-то письмо? Ты что, близко знаком с господином Клементом?

— Близко, — подтвердил Филь и подумал: «Ближе, чем хотелось бы!».

Ральф язвительно скривился:

— Ну, ты еще скажи, что с императором знаком!

Нынешнему императору, тогда Мастеру, Филь помог разобраться в машине, установленной на крыше Хранилища. Таким образом, Филь явился одним из трех виновников разрушения Хальмстема.

— Знаком, — сказал он. — Тебя познакомить? Двести империалов!

Это была цена за разбитое зеркало, которую вредный Клемент вычел из доступной Филю суммы, когда тот расплачивался за Хальмстем. Ральф покрутил пальцем у виска и смылся.

Оставшись один, Филь скосился на флакон, принесенный Габриэль, но решил его не трогать. Кто знает, что это за зелье. Потом, вспомнив про пыточные записи, он поискал их глазами, соображая, куда Ян мог их засунуть, ведь у него было немного времени. Поерзав на кровати и почувствовав, как ему что-то мешает, он запустил руку под подушку и обнаружил там всю пачку. Лучшего места было не найти во всей комнате.

Филь знал, что на Яна можно положиться, но сейчас вдруг ощутил какую-то странную радость. А ведь когда-то они чуть было не подрались! Филь подумал, что ему будет скучно лежать, пока Хозеки идут по следу Схизматика. И тут словно болезненный пузырь лопнул в его душе, а в голове прояснилось. Ему стало плевать, правы сердары или виноваты, и какие у них могут быть счеты к демонам. Ему только хотелось разгадать загадку. С чего он вообще распереживался на пустом месте?

Возжелав побыстрей выздороветь, Филь, недолго думая, скрутил сургуч с флакона, вытащил зубами пробку и одним махом заглотил содержимое. Едва сумев его проглотить, он упал на подушку и уставился в освещенный закатным солнцем потолок. Скоро он почувствовал, как в его боку нарастает жар.

Жар стремительно распространился по всему телу, но он был не больной, а приятный. Потом к нему присоединилось ощущение, будто гигантский медведь мнет Филя в мягких лапах. Сознание у него помутилось, он стал бредить, но скоро его прошиб пот, и он уснул.

Проснулся он глухой ночью оттого, что ему невероятно захотелось есть. Ян спал без задних ног. Филь зажег на тумбочке свечу и первым делом прикончил остатки засохшего пирога с ревенем. Затем, ощутив, что этого мало, умял все моченые яблоки.

Выдув кружку можжевелового кваса, он лег на кровать и только тут сообразил, что ребра у него больше не болят. Счастливо вздохнув, Филь достал из-под подушки пачку листов, нашел те, которые утром изучал Ян, и погрузился в чтение.

— 4 —

«Едва не удавшаяся попытка захвата замка Кейплиг в 11-м веке вызвала к жизни полномасштабное расследование со стороны сердаров. Его результаты доказывали, что у демонов, не имевших в своей массе высшего сознания, появилась новая сила. Эта сила обладала интеллектом и, что опасней, смело шла на сговор с человеком. Казнь предателя Бергтора была призвана продемонстрировать людям завершение расследования, но на поимку его вдохновителя ушло еще немало времени…»

«История Первой Империи», 2-е издание, репринт «Для служебного пользования»,

Хальмстемская библиотека

— Тебя выдали люди, почему же ты их защищаешь?

— Они слабые, я прощаю им это.

— У тебя нет сердца, чтобы прощать, зато есть долгая память!

— У меня есть сердце. У меня также есть кровь, пусть не вашего цвета.

— А, значит, тебя проще убить, чем прочих? Сколько раз тебя надо убить, чтобы ты не воскрес?

— Я живу последнюю жизнь.

— Врешь, демон, все вы живете последнюю жизнь… Почему ты вступил в заговор?

— Потому что вы — захватчики.

— Но вы же тоже захватчики!

— Зато мы — не узурпаторы.

— Так ты бьешься за равные с нами права?

— Я ищу справедливости.

— Да ты сумасшедший!

— Это ваша вина. Вы не позволили нам уйти от места падения звезды.

— Метеорита? Мы не думали, что он опасен, он не опасен для человека. Однако мы дали вам возможность уйти, когда заметили, что он делает с вами.

— Вы выжидали, пока большинство из нас умрет.

— Ты это говорил людям, чтобы они пошли за тобой?

— Я говорил, что Иные — такие же гости, как все. Гости, не хозяева.

— Ты использовал устаревшую форму, так мы назывались давно. Почему?

— «Древние» придумано вами, чтобы отвести глаза людям. Вы безжалостны, в вас нет ничего общего с людьми, вы другие.

— А «сердар» придумано людьми, что означает «начальник». То есть они выдумали это, чтобы отвести себе глаза?

— В те времена люди не знали вашего настоящего лица.

— Что еще ты им рассказывал?

— Что они фактически уравнены в правах с демонами.

— А где ты жил до Кейплигской резни?

— В Старом Свете, искал Железную Книгу.

— Чем она вам так важна?

— Она — НАША.

— Как ты проник назад?

— Через Внутреннюю Границу.

— И кто тебя пустил в замок?

— Бергтор.

— Тот самый, который умер с твоей подачи?

— Да.

— Где же ты прятался последние три года?

— Жил на Окраине, пас коз.

— Ты не мог жить там долго, иначе бы ты умер. Ты там общался с людьми?

— Да.

— Это там ты научился становиться похожим на человека?

— Я понял, что для людей важно, как ты выглядишь.

— То есть ты — метаморф. Из тех, что живут почти вечно… А как ты сам выделяешь себя среди демонов?

— Я — один из нергалов.

— Что такое «нергалы»? Это вид, род, фамилия?

— Это способ.

— Способ чего?

— Способ существования.

— Ты умрешь, демон. Ты откроешь мне свое настоящее имя?

— Меня зовут Набезан.

* * *

Филя разбудили удары молотка — кто-то настойчиво лупил им в стену дормитория. С трудом продрав глаза, он сел в кровати. Он помнил, что засыпал, усыпанный допросными листами, устав от бесконечных диалогов, собираясь на минутку прикорнуть. А проснулся днем, в освещенной солнцем постели без листов на ней и под аккомпанемент остервенелых ударов над ухом.

— Готово! — раздался за окном зычный голос Тома Рафтера.

Филь выглянул наружу. Рыжий Том стоял наверху лестницы, прислоненной к стене у окна, и любовался на приколоченное корыто. Увидев Филя, он сказал:

— Проснулся?

Тот ответил:

— А как же!

— Нравится? — спросил Том.

— Нравится, — сказал Филь. — А сколько сейчас времени?

— Полдень доходит, обед уже скоро.

Филь помахал на раздавшиеся снизу приветствия и стал собираться на обед. Он был готов слопать кита. Едва он сел на свое место в трапезной, Ян проговорил негромко:

— Мы отнесли назад то, что взяли вчера. Достаточно потратили времени на это, да и ты читал всю ночь… Кстати, ты пришел к какому-нибудь выводу?

Уткнувшись носом в тарелку, Филь пробурчал:

— Я считаю, Схизматик собрался оживлять мертвецов.

Ян удивленно хмыкнул:

— Должен заметить, неожиданный вывод… Хорошо, обсудим это после!

Руки Филя не поспевали за его ртом. Колбаски из крупно порубленного мяса и сала, щедро сдобренные чесноком и перцем, исчезали в нем одна за другой. Они были прожарены до золотистых, прозрачных бочков, сквозь которые заманчиво просвечивало душистое, пропитавшееся приправой мясо. Заедая их квашеной капустой и малосольными огурчиками, Филь разве что не урчал от удовольствия.

Скосившись на него, Ян спросил с усмешкой:

— Выздоравливаешь?

— Кажется, — ответил Филь.

— Не ответишь на вопрос что за отрава у тебя на тумбочке?

Филь промычал:

— Какая-то сердарская дрянь, Габриэль принесла.

Ребра его больше не беспокоили, только повязку он еще не снял.

— Поосторожней с этим, — сказал Ян. — Сердарам частенько плевать, как это скажется на людях. Считается, что их оружие это Арпонис и меч-серанд, в то время как их главное оружие — это гербология. Ты жил в Хальмстеме, должен был видеть поля желтого иссопа, это сердары его вывели. Когда-то демоны захватили Хальмстем, и сердары засеяли местность иссопом и другими цветами. Народ потешался, пока демоны не принялись умирать в замке от голода. Они умирали в нем сотню лет, но не сумели пересечь границу. Только построив под замком Внутреннюю Границу, они сумели сбежать в Старый Свет.

Филь нахмурился, вспоминая окрестности Хальмстема: он не видел там сплошной границы из желтого иссопа. Поляны там были, но поля начинались далеко от замка. Дожевывая ломоть хлеба, он с сомнением посмотрел на Яна.

— Всё правильно, — кивнул тот, — сейчас его мало около замка. Слишком много народа сопливит от него весной, и от него избавляются. Я знаю, потому что в нашем поместье в Меноне было так же когда-то.

Филь вдруг осознал, что в него уже ничего не помещается. Он устал даже жевать.

— Серанд, — с трудом выговорил он, вспомнив свои попытки с Ирением понять из чего этот меч, — ты не знаешь, его куют или отливают в форму? Он на сломе как стекло.

— Право, не знаю, — сказал Ян. — Но, поскольку я слышал кое-что о сердарах, могу предположить, что они выращивают его как дерево.

По окончании обеда, разрываясь между желаниями пойти поспать и посмотреть на игру в юку, Филь выбрал второе. Он сам сыграл бы с удовольствием, но в первой линии участвовали только сложившиеся команды, а Филь не входил ни в одну. Сегодня была игра первой линии, то есть тремя командами.

Правила в игре были несложные. Поле представляло собой треугольник, каждая сторона которого составляла пятьдесят шагов. Найденную в лесу юку выкапывали, сажали в горшок и приносили в центр поля. Три команды по пять игроков занимали места в углах треугольника.

По углам располагались ворота, представляющие из себя ивовый прут, вшитый в горловину холщового мешка. Концами прут привязывали к двум кольям, вбитым в землю. За воротами находился ловец, от которого требовалось поймать юку, если она пролетала мимо. Команда, упустившая юку, считалась проигравшей и выбывала из игры.

В пяти шагах от ворот выстраивались защитники. Один из них, самый ловкий, был подающим. Команда, первой получившая право подачи по жеребьевке, должна была сдернуть юку с горшка и забить её в ворота, находящиеся справа от них. Для этого можно было использовать «петлю» на Арпонисе и метнуть юку как камень из пращи или вздернуть её «петлей» в воздух, а потом ударить по ней «стрелком». Второй способ обычно посылал её к воротам с такой скоростью, что шансов отбить её было мало, но и промахнуться было легко.

При промахе, то есть потере подачи, право подавать переходило команде, по воротам которой только что били. Ловец этих ворот кидал юку своему подающему, и тот пулял её в следующие от него ворота по часовой стрелке. Хоть ворота не находились друг напротив друга, игре помогало то, что юка всегда и неизменно неслась по дуге, закручивающейся вправо. Если она не находила цель, то продолжала лететь по сходящейся спирали. Достигнув её центра, она выстреливала вверх и улетала, хотя чаще лопалась в сотне шагов от земли.

Остановить «свихнувшуюся» юку можно было с помощью другого значка на Арпонисе — «снежинки», но это разрешалось только судье. Тут требовался немалый опыт, потому что её было легко заморозить, и она теряла живость. Как Филь прочитал в сердарских записях, сердары в незапамятные времена часто пользовались этим, «замораживая» демонов, находящихся на грани смерти, для последующего изучения.

Юка также могла свихнуться, если ею долго пасовать. Она начинала лупить по голове последнего игрока, который её отбил, с каждым разом взлетая выше, а потом или лопалась, или улетала. Тут её уже не рисковали останавливать, ибо «снежинка» действовала на человека тоже, и угодившему под такой луч грозил временный паралич.

Если команда попадала в ворота, ей начисляли десять очков, но право подачи переходило к следующей команде по часовой стрелке. Зато тот, кто забил гол, мог занять место в центре поля. Оттуда было легче перехватить юку и метнуть её в любые ворота по выбору, за что команда получала пять очков. Однако, если юка свихивалась, подающего удаляли с поля.

Команда, которой забили гол, тоже теряла своего ловца, и на его место вставал один из защитников. Стоп-игра объявлялась, когда в какой-либо из команд не оставалось игроков. Габриэль заработала славу как раз за то, что несколько раз осталась одна и всё же умудрилась завоевать победу. Таковы были правила игры первой линии, которую пришел смотреть Филь.

Матч судил профессор Като Иллуги. Поначалу школяры отнеслись к нему несерьезно — что этот дедуля может понимать в игре! — и часто спорили с ним, иногда горячо. Но еще не было случая, чтобы тихо и вежливо он не доказал им правоту своего решения.

Профессор стоял на склоне холма среди толпы болельщиков, держа в одной руке судейский Арпонис, другую положив на набалдашник шеста, который торчал из железной бочки с множеством дырок. Эта штука называлась флютиг и заменяла собой свисток, которого часто не слышали.

— БУМ-М! — прокатился по полю низкий вибрирующий гул, когда ректор толкнул шест от себя.

Юка взмыла из центра поля, и как камень, пущенный из пращи, метнулась к воротам, мешковина которых была выкрашена в красный цвет. Защитники ворот нацелились на неё, пытаясь отбить, но хитрость состояла в том, что чем больше лучей нацелено в юку, тем слабее она реагировала, зато могла быстро свихнуться.

Затормозив перед линией защиты, шар провернулся винтом и метнулся к одному из защитников. Сбитый наземь, тот выронил жезл, а неугомонный шар свалил второго. Остальные в испуге опустили жезлы. Юка, вращаясь, зависла перед незащищенными воротами, и противная сторона тут же этим воспользовалась.

— БАМ-З! — повис над полем звон, когда ректор дернул шест на себя.

Это был сигнал конца подачи. Ловец команды угрюмо пошел с поля, его место занял один из защитников.

— Остолопы! — закричали с холма. — Вам не жезлами играть, а дровами, больше пользы!

Новый ловец пнул по мешковине ворот и юка вылетела из них на поле. Подающий отпасовал её к желтым воротам, откуда её отбили с таким пылом, что шар опять угодил в красные.

— Ротозеи! — завопили болельщики и завыли: — У-у-у! Валите с поля, дайте другим поиграть!

Красноворотники обиделись и, достав юку, пнули её в сторону «желтых», к которым перешла подача. Подающий «желтых» не растерялся — подцепив юку жезлом на лету, он подтянул её к центру поля и так ударил по ней «стрелком», что шар со всхлипом вспорол воздух по направлению к зеленым воротам.

— Ах-х-х! — вскричала толпа на холме.

У «зеленых» с этого фланга стояли двое игроков — Габриэль в центре и Титус Десмонд с краю. Габриэль взвизгнула:

— Мой! Вот вам!

Отбитая ею юка понеслась назад. Дальше случилось то, что часто бывало, когда в игре сходились Габриэль и Харпер Атли, невысокий, узкоплечий, но шустрый подающий у «желтых». Юка стала носиться между ними, с каждым ударом набирая скорость, всё быстрее и быстрее, так, что её трудно было разглядеть. Она вот-вот должна была свихнуться, а свихнувшаяся в самом начале юка ломала игру.

Когда она опять неслась к «зеленым», Титус крикнул Габриэль:

— Беру!

Он схватился за шар «петлей». Озверевшая юка, изменив направление, ринулась на него. Толпа на холме пришла в движение.

— О-о-о!..

Юка летела слишком высоко, не попадая ни в Титуса, ни в ворота. Если ловец не поймает её, она угодит в середину болельщиков.

— БАМ-З!

Шар свалился к ногам ловца «зеленых»: ректор успокоил его точной дозой из Арпониса. Габриэль утерла пот с красного лица, дожидаясь, пока юка придет в себя.

Едва ловец «зеленых», ушастый и прыщавый Марисол Миро, снова послал юку к центру, Габриэль цапнула её и, размахнувшись, будто шар был у неё на конце бича, с первого удара забила гол в красные ворота.

— У-у-у! — опять завыли на холме. — Так неинтересно!

Филь тоже потерял интерес. В игре было что-то не так: слабейшая команда постоянно вылетала в самом начале, и игрокам приходилось начинать игру второй линии, то есть двумя командами. С другой стороны, сегодня за «красных» бился Фрисл, а он играл не хуже, чем Габриэль. Может, он ослеп? Филь посмотрел на солнце. У него зачесалось в носу от предчувствия разгадки.

— А как вчера сыграли «желтые»? — спросил он у Бенни Тендеки, кусавшей рядом губы от отчаяния.

Злая, что команда, за которую она болела, проигрывает, Бенни бросила со злорадством:

— Так же, как сегодня «красные»!

— А они играли тем же составом?

— Тем же!

У Филя больше не осталось сомнений.

— Юку не видно в прямых лучах солнца! — заорал он, стараясь, чтоб его услышал профессор Иллуги. — Её не видно в лучах солнца!

К нему обернулись несколько человек, на их лицах читалось недоумение. Кто-то прыснул от смеха.

Ян одернул его:

— Чего орешь? Юку, как любого демона, непросто заметить в лучах солнца, ничего нового ты не открыл.

— Ты не понял! — Филь не думал успокаиваться. — Если знаем, что сломано, можно придумать, как починить!

— Вот и придумай, — сказал ему Ян.

— И придумаю! — упрямо набычился Филь.

Профессор Иллуги бросил на него заинтересованный взгляд, словно ожидая, что тот прямо здесь родит ему решение. Кто-то из «желтых» бросился с кулаками на «красных», потому что те не хотели отдавать юку, и тут Филь сообразил.

— Надо при ротации подачи делать ротацию команд, но в другую сторону, — заявил он Яну. — Ну что, съел? Тогда солнце будет светить им попеременно и шансы уравняются!

Не глядя на Филя, Ян усмехнулся:

— Ты замечал, как они путаются, чья подача? А ты предлагаешь место менять!

В этом был резон: команды, действительно, бывало, путались, кому подавать. И всё-таки Филь чувствовал за собой правоту.

Профессор Иллуги опять оглянулся.

— Ты, голубчик, подумай, что будет, если два равносторонних треугольника с общим центром вращать в противоположные стороны.

Он отвернулся, и теперь уже Филь закусил губу. В тригонометрии он плохо соображал, ему мешала абстрактность линий. Как можно думать о вещах, которых не существует? К примеру, о границе между черной и белой плоскостями, о которую он бился вторую неделю. Филь плюнул на абстрактность и заменил треугольники парусами. Не веря себе, он поворачивал их так и сяк, и каждый раз у него получалось одно.

— Угол подачи станет постоянный! — завопил он. — Подавать будем всё время из одного угла, и лишь команды будут бегать по кругу!

Филь радостно орал еще потому, что теперь он знал ответ, который требовал от него профессор Лонерган. Ян скривился от его крика, но призадумался.

— Яри-яро, — пробормотал он, уважительно глянув на Филя. — Ну ты настырный!

— Только нам понадобятся названия командам, потому что цвета останутся зафиксированными за воротами. — Это был снова профессор Иллуги. — Еще я бы осмелился предложить ограничить время перехода команд, скажем, одной минутой для пущего интереса.

— И второй состав заиметь бы неплохо, — сказал Ян, — а то пятерых надолго не хватает.

— Как вам будет угодно, — согласился ректор. — Тогда начинайте нести слово в массы, а в следующие выходные мы попробуем сыграть по-новому. Пока же..

Он толкнул железный шест от себя.

— БУМ-М! — прокатился по полю вибрирующий гул, и игра возобновилась.

Остаток воскресенья Филь провел в приподнятом расположении духа. По окончании игры он присоединился к игрокам, возвращавшимся в Алексу, рассказал им о предложении ректора, и они договорились собраться на неделе обсудить новые правила. Их надо было опробовать до наступления морозов: юка, многолетнее растение, впадала на зиму в спячку. Правда, оставались другие развлечения: стоило образоваться крепкому льду на протекающей у холма речке, к ней можно было спускаться на санях, а еще можно было гонять по полю мешок, набитый конским волосом, стараясь запнуть его в ворота. В общем, с наступлением зимы тут тоже было чем заняться.

После ужина четверо друзей снова собрались в той же комнате.

— Итак, с чего ты решил, что Схизматик собрался оживлять мертвецов? — спросил Ян у Филя без обиняков.

— Интересно, как ты пришел к такому выводу, — добавила Анна.

— Мы читали одно и то же, как ты додумался до такого? — поинтересовалась Мета.

Филь улыбнулся:

— Мне это приснилось!

— Перестань, — сказал Ян. — Сейчас не до шуток.

Анна взмолилась:

— Отвечай серьезно!

— Мы и так ждали целый день, пока ты насладишься игрой, — произнесла Мета укоризненно. — Там кругом торчали любопытные уши, в особенности потому что после вчерашнего дня ты приобрел известность, и в трапезной не поспрашиваешь об оживших мертвецах. Кстати, Палетта сегодня назвала тебя красавчиком!

«Быстро она сменила галс, — подумал Филь не без удовольствия. — Надо почаще кататься на корыте!»

— Она сказала, что курносый нос тебе очень идет, — поддела его Анна.

Филь смутился и воскликнул:

— Да поиск той субстанции, что превращает в демона! Ну вы же читали, они её нашли!

Ян несогласно качнул головой:

— Ничего подобного.

— Филь, не выводи меня из себя, — угрожающе проговорила Анна.

Ян засмеялся:

— А то, пока ты спишь, она тебя наголо побреет!

— Я боюсь мертвецов, — сказала Анна.

— Филь, она это сделает, — подтвердила Мета. — Будь осторожен. Лучше выкладывай всё, что знаешь.

Филь удивленно посмотрел на них.

— Вы же это читали, — пробормотал он растерянно. — Бергтор, которому отрубили голову, и Бергтор, который умер от велары. Два умерших Бергтора и один связанный с ними нергал, а так не бывает. Что сделал Бергтор, которого казнили? Стоя на посту у Преддверия, провел в замок демонов через Внутреннюю Границу, помог им перебить в Хальмстеме охрану, передал демонам Железную Книгу, а те с её помощью открыли путь в Библиотечную башню Кейплига. Но случилась осечка: недобитый сердар отправил сокола в Кейплиг, и там, пока демоны мотались в башне, замуровали внутреннюю дверь. Отряд не смог покинуть башню и вышел наружу, где был перебит. Так?

Филь познакомился с Железной книгой, пока жил в Хальмстеме. Она была в самом деле сделана из железа или чего-то похожего и была способна открывать проход откуда угодно в хальмстемское Хранилище, в Западную башню и в Запретные Земли — место, куда упал метеорит. Это Филь знал, но из допросных листов он также узнал, что книгу сделали демоны в попытке сбежать от упавшего на их резервацию метеорита. Сердары заперли их, не понимая, с чего демоны взбесились, и только когда в тамошних местах стали попадаться больные звери, они сообразили, что дело в метеорите, и позволили демонам переселиться в другое место.

— Так, — согласился Ян.

— Ты про мертвецов давай! — настойчиво напомнила Анна.

— Этот Бергтор был мертвецом, — убежденно проговорил Филь.

Анна вылупилась на него, потеряв дар речи, на её лице читался протест.

— Не было там ничего про это, — возразила Мета решительно.

— Почему «этот» Бергтор? — негромко спросил Ян.

Фил покопался в памяти, припоминая детали.

— Потому что был другой Бергтор, который умер, заразившись веларой. Сердары подозревали, что он набрел на неё сам, желая стать сверхчеловеком. Ну, они его допросили, не сумели выходить и похоронили. А в допросном листе нергала после казни Бергтора был вопрос «Тебя впустил в замок тот Бергтор, который умер?».

— Я помню этот вопрос, — сказал Ян. — Я подумал — тот, которого казнили.

Мета несогласно покачала головой:

— Сердар не станет путать «казнен» и «умер», у них в вопросах смерти точная терминология. Вспомни их «Историю Заселения», которую приносил отец!

Анна вздохнула:

— В общем, Филь, ты связал их. Увидел, что демонов впустил Бергтор, который раньше умер, и тебя стукнуло. А коли обе его смерти крутятся вокруг демонов, то кто его оживил, как не демон. Ну понятно… А когда жил этот твой второй Бергтор?

— Тогда же, когда первый, триста лет назад, — сказал Филь.

— А, тот! — облегченно воскликнула Мета. — Но мы думали, что это один и тот же!

— Да, Филь, это ты ахинею спорол, — сказала Анна, снисходительно улыбаясь.

Филь разгорячился:

— А вы просмотрите всю пачку зараз, как я это сделал! Большей части записей там по восемьсот лет, и вдруг среди них — листы с Бергторами. Вот ответьте мне, зачем Схизматику сцеплять их вместе?

Ян нахмурился, Анна с Метой спали с лица. Все трое выглядели так, словно кто-то умер.

— Чтобы узнать, как оживлять мертвецов! — ответили они хором замогильным голосом.

— 5 —

«Не лишенный дисциплины ума, Флав позволил себе забыть, что значит быть ребенком. В особенности ребенком с пытливым умом, которых, в большинстве своем, он набрал в Алексу…»

Янус Хозек, из манускрипта «Биография предательства»,

Библиотека Катаоки

«Нам что, всё это приснилось?» — разочарованно думал Филь, глядя на профессора Фабрициуса, появившегося в понедельник на занятиях после обеда.

Профессор был свеж и бодр. Припомнив, как он сам чувствовал себя после двухчасовой скачки в почтовой кибитке, Филь совсем растерялся. «Деревянный демон», — подумал он, сунув руку в карман робы за Арпонисом.

Мертвые глаза собаки на жезле разрушили часть «деревянной» гипотезы. А Схизматик доломал её своим видом: судя по цветущему цвету лица, профессор был сделан из плоти и крови. К тому же сегодня он был необычайно добр, а с добрыми демонами Филю не доводилось сталкиваться.

Профессор похвалил Филя за полную ахинею, которую тот написал о лечении ангины (растерев свиной навоз с медом, намажь грудь горячим и избегай сквозняков) и попросил на следующее занятие сравнительный анализ способов лечения насморка.

Филь решил не терять времени, коли его фантазии приносят такие барыши, и воспользоваться испытанным средством, заменив свиной навоз на козий, чтобы не бросалось в глаза. Сравнение должно было происходить с вариантом добавления дегтя. Мед с навозом и дегтем должны были лучше действовать, только Филь не придумал еще почему. Вдохновленный, он успел к концу занятия набросать черновик, чтобы вечером бросить все силы на работу для Лонергана, которую надо было сдавать через два дня.

В приподнятом настроении он провел весь день, который не удалось испортить даже профессору Иллуги с его сухими абстракциями. За ремарку на игровом поле профессор отпустил Филя со сложной контрольной, которой все боялись как огня. Таким образом освободившись раньше времени, Филь радостными скачками понесся в дормиторий, решив не откладывать естествознание в долгий ящик и успеть сделать часть работы до ужина.

Пролистав полученную в библиотеке книжку Роджера Бэкона, он догадался, почему профессор Лонерган уважает этого ученого. Сам Лонерган отрицательно относился к Аристотелю, считая его тормозом науки, и за критику его учений был даже изгнан из университета Болоньи. Роджер Бэкон пошел дальше: он, не мудрствуя лукаво, заявлял, что «если бы мог, то сжег бы все сочинения Аристотеля».

Филь спустился вниз и снял с наружной стены дормитория масляную лампу, чтобы по совету из книжки провести маленький эксперимент. Заслуженного корыта на стене не оказалось и он подумал, что Якоб, видимо, передумал и забрал свою собственность.

Вернувшись, Филь открыл окно — печь внизу затопили, и в комнате сделалось душно. Игра с тенями от свечи и лампы заняла у него время до ужина, и он спохватился, только когда услышал за окном голос Яна:

— Я вынужден, к своему сожалению, объявить тебе, что ты свинья!

Филь кинулся к подоконнику: интонации Яна свидетельствовали, что тот опять собрался дергать волка за хвост. Но это оказался не волк, а всего лишь Ральф Фэйрмон. Филь поерзал, устраиваясь поудобней на подоконнике.

— Не тебе, Хозек, учить меня манерам, — воскликнул Ральф уязвленно. — Мой род куда древнее твоего, мы здесь чуть не с самого Основания!

Ян спросил потрясенно:

— Так ты один из сердаров, о которых так много говорят? Это ведь они здесь с самого Основания, все прочие были пригнаны ими из Старого Света, как расходный материал для борьбы с демонами.

— Не сердар, но тоже из породистой семьи, — вспыхнул Ральф. — И нас не гнали, мы сами пришли!

— Слово «тоже» здесь будет излишним, — поправил Ян. — Сердары никого не делят по породе и тут старались это изжить, но, видать, в твоем случае они потерпели поражение. Что лишний раз доказывает, что порода еще не признак ума, — он снисходительно усмехнулся, — скорее, его могила!

Наслаждаясь сценой, Филь подпер лицо ладонями. Ральф так смешно пыжился, что Филь не удержался и прыснул. Ральф бросил взгляд на открытое окно и пошел на Яна в атаку.

— Хозек, — рыкнул он раздраженно, — я тебя предупреждаю: будешь задевать мою семью, дело для тебя кончится трепкой! И дружок твой тебе не поможет, чье корыто я снял по указанию ректора!

— Трепкой? — отозвался Ян, пропуская всё остальное мимо ушей. — Не сильно ли сказано?

Филь решил, что сцена зашла далеко. Он с сожалением оторвался от подоконника и поторопился на улицу. Пока он бежал, распределение сил изменилось: теперь против Яна были Ральф и Курт Норман. За Яном, однако, тоже прибавилось сил: Мета с Анной стояли, приблизившись к нему вплотную с обеих сторон, как в день, когда Филь сам чуть было не подрался с их братом.

— Эй, — крикнул Филь, шагая к ним с крыльца. — Эй, вы что, собрались драться? В колодце мало места для всех, давайте перенесем это на другой день! Тогда и я смогу поучаствовать!

— Да с тобой драться никто не будет, безродный, — презрительно отозвался Курт.

Выпятив челюсть, Филь тут же схватил его за грудки. Ян с досадой произнес, положив Филю руку на плечо и побуждая его отпустить Курта:

— Ты крайне любезен, дорогой друг… Застань я тебя дерущимся, могу уверить, что не стал бы тебе мешать. Не мешай и ты нам!

— Филь, это очень невежливо, — тихо произнесла Мета.

— Мы еще даже не закончили с личными оскорблениями, — плотоядно проговорила Анна.

— Что ты наскакиваешь на приличных людей, иди своей дорогой! — влез Ральф. — Твое корыто только предлог, у нас тут старые счеты!

Филь сунул ему под нос увесистый кулак.

— Старые или новые, я не уйду! Не тебе решать, с кем мне драться, захочу и врежу!

Ральф скривился.

— Этого еще этого не хватало! Иди-ка ты лучше поужинай!

Курт двинулся к дормиторию, потянув его за собой:

— Ладно, оставим! Этот невежа всё удовольствие испортил. Пойдем!

Филь гыкнул: Курт не блистал ничем, кроме талантов прятаться в тринадцатых рядах.

— А ты-то что умеешь делать, что обзываешь других невежами? — рассмеялся он.

Курт бросил в его сторону злобный взгляд. Когда они скрылись в дверях, Мета живо поворотилась к Филю.

— Ты вел себя неотесанно и неприлично, — сказала она горячась. — Мы хорошо знаем твою историю, тебе нет нужды доказывать нам свое мужество!

Близнецы Хозеки принадлежали ограниченному кругу людей, кто читал допросный лист Филя, написанный имперским эмпаротом три года назад. Эмпароты в Империи служили судебными дознавателями и гарантами сделок, потому что они умели читать мысли и эмоции человека.

— Право, сестра, ты придираешься к нему, — сказал Ян. — Ему позволено не знать подробностей наших отношений с остальным миром. Он увидел, к чему идет дело, услышал про корыто и побежал вниз. Он подумал, что это из-за него, а потом не смог остановиться, потому что… Ну, потому что он такой.

— Была мне нужда что-то доказывать, — с обидой пробормотал Филь краснея. — Тогда придумайте знак для меня, чтобы я в следующий раз не сомневался!

Анна снисходительно похлопала его по рукаву:

— Филь, когда мы стоим стенкой, как сегодня, значит, мы считаем, что это семейное дело и лучше никому не вмешиваться. Если поодиночке, значит, это уже личные дела и ты можешь помогать, кому захочешь. К примеру, если я завтра оттаскаю твою сестру за косы и она побежит за мной с топором, это будет мое личное дело. А дело моих родственников здесь будет решать — спасать меня или нет.

— И не подумаю, — быстро сказала Мета.

— Я тоже пас, — сказал Ян.

— Принцип понял? — ухмыльнулась Анна.

Филь размышлял недолго.

— Это только у вас или везде так? — спросил он.

— Только у нас, — сказал Анна. — Защитная реакция на окружающий нас мир в Меноне. Ты многого о нас не знаешь, но самое главное, что нашего папу считают сумасшедшим.

Тут Филь вспомнил отвращение, которое выказала Лентола однажды при мысли, что ей придется останавливаться в Меноне.

— Хозеки! — воскликнул он, вытаращив на них глаза. — Так вы что, те самые? А как вам удалось так сильно прищемить хвост моей названой старшей сестре?

Трое близнецов переглянулись, затем Мета нехотя сказала:

— Папа один раз назвал её в лицо пересушенным манерным марро.

Филь согнулся от хохота пополам.

— Как? Пересушенное марро? Так ведь это она, Лентола!

Сушеное мясо червя марро сохраняло радостно-розовый цвет и было настолько безвкусное, что Филь на дух его не выносил. Это была еда отчаявшихся найти нормальную пищу.

— Похоже, что так, — сказала Мета. — Но правда в данном случае оказалась неуместной и навсегда отвернула от нас ближайших соседей, то есть твою семью. Филь, ты бы пошел оделся, здесь холодно! Потом, ты, по-моему, не ужинал.

Прошло два часа, как Алекса погрузилась во мрак, и её улицы начинали пустеть. Если Филь хотел застать в трапезной что-нибудь съедобное, надо было торопиться.

— Ничего со мной не сделается, — сказал он. — Ян, а ты ужинал?

Как оказалось, Ян тоже не был в трапезной, и они вдвоем поспешили туда. Успев застать на столах кастрюли с гречневой кашей и мясом, пусть остывшие, двое друзей вышли обратно в темноту, и тут Ян повернул к профессорскому жилью.

— Давай-ка навестим профессора Иллуги, — решительно сказал он.

— Зачем? — спросил Филь с опаской: мысль навещать ректора Алексы в этот час его не грела. — Он уже спит, поди!

Он замерз в своей рубахе и жалел, что не послушался Мету. Ян показал на светящиеся окна в доме, стоявшем в ряду стена к стене с другими.

— Окна горят. Пошли!

Ректор собирался ложиться спать и встретил их в длинной ночной рубахе с колпаком на голове. На кончике колпака болталась смешная кисточка.

— Голубчики, свет мой, Один с вами! — воскликнул он с порога. — Что вы делаете на улице в такой час?

Ян, закрыв за собой дверь, сказал, не проходя в прихожую:

— Извините, профессор. Ральф Фэйрмон сообщил нам, что вы дали указание снять со стены нашего дормитория давешнее корыто. Это так?

— Какое корыто? — удивился профессор, то и дело переступая тощими ногами на полу прихожей и поджимая пальцы. — А, то самое, в котором стоящий рядом с вами хулиган носился по Алексе? Да, да, я говорил с ним об этом, но никакого распоряжения я не отдавал. Бедный юноша, видимо, решил проявить инициативу в ответ на мою скромную ремарку о том, кто мог додуматься до такой безвкусицы. А что такое, что еще случилось с тем корытом?

— Мы хотели бы повесить его назад, — заявил Ян.

Профессор опешил.

— Ну что ж, ну что ж, — пробормотал он после короткой паузы, — в конце концов в Старом Свете есть Орден Подвязки, тоже интересная деталь туалета. Вешайте, голубчики, если хотите, я совершенно не против! У вас есть ко мне еще какие-нибудь… э-э… дела?

— Нет, профессор, спасибо большое, — сказал Ян.

Ректор глянул им вслед напоследок и закрыл за собой дверь.

На следующий день Ян собственноручно приколотил корыто. Филь не мог ему помочь: он боролся с простудой, которую заработал накануне. Из его носа текло, глаза щипало.

В отчаянии от предательства организма Филь метался обозленным демоном по комнате, не в силах думать ни о чем, кроме как побыстрей выздороветь. Даже на улицу он не мог выйти — в носу сразу начинало свербеть с удвоенной силой. День был солнечный, но очень морозный.

К обеду Филь не выдержал и, дождавшись Яна из трапезной с тарелкой еды, взмолился:

— Попроси Габриэль принести мне сердарской отравы, я так больше не могу!

Ян пообещал и, вручив Филю тарелку, достал из кармана робы флакон темного стекла.

— Выпей это пока, а то ты скоро доломаешь нашу последнюю мебель.

Под мебелью Ян имел в виду табурет, о который Филь то и дело спотыкался в своих метаниях. На флаконе было написано: «Успокоитель».

— Где раздобыл? — спросил Филь, вытаскивая пробку и принюхиваясь: пахло приятно.

— Конечно, у Схизматика, — ответил Ян. — Стащил в перерыве. Мне показалось странным, что он держит его под руками. Я подумал, что Схизматик мог именно с него стать таким добрым, и я хочу проверить, что будет, если лишить его этого.

Филь отпил из флакона: вкус был ничего. Почувствовав себя лучше, он напомнил:

— Ну, ты всё-таки не забудь попросить Габриэль!

После ухода друга он устроился страдать на постели, но лежать ему быстро надоело. Вскочив на ноги, он поворошил на подоконнике в поисках тетради, в которой начал работу по естествознанию. Обнаружив свой черновик для Схизматика, Филь расхохотался, представив, на что стал бы похож, вымажись он горячим навозом с дегтем. Хотя смердеть такая смесь должна неимоверно, и, как результат, его нос сразу бы прочистился.

Поняв, что нашел недостающее звено в сравнении двух рецептов, Филь переписал черновик начисто и с разгона занялся естествознанием. Но, едва он закончил длинную работу для Леноргана, как почувствовал такой упадок сил, что опять растянулся на кровати.

Его нос жгло совсем невыносимо, в груди перхало и скрипело. С ненавистью глянув на Успокоитель, который только усилил его болезнь, Филь задвинул начатый флакон в тумбочку подальше от глаз.

— Твое зелье взбадривает на пару часов, а потом только хуже делается, — просипел он, завидев Яна, явившегося после занятий. Следом за ним ворвалась Габриэль.

— Взбадривает? — переспросил Ян, но был перебит говорливым вихрем.

— Ой, Филь, какой ты балбес, ну честное слово! — затараторила Габриэль, одновременно стаскивая с себя робу и вынимая из карманов какие-то флаконы, баночки и водружая всё это на стол. — Как тебе пришло в голову отправиться гулять без робы? Хоть ты аскеман, но ты всё время жил в Неаполе, ты просто не знаешь, что такое настоящий мороз! А ведь это только начало, в январе выйдешь так голым на улицу и останешься без пальцев и ушей! Принеси мне ведро с горячей водой, которое я просила поставить на плиту, — без паузы обратилась она к Яну, и тот с видимым облегчением покинул комнату.

Собрав косы в пучок на макушке, Габриэль засучила рукава платья и вытряхнула из двух баночек в миску из-под моченых яблок что-то резко пахнущее. Энергично перемешав содержимое, она подступила с этим к Филю.

— Это редька пополам с тёртым хреном, должно помочь. Меда нет, так что я просто посолила, тебе надо всё это съесть, пока ты вообще еще можешь глотать. У тебя глаза как у кролика, и ты весь дрожишь, вот матушка тебя не видит, а то б она дала тебе по шее! Воистину, с кем поведешься…

Она метнула гневный взгляд в сторону появившегося Яна с ведром. Редька с хреном прожгли внутренности Филя до самого копчика.

— А сердарского зелья нет? — жалобно спросил он и бурно закашлялся. На его глазах выступили слезы.

— Филь, не болтай глупостей! — сказала Габриэль, принимая у Яна ведро, от которого валил пар. — Простуда — это не поломанные кости, тут нет секретов. Девясил, почки сосны, цветки ромашки, листья мяты — всё это у меня есть в настое, а больше тебе ничего не нужно. Ну, и камфару в нос на ночь!

Она придвинула ведро к кровати и, заметив, что Филь не горит желанием класть в рот вторую ложку её месива, уперла руки в бедра и уставилась на него в упор.

— Филь, мы теряем время! Тебе еще предстоит делать инга… ингаля…

— Ингаляцию, — чуть слышно подсказал Ян, который застыл статуей на максимально возможном расстоянии, между своей тумбочкой и дверью.

— А тебя вообще не спрашивают, это ты во всем виноват! — оборвала его Габриэль, живо повернувшись к нему.

Щеки её заметно порозовели. Почуяв угрозу скандала, Филь в два приема заглотил содержимое миски. Слезы из его глаз полились ручьем.

— Молодец! — похвалила его Габриэль. — А теперь…

Забрав у него миску, она плеснула в ведро из самого большого флакона. Мощный запах трав разом наполнил комнату.

— Наклоняйся и дыши!

Когда Филь склонился к обжигающему паром ведру, Габриэль накрыла его с головой одеялом.

— Попробуй только завтра не выздороветь, — проворчала она, и Филь проглотил готовые сорваться у него возмущения. Вдыхая вонючий пар, он думал, что не заметил, как Габриэль выросла в Руфину, от которой тоже не было спасения, когда она принималась его лечить.

Отняв голову от остывшего ведра, он увидел, что сестра читает его работу для Лонергана, сидя на табурете. Или, скорее, делает вид, что читает, игнорируя таким способом Яна, который, не отлипая от стены, иронически смотрел на нее.

Наморщив лоб, Габриэль сказала:

— Полная скука это ваше естествознание, не то, что медицина. В жизни никогда не буду этим заниматься!

Она положила листы обратно на подоконник и потрогала воду в ведре.

— И слава Одину, — вырвалось у Яна.

Габриэль только фыркнула высокомерно. Она помогла Филю забраться в постель и укрыла его одеялом до подбородка. После чего засунула ему в обе ноздри по кусочку тряпки, смоченной в камфаре, мимоходом стукнув его по рукам, когда он хотел воспротивиться.

— От этого не помрешь, — сказала она, — дыши ртом!

Третий раз за вечер у Филя потекли слезы. Он услышал, как зазвенели собираемые со стола склянки, затем хлопнула дверь. Осененный надеждой, он прогундосил:

— Ушла?

— Ушла, — с облегчением выдохнул Ян.

Филь выдернул тряпки из носа, внутри которого, казалось, развели костер. Ян, замерев у стены, продолжал задумчиво смотреть на дверь.

— Эту девушку, — проговорил он, словно отходил от тяжелой болезни, — надо засылать в стан врага для его морального устрашения… — Он потряс головой. — Дай мне, пожалуйста, своего Успокоителя, а то твоя сестра настолько меня утомила, что я еле стою на ногах. А мне еще четыре работы писать!

— В тумбочке, — сказал Филь, которого стало сильно клонить ко сну.

Четыре работы Яна означали, что тот будет сидеть со свечой до утра, поэтому он завернулся в одеяло, накрылся им с головой и через минуту уже спал.

Его разбудило ощущение приближающейся опасности, потом раздался сигнал бедствия. Вытаращив глаза, Филь сел в постели. Светлый прямоугольник окна подсказал ему, что день давно наступил, и ощущение опасности превратилось в панику. Соскочив с кровати, Филь сбил набок ведро, про которое забыл, и растянулся на мокром полу.

— Ян, Филь, вставайте! — кричали за дверью. — Обед уже наступил!

Кровь бросилась Филю в лицо: «Естествознание!». Если они умудрились пропустить его, профессор Лонерган запрет их с учебниками в Печальный карцер, где кроме скамьи, стола, стула и бумаги с графитом, не было ничего. Правда, там было тепло — не то, что в холодном колодце.

— Ян! — взревел Филь, бросаясь к двери. — Мы опоздали!

— Как это может быть? — с трудом выговорил тот, отрывая голову от тумбочки со сгоревшей свечой. Судя по всему, Ян заснул посреди писанины, сидя на кровати.

Проспать утренние занятия в Алексе было трудно: Башенная площадь находилась под окнами обступивших её дормиториев, а колокол на Сигнальной башне, которым созывали на занятия, был самым большим из висевших там двух колоколов.

Филь распахнул дверь и увидел за ней встревоженных Анну с Метой.

— Вас не было на морали и праве, — сказала Мета. — Что случилось?

— Как тут у вас… мокро, — сказала Анна, с любопытством глядя себе под ноги. — И какой свежий запах!

На полу растекались лужи в черных разводах от графитовой пыли. Вкусно пахло травами. Вспомнив прошедший вечер, Филь выпалил:

— А сколько до конца обеда?

— Не успеете, — сказала Анна.

Мета неодобрительно посмотрела на пол.

— Но прибраться здесь все-таки надо… Филь, сбегай за веником и тряпкой. Пока вы одеваетесь, мы соберем воду!

Сбегая по лестнице в общую коллегию, Филь понял, что у него уже ничего не жжет и не перхает. Дышалось ему легко и радостно. Соображалось, как оказалось, тоже: когда на занятиях профессор Лонерган попытался разбить предложенный Филем ответ про границы, тому не пришлось и думать.

— Говоришь, не из чего не состоит? — ухмыльнулся профессор. — Как же это получается? Граница имеется, длина у неё есть вполне определенная, а сама она пустое место!

— В том и дело, что пустое, — ответил Филь. — Такая граница зависит от существования двух плоскостей, но не состоит из них. Стоит убрать одну плоскость, и граница исчезнет.

— Ха! — сказал профессор, что было у него проявлением похвалы. — Ладно, через этот камень ты переполз. А придумал, с помощью чего можно смотреть сквозь человека?

Филь помотал головой, и профессор улыбнулся:

— Ну что ж, совсем скоро вы об этом узнаете! Начинаем новую тему «Отражение света». А чтобы ваш интерес не прокис по дороге, — он хитро глянул на Филя, — хочу предупредить, что весной на экзаменах я буду ждать от вас подробного объяснения следующего чуда, которое вы же мне продемонстрируете. Итак, записывайте: имеются перо, свеча, стакан воды и лист пергамента. Через шесть месяцев вы должны будете зажечь мне эту свечу!

Гул голосов прокатился по лаборатории. Возгласы удивления перемежались оценками состояния ума профессора. Тот стоял, глядя на класс как ни в чем не бывало, игнорируя вызванное им возмущение.

— Извините, но мне кажется, вы не в своем уме, — высказал наконец Николас Дафти всеобщее мнение.

Профессор Лонерган поднял брови и усмехнулся:

— Да кто уже только не жевал эту банальную и многажды съеденную мысль! Начиная с профессуры в Болонье и заканчивая моей первой женой. Кстати, Дафти, а ты уже объяснил себе фокус с перевернутым стаканом? — интимно поинтересовался он.

Николас сник.

— Нет…

— Тогда кто из нас не в согласии со своим умом? Ты, кто не в силах найти объяснение простому явлению природы — да, это явление природы, как и восход солнца! — или я, кто одним коротким предложением может это объяснить?

У Филя возникло острое желание проникнуть в голову профессора и немедленно узнать, что за объяснение он там прячет. С другой стороны, всё, чем дразнил их Лонерган, вело к еще более сложным материям, поэтому Филь сомневался, что сразу бы ухватил суть ответа. Это было как распутывать узлы на канате бесконечной длины.

— Профессор, а вы не забыли добавить к списку огниво? — вежливо осведомился Ян. — Это я просто уточняю.

— Вы можете добавить его к списку, — согласился профессор с улыбкой, — только воспользоваться им я не разрешу. Надеюсь, недосказанностей не осталось?

— Нет, задача понятна, — вздохнул Ян.

Следом за ним вздохнул весь класс. В конце занятий, принимая от них работы с заданиями недельной давности, профессор сказал:

— Что до огнива, я получил требование найти ему удобную замену, потому приглашаю желающих присоединиться к решению этой задачи после Нового года во внеучебное время. Книги на эту тему — вещь редкая, и в нашей библиотеке их нет, но я привезу в январе, какие найду. Еще я обязан заметить, что эти эксперименты опасны, люди теряют в них глаза и пальцы. Не далее, как в прошлом месяце император Флав именно так потерял безымянный палец, после чего секретарь Клемент и выпустил требование. Никаких оценок вы за это не получите. Как вы знаете, Лаборатория «Алекса» основана волей императора как образовательное учреждение, однако также призвана искать решения задач, которые интересны самому императору. На этом у меня всё, встретимся через два дня!

Возбужденно обсуждая, как именно император умудрился потерять палец и почему он сам занимался таким опасным делом, класс вывалил на сумеречную улицу. Для Филя, лично знакомого с Флавом, в этом не было загадки: император страдал неистребимым любопытством ко всему, что было связано с естествознанием, и свои идеи любил проверять сам.

— Идем в трапезную или сначала занесем книги в комнату? — спросил Ян, когда они вышли из тесной библиотеки с рекомендованной литературой под мышкой. — Ну, Лонерган ставит задачи! Я, право, смущен и совершенно не представляю, с какой стороны к ней подойти.

— Разберемся! — азартно проговорил Филь, сгорая от нетерпения сунуть нос в книги: задача профессора задела его воображение.

До встречи с Лонерганом он думал, что науки — это скучное дело, но профессор не уставал показывать, как получать с помощью скучных материй простые и практичные решения.

От обилия мыслей двигаясь вприпрыжку, Филь заверил:

— Зуб даю, не пройдет месяца, как мы это расколем! Сейчас занесем книжки, поужинаем и примемся копать.

Пересекая Башенную площадь, они столкнулись с профессором Роландом, торопящимся на ужин. Заметив двух прогульщиков, он окликнул их:

— Эй, вы, тунеядцы! Завтра вечером я жду вас обоих после занятий в моей лекционной для беседы на тему, которую вы сегодня соизволили проигнорировать. Ответите мне там на пару вопросов.

— Вот тоска, — проводив профессора взглядом, протянул Филь угрюмо. — Только время зря тратить! И учить придется теперь… Слушай, а может, снова дернем Успокоителя? Он, вроде, думать помогает!

— Э-э, нет! — отмахнулся Ян. — Сам не буду и тебе не советую. Я хоть написал за два часа, что хотел, зато спал потом все пятнадцать. И что удивительно — сидя! Ты задвинь эту гадость подальше, мы при случае сплавим её Патиосоцу, пусть лучше он спит.

Оживленно переговариваясь, они забросили книжки в дормиторий, со вкусом поужинали жареной рыбой и завалились в комнате на постелях, каждый со своей книгой, обмениваясь идеями, как всё-таки натянуть нос Лонергану.

Филь то и дело прикладывался к можжевеловому квасу. Ян хрустел капустными кочерыжками, которые стянул на кухне. Филь больше говорил, а Ян, как всегда, предпочитал слушать. Только всё удивлялся, как он так крепко и быстро заснул, будто свечу задули.

— 6 —

«Когда меня спрашивают, как мы жили в Алексе, я всегда отвечаю: будто в небесах над нами горели слова «Боги наблюдают за тобой. Живи так, чтобы им было интересно!..»

Габриэль Фе, Детские воспоминания,

Из архива семьи Фе

Следуя совету ректора, Филь старательно избегал конюшни, но на исходе второй недели после езды в корыте он всё же столкнулся нос к носу с Якобом.

Возвращаясь в дормиторий, Филь крутил головой по сторонам, надеясь найти себе занятие. Настроение у него было неважное: он замерз на тренировке в Юку с полумертвым от холода растением, и это была последняя игра на ближайшие полгода. Речка у холма уже встала, но лед на ней еще был непрочен. Впереди маячили полтора дня выходных, а делать, кроме уроков, было нечего.

Якоб, видимо, тоже был не в духе. В овчинном тулупе, из рукавов которого выглядывали его здоровенные красные кулаки, он угрюмо шагал к Филю через Башенную площадь. Филь подобрался, настраиваясь на худшее — для Якоба, выросшего в деревне, кулачная драка была обычным развлечением.

— Слышь, ты, — окликнул его конюх. — Мне надо с тобой посоветоваться!

Настороженный Филь остановился. Якоб вблизи выглядел скорее удрученным, чем угрюмым.

— Малыш заболел, однако, — вздохнул конюх, — ничо не жрет и дерется. А сегодня за плечо укусил! Ты его головой ни обо чо не треснул, ну… когда ты носился в корыте?

— Он не Малыш, он — Ветер, — возразил Филь, сообразив, о ком идет речь. — Я дал ему другое имя.

Якоб рассеянно согласился:

— Ну дал и дал, он молодой, привыкнет. Ты лучше скажи, чо ты с ним делал? Пожалиться он, сам понимаешь, не может.

— Ничего не делал, — заверил Филь. — Съездил до поля и обратно. Он еще доволен был так, что аж приплясывал от удовольствия.

Конюх совсем повесил нос.

— Тогда я ничо не понимаю, — пробормотал он. — И чо мне делать теперь с этой животиной? Был хороший жеребец и вдруг оскотинился, в оглобли лезть не хочет!

Филь живо переспросил:

— А ты хочешь его в оглобли? Туда он, конечно, не полезет, ему там скучно! Лучше сядь на него и покатайся. Он тебя так покатает, еле живой вернешься.

— Некогда мне с тобой кататься, — вздохнул Якоб. — Хочешь кататься — катайся сам, только шоб потом он залез у меня в оглобли.

— Я не умею править конем, — сказал Филь.

— Ну, а я не учитель. Попроси кого-нить из своих друзей, пусть научат!

Раздумывая, кого просить об этом, Филь зарулил в полупустую трапезную. Ян сидел на своем месте и ел, как всегда, неспешно. Селедочный салат он намазал на ломоть хлеба, порезал ломоть на квадратики и вилкой отправлял их в рот один за другим. Телячий пирог он тоже порезал на квадратики. Филь с ума бы сошел так есть, у него не хватило бы никакого терпения. Ян же ел так, словно срок его жизни составлял по меньшей мере две тысячи лет.

Не поворачивая головы, он спросил, принимаясь за пирог:

— Наигрался?

По интонации было понятно, что он знает о неудаче с Юкой. В такие моменты Филю всегда хотелось треснуть его по шее. Рассмотрев так и сяк эту славную мысль, он отказался от неё, припомнив их вторую встречу, на которой Ян лихо гарцевал перед ним на коне. Филь взял ломоть хлеба и навалил на него побольше салата.

— Наигрался. А ты придумал, чем мы займемся после обеда?

Неторопливо поглощая квадратики пирога, Ян ответил:

— Мне незачем придумывать, у тебя это получается лучше, так что я решил дождаться твоего возвращения. Что с Юкой у вас не выйдет, я знал, когда ты еще собирался на поле.

Филь впился зубами в ломоть. Он прикидывал, что Ян потребует за услугу, ведь немного интереса в том, чтобы делать то, что хорошо умеешь. С другой стороны, может, Ян не умеет учить.

— Слушай, Ян, а можешь дать мне урок езды на лошади? — спросил он наконец. — Якоб сказал, что тот жеребец скучает. Мне его жалко, он ничего не видел в своей жизни, кроме конюшни. Вот я и подумал: пусть поскачет как следует, развеет скуку. Якоб согласен!

— На лошади? Когда, сегодня?

— Угу, — промычал Филь жуя.

Ян скрестил на тарелке нож с вилкой.

— Отлично, и когда же мы отправляемся?

— Сейчас, конечно!

Ян обдумал предложение.

— Хорошо, но тогда ты должен мне сочинение для Схизматика в том стиле, в котором себе писал. Я хочу проверить, не изменяет ли профессору чувство юмора после того, как я спер его Успокоитель. Тема: бельмо на глазу.

— Ерундовое дело, — обрадовался Филь, — по рукам!

Ян в ответ сладко потянулся.

— Что ж, ты освободил мне пару часов, можем и покататься!

Одевшись потеплей, они направились к конюшне.

— А учить тебя как, — поинтересовался Ян, — быстро или как я учил Анну, чтобы она не превратила мою жизнь в ад?

— Быстро, — ответил Филь, хотя его сердце куснул червячок сомнения: если Ян опасался обозлить Анну, «быстро» сулило мало приятного.

— Ну, тогда чур не обижаться!

Увидев Филя, жеребец возбужденно зафыркал. А заметив, что его уводят от конюшни и что поблизости нет телеги, он радостно заржал. Гарцуя с приплясом, он сбил с ног выводившего его Якоба, и тот сел в наметенный накануне снег.

— А ну не балуй, а то рассержусь! — пригрозил Якоб, вставая, и протянул Филю поводья. — Совсем сдурел!

Денек выдался на славу. Над усыпанной снегом Алексой тянулись к небу струи печного дыма. Сияло солнце, воздух звенел от легкого морозца. И только злобное шипение кошек подпортило идиллию.

— Стой, куда прешься? — Якоб оттеснил Яна от ворот. — Эти животины тебя загрызут, я сам!

— Хлыст захвати подлиннее, — сказал тот ему вдогонку.

Если жеребец был молод, лошадь для Яна оказалась стара. Она еле переступала копытами, но другого от Якоба было трудно ожидать: еще два коня, бывших в его распоряжении, он пуще глаза берег для повседневной работы.

— Как зовут эту рухлядь? — спросил Ян, с жалостью глядя на клячу.

— Молния, — буркнул Якоб, помогая Филю взобраться на спину жеребца.

Неудобная лошадиная спина под Филем шевелилась непредсказуемым образом. На конце длинной шеи торчали лошадиные уши, которые тоже шевелились. На жеребце не было места, за которое можно было бы ухватиться и оно бы не двигалось. А когда Ян потянул его за поводья, которые отдал ему Якоб, Филь проклял тот час, когда решил научиться ездить на лошади. Как люди получают от этого удовольствие, он отказывался понимать.

Они как-то очень быстро оказались на игровом поле, где Ян, к ужасу Филя, бесстрашно вручил ему поводья, объяснил, что с ними надо делать, а потом приступил к «обучению». Зажав хлыст в руке, он принялся описывать на своей кляче круги вокруг жеребца, понукая Филя начать самостоятельное движение. Тот застыл как истукан, с трудом удерживая равновесие, а жеребец крутился под ним на месте, не сводя глаз с грозного хлыста. Было заметно, что конь всей душой противится идее оказаться к нему задом.

Ян не замолкал с начала гадкой карусели:

— Ноги! Руки! Пятку на место! Куда наклонился? Корпус поправь! Пятку! Руки! Повод подбери!

И так неустанно, привлекая внимание к названным частям тела короткими ударами хлыста. Филю было не до овладения управлением, он был занят приданием себе правильной позы, только бы его друг умолк наконец и прекратил размахивать хлыстом.

— Ногу от колена назад, пятку вниз, вперед не вались!

Пытаясь делать всё одновременно, Филь пыхтел не хуже старой клячи.

— Поворот направо — правый повод, левый шенкель!

Жеребец вдруг послушался и в самом деле повернул направо. Филь так удивился, что против воли пришпорил коня, послав его вперед по прямой.

— Не позволяй ему думать! — крикнул Ян следом. — Направляй, а то потом не исправишь, он станет чихать на тебя!

Следуя совету, Филь завернул жеребца налево, потом направо, начиная потихоньку радоваться, какая славная под ним лошадь. И тут он неожиданно ощутил непередаваемо-сладкое чувство нарождающегося полета.

Его тело оторвалось от лошадиной спины, а ноги, как крылья сказочной птицы, повлекли его вверх. Руки, крепко сжимающие повод, коснулись разгоряченной шеи коня. Перед лицом Филя оказались выразительные глаза, излучающие ехидство. Благородный лоб животного проплыл под ним внизу, и тут наездник сообразил, кто его отправил в полет.

Удивительно, но Филь приземлился на ноги. Жеребец, казалось, ошалел от этого, его взгляд из ехидного сделался безумным. Едва Филь снова уселся на него, он повторил хитрый маневр и его наезднику пришлось выполнить повторное спешивание, не столь удачное. Отплевываясь от набившегося в рот снега, уязвленный Филь смерил сердитым взглядом жеребца. Тот, казалось, откровенно смеялся над ним. Ян неподалеку тоже давился от хохота.

— Он, по-моему, необъезженный! — выдавил он сквозь смех. — Якоб подсунул нам необъезженного жеребца! Поехали назад, пока он шею тебе не сломал!

— Ну уж, дудки, — пробормотал Филь и мрачно полез на коня.

Он решил, что больше с него не сойдет, пусть тот хоть выпрыгнет из кожи. Сжав зубы так, что на скулах проступили желваки, Филь дал жеребцу хороших шенкелей. Жесткая спина под ним стала гиком мачты шхуны, угодившей в жестокий шторм. Его выпороли тогда за эту забаву, ведь он мог улететь за борт, зато те навыки должны были сейчас пригодиться. За мокрый гик хвататься бессмысленно, оставалось надеяться на крепость ног и равновесие.

Скоро голова Филя была готова оторваться от постоянных рывков, а с жеребца на истоптанный грязный снег повалили хлопья пены. Вредная коняка то закидывала зад, то шарахалась в сторону, то вставала на дыбы. Потом жеребец остановился и в последний раз сверкнул глазами на всадника. Он сдался.

— Кажется, он догадался, что ему не тягаться с тобой в упрямстве, — сказал Ян, ухмыляясь. — Теперь попробуй проехаться на нем, куда тебе надо!

Филь попробовал, и конь послушно повернул к Алексе. Затем он взял правее, в обход холма, направляясь к деревне за рекой. Измотанный Филь сделал вид, что туда ему и надо.

Труся с Яном по дороге, пробитой в снегу санями Якоба, который мотался на них в деревеньку, Филь пытался понять, нравится ему кататься верхом, или это всё-таки на редкость полоумное развлечение. Жеребец крепко отбил ему спиной зад, ноги его были как каменные, плечи отяжелели, а голова гудела. И всё же у Филя дух захватывало от того, как умела ускоряться эта упрямая скотина, не сравнить со шлюпкой. А поворачивать она была способна на пятачке. Любая посудина, даже с мощным парусным вооружением, проигрывала ему в азарте.

Солнце клонилось к закату. Дорогу накрыла густая тень от Алексы. Мороз начинал пощипывать щеки, и мокрый от пота Филь стал замерзать. Вязанный шерстяной колпак, служивший ученикам шапкой, плохо закрывал уши, негодующие, что их подвергают таким испытаниям. Пальцы в рукавицах также закоченели. Филь попробовал опять поворотить коня, и у него снова ничего не получилось.

Дорога обогнула холм, и впереди показался мостик через речку, за которым была деревня. Жеребец прибавил ходу.

— Теперь уже не свернешь, — сказал Ян, — он почуял родную сторонку!

Низкие крыши числом около полусотни теснились между дальним берегом речки и опушкой леса. Единственный прямо стоящий дом находился почти сразу за мостом. Рядом возвышалась сложенная из камня ветряная мельница. Сквозь её ободранные крылья проглядывало небо. У мельницы толкался здоровенный мужик, складывая что-то в стоявшую там же телегу.

Впервые увидев деревню так близко, оба друга невольно бросили взгляд на Алексу. Заостренные черные бревна высокого забора выглядели жутко в лучах заходящего солнца. Из-за забора, как язык из пасти, выглядывала одинокая Сигнальная Башня. Ходили слухи, что деревенские плохо относятся к Алексе, хотя многие из них благодаря ей кормились. Бывшая тюрьма внушала деревне ужас.

Но ужас, скорее, внушала деревня. Защищенная от ветра с одной стороны лесом, с другой — высоким холмом, она сидела в низине, и над ней стоял чад, горький и синеватый от печного дыма. В грязные сугробы вмерз свалявшийся мусор. Cтавен в большинстве домов не было, проемы окон закрывали кое-как приколоченные доски.

— Ну и дыра, — пробормотал Ян, когда копыта лошадей простучали по бревнам горбатого мостика. — Филь, я думаю, нам надо убираться! Мы еще, чего доброго, поссоримся здесь с кем-нибудь. Обитатели таких мест не любят чужаков.

Сказанное совпадало с мнением Филя, побывавшего в своей жизни в разных странах и городах, но на мостике было негде развернуться.

— Ян, давай поменяемся у мельницы, — сказал он с тревогой. — Ты погонишь жеребца, я — твою клячу!

Будто поняв его слова, жеребец, съехав с моста, поддал ходу. Как ни тянул Филь повод, негодная животина лишь мотала головой, пробивая себе путь по чьим-то огородам.

Сломав несколько плетней, жеребец замер у длинного барака и зовуще заржал. В наступающих сумерках его зов разнесся по всей деревне. Кляча тоже с любопытством потянулась к дверям барака и, обнюхав их, всхрапнула.

Дверь под её носом неожиданно открылась, и лошадь от испуга привстала на дыбы. Передними копытами она сбила с ног чумазого пацаненка. Тот растянулся на спине с ведром помоев в руке. Испугавшись, не прибила ли его лошадь, Филь соскочил на землю и протянул мальчишке руку. За ним последовал Ян.

— Какого беса вы опять тут? — поинтересовался мальчишка, вставая и отказываясь от помощи.

При слове «опять» Ян с Филем удивленно переглянулись. Однако, как оказалось, он обращался не к ним.

— Чо вас сюда носит? — мальчишка глянул на жеребца и клячу. — Нету тут больше вашей конюшни, тут давно свинарник! Чо уставились? — Последнее относилось уже к гостям. — Работать только мешаете! Сейчас хозяин придет, он вам покажет, как шастать вокруг его строений! Он боцман, у него знаете какие кулаки?

С этими словами он подхватил ведро и смылся в сумерках. С другого конца улочки послышались тяжелые шаги.

— Якоб? — позвал густой бас. — Сказано, не пускай сюда своих лошадей! Я не для того их продавал, чтобы они тут толкались. А вы кто такие?

Из темноты нарисовался крупный, заросший густой бородой мужик в тулупе до пят.

— Вы из Алексы? — приближаясь, требовательно спросил он. Получив подтверждение, он махнул рукой: — Уезжайте! Нечего вам делать здесь, сатанятам, если не хотите огрести неприятностей.

Филь с Яном поворотились к лошадям. Кажется, им в самом деле надо было уносить ноги.

— С-стой! — раздался вдруг неподалеку пьяный возглас. — Как тебя… Ты, бла-ародный!

Пошатываясь, на них из темноты вылетел другой мужик. Его ноги заплетались, он злобно размахивал кулаками.

— Госп…дн старрста, держите их! Они вес-с-сь мой огород пор-рушили, еле догнал! Вссю р-редисочку… вдрызг, всмять… холил, лелеял… а эти!

Во рту пьяницы не хватало половины зубов, от него страшно разило перегаром.

— Лог, охолони, — пробасил ему бородатый, — объясни толком и слюни подбери.

Качнувшись вперед, Лог вырвал повод из рук Филя, выпрямился и осклабился, с трудом удерживая равновесие.

— Щас расскажу… Ишь, вырядились, рразбой… ик… ники!

Он попытался отнять поводья у Яна, но получил от того хлыстом по руке и взвыл, пуская пузыри вялым ртом:

— А-аа! Уби-ил! Руку потеряю, чем кор-рмиться буду? Вот погоди, щас я тебя вздую!

Качаясь, словно под его ногами была штормовая палуба, он двинулся к обидчику. Выставив хлыст перед собой, Ян произнес сквозь зубы:

— Хамье! На дворе начало декабря, какая редиска? Ты ее с бутылкой не перепутал?

Лог попытался схватить хлыст, промахнулся и растянулся на снегу. На этом его силы иссякли, и он остался лежать, тихо бормоча что-то про себя.

Ян брезгливо подался назад: от лежавшего шел кислый прогорклый запах. Жеребец, чей повод Лог не выпустил из рук, пнул лежавшего и дернул головой. Освободившись, он потрусил к дальнему концу свинарника. Лог сладко захрапел.

Из темноты вывалилась еще одна фигура, за ней с полдюжины других. У двух виднелись в руках дубинки. Пока Филь думал, как лучше дать деру, их уже окружили. Пополнение выглядело недружелюбно.

— Слышь, староста! — злобно сказал низенький кудлатый мужик, шагавший впереди всех. — Эти двое только что порушили мой и Лога плетни. С каких пор у нас чужаки шастают? Они оттуда, я видел!

Он мотнул головой в сторону возвышающегося над ними холма.

— Плетни поломали? — озадачено переспросил бородатый и нахмурился на двух друзей. — Вам что, дороги мало?

Толпа угрожающе придвинулась.

— Их наказа-а-ть надо! — жутковато просипел еще один, тоже с дубинкой и сизым лицом.

— Думают, что им из Алексы всё можно, — протянул третий.

«Алекса» в его устах прозвучало как грязное ругательство. Староста беспардонно забрал у Яна поводья клячи.

— Эй, ты с ними осторожней! — предупреждающе выкликнули из толпы. — Пускай лучше уматывают, пока не навели на нас порчу!

— А может, уже навели, — зловеще протянул сизолицый. — Вон Лог спит, утомившись, а он ведь никогда не падает на улице, всегда только дома!

Толпа попятилась, но затем снова придвинулась. Ян с Филем обнаружили себя прижатыми к свинарнику.

— Вот что, — сказал им староста, вталкивая их внутрь, — посидите-ка тут до утра, не замерзнете. Отпустим, когда за вами явятся, остальное потом.

— А это уж как общество решит! — сразу возразили ему. Послышался звук задвигаемого засова.

Две дюжины свиней в бараке сильно портили воздух. Земляной пол ровным слоем покрывал навоз, но больше всего его было в загоне. На полу стояла масляная лампа, забытая, по видимости, давешним мальчишкой. Снаружи было слышно, как расходится толпа. Лог очнулся и заорал какую-то песню.

Прислушавшись к удалявшимся звукам, Филь спросил:

— Думаешь, отпустят? Поскорей бы!

— Не уверен, — ответил Ян. — Насколько я знаю эту братию, они обязаны пуститься в обсуждения оставить нас тут на всю ночь, как собирались, или всё же выместить на нас недовольство порушенными плетнями. Обсуждать что-либо у них не принято без хорошей дозы вина. А когда они достаточно наберутся, горячие головы среди них победят, и они явятся сюда намять нам бока. Мы, конечно, вступим с ними в драку, но их будет больше, и всё, конечно, закончится плохо.

Он с таким спокойствием рассуждал о драке со здоровенным мужичьем, что Филь прыснул. Потом он призадумался.

— Больно мрачно ты шутишь!

— Я вовсе не шучу, — возразил Ян. — Так что, дорогой друг, если хочешь сохранить зубы и бока целыми, начинай искать выход.

— А ты? — спросил его Филь удивленно.

— У тебя это получается лучше.

— Здрастье пожалуйста! — вспыхнул Филь. — Взвалил на меня миссию по нашему спасению и отстранился? А если у меня ничего не выйдет, вдруг я не найду?

— Не смеши, — невозмутимо произнес Ян, — ты найдешь.

Возмущенный и одновременно польщенный Филь обежал взглядом свинарник и стукнул кулаком по плотно сколоченным доскам стены.

— Двери наверняка сторожат, а стены тут больно крепкие!

— Да, стены отпадают, — рассеянно проговорил Ян.

— Может, сделать подкоп? — предложил Филь.

— Можно подкоп, — согласился Ян и взялся за лопату, прислоненную к загону.

Филь огляделся в поисках лопаты для себя. Не обнаружив ее, он поднял с пола масляную лампу и направился в темный конец свинарника. Ян с лопатой на плече пошел следом.

В простенке между концом загона и стеной свинарника на утоптанном слое навоза лежал деревянный круг шага в два в поперечнике. Посередине него стоял маленький бронзовый колокол с пол-локтя в высоту.

— Ой, это же рында! — воскликнул Филь, поднимая колокол. — Морской сигнальный колокол!

Ему стало приятно, что он обнаружил что-то хорошее из своей прошлой жизни, это был добрый знак. Под рындой в крышке обнаружилась круглая дыра. Из нее потянуло таким запахом, что глаза у друзей заслезились.

— Боже праведный, — утирая слезы, пробормотал Ян. — Что там прячется такое вонючее? Перебивает даже вонь свинарника!

Крышка оказалась тяжелая, и рынду с лампой пришлось поставить на пол. Объединенными усилиями Ян с Филем оттащили деревянный круг в сторону. Под ним обнаружился глубокий, бездонный на вид, колодец. От вони, ударившей оттуда, головы друзей закружились. Лампа на полу засветилась, давая зловещий синеватый оттенок.

— Это выгребная яма, — отшатываясь, сказал Филь. — Перепревший навоз — хорошее удобрение…

Ян шарахнулся от колодца, не заметив, как свалил туда рынду. Она хлюпнула где-то далеко внизу. Филю было некогда сожалеть о потере, его сильно пугала своим видом лампа, вокруг которой, казалось, плясали синеватые язычки. От греха подальше он столкнул её вслед за рындой, и тут в колодце что-то утробно хрюкнуло. Пол свинарника вздрогнул, сбивая друзей с ног.

Не в силах заставить себя ткнуться носом в то, что покрывало пол, Филь прижался к нему щекой, наблюдая, как из колодца в крышу вонзился столб голубого пламени, будто выдохнул гигантский дракон. Его выдох захватил с собой изрядный кусок крыши и исчез в небесах. А затем, хлюпая и чавкая, на них с Яном обрушилась гора дерьма.

Надсадно кашляя, друзья вскочили на ноги. Свиньи взбесились и, в один присест разрушив загон, рванулись к закрытым дверям.

— Ян, это выход! — завопил Филь, догадавшись, что сейчас произойдет, и бросаясь на ближайшего хряка.

Спина у него была скользкая от навоза, и Филю пришлось крепко ухватиться за волосатые уши. От такого обращения хряк клацнул клыками, но извернуться в толчее ему не удалось. Руля его ушами, Филь врезал ему шенкелей, и тот взял курс на дверь. Вдавив пятки в бока другой свиньи и также ухватив её за уши, рядом ехал Ян.

Под напором живой свинины дверь не выдержала. Сорванная с петель, она упала плашмя наружу. В барак ворвалась струя свежего воздуха, и у свиней прибавилось сил. Визжа и хрюкая, они галопом полетели по темной заснеженной улице. Вслед им понеслись крики стражников, пустившихся в погоню.

— Правь к мельнице! — крикнул Ян, показав на возвышающееся впереди крылатое строение. — Вдруг там открыто? Заложим дверь изнутри!

На пути им встретился пузатый крестьянин, несшийся на них с выпученными глазами. Филь едва увернулся от него, когда тот попытался схватить его за шиворот.

Свиньи свалились в двух шагах от мельницы. Юркнув туда, беглецы захлопнули за собой дверь и тут увидели, что изнутри на ней нет засова. Тогда они принялись подтаскивать к порогу мешки с мукой и вовремя, потому что в дверь скоро заколотили. Снаружи послышалась злобная ругань.

— Это мельник был пузатый! — выдохнул Филь, хватаясь с Яном за очередной мешок. — Другие пока не добежали!

Мешки весили столько, что чуть не отрывали руки. Но вот последний из них оказался уложен, и друзья без сил опустились на жернова.

Стоило отступить прямой угрозе, Филь вернулся к мысли, которая жгла его с секунды, как он прыгнул на хряка: что это было за пламя? Он слышал о «греческом огне» и один раз видел на рынке, как его испытывали, но тот огонь был желтый, и он скорей зажег бы крышу, а не вынес её вон.

Склонив голову, он думал над этим, одновременно дыша как загнанная лошадь. С его носа тёк пот, крепко отдающий свиным навозом. Вонь была едкая, от неё хотелось поскорей избавиться, но, поразмыслив, Филь решил, что лучше он будет вонять, чем замерзнет без робы.

В дверь заколотили с новой силой. Ян прохрипел, считая:

— Раз, два… четыре… всего восемь мешков. Слишком мало!

— Слишком много, — в ответ просипел Филь. — Нам же их оттаскивать потом, а то как мы выйдем?

— Я к тому, — выдохнул Ян, — что, если навалятся, кто-нибудь протиснется. Нам придется держать оборону, не давая им приближаться к двери!

Снаружи опять раздались удары, затем послышалось надсадное кряхтенье. Дверь прогнулась в верхней части, но не сдвинулась внизу. Перед лицом новой угрозы к Филю вернулись силы.

— Как ты собрался это провернуть? — спросил он. — Я ничего не могу придумать, кроме как вылезти на крылья и кидаться вниз мукой.

— Сейчас проверим, чем кидаться, — сказал Ян, направляясь к винтовой лестнице.

За ним последовала волна вони. Филь поморщил нос и тоже стал взбираться по ступеням, стараясь не думать, какой запах тянется за ним.

— Нам требуется продержаться совсем недолго, — шагая наверх, продолжал Ян. — Сейчас почти ужин. Наше отсутствие обнаружат, свяжутся с Якобом, и тот сообразит, что случилось. К тому же, обороняясь, мы покроем себя славой.

— Ага, заработаем трепку посильней, — усмехнулся Филь. — Какой-то бессмысленный выбор, как между чулками и трусами!

— Смысл в том, — терпеливо пояснил Ян, — что я желаю оттянуть момент прямого столкновения. Эти господа внизу слишком невежественны и вонючи на мой вкус.

Филь вдохнул очередную волну преследовавшего их запаха и согнулся от смеха на лестничных ступенях.

— От нас самих… несет за версту, — выдавил он сквозь слезы, так у него зачесалось в носу. — Ты ж не думаешь, что пахнешь как розовый куст?

Ян обернулся в темноте, блеснув зубами.

— Но внутри-то мы чисты как ангелы! — возмущенно проговорил он, и вышел на площадку, где находился примитивный редуктор мельницы.

— 7 —

«Много лет спустя, оказавшись волей случая в тех местах, я наткнулся на маленький музей Алексы, в котором хранилось всё, что от неё осталось. Среди прочего я обнаружил там два колокола с Сигнальной Башни, прославившие её на весь Новый Свет и, кто бы подумал, позеленевшую от старости морскую рынду в компании с обгорелым дочерна корытом…»

Янус Хозек, «Как это было», 57-е издание,

Анастасийская Центральная Библиотека

Через два отверстия в стенах, служивших окнами, беглецы услышали, что на улице стоит шум и гам. В мельницу потянуло факельным запахом. Видать, порядочная собралась там внизу толпа, подумал Филь, и выглянул наружу.

— Вон они, наверху! — раздался крик, хлесткий звук, и в окно со свистом влетел камень.

Филь спрятался за стену, опасаясь получить в лоб из пращи. Решив проверить, что творится с противоположной стороны, он высунулся в другой проем. За ним была черная, кристально ясная ночь.

У подножия мельницы не было никого. Толпа собралась у дверей, а с этой стороны виднелись только тени людей. Судя по голосам, их было не меньше двух десятков.

Ян обошел помещение, осторожно ступая, чтобы не навернуться в кромешной тьме. Споткнувшись обо что-то, он пошарил руками вокруг себя, почмокал чем-то и сказал:

— Я наткнулся на чан с колесной мазью и доски. На ощупь увесистые, я бы не хотел получить такими по голове.

— Доски еще рано, — возразил Филь. — Когда мы начнем кидаться, они отбегут от мельницы и вывалить мазь на них будет сложно. Хватай чан… ты где?

— Я здесь, шагай на голос, — сказал Ян, потянул носом и хмыкнул: — Или на запах. Только немного толку с этой мази, она почти замерзла.

Филь разобрал в темноте фигуру друга, склонившегося над стопкой досок. Рядом виднелась невысокая полубочка. Снизу послышался тяжелый удар — видно, преследователи решили всерьез атаковать дверь. Надо было поторапливаться.

— Черпай мазь и кидай им на башку! — сказал Филь, подавая пример.

Выбрав доску покороче, он зачерпнул ею сколько мог, шагнул к окну и, высунув доску, перевернул её, пристукнув о камень стены. Увесистый шмат мази полетел вниз, оттуда послышалась грубая брань.

Ян повторил маневр, брань усилилась. Судя по крикам, второй шмат угодил кому-то по лицу. Друзья удвоили натиск, подбадривая друг друга. Едва бочка опустела, Ян высунулся наружу. По стенам мельницы защелкали камни.

— Враги рассеялись, — доложил он. — Стена и крыльцо заляпаны мазью. А хорошо мы постарались, результат налицо!

Филь оттащил его от окна.

— Ты двинулся, не видишь, что по нам пуляют?

Один из камней влетел, наконец, в окно.

— Вижу, — ответил Ян, — но эта деревенщина плохо стреляет и не сумеет попасть в меня.

Он опять выглянул и доложил:

— Кстати, к ним идет подкрепление. Друг мой, не пора ли нам приняться за доски?

Дважды повторять ему не пришлось. Проследив за пущенной Филем доской, Ян лаконично заметил:

— Не достала, бери выше!

Филь нацелил очередной снаряд повыше, и ночь прорезал чей-то вопль.

— Удачно, — оценил Ян. — Ты попал одному из них по колену. Кажется, он похромал домой.

Следующий вопль был громче.

— Хорошо, — похвалил Ян, — этому угодило по шее. Филь, теперь возьми правее, там идет пьяница, из-за которого мы оказались в этой переделке, пусть он ощутит на себе десницу Алексы.

Три доски, одна за другой, полетели в указанном направлении. В ответ мельницу осыпал град камней. Переждав его, Ян выглянул снова.

— Так, а теперь они бегут!

— Куда, прочь? — обрадовался Филь.

— Нет, к нам, — сказал Ян. — Дай мне доску, я попытаюсь свалить предводителя. Ты уже не попадешь, они слишком близко.

Он взобрался в проем, взял протянутую Филем доску и с силой пустил её вертикально вниз. У подножия мельницы кто-то сдавленно вскрикнул.

Ян засмеялся:

— Умора, тебе стоит это видеть! Мало того, что всё крыльцо в колесной мази, тут еще доски сыпятся им на головы. Короче, там сейчас куча-мала!

Друзья поменялись местами, и Филь увидел, что они успели натворить. В освещенном факелами дворе, заляпанном черными пятнами мази и усыпанном досками, собралась, казалось, вся деревня. Половина народу стояла в стороне и глазела наверх, другая бестолково толкалась на скользком крыльце. В воздухе висели сочные проклятия.

— Ого! — поразился Филь. — Да против нас тут целая армия!

Он ощутил гордость за то, что они вдвоем сдерживают осаду такого грозного противника, но долго любоваться картиной сражения ему не дали. Два мужика внизу раскрутили пращи, и Филь спрыгнул с окна, спрятавшись за стену. Камни щелкнули в неё с наружной стороны, и Филя осенила идея. Он опять взобрался в проем и спрятался за очередной доской, как за щитом.

— Ян, дай другую! — сказал он.

Без риска получить камнем в голову Филь осмелел. Стараясь выиграть время, он бросал доску, только когда возобновлялась атака на дверь. Последней он бросил ту, за которой прятался, и спрыгнул с окна.

— Всё, Ян, пошли держать дверь!

— Подожди, — сказал тот, — нам совершенно незачем спешить. Давай дождемся, когда они сообразят, что им больше не грозит получить по голове. А пока мы высовываемся, они не могут быть в этом уверены.

Он занял место Филя в проеме. Мимо его уха просвистел камень.

— Отменные стрелки, — засмеялся Ян, оборачиваясь. — Пожалуй, это будет самое безопасное место во всей мельнице!

Тут он дернул головой и свалился к ногам Филя.

— Довыделывался! — воскликнул тот, бросаясь к другу.

Заметив, что Ян не шевелится, Филь ощутил холодок в груди. Что, если каменюка была тяжелая? В темноте он перевернул Яна на спину, нащупал рану на лице, почувствовал кровь на пальцах, но ничего ужасного не обнаружил, кроме рассеченной кожи. «Значит, контузило скользящим ударом», — с облегчением подумал он. Подобное случилось раз с одним из их матросов, получившим шпангоутом по лбу в крутом повороте, а через минуту он уже очнулся.

Ян тоже быстро очнулся.

— Долго я тут лежу? — поинтересовался он первым делом.

— Пару минут! — обрадовано выпалил Филь.

— А почему ты здесь? — спросил Ян. — Эта деревенщина не будет ждать, они же видели, что я упал!

Утирая кровь с лица, он вскочил на ноги. Друзья поспешили вниз, но было поздно — дверь стояла, отжатая с помощью бревна, видневшегося на пороге, усилиями всей деревни, судя по количеству голов на крыльце и внутри мельницы. Пузатый мельник сдерживал напор людей, опасаясь за свои мешки.

Филь воскликнул, не понижая голоса:

— Эх, Ян, теперь нам крышка! Пропади всё пропадом!

Бежать было некуда, не прыгать же им с мельницы? Но Филь из упрямства продолжал рыскать глазами в надежде увидеть то, что остальные пропустили.

— Пустяки, староста здесь, так что еще не всё потеряно, — тихо произнес Ян. — Он не станет ссориться с Алексой.

Заслышав их голоса, мельник плюнул охранять свою собственность и взлетел по лестнице.

— А-а, злодеи! — взревел он, хватая Филя за шиворот. — Ну, теперь вы мне за всё заплатите!

В плечи Яна вцепился здоровяк староста. Ни его, ни мельника не смутили пропитанные навозом школярские робы.

Оказавшись на крыльце, Филь чуть не звезданулся, настолько скользким оно сделалось от колесной мази. Повиснув в руках мельника, он задергал ногами, и тот принял это за попытку к бегству. Отвесив затрещину пленнику, мельник потащил его в гущу толпы. Филь отплатил ему локтем по брюху, да так, что тот охнул и согнулся пополам. На его место сразу встали двое других, схватив Филя за руки.

Толпа подалась в стороны, чтобы лучше рассмотреть добычу. Из её недр вынырнул сизолицый мужик, который рвался наказать друзей, когда они наткнулись на свинарник. На его лице красовались следы удара шматом мази, от которой он полностью не избавился.

— Эта сволота еще дерется! — рявкнул сизолицый и без замаха врезал беззащитному Филю по скуле.

От подобного вероломства кровь Филя вскипела. Зарычав от злости, он вывернулся из крестьянских рук, сиганул на обидчика, оседлал того спереди как лошадь, свалил на землю и стал лупить его по лицу, не разбирая, куда попадает.

Кулаки, затвердевшие в Хальмстеме, сделали свое дело — сизолицый отбросил его в сторону как бешеную собаку, вскочил на ноги и дал деру. Он едва не угодил под копыта показавшейся на улице лошади, но потом благополучно исчез в темноте.

Филя снова схватили, но ему не успело перепасть, как появление незнакомого всадника отвлекло внимание толпы. Увидев, кто это, Филь сам утихомирился: перед мельницей на добром коне сидел собственной персоной ректор Алексы Като Иллуги.

В неизменном берете, натянутом на уши, и легком плаще совсем не по погоде, ректор настолько не вписывался в собравшееся общество, что невольно приковывал к себе внимание. Рукой в перчатке, которая одна стоила как комплект ученической одежды, он отсалютовал остолбеневшему собранию, соскочил с коня и отвесил изящный поклон.

В толпе зашептались:

— Какой важный… Это их главный! Вроде старосты… Профессор пожаловал… Сейчас всем раздаст на орехи, и своим и чужим… Говорят, сам император его назначал!

За профессором виднелась телега, запряженная другим конем. На телеге, нахохлившийся и настороженный, сидел Якоб. Было заметно, что его смущает прибытие сюда в компании властителя Алексы. Завидев Филя с Яном, он стал озираться, ища их лошадей.

Светски улыбаясь, профессор Иллуги осмотрел двор и подступы к мельнице, несущие на себе свидетельства осады, затем взгляд его наткнулся на друзей, чей вид доказывал, кто тут главные виновники. Замерев на мгновение, ректор шагнул к старосте.

— Гестор, дорогой! — воскликнул он, пожимая лапу бородача, которую тот был вынужден отцепить от Яна. — Смею надеяться, я не слишком обеспокоил вас в этот поздний час?

— Совсем нет, — угрюмо ответил староста, — вы появились весьма вовремя. Два ваших школяра учинили здесь разгром, и мы собираемся требовать справедливого суда!

Толпа одобрительно загудела. Мужичье, державшее Филя, вытолкнуло его в центр образовавшегося круга, будто предъявляя вещественное доказательство. Староста толкнул Яна туда же. Древняя старуха на задах толпы мстительно потрясла в воздухе суковатой палкой.

— Суда? — удивился профессор и еще раз смерил взглядом пленников. — Гестор, о чем вы говорите? Я вижу, эти двое уже в некотором роде пострадали и, думаю, получили свой урок. У одного из них разбита голова, у другого — замечательный синяк под глазом, и оба распространяют вокруг себя абсолютно непристойное амбре. Судя по всему, они уже достаточно наказаны.

— Недостаточно, — сухо возразил староста. — У свинарника снесено полкрыши, загон внутри разломан, свиньи разбежались, их надо ловить. Запас колесной мази для мельницы оказался на её стенах, крыльце и на наших головах. Сложенные в мельнице доски для ремонта крыльев были сброшены вниз на нас же, когда мы пытались остановить бесчинства. Наконец, вот этот, — староста схватил Филя за плечо и подтащил поближе, — уже будучи схваченным, вырвался и избил одного из пастухов. Вы видели его, когда тот в страхе убегал.

На лице профессора отобразилось совершеннейшее потрясение, когда список деяний наконец исчерпался. Горестно вздохнув, он сказал:

— Я решительно приношу вам свои извинения, Гестор! Это неслыханно — творить такие безобразия. Но, простите меня за нескромный вопрос, может, их вынудили? Не сами же они… э-э… сорвались с цепи подобным образом?

— Их всего лишь заперли в свинарнике, — процедил староста.

— Ага! — сказал профессор и согласно покивал.

Филь готов был поставить сто к одному, что у ректора в голове прокрутились нужные колесики и выдали безошибочный ответ: не сбеги они из свинарника, их бы побили или заставили сидеть там до утра. И то, и другое, судя по легкому прищуру ректора, в какой-то степени оправдывало поведение подвластных ему учеников.

— Что ж, — воскликнул профессор, — ваши претензии ясны! Могу заверить, Гестор, что ремонт свинарника будет нами оплачен, как и всё остальное ваше сегодняшнее разорение. Но, помилуйте, если вы настаиваете на суде, то там, кроме оплаты материального ущерба, вы должны будете поставить еще и вопрос морали, вопрос чести, если угодно!

— Какой еще вопрос чести? — прервал его староста, нахмурившись.

Склонив голову набок, профессор мягко пояснил:

— Да хотя бы этот ваш пастух, чтобы не ходить далеко за примерами… Мне неловко это говорить, но насколько он старше нашего драчуна, раза в два? А насколько тяжелее, раза в три? И кто поверит словам подобного трусишки? Гестор, я бы взял на себя смелость предложить вам не вытаскивать сегодняшний прискорбный конфликт на яркий свет! Лучше будет и для вас, и для нас, если мы замнем его прямо сейчас, особенно для вас. Ведь если эта история разлетится по свету и Империя узнает, что в местной деревне не всё хорошо с мужеством имеющегося здесь населения, то вам, как главе…

Староста потемнел лицом и нетерпеливо воскликнул:

— Ладно, ладно, забирайте своих бандитов, но лучше им никогда здесь больше не показываться!

— Премного вам благодарен, — с готовностью сказал профессор и галантно поклонился. — Разрешено ли нам будет воспользоваться нашей общей рекой для катания на санях? Мы как раз подумываем заняться этим в следующие выходные, а то и завтра.

— Только на наш берег не вылазьте, — угрюмо кивнул староста.

— По рукам, — согласился профессор. — Жду от вас утром калькуляцию ущерба! — Он подтолкнул Филя с Яном к телеге, шепча: — Живо туда и скажите Якобу, пусть гонит в Алексу…

Проложив для них путь сквозь немногочисленную с этой стороны толпу, профессор взял старосту под руку и пошел с ним не спеша, словно прогуливаясь по летнему лугу.

— Ах, какое здесь чудное небо! — воскликнул он, восхищенно задрав голову. — Скажите, уважаемый Гестор, вам в вашей жизни выпадало когда-нибудь наблюдать солнечное затмение? Это совершенно потрясающе! Нам здесь предстоит увидеть одно, нескоро, правда, зато полное. Я заранее приглашаю вас, Гестор, у нас есть замечательнейший прибор для таких наблюдений, его соорудил кто бы вы думали…

Когда Якоб развернул телегу, деревенские сообразили, что добыча уходит из их рук.

— Держи их! — гаркнули разом несколько глоток, и самые шустрые успели выбежать перед телегой пока она не разогналась.

— А ну, освободите дорогу, а то вы меня знаете! — крикнул им Якоб и замахнулся на них кнутом.

Как бы он ни был мал в свои шестнадцать в сравнении с взрослым мужичьем, те стушевались и отступили. Остальные, опасаясь обгонять профессора, бочком протискивались между ним и старостой по обеим сторонам дороги и только потом принимались бежать. Профессор Иллуги не замечал их, продолжая вещать что-то крайне увлекательное и с таким мечтательным выражением на лице, что, казалось, еще немного и он примется выискивать по обочинам цветочки, дабы насладиться их запахом. Лежа на задах телеги, уносящейся в Алексу, Филь заливисто смеялся, глядя на всё это, болтая ногами от восторга.

— Якоб, — сказал он, утерев выступившие слезы, — а ведь мы оставили там твоих лошадей! Как же ты теперь их будешь выручать?

Якоб добродушно отозвался:

— Ничо, ничо, всё возвернем, главное, что вы сами целы! Мужики у нас дурные, с ними недалеко до беды. Не приди проффесор Иллуги ко мне с рындой, я бы за вас и полушки не дал. А так я сразу узнал её, это нашего старосты рында, и сообчил, что дал вам коней и что вы, скорее всего, в деревне. Ну, тут он вскочил на коня и как заорет: «Якоб, за мной!», мы и поскакали.

— А почему он заторопился? — заинтересовался Ян. — Откуда ему было знать, что происходит в деревне?

Они объехали холм и выехали на игровое поле. Конюх ткнул кнутом в Сигнальную Башню справа над собой.

— Так он ведь шел на ужин, когда вдруг как ахнет, а потом выше забора чуть не до макушки этой башни вырос столб пламени. А следом к ногам профессора свалилась рында. Я как раз заводил коня, всё видел.

Ян повернулся к Филю.

— Мд-а, называется «повезло»! Не сунься ты, мой друг, в тот колодец…

Филь отбросил в сторону мысль о том, что бы тогда случилось, и спросил конюха:

— А это ваш староста — бывший боцман?

— Он самый, — ответил Якоб, — и рында его, и свинарник его. И еще целое поле за деревней, для которого он собирает навоз. А крышу он давно хотел чинить, да всё времени не находил. Только чо ж вы такое натворили там, что она улетела в самые небеса?

Ян задумчиво проговорил:

— Нам самим хотелось бы это знать.

Стук копыт догнал их в воротах Алексы. Не слезая с коня, ректор дождался, пока конюх запрет ворота, и распорядился:

— Якоб, я бы чрезвычайно оценил, если бы ты вместо ужина отвел этих двоих в баню и как следует их там вымыл.

— Проффессор, сегодня ж учительский день! — удивился конюх.

— Я сейчас попрошу всех оттуда удалиться, — сказал ректор. — В противном случае нашим спасенным придется спать на улице, в цивильные помещения им в таком виде нельзя. В конюшню, смею предположить, ты их тоже не пустишь.

Якоб на секунду обернулся.

— Не пущу! — заявил он твердо. — А что делать с их одёжей?

— Сожги её, пожалуйста, всю, какая есть, — сказал ректор и потянул носом. — Иначе нам всем придется бежать из Алексы. Да, и это заодно! — стянув перчатки, он бросил их Яну на колени. — Я передам мадам Багиле, чтобы она принесла ужин и свежую одежду для этих двоих.

Он ускакал вперед, Якоб не спеша поехал за ним. После брезгливого жеста профессора Филь утерял веселость. Отсутствие немедленной необходимости спасать задницу вернуло его в тесные объятия ученической робы, стоявшей колом от замерзшего навоза. Он не хотел думать, в каком виде его волосы и лицо. Шерстяной колпак, казалось, примерз к его голове и ощущался как деревянный. Один Ян сидел как ни в чем не бывало и даже улыбался.

Подъезжая в тоскливом настроении к бане, Филь совсем похолодел от ужаса. Его надежды проскользнуть туда незамеченными развеялись как дым. Профессор Роланд, который, видимо, только разделся, как ему пришлось одеваться, решил не терять времени и выскочил из бани в дохе и онучах с одеждой под мышкой. Споткнувшись в непривычной обувке на ступенях, он выронил одежду и теперь торопливо собирал её, ругаясь на морозе. Кто-то из учеников заметил его комичную фигуру и поспешил к бане, свистнув других. Когда телега остановилась, рядом с ней оказалось слишком много свидетелей.

— Жуки навозные! — зажав нос, вопил Лофтус-Ляпсус. — Народ, бегите сюда, тут Хозека и Фе привезли всех в дерьме!

— А им идет, — заметил Ральф Фэйрмон, тоже отиравшийся поблизости. — Особенно Хозеку!

Красавчик Курт Норман пожирал Филя глазами, злорадно ухмыляясь. Его вид говорил, что он сгорает от любопытства узнать, что произошло.

— Якоб, — поинтересовался Курт, — откуда ты привез этих несчастных?

— Не твоего ума дело, — ответил тот и треснул кнутовищем прыгающего вокруг телеги Ляпсуса. — А ну, угомонись!

Освободив таким образом место возле телеги, конюх сказал друзьям:

— Раздевайтесь здесь до подштанников!

— О-о! — Ляпсус зашелся от счастья. — Представление продолжается, их будут пороть прямо на улице!

Якоб погрозил ему кулаком, и тот отбежал подальше.

— Ну? — бросил конюх заробевшим друзьям. — Быстро, пока не замерзли!

Тянуть в самом деле было нечего, народу только прибывало с каждой секундой.

— Что ж… — Ян подмигнул соратнику по несчастью. Они принялись с отвращением сдирать с себя одежду, и новая волна густого запаха окутала присутствующих. Стоявшая неподалеку белокурая красавица Хелика Локони с отвращением сморщила нос, слишком длинный по мнению Филя, и подалась назад. Многие сделали то же самое. Взгляд Филя выхватил среди собравшихся удивленные глаза Габриэль и прищурившуюся Анну. Когда дело дошло до рубашки, кто-то из присутствующих в толпе девиц заметил:

— Ничего себе плечи у этого Фе!

— Да, крепкий юноша… Интересно, где он так ободрал свои кулаки?

Хелика передернулась и томно проговорила, особо ни к кому не обращаясь:

— Полная деревенщина на вид!

Филь недолго думал, чем ей ответить.

— А у тебя зато нос длинный! — выпалил он.

— Ну, от меня хоть не воняет, как от выгребной ямы, — оскорбленно высказалась Хелика.

— Да, но я-то скоро буду чистый!

Габриэль первая расхохоталась в голос так, что стоявшие рядом с ней вздрогнули. Затем к ней присоединился Ян и его сестры. Смущенный Филь поспешил скрыться в предбаннике.

— 8 —

«Дорогой Като, ты должен мне помочь, император опять заскучал…»

Из личного письма секретаря Клемента,

Архив Императорского Совета, файл «Алекса, год первый»

— Какой у него синяк!

— А какой шрам!

— Ой, девочки, мне этот белобрысый ужасно нравится!

— А я от Хозека без ума… Эх, был бы он попроще!

Едва Филь с Яном вошли утром в трапезную, как стало ясно, что за ночь отношение к ним круто изменилось. Был тому причиной ректор, конюх, или Габриэль с Анной и Метой успели разболтать о том, что случилось в деревне, только трапезная разом пришла в волнение, и над столами повис гул приветствий:

— Да здравствуют герои осады! Виват Хозеку, виват Фе!

Возгласы раздавались отовсюду, в том числе от учительского стола. Профессор Лонерган отсалютовал кружкой, отец Фабрициус — вилкой с колбаской, Схизматик — надкусанной булкой, а ректор просто подмигнул. Один профессор Роланд только кисло улыбнулся.

Ральф Фэйрмон первый подошел, пожал Филю руку и, извинившись перед Яном, признал, что был вчера идиотом. За Ральфом подошли Лофтус с малиновым лицом и восторженно улыбающийся Николас Дафти. За ними кинулись все остальные, кто только мог протиснуться между столами. Поздравлениям, рукопожатиям, объятиям, и неистощимым шуткам и насмешкам над жителями деревни не было конца. Поднялся такой шум, что ректор Иллуги был вынужден встать и, вежливо прочистив горло, попросил дать возможность учителям закончить завтрак, а потом можно пускаться хоть в пляс.

— Еще я вынужден просить героев вчерашнего происшествия зайти потом в мой кабинет, — закончил он, усаживаясь на место.

— Так, — сказал Филь, направляясь к накрытому столу, — видать, подоспела калькуляция. Ян, давай пойдем сразу после завтрака. Мне интересно, сколько они насчитали!

Иметь наличные деньги свыше двух аспров, что составляло одну пятую империала, в Алексе было запрещено. Как и получать какие-либо посылки или письма от родных и близких. Таково было требование Детской Службы в обмен на согласие отправить в Алексу их лучших учеников, в большинстве своем сирот без гроша в кармане. И до сегодняшнего дня Филь не беспокоился о том, сколько у него денег с собой. Даже каретный поезд между Кейплигом и Алексой на каникулы оплачивала казна. Но если цена визита в деревню составит больше, чем имелось у него с Яном, было бы неплохо, если бы Филя осенило прямо сейчас, где брать недостающую сумму.

— У нас полно времени, придумаем что-нибудь, — сказал Ян, заметив выражение задумчивости на лице друга.

Фристл Бристо, занятый горячими булками и потому не участвовавший в славословии, сдержанно улыбнулся.

— Недурная выходка, Ян! Я не сомневался, что буду гордиться нашим родством. А ты, Фе, только перестал быть знаменитым, как опять влип. Мне приятно, что я с тобой за одним столом, но берегись: уже поползли слухи, что ты это сделал нарочно, чтобы еще больше прославиться.

Ян скривился, словно ему попался таракан в булке.

— Фристл, не собирай глупости, а собираешь — не распространяй! Отец говорит — это пошлый прием, давить на чувства и играть на самолюбии… даром, что сам любит пинаться.

— Кто предупрежден, тот вооружен, — хмыкнул Фристл.

Их обмен репликами привел к тому, что Филь против воли развесил уши. И, конечно, тут же услышал за своей спиной:

— А кто он такой?

— Не знаю. Знаю только, что он водится с Хозеками. Должно быть, важная птица!

— А я слышала, что он сирота.

— Сирота?!

Филь обернулся посмотреть, кого так удивило его сиротство, и наткнулся на широко расставленные синие-синие глаза Иолы Пелед, попавшей в Алексу из школы Детской Службы. Иола сама была сиротой, но Филь ничего не знал о ней, кроме того, что все звали ее Ёлкой. Когда она улыбалась, её рот выглядел ужасно большим, однако этот недостаток исправляли появляющиеся ямочки на щеках. Ёлка зарделась и отвернулась.

— Что, вот этот курносый — хозяин Хальмстема? — раздался её недоверчивый шепот.

Последние слова прозвучали столь весомо, что Филь вспыхнул от гордости и пошире расправил плечи. Ян сыто откинулся от стола.

— Я поел. Идем?

Не получив ответа, он глянул на Филя, потом на секунду обернулся и с усмешкой уткнулся в свою тарелку.

— А, вот оно что… Советую сразу сказать им, что Хальмстем обошелся тебе слишком дорого и сейчас вы живете на пенсию твоей приемной матери, — произнес он тихо и ехидно. — Иначе тебе станет сложно жить, когда вокруг тебя начнут водить хороводы!

Иногда он говорил так, что Филь необычайно сильно чувствовал их разницу в возрасте. Это было как с Эшей, но если её в такие моменты он не понимал, то Яна понял и ему почему-то стало стыдно.

— Лучше сделай, как я, — продолжил Ян с той же усмешкой. — Сразу по прибытии в Алексу мои сестры распустили слух, что я помолвлен с колыбели, и тем заранее избавили меня от навязчивого общества.

Красный, не хуже Ляпсуса, Филь вскочил со скамьи.

— Идем, конечно, идем! Скорей, Ян, скорей! — он вынесся на улицу, подальше от любопытных глаз, и только там снова ощутил себя самим собой.

У профессора Иллуги не было лаборатории, но был небольшой кабинет при лекционной комнате. Ранее в этой комнате располагалась дежурная охрана, а в кабинете сидел Главный Смотритель. Филь не был здесь ни разу и потому с любопытством крутил головой по сторонам.

Кабинет в лучах утреннего солнца сверкал чистотой. Пол, деревянные стены и даже потолок были отскоблены и отдраены до такой степени, что, казалось, только что вышли из-под рубанка столяра. Пол был покрыт лаком, как и стеллаж за письменным столом, полный книг и рулонов пергамента. На одной из полок стеллажа приютилась та самая, чисто отмытая, рында.

За порогом у стены стояла тренога, сваренная из железных стержней, с висящими на ней двумя одинаковыми плащами. Под ней стояли начищенные сапоги. Их хозяин в домашних тапочках сидел за столом.

— Располагайтесь, мои дорогие, — сказал он, делая ударение на последнем слове, и указал друзьям на два табурета у стены. Затем уткнулся в измятый лист перед собой. — Боюсь, у меня для вас не самые приятные новости!

Поерзав на табурете, Филь решил рубить с плеча.

— Сколько там? — спросил он.

— Тридцать два аспра, — поднимая на него печальные глаза, ответил ректор. — Тридцать два аспра, дружок.

В обалдении Филь впечатался затылком в стену и чуть не упал.

— Они хотят новый каменный свинарник? — воскликнул он с отчаянием. — За эти деньги я сам починю им крышу, еще и заработаю триста процентов!

Не в силах стерпеть наглый грабеж, он, возмущенный, поворотился к Яну.

— Скажи что-нибудь, это же не лезет ни в какие ворота! Давай поторгуемся!

Удивленный не меньше Филя, Ян спросил:

— Больше трех империалов, как это может быть, профессор? Это очень дорого. У нас содержание Меноны обходится в эти деньги в месяц.

— Или содержание Алексы за неделю, — кивнул ему ректор. — Но торговаться мы не станем, это окончательная сумма. В неё вошел моральный ущерб жителям, на который я был вынужден согласиться. Долг будет оплачен из фондов Алексы, которые, боюсь вас огорчить, вы должны возместить немедленно… э-э… скажем, в течение двух недель, чтобы нам было что есть и чем топить в конце декабря. И, я прошу прощения, но вы также должны будете подробно описать свой вчерашний анабасис.

Он положил перед ними на стол листы бумаги и двинул вперед чернильницу с двумя очиненными перьями.

— Приступайте! После того, как закончите, Хозек, я настоятельно советую вам посетить лабораторию профессора Фабрициуса, он пробудет там сегодня весь день. Ваш шрам выглядит не очень здраво, пусть профессор глянет на него, хорошо?

Затем ректор сделал странную вещь: откинувшись в кресле, он снял потрепанную книгу с полки за своей спиной и сложил ноги, одетые в толстые шерстяные носки, на стол. К удивлению потрясенного Филя, Ян на это тяжело вздохнул.

Прокорпев над описанием вчерашних приключений больше часа, друзья выскочили на улицу, где вовсю сияло зимнее солнце.

— Идем к Схизматику? — спросил Филь. — Твоя ссадина в самом деле какая-то красная.

— Неплохо бы сначала решить нашу денежную проблему, — сказал Ян. — Профессор нам не спустит ее с рук.

— А что означали его ноги на столе? — поинтересовался Филь.

— Что он совсем не рад нашей проделке в противоположность прочим и дал это понять. Вот что, Филь, я собираюсь найти моих сестер и ограбить их поскорей, тебе советую проделать то же с Габриэль. Встретимся в дормитории!

Через полчаса Филь, запыхавшись, ворвался в комнату и увидел, что Хозеки все в сборе, а на столе поблескивают шесть серебряных монет.

— Ты нашел Габриэль? — спросил его Ян.

Мета сказала с улыбкой:

— Давай сюда свои тоже, разоритель!

— Нет, — ответил Филь, ныряя в сундук. — Она куда-то провалилась, но я наткнулся на Палетту. Обещала передать, что я её ищу.

Он выложил монеты на стол и озадачено произнес:

— Послушайте, объясните загадку, почему я сегодня то и дело слышу за собой шепот, что я сирота? Мне это начинает надоедать!

Мета сказала:

— Потому, что ты обеспеченный сирота.

Филь дернул плечом, показывая, что ничего не понял. Анна иронично хмыкнула:

— Да просто всё! Жена сироты в случае его смерти унаследует его состояние. Но тебе, Филь, это не грозит, у тебя четыре сестры, пусть названые. Так что твоя жена не получит ничего, кроме пенсии за детей.

— А если у неё не будет детей? — спросил он.

— А бездетная пойдет гулять, свистя в кулак, чего ей еще останется? Или вернется к кровным родственникам.

Филь вспомнил, что уже читал про это в Семейном Уложении в те дни, когда он помогал Ювеналию Петра составлять купчую на Хальмстем.

— В очередной раз убеждаюсь, что здесь чокнутые семейные законы, — проговорил он пораженно.

— Это последствия нашей долгой жизни под сердарами, — отозвалась Мета.

— Не обращай внимания, Филь, и ты скоро привыкнешь, — добавила Анна. — О, а вот и твоя сестрица!

Габриэль ворвалась в комнату, будто спеша на пожар.

— Я тороплюсь, — выдохнула она. — Мне Палетта рассказала, что ты ищешь меня и тебе понадобились деньги. Сколько тебе нужно?

Она вынула из кармана кошелек, вышитый цветочками.

— Все две монеты, — сказал Филь. — Можно?

— Конечно!

Вручив ему кошелек, Габриэль воскликнула, вылетая в двери:

— А вы зря тут сидите! Якоб приволок из деревни четверо новых саней, сейчас будем кататься с холма!

Филь, для которого это была неизвестная забава, сразу засобирался. Хозеки тоже оказались не прочь покататься. Ссыпав в цветастый кошелек всё, что было на столе, Филь сунул его в сундук, и они вчетвером выбежали в коридор. Мимо них торопливо протопал Фристл Бристо.

— Эй, Фристл, — крикнул ему Ян в спину, — твои два аспра еще целы?

— Да-а! — раздалось с лестницы.

— Отдай их мне, сочтемся на каникулах!

— Хорошо-о!

— С чего все так торопятся? — спросила Анна недоуменно.

— Там там, наверное, очередь, — сообразил Филь. — Саней всего четыре, а нас сотня человек!

Он оказался прав: с левой стороны за воротами выстроилась огромная очередь из желающих прокатиться. Над очередью стоял невообразимый гам. Четверо саней в самый раз для двоих замерли на краю заснеженного склона, обращенного к реке. За рекой дымила трубами деревня.

— Вот я тебя, пакостника! — раздался грозный окрик Якоба.

Курт Норман, пытавшийся пролезть вперед, проигнорировал крик, но дорогу ему заступил профессор Роланд.

— По распоряжению ректора, — объявил он, — в случае скандала с очередностью все катания будут немедленно закрыты до особого распоряжения!

Дождавшись испуганной тишины, он кровожадно добавил:

— А виновников разрешено подвергать остракизму всем, кто пожелает!

— У-у-у, — повисло в морозном воздухе, — Норман, вали на место, а то натолкаем тебе ночью моченых яблок в ботинки!

Угроза подействовала, порядок восстановился. Заняв место в хвосте, Ян сказал, передернувшись от холода:

— В общем, друг мой, нам не хватает двадцать аспров. Где будем их брать? С протянутой рукой я не пойду, лучше сам полезу на ту крышу.

Филь ответил, подумав:

— Я жду, пока меня осенит. Как осенит, скажу. А ты умеешь кататься на этих штуках?

— Умею, — подтвердил Ян. — Я предлагаю тебе сесть за мной. Пару раз съедем — научишься.

Анна сразу надула губы.

— Я с ним хотела, Ян! Давай ты будешь с Метой?

Её сестра покачала головой:

— Ты его плохому научишь, он потом станет таранить всех подряд.

— Нет ничего скучнее, чем кататься по прямой! — ухмыльнулась Анна.

Сначала Филю показалось, что скольжение по склону не требует особого умения, но только пока Ян не заложил вираж на той стороне реки — сани наклонились так, что у Филя захватило дух. Он вывалился на снег. Искрящееся облако поднялось над ним и опало.

Облепленный снегом, он поднялся на ноги, а раскрасневшийся Ян уже торопил его:

— Скорей наверх! До обеда успеем еще раза три съехать!

На обратном пути мимо них, закладывая петли, просвистела Анна с Метой позади. Их сани чуть не врезались в стоявшего внизу Курта, которому пришлось резво отпрыгнуть в сторону. Ян с Филем чуть не умерли со смеху, глядя на его перепуганное лицо.

Съехав еще два раза, Ян передал управление Филю, и тот заставил их сани кувыркаться в снегу, когда сделал попытку повернуть на склоне. Друзья закончили спуск, выглядя как два снеговика. В конце Филь заложил довольно удачный вираж, и они остановились в белом вихре.

— Молодец! — азартно выкрикнул Ян. — Давай еще!

В следующий раз они летели вниз, закладывая уже такие галсы, что за ними вытянулся веер из снежинок. А когда они встали, с макушки холма раздался многочисленный одобрительный свист.

Лицо Яна пылало от возбуждения. С Филя градом катил пот, настолько он был разгорячен. Увязая в снегу, друзья из последних сил забрались наверх и отправились на обед, с трудом волоча ноги.

После обеда Ян вспомнил о несделанном домашнем задании и остался в дормитории. Филь заверил его, что еще немножко покатается и обязательно напишет обещанный рецепт для Схизматика. За воротами его догнала Ёлка.

— Ты Филь Фе, правда? — спросила она, расплываясь в улыбке. — А меня зовут Иола, хотя лучше Ёлка! Давай вместе кататься?

— Давай! — обрадовался Филь тому, что не придется делить сани с кем попало.

Остаток дня пролетел быстро. Перевернувшись с Ёлкой всего один раз, Филь стал получать подлинное удовольствие от управления санями. Когда он склонял их вправо, то слышал за своей спиной «Ай!». Когда влево — «Ой!». Ориентируясь на громкость восклицаний, он свел крутизну виражей к минимуму, что добавило саням в скорости. Поняв, что Анна права и так кататься значительно интересней, Филь поискал её глазами, и она выставила вверх большой палец.

После заката, едва отбившись от Ёлки, недовольной, что он уходит, Филь поспешил в дормиторий. Его ждало эссе по скучнейшей морали, а тут еще на совести висело задание для Схизматика. Ввалившись в комнату, Филь не ожидал, что в его ботинках и карманах окажется столько снега и, скинув плащ, решил вытряхнуть его за окно. Ян, судя по всему, спал, так и не взявшись за учебу.

Избавившись от снега, Филь глянул на друга повнимательней: цвет его лица был бледно-серый, а ссадина на лбу сделалась багровой. Филь вспомнил утренний совет ректора.

— Ян! — позвал он, но тот продолжал крепко спать.

Филь тряхнул его за плечо — Ян не проснулся. Почувствовав тревогу, Филь снова оделся, решив отправиться за Схизматиком.

Он застал профессора в лаборатории, склонившегося над двумя банками с живыми крысами.

— Профессор, вам надо посмотреть, что с Яном Хозеком, — проговорил Филь с порога. — Он спит так, что не добудишься, а сам весь бледный, только ссадина красная!

Схизматик поворотился к нему всем телом и склонил набок круглую голову, стриженную под горшок.

— Ссадина? Какая ссадина, где он её получил? Вчера, во время вашей осады, после свинарника?

Его добрый взгляд сделался острым под кустистыми бровями. Филь кивнул, и профессор подался вперед.

— Кровь шла?

Филь опять кивнул.

— Пошли! — заторопился Схизматик.

Он нахлобучил шапку на голову, спрятал руки в огромные рукавицы и схватил стоявший на подоконнике саквояж. Не закрывая лаборатории, они поспешили к Башенной площади. Профессор ничего больше не спрашивал, только тяжело дышал, сноровисто переставляя ноги. В дормитории он водрузил саквояж на тумбочку и встал над Яном, пристально разглядывая его.

— Когда он потерял сознание? — спросил профессор.

— А он без сознания? — удивился Филь. — Н-не знаю, в обед еще был нормальный. И он был совсем не бледный, он был красный и веселый, когда катался!

Профессор пожевал губами.

— Сейчас пять пополудни… Чертовски быстро… Это всё баня, полагаю. Сначала баня, потом сани!

Он наклонился и сильно сжал Яну предплечье. Тот исторг вопль, распахнул глаза, но, едва профессор его отпустил, снова впал в беспамятство.

— П-профессор… — пробормотал Филь испуганно. — Что это с ним?

— Смерть, — сказал Схизматик, берясь за саквояж. — Общий сепсис. Он умрет к утру.

Филь подумал, что ослышался, ожидая, что сейчас профессор откроет саквояж и достанет оттуда какую-нибудь микстуру. Вместо этого тот круто повернулся и вышел за дверь. Филь в ужасе кинулся за ним.

— Профессор, вы куда? А Ян, что же с ним?!

Схизматик бросил через плечо:

— Не трать мое время, я ничем не могу ему помочь.

— Вы… Вы хотите сказать, что отказываетесь? — не веря собственным ушам, закричал Филь. — Но вы же доктор!

— Я не отказываюсь, я просто бессилен!

Не отставая, Филь припустил следом по улице. Он так разозлился, что чуть не бросился на профессора с кулаками, но вовремя сообразил, что этот тип сейчас его единственная надежда. Хотя единственная ли? Профессор вошел в лабораторию и захлопнул за собой дверь, а Филь круто повернулся и во все лопатки врезал к воротам.

— Габриэль! — заорал он, мечясь в наступающих сумерках среди толпы на вершине холма. — ГАБРИЭЛЬ!

Почти сразу он наткнулся на Анну, с недоброй ухмылкой сидевшую в санях впереди Курта Нормана, на лице которого читалось сомнение.

— Чего орешь? — сказал она. — Твоя сестрица только что съехала вниз.

Филь чуть не брякнул про Яна, но присутствие Курта ему помешало.

— Скажи ей, пусть срочно тащит к нам свои лечебные склянки!

Анна кивнула и толкнула сани с холма. Не зная, что ему самому предпринять в ожидании, Филь метнулся направо, затем налево и столкнулся с Метой. Румяная, облепленная снегом, улыбаясь во весь рот, она хотела что-то сказать, но вдруг улыбка с её лица пропала.

— Филь, что случилось? Ты выглядишь как не в себе.

— Ян умирает, — выдохнул он, — а Схизматик отказывается его лечить!

Мета отшатнулась.

— Как умирает? От чего?

— От сепсиса, — сказал Филь. — Не знаю, что это такое! Но мы все были в дерьме, когда ему врезало камнем!

Мета ухватила его за руку и потянула за собой.

— Ты куда? — спросил Филь, споткнувшись о чьи-то сани и чуть не навернувшись в темноте.

— К Схизматику!

— Но он же отказался!

— Я должна это сама услышать… Филь, сепсис — это заражение крови, это очень плохо, но Схизматик не вправе отказывать нам в помощи. Идем, я сама хочу с ним поговорить!

В Первой Медицинской с момента, как Филь покинул её, успел воцариться бардак. Книги, стоявшие в шкафах, теперь валялись на полу и на столе. Среди этого разорения на табурете, тяжело свесив руки, сидел профессор Фабрициус. Вид у него был недобрый.

— Профессор, — отрывисто обратилась к нему Мета, — вы единственный здесь доктор медицины, у вас нет права уклоняться от своих обязанностей. Вы потеряли право выбирать что вам делать, когда стали доктором. Почему вы здесь сидите?

Тот медленно поднял голову, лицо его сделалось печальным.

— Как вы можете сидеть, когда в Алексе умирает человек? — воскликнула Мета.

Схизматик долго молчал, потом произнес глухо:

— Деточка, но ведь это не лечится… Общий сепсис неизлечим. Никто не знает, как его лечить, ни мы, ни сердары.

Мета, как от ужаса, попятилась от него к двери.

— Но вы не можете сидеть просто так, вы же должны что-нибудь делать! — закричала она. — Идите и лечите! Профессор, я умоляю вас, вы не можете отказать мне в просьбе! Идите к нему, пожалуйста!

На последних словах она сбилась — профессор поднялся на ноги.

— Хорошо, — сказал он, не двигаясь с места. — Я приду.

Они подождали его снаружи, но фигура профессора за окном только раз пошевелилась, а после этого он снова сел.

Филь сказал:

— Пойдем! Пойдем, он придет!

Мета невидящими глазами продолжала смотреть на дверь.

— А если не придет? — прошептала она.

— Он придет! А не придет, я его притащу. Пойдем!

Они пошли по темной улице, прижимаясь к обочине, чтобы не мешать потоку возвращавшихся с катания учеников и не обращая внимания на их возбужденные голоса. В комнате они нашли разметавшегося на постели Яна, бледного, как смерть, по-прежнему без сознания. Над ним, прижав ладони ко рту, стояла Габриэль. Вокруг неё на полу лежали комочки снега.

— Что с ним? — спросила она, мельком глянув на скрипнувшую дверь. — Филь, я принесла, что ты просил, но он… он… что с ним такое?

Габриэль казалась испуганной не меньше, чем в Хальмстеме, когда разразилось землетрясение. Вдруг она очнулась и затараторила, вынимая из карманов многочисленные склянки и выставляя их на тумбочку:

— Вот, смотри, я всё принесла, тут и сердарский отвар, и чистотел, и красный клевер, и шалфей, и почки сосны. Филь, это всем всегда помогало, и ему обязательно поможет!

В коридоре послышались шаги, и она осеклась на полуслове. В комнату протиснулся профессор Фабрициус, в прежней шапке, рукавицах и без саквояжа. Оттеснив Габриэль от кровати, он сказал:

— Отойди от него, бесполезная девчонка.

Она шмыгнула к двери и вцепилась в рукав Филя. Профессор оглядел Яна с головы до ног, затем обернулся.

— Вон, все трое!

Сделав шаг, он вытянул руку и захлопнул дверь. Габриэль тут же зашептала в ужасе:

— Филь, это не профессор Фабрициус! Когда он коснулся меня, мне сделалось жутко, будто он залез ко мне в голову… Филь, это кто-то другой!

Мета скривилась:

— Помолчи! Габриэль, пожалуйста, по-мол-чи!

Габриэль обиженно замолчала. Втроем они устроились на корточках у стены, но сидеть им пришлось не дольше минуты: дверь в комнату распахнулась, оттуда вывалился профессор и, не сказав им ни слова, устремился прочь, засовывая что-то в карман.

Ян лежал на кровати в той же позе, лицо его немного порозовело. Мета тряхнула его за плечи, но результата не добилась — он продолжал лежать, как будто крепко спал.

Габриэль приложила ухо к его груди.

— Подождите… Он правда спит, — удивленно произнесла она. — Сердце стучит ровно-ровно, и дышит он хорошо!

Филь заметил, что Ян выглядит, будто отсыпается после ночных бдений с домашними заданиями, и у него свалился камень с души.

— А где шрам? — вдруг спросила Мета.

От багровой ссадины на лбу Яна остался лишь тонкий белый след.

— Чудеса-а! — протянула Габриэль и глянула на закрытое окно. — А может, его успели подменить?

— Кого тут подменили? — громко спросила Анна, заходя в комнату. Выглядела она веселой и, очевидно, успела переодеться в сухое. — А я дважды воткнула Нормана в снег башкой! Сначала перевернула наши сани, а потом, когда он трусливо бежал, таранила его и эту крысу, Хелику. А что вы такие невеселые, сегодня был такой классный день! И что вы тут делаете все у постели моего крепко спящего брата?

Габриэль с Филем переглянулись. Мета сказала с заметным сомнением:

— Это если он спит…

— Он спит! — решительно сказала Габриэль и топнула ногой.

Анна потребовала объяснений. Когда Мета с Филем закончили рассказывать, она скривилась, почесала нос и зловеще проговорила:

— Ну, Фабрициус, я доберусь до тебя, разгадаю я твою загадку! Это всё?

— Всё, — подтвердила Габриэль. — Только теперь я боюсь идти обратно в дормиторий, вдруг профессор ходит где-нибудь поблизости? Я тут буду спать. Хорошо, Филь?

Тому ничего не оставалось, как согласиться. Мета тотчас заявила:

— И я не хочу уходить. Я буду здесь, рядом сидеть, пока он не проснется. Я всё еще не верю во всё это выздоровление.

— Ну, а я с Палеттой тоже одна не останусь, даже под страхом гнева Гарпии, — сказала Анна. — Придется тебе, Филь, нас всех тут терпеть. Принеси-ка нам чего-нибудь поесть, а то я лично голодная как волк!

Далекий от счастья Филь потащился в трапезную. Ему и так постоянно не хватало свежего воздуха, а сегодня ему предстояло провести ночь в битком набитой комнате. Он решил, что сейчас он ругаться не будет, но, если девицы попробуют превратить это в правило, он в следующий раз не постесняется вытолкать их взашей.

Ночью, когда он проснулся от случайного тычка спящей рядом Габриэль, дверь в комнату отворилась. На пороге со свечами в руках нарисовались три фигуры в ночных рубахах с накинутыми поверх плащами: профессор Иллуги, профессор Фабрициус и мадам Багила. Не переступая порога, они оглядели сопящих школяров, и дверь закрылась. Что это было, для чего это было, Филь не стал долго думать и опять заснул.

На рассвете он услышал тихое восклицание:

— Ой…

Приоткрыв один глаз, Филь увидел Габриэль сидящую на постели. Ян сидел в кровати напротив, с румянцем во всю щеку, и сладко потягивался. По обе стороны от него мирно дрыхли Мета с Анной.

Габриэль живо спрыгнула на пол, схватила свои ботинки с плащом и смылась из комнаты.

— 9 —

«В истории Бергтора имеется темное пятно. Известно, что он уроженец Старого Света и что он с юности служил придворным медиком в одной из крепостей на побережье Черного моря. Вызнав, что в местном подземелье имеется тесный ход, в котором люди, спустившиеся туда, испытывают странные ощущения, Бергтор решил выяснить, что это такое. Работая тайно несколько лет, он расширил ход, дошел до его конца и очутился в Новом Свете. Хозяин крепости проследил за ним и послал следом войско, собираясь прибрать к рукам богатую страну. Из войска обратно не вернулся никто: заметив преследователей, Бергтор зажег лес. Сам он с трудом спасся. Его вылечили от ожогов и зачислили в охрану Границы как человека, доказавшего свое мужество. Но почему он повернул потом против тех, кто спас его жизнь, осталось неизвестным…»

«История Первой Империи», 2-е издание,

Репринт «Для служебного пользования», Хальмстемская библиотека

— Итак, вы не знаете, чем он меня вылечил? — спросил Ян нахмурившись. — То есть он зашел на минуту, вышел, и я выздоровел?

Четверо друзей торопились на лекцию отца Бруно, которой заменили отмененные занятия по медицине. Профессор Фабрициус, по словам ректора, плохо себя чувствовал.

— Да, — сказала Мета, — именно так оно всё и было.

Ян удивленно переспросил:

— В самом деле? Что ж, хорошо! Схизматик победил смерть, поставим это ему в заслугу. Пока он спасает людей, пусть живет со своими загадками, мой интерес к ним поутих.

Анна поскучнела, но ничего не сказала. Филь тоже промолчал, хотя готов был возразить, что не дело бросать разгадывание важной загадки на полпути. Но он не хотел начинать спор с Яном, буквально восставшим из гроба.

Устраиваясь на скамье в лекционном зале, Ян спросил Филя:

— А ты не знаешь, что за видение было мне, когда я проснулся? Такое… кудрявое, всклокоченное, заспанное и глазастое.

— Так это была Габриэль! — рассмеялся Филь на краткое и исчерпывающее описание.

В зал вкатился отец Бруно в привычной рясе и с тонзурой. Под мышкой он держал пачку измызганных записей, которыми пользовался на лекциях, чтобы не забыть, о чем говорит, ибо мысли отца Бруно постоянно перепрыгивали с одного на другое. Особенно это было заметно, когда он бывал подвыпивши.

— Дети мои, — с ходу начал он, — мы сегодня станем говорить о необычном. Не о людских делах, а о бесовском изобретении. Многие здесь, кто не избегал моих лекций, знают, что вторая война с демонами, получившая название «странной», закончилась в начале XII века перемирием, кое тянется до сих пор. И ожидалось, что наступит век благоденствия и мягких нравов, но в те годы францисканский орден стал разрастаться и всё больше вмешиваться в мирскую жизнь, хотя братья сопротивлялись этому, желая оставаться в прежней чистоте…

— Профессор! — пронзительно крикнула Бенни Тендека откуда-то с задних рядов.

Отец Бруно редко замечал, когда съезжал с намеченной темы. Но, зная за собой эту слабость, не возражал, если его останавливали. Окрик привел его в чувство.

— Ах да, так вот, — продолжил он как ни в чем не бывало, — случилось это в 1116 году, и в том же году впервые появляется на свет Железная книга. История гласит, что она была передана сердарам в обмен на жизнь одного из нергалов. Необычный обмен, если принять во внимание, что демоны живут несколько жизней, а книга эта у них всего одна, и они, по слухам, её чрезвычайно ценят. Я хочу, чтобы вы подумали, зачем этот обмен был совершен!

— Чтобы спасти жизнь одному из вождей восстания, — предложила Мета. — Мы ведь знаем, что нергалы стояли во главе их армии.

Отец Бруно захихикал, все три его подбородка мелко затряслись.

— Да ниспошлет святой дух в твою голову хоть капельку мозгов, дочь моя! — воскликнул он, вздернув руки. — Какое великодушие ты готова приписать дьявольскому отродью! Ты как цистерианский монах, зовомый Иоахимом, утверждавший, что все люди на самом деле святые, а душевное паскудство в них лишь оттого, что они слишком часто моются. И что надо быть как птахи, порхающие в небесах, не ведающие бань, тогда и наступит вселенская благодать.

— Профессор, нам неинтересно про бани, нам интересно про Железную книгу! — возмутился Филь, которому надоели отступления отца Бруно.

Филь помнил предостережения Эши об опасности этой книги и хотел услышать подробности. Манера монаха преподавать раздражала его. Он неохотно посещал лекции по истории и лишь те, которые были обязательными, игнорируя факультативные. Для учеников обязательными были все занятия только их собственного профессора плюс неизбежные мораль и право.

Отец Бруно тяжко вздохнул:

— Всё время забываю, что вы язычники… Вот же занесло меня в дикие места!

Николас Дафти спросил:

— Профессор, а кто такие язычники? Вы не в первый раз их упоминаете.

— Это дикие люди, необразованные, как вы, — ответил отец Бруно. — Но это совсем не ваша вина, просто все учения о спасении души обошли вас каким-то образом стороной. Видимо, причина в том, что, когда они зародились, вы отделились и так и живете безбожниками.

Николас возмутился:

— Мы не безбожники, у нас есть бог Один!

— Слышал, слышал, — закивал отец Бруно, — Один, Воден, Игг Страшный, личность известная, встречается в разных скриптах, но какой же он бог? Он бандит, научившийся менять свое обличье, подкрадывающийся в ночи. В перемене же облика нет ничего божественного!

Отец Бруно смял и порвал лист бумаги, потом отвернулся столь проворно, что взвилась его ряса, затем снова повернулся, и в аудитории раздался дружный «Ах!».

Перед учениками стоял кривой на один глаз, сутулый, с опухшим лицом и большими ноздрями урод. Он мелко трясся, как старый сатир, и то и дело утирал слюну с перекошенного рта. Смотреть на него было неприятно, хотелось отвести глаза. Урод взмахнул рясой и обернулся прежним отцом Бруно.

— Так я сбежал из Италии! — затрясся монах от смеха. — А вы говорите «бог»!

Ян внушительно произнес:

— Очень впечатляюще, профессор. Однако Один, по слухам, был также мудрецом, магом и непревзойденным воякой. Вы каким видом оружия владеете, отец Бруно?

— Словом, сын мой, словом! Ну, еще дубинкой.

— И непревзойденным мастерством открывать бутылки, — раздался в аудитории голос Анны.

Отец Бруно не смутился:

— Виноградное вино проясняет разум и веселит душу, и я не вижу греха в припадании к сему источнику. Ваш Один, вроде, также не чуждался его, а по слухам, вовсе только им и питался. А вот не могли бы вы мне сказать, куда он запропал в последние пятьсот лет? О нем давно ничего не слыхать.

Бенни Тендека радостно объяснила:

— У него случилась ссора с одним из своих сыновей, и тот пришпилил его копьем к дереву на девять дней и ночей.

— Какой ужас, — проговорил отец Бруно очень искренне.

Бенни с энтузиазмом продолжила:

— После этого Один обиделся на весь мир и скрылся в Вальгалле, своем невидимом замке, где теперь собирает войско из павших на поле брани, а когда соберет, пойдет войной на всемирное зло.

— Во как, — пораженно пробормотал отец Бруно и почесал тонзуру. — Нет, пусть лучше он там так и сидит! А мы с вами вернемся к нашим демонам и их Железной книге. Кто скажет, что произошло после её обмена?

— Сердары отпустили пленника и спрятали книгу в хальмстемском Хранилище, — опять ответила Бенни.

— А потом?

— А что потом? — удивилась Бенни. — На этом всё, война закончилась!

Отец Бруно хитро улыбнулся.

— Нечистый туп, ходит кругами, спустя тысячелетия повторяет всё те же козни и соблазны, — проговорил он со значением. — Это я цитирую себя. Происшедший обмен показался мне зело нелепым, и я озаботился поискать глубже. И нашел, что немало сердаров умерло при попытке воспользоваться услугами книги. Другими словами, эта книга их убивает, вот вам и всё ваше великодушие! — воскликнул он, указывая на Мету.

Ничего нового отец Бруно не говорил, и Филь заскучал. Если так будет продолжаться, он уснет к концу лекции.

— Да и пёс с ними! — выкрикнул вдруг Курт Норман. — Вот еще беда, сердаров она убивает, горе какое! Как я слышал, люди ею пользовались, и никто не умер. Зато она чего только не умеет, с её помощью можно даже летать!

Филь разом проснулся. Отец Бруно заметил с сатанинской усмешкой:

— Но не далее, чем на десять шагов от неё, иначе твоя кровь закипит.

Филь передернулся. Курт смешался.

— Ну и пусть, ну не летать, так выучить какой-нибудь сложный язык! Она же это позволяет?

— Позволяет, — согласился отец Бруно. — Только ты его забудешь на следующий день.

Филь понял, что стремительно теряет интерес к книге. Курт разозлился:

— Иногда и этого может оказаться достаточно. А то, что она легко открывает проход откуда угодно в Хальмстем и Кейплиг, одно это делает её бесценной!

— Примерно для девяноста людей из сотни, — смиренно согласился монах. — Из остальных десяти она убьет половину, пусть они не сердары, другую половину не пустит.

Филь решил, что в жизни больше не коснется этой железяки, и подивился бесстрашию Флава, который наверняка всё про неё знал, но по меньшей мере один раз воспользовался ею, чтобы стащить кубок Локи из Кейплига.

— Откуда такие познания про людей? — прищурился Курт.

— Из первых рук, от самих сердаров, — ответил отец Бруно. — Они экспериментировали не только на себе, нас они тоже проверяли.

— Ну, хоть сердаров она убивает всех подряд! — злорадно воскликнул Курт, и отец Бруно на сей раз не нашел, что возразить. Он только возвел очи горе и пробормотал:

— Природа терпит чудищ, ибо они часть божественного промысла, и через немыслимое их уродство проявляется великая сила Творца!

Выйдя из лекционной, Анна устало протянула:

— Какой-то совершенно бестолковый урок.

— Я тоже не понял, к чему это было, — сказал Ян. — Ну, проредили демоны с помощью книги сердарские ряды. Легко догадаться, что они хотели уменьшить гарнизон Хальмстема, потому что сердары могли утащить книгу только туда, они всё опасное стаскивали туда. Демоны, как известно, позже напали на Хальмстем, но к тому времени там уже вывели жутких собак, и захвата не вышло. Всё это давно известно, суть урока от меня ускользает.

Мета сказала:

— А мне пришло в голову, что, возможно, нам собрались устроить экскурсию в Хальмстем и заранее предупреждают о хранящейся там опасности.

— Там нет Железной книги, — возразил Филь. — Её давно перевезли в Кейплиг, я сам её упаковывал.

— Тогда, возможно, в этом и есть ответ на вопрос, — сказал Ян. — Ходят слухи, император собрался устроить аудиенцию ученикам Алексы на зимних каникулах в Кейплигском замке, так что если кто наткнется там на книгу, Флаву меньше неприятностей. А то вон Филь как ни зайдет туда, так драка!

— Последний раз всё прошло мирно, — пробурчал Филь и покраснел. — И дрался я там, когда мне не было тринадцати. Теперь уже нельзя, Флав пригрозил сразу отправить меня в тюрьму, а я туда не хочу.

— Флаву не отказать в чувстве юмора, — хмыкнула Анна. — В тюрьму он тебя всё же засадил, пусть в бывшую!

После обеда, как по заказу, профессор Роланд завел речь об уголовных наказаниях. По нему выходило, что самые страшные наказания назначались за подделку казенных монет, о чем Филь узнал еще в начале года, и за продуманное убийство. В последнем случае никого не жалели и сразу рубили голову. Продуманным было убийство или сгоряча — решал эмпарот. Заглядывая преступнику в башку, он видел его мысли и чувства, и как тот дошел до преступления. Зато если преступник по-настоящему раскаивался, ему уменьшали тяжесть вины и могли даже полностью её снять. Правда, те, с кого её сняли, потом зачастую сами отправлялись на бесплатные общественные работы, ибо «не могли жить с осознанием совершенного». Они в большинстве своем были те самые рабочие, которых Филь видел на строительстве Хальмстема.

Наказания за прочие преступления зависели от того, сколько раз их совершил преступник. После третьего раза дорога была только в тюрьму. Угодить туда с первого раза можно было за нанесение ущерба имперской собственности. А так как любой военный на службе считался собственностью Империи, то за покусание начальника Кейплигской стражи Филю грозило заключение, исполнись ему тогда полных тринадцать, или удары кнутом по количеству лет, и еще неизвестно, что хуже.

Профессор Роланд, видимо, сам не находил свою лекцию интересной и, будто отбывая наказание, бубнил её на одной ноте. Он очевидно скучал, а с ним скучала аудитория. Борясь с дремотой, Филь решил, что хватит просиживать штаны и перебрал в уме, чем полезным можно заняться. Сделав вид, будто прилежно конспектирует лекцию, он принялся сочинять рецепт для Яна, который обещал три дня назад. Под влиянием накатившего вдохновения он написал:

«При бельме глаза в течение трех дней вылечивает испытанное замечательное средство. Взяв копыто осла, сжигай его, пока оно не станет углем, затем, растерев мелко, добавь молока женщины, родившей мальчика, и, смешав, сделай калачики и в таком виде сохраняй, а когда будешь пользоваться, снова добавь молока женщины, родившей мальчика, и, растерев, намажь глаз — удивительное средство!».

Этого должно было оказаться достаточно для Схизматика, но конец лекции по-прежнему скрывался за горизонтом. Отдав рецепт Яну, который, прочитав его, одобрительно хмыкнул, Филь снова погрузился в тоску. Вспомнив о висевшей над ним другой задаче, он завертелся на месте, нисколько не беспокоясь, что делает это под носом профессора. Тот, казалось, вот-вот впадет в кому.

Николас Дафти крутил в пальцах золотую монетку, и Филь хищно уставился на неё.

— Это империал? — прошептал он. — Что ты просишь за него?

Николас дал ему монетку, сказав:

— Это старая английская крона, четверть нашего империала, вернешь аспрами.

Филь глянул на потертую, ранее не виданную денежку, слишком легкую для настоящей.

— Такую я сам могу отлить! — фыркнул он, вернул её погрустневшему Николасу и вновь погрузился в размышления.

Ничего путного в голову ему не приходило. Условия, в которые загнал их Флав, перекрыли обычные пути обогащения. Филь подумал, что если нельзя продать товар, то придется продавать услуги, и перебрал в уме пункты правил, которые их вынудили заучить наизусть в первую неделю. Правилами запрещалась оплата услуг учеников персоналом Алексы, но в них не было ничего об оплате услуг между учениками. Судя по всему, это была единственная дырка в норку с золотом.

— Ян, а что ты умеешь хорошо делать? — спросил Филь сразу после лекции. — Нам надо придумать услугу, которую мы сможем продать.

— В принципе, ничего, — заинтересованно ответил Ян. — Езжу на лошади, швыряю доски и довольно метко кидаю прочие не столь большие предметы. Еще могу довести кого-нибудь до бешенства, если тебе это чем-то поможет, но лучше будет попросить Анну.

— Этого мало, — проговорил Филь удрученно, — надо придумать что-то такое, что нужно всем!

Ян ответил невозмутимо:

— Тогда мы пропали. Я не располагаю ничем в данный момент, кроме своего честного имени. Доверяю тебе загнать его по любой цене, какую посчитаешь нужной, а пока давай поспешим. Уже час вечерни, как говорит наш монах, и мой желудок сводит от голода!

Из дверей трапезной, куда потоком вливалась толпа учеников, тянуло вкусными запахами. В животе Филя забурчало, он прибавил шагу. Ведомый более носом, чем глазами, он отдавил пятки Ёлке, шагавшей впереди. Девушка сердито обернулась, но тут же расплылась в улыбке, да такой, что можно было пересчитать зубы у неё во рту.

— А, это ты! Я не видела тебя со вчерашнего дня, где ты пропадал? Давай в эти выходные опять кататься?

— Давай, — поспешно согласился Филь, сглотнув слюну от нахлынувших из-за ее спины ароматов.

Ёлка упорхнула, её место заняла Габриэль.

— Филь, Палетта тоже хочет прокатиться с тобой в выходные! По школе ходят слухи, что вы с Яном обалденно правите санями!

Раздраженный очередной помехой на пути к столу, Филь ответил, закладывая галс вокруг сестры:

— Ладно, это обойдется ей в один аспр.

Габриэль фыркнула за его спиной то ли с досадой, то ли с удивлением, а он плюхнулся на привычное место и с жадностью оглядел угощения. Как оказалось, благоухание исходило от обжаренных в сметане белых грибов, которые Филь сильно любил, даром что не ел их раньше в Старом Свете. И запеченной съедобной лозы, которую требовалось выдержать срезанную три месяца в темноте, иначе ею можно было отравиться. Правильно приготовленная, она вкусом напоминала маслянистую ореховую массу.

В конце трапезы между Филем и Яном протянулась рука, и Габриэль звонко припечатала серебряным аспром о столешницу.

— От Палетты, чтобы тебе не отвертеться!

Задрав нос, она удалилась, а к Филю разом поворотился весь стол естествознания. Николас Дафти жадно уставился на монету. Фристл Бристо сдержанно поинтересовался:

— На что собираем деньги?

Смахивая монету в карман, Филь сказал:

— На новый свинарник.

— Епитимья от ректора? — ухмыльнулся Ральф Фэйрмон. — Я вижу, ваша слава дороговато вам обходится.

Услышав это, Филь и Ян посмотрели друг на друга. Встав из-за стола, они выскочили на улицу, чтобы без помех обсудить пришедшую вдруг обоим на ум спасительную идею.

— Правильно, мы поставим на торги наше санное время, — начал Филь оживленно, — как я раньше-то не додумался!

— Загоним втридорога нашу известность, — радостно поправил Ян. — Хочу заметить, идея гениальная!

— Выдадим билеты на необходимую сумму, — возбужденно воскликнул Филь, — пока все еще помнят про наш поход в деревню и есть возможность взвинтить цену!

— А ты посчитал, во что это встанет? Осталось собрать девятнадцать аспров, где нам набрать столько желающих?

Филь задумался, взвешивая так и сяк покупательную способность клиентуры против количества поездок.

— Надо сделать все уроки до субботы, — сказал он, помрачнев, — а то в выходные у нас не останется времени. Мы будем, как проклятые, кататься на санях!

* * *

К выходным требуемая сумма была собрана за исключением одного аспра, добыть который не представлялось возможным. В Алексе все узнали, во что влипли Филь с Яном, и доступная помощь от доброжелателей была уже получена, а число желающих прокатиться за деньги исчерпано. Вечером в пятницу Филь снял с дверей трапезной объявление, написанное совместными усилиями его и трех Хозеков:

«Два галантных кавалера, известных своими подвигами, готовы прокатить всех желающих в санях с ветерком в эти выходные за скромное вознаграждение. Оплата: пять крайтов за поездку или один аспр за три. Катание состоится в любую погоду. Передумавшим деньги не возвращаются. За билетами обращаться в дормиториум естествознания к Филю Фе и Яну Хозеку».

Это было четвертое объявление по счету. Предыдущие три исчезали одно за другим, пока Габриэль не заявила во всеуслышание, что выцарапает глаза тому, кто это делает. Она приняла близко к сердцу вставшую перед друзьями задачу.

Более не обижаясь на Филя за свою подругу, Габриэль провела рекламную кампанию, результатом которой стала ссора между Филем и Ёлкой. Ушей Ёлки не успели достигнуть слухи о причине объявления, и она посчитала, что Филь собрался с неё тоже содрать оплату.

— Ты чего? — вылупился он на неё. — Договор дороже денег!

— Да? — заносчиво проговорила Ёлка. — Кто тебя знает, если ты с девушек берешь деньги за катания! Я считаю, мужчина должен быть способным дать в нос обидчику, и в этом тебя не упрекнуть. Но скупых я терпеть не могу! Мне нравятся мужчины, которым процесс дарения приносит удовольствие, а не зажимающие чужую радость по своим сундукам. Только такие имеют шанс заполучить такую бесценную особу, как я, в друзья!

Филь нахмурился, осмысливая сказанное, одновременно испытывая гордость, что его причислили к мужчинам. «Бесценность» в переводе на торговый язык означала: сколько ни заплати, всё мало. Для Филя это была бессмыслица, что вызвало у него резонный вопрос:

— Слушай, Ёлка, а если не в друзья, а просто прокатиться, можно получить разницу деньгами?

Она надулась и больше с ним не разговаривала. Филь расстроился, потому что Ёлка ему нравилась, но её отказ кататься освобождал драгоценное место в плотном расписании, которое успело попортить немало крови ему и Яну. Простая на вид идея, как оказалось при ближайшем рассмотрении, таила в себе кучу подводных камней.

Самым большим препятствием была очередь на сани, которую требовалось строго соблюдать. Количество народа в ней зависело от грядущей погоды. Скорость спуска можно было считать постоянной, зато время подъема должно было увеличиваться по мере нарастания усталости к концу дня. Пытаясь определить минимальное и максимальное количество спусков, которое они могут сделать и от которого зависела цена на билеты, друзья вынули душу из Меты, Анны и Габриэль, заставляя их вспоминать самые последние мелочи прошлого катания. Затем, вооруженные цифрами, они погрузились в расчеты.

Анна хихикала, наблюдая за их потугами. Когда они запутались в переменных, она предложила им не маяться дурью, а воспользоваться теорией вероятности и достала свои конспекты по математике — якобы, подобные задачи поддаются расчету только с помощью этой теории. Из всех Хозеков и Фе, Анна единственная была причислена к кафедре профессора Иллуги, и объяснила основные положения спасительного, по её словам, анализа. Потратив две бессонных ночи, Филь с Яном одолели самую тяжелую часть и определили окончательную цену как раз на лекции профессора. Рассерженный их сдавленными ликующими возгласами, ректор изъял у них расчеты, занявшие собой две полные тетради.

Утро субботы выдалось хмурое. С серого неба сыпал мелкий снежок. Погода играла друзьям на руку — это должно было уменьшить очередь к саням. Снежная буря была бы лучше, но полагаться на такую удачу было рискованно и её решили не учитывать в матрице ожидаемых событий. На многократно выверенном горизонте маячил темным пятном лишь одинокий недостающий аспр.

Едва друзья вышли за ворота, у Филя вырвался стон — макушка холма была забита публикой. Запланированные на этот день пятнадцать поездок на двоих оказались под угрозой. На завтра намечалось столько же, и в душу Филю закрался холодок тревоги при мысли, что выданные обязательства будут не выполнены. Его спина невольно зачесалась — место, куда отец безжалостно вколачивал розгами науку о том, что репутация стоит дороже барышей.

— Филь, — услышал он крик Габриэль, — скорей сюда!

Оставив Яна, он устремился в начало очереди, где Габриэль сидела в санях с Палеттой, стоявшей в его списке первой на ближайшие три поездки.

— Спасибо, сестренка! — сказал он, занимая место Габриэль, и от избытка чувств чмокнул её в щеку.

— Это нечестно, он влез без очереди! — воскликнул сзади Курт Норман, но Филь уже летел вниз по склону, радуясь, что выиграл полчаса времени.

Палетта всю дорогу визжала так, что он оглох на одно ухо и заложил вираж, только чтобы остудить её поднявшимся вихрем.

— Кажется, я не прогадала, — рассмеялась она, — ты лучший из всех!

Филь ставил Яна выше в управлении санями, но промолчал из деловых соображений.

— Давай быстрей, — поторопил он, — а то в очереди долго стоять!

— Ну и что? — удивилась Палетта.

— А то, что надо успеть сделать семь поездок до заката!

Филь припустил вверх по склону, Палетта двинулась за ним. Наверху, едва отдышавшись, она толкнула Филя локтем, показав на садившегося в сани профессора Лонергана:

— Это ваш профессор, да? Ты знаешь, что у него было три жены?

Филь подумал, что количество жен у профессора прибывает с невероятной скоростью: в начале года было две, теперь три.

— Он не рассказывал нам об этом. А ты откуда знаешь?

Его вопрос сдвинул крышку с говорливого котла, и Филь сделался невольным слушателем многочисленных подробностей личной жизни профессуры Алексы. С них Палетта перескочила на описание тайных воздыханий учеников, и Филь до невозможности обрадовался, когда подошла их очередь спускаться. Внизу он снова заторопился, и тут Палетта вдруг обиделась, заявив, что остальные могут подождать, а то она подумает, что он относится к ней, как к мешку с репой.

— Ты не репа, ты клиент, — перебил её Филь. — Пошли, пошли!

Говорить это, как оказалось, не стоило: остаток подъема он проделал один.

Клиентов на три поездки у него больше не было, но с остальными дело тоже не заладилось. По таинственной для Филя причине факт, что он начинал торопиться наверх, едва спустившись, выводил их из себя. Таким образом, двигаясь по списку, он оставлял за собой хвост из разочарованных девиц. Не подвел его только Том Рафтер, тоже пожелавший скатиться с Филем. Тому не потребовалось объяснять, почему нужно торопиться.

Заполошный день закончился лучше, чем ожидалось, разве что большого удовольствия от катания ни один из друзей не получил. Пересчитав оставшиеся на руках билеты, Филь буркнул перед тем, как замертво свалиться на кровать:

— Зарплата — это доказательство, что работать на других невыгодно!

Он не успел договорить, как Ян уже спал: его очередь была длинней. Мета с Анной вынуждены были каждая по разу совершить тот трюк, какой проделала Габриэль в начале дня.

Ночью Филю снился недостающий аспр, новый и сверкающий, который никак не давался ему в руки. Поймал он его только под утро и встал с уверенностью, что судьба подсунет им шанс и надо его только не проглядеть. Поэтому, когда они с Яном опять заняли место в очереди, он недолго думал, что ответить на ядовитую реплику Курта Нормана, остановившегося за ними:

— Хозек, Фе, вы выглядите, как грузчики в порту. Хелика говорит, вчера вы так вымокли от пота, что от вас несло за версту!

Светлые волосы Хелики Локони виднелись впереди. Она усаживалась в сани, в которых сидел профессор Лонерган. Вид у профессора был словно он глотнул уксусу.

— Спорим на два аспра, что я с ней прокачусь, — сказал Филь.

Курт самодовольно хохотнул, и они ударили по рукам.

Ян прошептал:

— Нам же нужен только один аспр!

— А за моральный износ? — сказал Филь.

В толпе вдруг завопили:

— Лонерган перевернулся! Ух, как их раскидало! Бедная Локони!

Ян, который наблюдал за склоном, тихо проговорил:

— А по-моему, он сам перевернул сани. Хочу заметить, довольно изящно. Что ж, Локони будет не вредно поваляться в снегу!

После спуска, снова поднявшись, Филь заметил, что Хелика стоит недалеко с Бенни Тендека и что-то вещает. За этими двумя стоял Николас Дафти. Филь подскочил к нему.

— Уступи очередь!

Николас прищурился:

— А что мне за это будет?

— Аспр!

Николас без дальнейших уговоров растворился в толпе. Филь прислушался, о чем говорит Хелика. Как оказалось, эта девица тоже пересчитывала Лонергановских жен.

Он брякнул по наитию:

— А я доподлинно знаю, что у него было четыре жены!

Хелика важно повернулась к нему.

— Откуда тебе это знать?

— Слышал. Могу спросить самого профессора в твоем присутствии. Съедешь со мной в санях — спрошу!

Хелика скривилась в точности, как Лентола, разве что с носом. Потом задумалась.

— Ты, я слышала, любишь деньги, — надменно проговорила она. — Я не плачу за свое общество.

— А я бесплатно, — сказал Филь. — Вон, кстати, свободные сани!

Под потрясенным взглядом Курта, отиравшегося неподалеку, Филь как можно галантней усадил Хелику в сани и поехал с ней вниз, соображая на ходу, как бы половчей спросить Лонергана и что тот сделает с ним за это. Решив рубить сплеча, он после спуска с Хеликой выловил профессора и спросил в лоб:

— Профессор Лонерган, ответьте пожалуйста, сколько раз вы были женаты?

Профессор беседовал с ректором, который тоже принимал участие в катаниях. Вид у ректора сделался обалдевший.

— Голубчик, что за манеры, это переходит всякие границы! — воскликнул он с возмущением. — Если вы станете бегать по школе, задавая подобные вопросы, я буду вынужден запереть вас на неделю в Печальном карцере, чтобы напомнить, для чего вы здесь находитесь!

Профессор Лонерган, тоже заметно выбитый из колеи, подметил интерес на лице Хелики.

— Подождите, Като, я найду, чем ответить. Насколько мне известно, на настоящий момент только два раза, — сказал он Филю. — И не приставай ко мне, Фе, ни тебя, ни кого другого я в жены не возьму.

Вечером после катаний, усталые и голодные, как портовые псы, Филь с Яном брели к себе в дормиторий. До ужина оставалось еще время, и Ян предложил вместо валяния на постелях с риском заснуть и пропустить ужин, рассчитаться с ректором и уже от него отправиться в трапезную.

Профессор Иллуги стоял у жарко горевшей печи в кабинете и читал письмо. Судя по размеру, оно прибыло с голубиной почтой. Профессор не успел переодеться, и под его ногами на полу растекались лужи растаявшего снега. Оторвавшись от чтения, он, не говоря ни слова, проследил, как Филь водружает на его стол увесистый мешок.

Филь сразу попятился к двери, памятуя недавнее столкновение и не желая лишний раз раздражать ректора.

— Здесь всё, что мы вам должны, — вместо него сказал Ян. — Можно нам идти?

Профессор смерил взглядом изможденных друзей.

— Можете, — кивнул он им благосклонно. — Только прежде заберите назад то, что заработали с таким талантом и самоотверженностью. Ваш долг перед Алексой погашен императором, — он щелкнул пальцем по письму.

— Как это? — ляпнул потрясенный Филь.

Он-то знал, что император умеет считать деньги и не раздает их попусту. Кто, как не Флав, поймал Филя на слове и вынудил выложить кучу золота за Хальмстем с прицелом отобрать его позже, когда замок будет построен. Чтобы махинатор такого масштаба согласился утрясти чужой долг, перед ним должны маячить серьезные барыши.

Ректор по-отечески улыбнулся в ответ на перегляды друзей.

— Ваш отчет о происшедшем в деревне решил для императора одну задачу, над которой он давно бился. Подробности, смею быть уверен, он расскажет вам на новогодней аудиенции. Так что можете раздать ваши долги, какие имеются, оставить себе по два аспра, а излишек, будьте добры, принесите, пожалуйста, мне на хранение, чтобы не нарушать правила. Да, и заберите еще вот это!

Шагнув к столу, профессор вынул из ящика тетради с расчетами, которые он изъял у них в начале недели, и протянул друзьям:

— Не без ошибок, но, принимая во внимание, что вы не на моей кафедре, я бы сказал, что анализ проведен отлично. А поскольку вы в нем значительно раздвинули границы своего учебного плана, у меня нет другого выхода, как только поставить вам обоим зачет за первый семестр. Вот теперь можете идти!

Разом избавившись от тоскливой математики, освободившись от долга и еще заработав, друзья с гиканьем понеслись в трапезную, ощутив новый прилив сил.

Всё складывалось просто замечательно, и отличное настроение не покидало их до самого начала зимних каникул. Лишь одна мысль продолжала тревожить Филя: как можно из одной лампы, колодца с дерьмом, двух десятков свиней, тележной мази и досок получить кучу денег.

— 10 —

«Что произошло тогда, в который раз, была это глупость, слепая рука судьбы или просто звезды сошлись? Как бы то ни было, уже не мальчика, но еще не юноши, его сердце впервые дрогнуло в тот год в снегах Алексы…»

Клариса Гекслани, «История Второй Империи, Комментарии»,

1-е издание, репринт, Хальмстемская библиотека

— Она над нами издевается, — процедила Анна.

— Что она сказала тебе в последний раз? — нервно поинтересовалась Мета.

— Что будет готова через минуту. Это было десять минут назад!

Мета нахмурилась и натянула поглубже на уши пушистую шапку.

— Если мы не уедем с последней каретой, мы не уедем вообще. Она это понимает?

— Спасибо за напоминание, — огрызнулась Анна и передразнила: — «Если станешь меня отвлекать, я никогда не соберусь!». Одни мы такие дуры, что поверили ей на слово — её драгоценная Палетта давно умотала, найдя себе место в другой карете!

Обе девушки были одеты в сапоги, плотные плащи с мехом внутрь и перчатки не хуже тех, от которых избавился в свое время ректор Иллуги. Филь подумал, что лично он не стал бы тратить такие деньги на одежду.

Переминаясь рядом и одетый не хуже, Ян пробормотал:

— Бристо, Дафти и Лиссак тоже оказались сообразительней. Что она может там делать так долго?

Анна рыкнула:

— Ленты заплетает! Филь, хватит стоять остолопом, дуй наверх и отвесь ей пинка!

Тот глянул исподлобья на окна дормитория:

— Не поможет.

Повторялась история с сентябрьским отъездом из Кейплига. Тогда Габриэль дособиралась до того, что они упустили бесплатный поезд и были вынуждены нанять карету. Сегодня, в день отъезда Алексы на зимние каникулы, она опять копалась наверху в своей комнате, хотя её сундук давно снесли вниз.

С неба сыпал густой снег, грозивший перекрыть дорогу. Каретный поезд со школярами ушел полчаса назад. Из них во всей Алексе остались только Хозеки и Фе. Еще здесь оставались Якоб и четыре солдата, прибывшие на охрану с той самой каретой, которая, груженная сундуками опоздавших, дожидалась их сейчас у Сигнальной башни. Якоб согласился подвезти их до ближайшей заставы, где они должны были пересесть в поезд.

Две лошади, запряженные в карету, выглядели неважно, устало ныряя мордами в ведра с овсом и водой, которые поставил им Якоб, и Филь сомневался, что они смогут нагнать поезд. С каждой минутой его сомнения усиливались.

С другой стороны, он не настолько рвался в Кейплиг, чтобы переживать по этому поводу. Ничего замечательного его там не ждало. Конечно, было бы неплохо повидать Руфину и, может быть, даже Эшу, но с ними в комплекте шла вредная Лентола и госпожа Фе, к которой Филь до сих пор относился с опаской. Его также ожидала обязательная встреча с неприятным господином Клементом, обсуждение строительства Хальмстема и куча подписей под счетами, при одном воспоминании о которых настроение Филя ухало вниз. В общем, кроме приглашения от Хозеков погостить после Нового года в Меноне, впереди у него не было ничего, к чему бы он стремился. Но пропустить приглашение было бы жалко.

Тут Филь вспомнил кое о чем, что могло помочь догнать поезд.

— Я на минутку! — сказал он и побежал в опустевший дормиторий.

Начатый флакон Успокоителя стоял на месте в тумбочке. Схватив его, Филь на обратном пути завернул на площадь и выплеснул содержимое флакона в ведро лошадям. Два часа подъема жизненных сил, которые обеспечивало зелье Схизматика, должно было хватить до заставы. Снег валил хлопьями, но это не пугало — оставленная карета, наскоро слепленная из огромных саней, была на полозьях.

— Ты вовремя вернулся, — сказал Ян, стоя на прежнем месте в одиночестве. — За Габриэль отправилась делегация во главе с Якобом. Забыл что-нибудь?

— Ага, — сказал Филь и тут «делегация» появилась на пороге.

Анна, пыхтя от злости, шагала первая, за ней — Мета. Черноглазая румяная Габриэль с лентами в волосах, пусть беднее одетая, оставляла то же разноцветное впечатление, что в день, когда явилась сюда. Раздражение сестер Хозек было ей как с гуся вода.

— Якоб, миленький, мы успеем догнать остальных? — как ни в чем ни бывало, прощебетала она, выскочив на заснеженную улицу.

Конюх с сомнением прогудел:

— Посмотрим!

На Якобе был овечий тулуп, валенки и волчья шапка с рукавицами. За поясом у него висел тесак. Он серьезно приготовился к короткой поездке.

— Нет, не может быть, никаких «посмотрим», — воскликнула Габриэль с досадой, — мы обязаны их догнать! Я не могу оказаться запертой здесь на полторы недели!

— Спаси меня Один, какая идиотка, — со злостью прошипела Анна, оборачиваясь. — Ты до сих пор не научилась считать. Пять дней туда, пять обратно и десять дней там, это двадцать дней, а не полторы недели! Мы же не зря подгоняли тебя с самого утра!

Габриэль спала с лица и заторопилась.

— Ой, я забыла про дорогу… Поехали, Якоб, быстрей!

Она шустро забралась в карету и потеснилась, когда рядом с ней села Мета. Филь, Ян и Анна устроились напротив. Якоб свистнул, лошади мощно взяли с места, и конюх опять присвистнул, на этот раз от удивления.

— Теперь еще поскучать часок и будем веселиться в поезде! — обрадовалась Габриэль такому началу.

Вырвавшись на дорогу, лошади наподдали так, что Филя обуяли сомнения, что им придется скучать.

— Держитесь там! — крикнул им Якоб, когда они съезжали с холма. — Эти лошадки не хотят бежать медленно!

Они разогнались не хуже Почтовых, карету стало сильно качать. До пассажиров донесся свист ветра в веревках, удерживающих сундуки на крыше. Ян прислушался, подняв глаза, затем поворотился к Филю.

— Так, — сказал он, — зачем ты всё-таки носился в дормиторий?

У Габриэль вырвался испуганный возглас, когда их мотнуло на очередной кочке:

— Ой, мы что-то очень быстро едем!

— Я дал им Успокоителя, — сказал Филь.

Он и представить не мог, что глаза сестер Хозек способны увеличиваться до такой величины.

— УСПОКОИТЕЛЬ СХИЗМАТИКА? — раздался в карете их коллективный вопль ужаса.

— Ты сумасшедший! — восхищенно выкрикнул Ян. — Они к вечеру долетят до Кейплига!

Габриэль, не имея понятия, о чем идет речь, смятенно хлопала глазами.

— Что ты наделал, горшок ты с песком вместо мозгов! — взвизгнула Анна. — Мы же убьемся! Мы не в санях и не в корыте, а в карете и над нашей башкой привязаны тяжеленные сундуки, дундук ты курносый!

Филь собрался ляпнуть в ответ что-нибудь обидное, но передумал: он заметил, что Анна перепугана до смерти. Мета нахмурилась.

— Сестра, образумься и веди себя прилично! Ничего страшного тогда не случилось, кроме того, что Ян проспал на занятия. Я боюсь не скорости, я боюсь, что лошади упадут и заснут!

Предыдущие жертвы Успокоителя тут же возразили:

— Не волнуйтесь, их хватит еще на обратный путь.

С козел раздался возбужденный голос Якоба:

— Нагоняем, следы становятся свежее!

Пять голов сунулись к правому окну, от которого лес был дальше и можно было увидеть следы полозьев прошедшего поезда. Тут что-то сильно ударило карету с левой стороны.

— ХРЯСЬ!

Послышалась ругань Якоба и встревоженное ржание лошадей. Сквозь разбитую стену ворвалось густое облако снега. Продолжая ехать вперед, карета с кряхтеньем завалилась. Её крыша не выдержала и оторвалась, за ней отвалилась задняя и боковые стенки. Проехав еще пятьдесят шагов и потеряв по дороге диван, карета наконец встала.

— Можешь распрощаться с мечтой успеть на поезд! — услышал Филь голос Анны, лежа в сугробе, а когда прочистил глаза, увидел её саму недалеко от оторванного дивана. Габриэль с Яном копошились в уцелевшей части кареты.

Рядом с Филем кто-то сдавленно произнес:

— Пожалуйста, дай мне хотя бы вздохнуть…

Он покрутил головой и никого не обнаружил.

— Ты придавил меня!

Филь сообразил, что голос раздается из снежной кучи за его спиной. Привстав на корточки, он стал раскидывать снег. Куча зашевелилась. Из неё показалось запорошенное лицо Меты с зажмуренными глазами. Филь очистил ей лицо, и она потешно заморгала на него мокрыми ресницами. Его разобрал смех. Зардевшись, Мета поднялась на ноги.

— Нечего хихикать, ты упал на меня так, что едва не вышиб дух, — пробормотала она, отряхиваясь. — Что произошло? Я не успела ничего понять.

Филь сказал:

— Думаю, мы сильно забрали влево и приложились о дерево. Пустяки, нам осталось недолго! Вон Якоб уже поставил карету на полозья, сейчас закинем на неё сундуки и поедем дальше.

Сундуки валялись за ними на дороге. Крыша лежала отдельно, из-под неё торчали лопнувшие веревки. Анна, размахивая руками, продолжала ругаться на Габриэль. Ян обсуждал что-то с Якобом. Вдруг он призывно замахал рукой, а Габриэль тревожно заозиралась.

Мета тем временем сняла шапку, стряхнула с неё снег и, склонив голову, распустила волосы. Смотав их в тугой узел, она снова натянула шапку поглубже на уши.

— Давай поспешим… Рукавицы не оставь!

Она то и дело стреляла глазами по сторонам, чего за ней не водилось. Причина стала ясна, когда они приблизились к карете.

— Лошади не просто шарахнулись, они шарахнулись от волков, так что сматываемся! — крикнула им Анна, красная от волнения.

Габриэль с перекошенным ртом крутилась на месте, не зная, куда ей приткнуться. Но она хотя бы двигалась, а не стояла столбом, как в Хальмстеме. Демоны привели её тогда в ступор.

— Однако, случился только один волчара, — сказал Якоб, поправляя лошадиную сбрую. — Остался сзади на обочине, его лошадки растоптали. Не скачи мы шустро, я бы и от деревьев отвернул, ну да чо теперь!

Вдали, со стороны, куда они ехали, послышался волчий вой. Ему откликнулся другой, ближе, и тут же — третий, со стороны Алексы. В пасмурном воздухе посередине лесной дороги, к которой клонились засыпанные снегом, точно саваном одетые сосны и ели, вой звучал жутко.

— Окружают, — заметил Якоб равнодушно. — Лошадиное мясо чуют. Голодные они зимой и злые, щас их самая пора. Боюсь я, однако, вперед вас везти — до Алексы-то ближе будет. Кареты у нас, считай, что нету, отсидеться негде. Надо решать, куда ехать, или тогда огонь разводить, а то ведь сожрут.

Габриэль, завидев брата, воскликнула с отчаянием:

— Филь, пожалуйста, поехали скорей назад!

Краски сбежали с её лица, оно стало бледное и потерянное. Мета безжалостно заметила:

— И об этом тебя предупреждали, но ты предпочла не слушать!

Филь переглянулся с Яном. Сколько этим лошадям оставалось бежать после остановки, было трудно сказать, и лучше было не рисковать.

— Поворачиваем, — сказал Ян.

Анна метнула в обоих Фе негодующий взгляд:

— Яри-яро, Одиновы вы задницы, всё ведь из-за вас!

Получив указание, Якоб ухватил лошадей под уздцы и развернул их. Карета заскрипела, уцелевшая стенка угрожающе закачалась. Якоб поставил ногу на подножку, когда Анна вдруг вцепилась ему в рукав.

— То есть ты впереди на козлах, а мы тут что, рядком у стеночки? — ядовито спросила она. — Я заранее могу сказать, что будет. Сначала волки покончат с нами, а потом перепрыгнут через эту рухлядь и вцепятся в твой глупый затылок. Оставайся-ка ты здесь со своим кнутом, а мы поедем на козлах!

Якоб растерянно пробормотал:

— Там места от силы на троих…

Анна ответила, не раздумывая:

— Тогда Ян с Метой сядут на козлы, они умеют править лошадьми, и Габриэль пусть забирают, она между ними никуда не денется. А я с тобой и Филем остаюсь здесь!

Ян возразил:

— Разумней мне остаться здесь, я обращаюсь с кнутом не хуже Якоба, а Филь займет место на козлах.

— Не-ет, — кровожадно протянула Анна, — я хочу иметь его рядом с собой, когда на нас прыгнет одна из этих зверюг!

Она вытянула руку и указала на дорогу. Шагах в ста позади них по брюхо в снегу стоял волк. Через секунду к нему присоединился другой.

Якоб вытащил из-за пояса тесак и хватил им по лежавшему в стороне дивану. Оторвав от него две ноги, он вручил их Филю с Анной, сунул тесак за пояс и взялся за кнут. Они были вынуждены ухватиться друг за друга, потому что в этот момент Ян приложился вожжами к лошадиным спинам. Волки понеслись следом.

— Янчик, дорогой, если ты не поедешь быстрей, нас съедят! — обернувшись, прокричала Анна. Испуга в её голосе не было — скорее, она докладывала о приближающейся опасности.

Ян свистнул, имитируя кнут. Лошади пошли живей, но недостаточно быстро — звери их догоняли. Никогда не видавший живых волков Филь сначала подумал, что они совсем как собаки, но потом пригляделся, и его продрал мороз при воспоминании о своих шатаниях по ночному лесу три года назад.

Оба волка в длину были с взрослого человека. Лобастые головы с короткими ушами и узким носом украшали темные полосы вокруг белых щек. Головы их сливались с мощной шеей, глаза были широко расставлены. Крепко сбитые тела с широкой грудью опирались на мускулистые ноги выше собачьих, а хвост был пышный и короткий. Еще у них были клыки, острые, кривые, страшные, по два сверху и снизу в жуткой пасти, усеянной белоснежными зубами.

Бег волков напоминал лошадиный в галопе, но с более длинным махом. Когда они оказались так близко, что до них можно было добросить палкой, Якоб оттеснил Анну с Филем назад и щелкнул кнутом, выхватив кусок шерсти из шкуры одного волка. Затем, вторым замахом сделал то же с другим.

Звери, лязгнув зубами, отпрыгнули в сторону. Первый из них покатился по дороге. Второй устоял, но отстал. Вслед карете понесся его протяжный вой.

— Щас начнется, — сбив шапку на затылок, недобро ухмыльнулся Якоб. — Своих предупреждает, так что глядите в оба!

С минуту они ехали спокойно, но потом на дорогу позади кареты из заснеженных кустов выбежали сразу три волка. Ян выдал серию отрывистых свистов так, что стало больно ушам — лошади, как взбесившиеся, рванули вперед. Габриэль громко завизжала.

— Замолчи, ты мешаешь! — оборвала её Мета и тут же взвизгнула сама.

Злобный рык раздался одновременно спереди и сзади, где один из волков успел запрыгнуть на площадку покалеченной кареты, пока Якоб сек кнутом двух других. Филь от души приложил зверя по холке ножкой от дивана и сбросил его пинком назад, выронив свое оружие, настолько у него тряслись руки. Заметив, что Анна сжимает деревяшку голыми руками, он сунул рукавицы за пазуху и нагнулся за своей. Над его головой просвистел кнут, и Филь в страхе присел.

От леса к карете снова метнулись угрожающие тени, не меньше полудюжины. Якоб, чересчур размахнувшись, врезал кнутом по спине Филю, и тот распластался на деревянных досках, а конюх потерял замах и не сумел как следует огреть очередного волка. Зверь прыгнул, приземлившись на лежавшего Филя. Заглянув в желтые волчьи глаза, тот подумал, что пришел его смертный час.

Анна шустро ухватила волка за хвост, с силой потянув его на себя. Изогнувшись, зверь щелкнул зубами. Едва не оставшись без рук, Анна шарахнулась к стенке, не выпуская хвост.

Якоб всё охаживал кнутом преследователей, не обращая внимания ни на что другое. Филь вскочил на ноги и выдернул у него из-за пояса тесак. За его спиной раздался такой рык, что он похолодел.

Зверь прижал Анну к стенке, но она вцепилась ему в шею, не давая добраться до себя, а волк нырял к ней мордой и драл на ней одежду когтями. С очередным толчком лап руки Анны ослабли, волк вытолкнул себя вверх и повис на стенке кареты. Скребя задними лапами, он сунулся пастью в помертвевшее лицо обернувшейся на рык Меты. Не помня себя, Филь со всего маху всадил зверюге тесак в хребет.

Волка схватила судорога, он свалился со стенки. Всё такой же страшный и щелкающий зубами, он стал изгибаться, царапаясь и пытаясь встать.

Анна, как подкошенная, упала на зверя и, впившись руками в его уши, стала дубасить его головой о доски. Схватив её в охапку, Филь с трудом поставил её на ноги. Затем Якоб ударом кнутовища проломил волку голову.

Анна вдруг нечленораздельно выкрикнула что-то и, развернувшись к Якобу, стала дубасить уже его. Конюх оторопел.

Филь в замешательстве попятился, едва не оступившись на тесной площадке. Он в детстве видел припадок девушки, которую все считали бесноватой, и с тех пор боялся сумасшедших. Хотя Якоб в овчинном тулупе был в безопасности, только смущенно прикрывая лицо.

Обернувшись к ним с козел, Ян глянул на происходящее и, крикнув: «Мета, вожжи!», сиганул вниз, угодив сапогами Якобу по плечу. Оторвав Анну от конюха, он прижал её к себе так, что она могла лупить его только по спине. Одна рука Яна была окровавлена, перчатки на ней не было.

— Тихо, тихо, — проговорил он скороговоркой. — Всё прошло, всё, их больше нет, Анна, они отстали, дорогая, успокойся!

Габриэль привидением привстала на козлах и дико воззрилась на двух близнецов. Её губы были искусаны в кровь.

— Они отстали и больше нас не тронут, — продолжал говорить Ян. — Мы в безопасности, всё уже закончилось, мы подъезжаем к Алексе. Посмотри, вон она!

Карета или скорее то, что от неё осталось, выскочила из леса и заложила пологую дугу перед знакомым холмом. На нем, воткнув бревна забора в серое небо, возвышалась бывшая тюрьма. Никогда еще Филь не был так рад увидеть её, как сегодня.

— Анна, правда, смотри, вон она! — закричал он. — Мы приехали, мы вернулись!

— А ты лучше помалкивай, — сказала ему Анна.

Она отлипла от брата, её взгляд больше не был безумным. Не чувствуя вины за собой, Филь дернул плечом. В конце концов, не скачи они так быстро, они бы не удрали от волков. И кажется, вовремя, потому что бег лошадей замедлялся с каждой минутой.

Огромные ворота всё еще стояли распахнутые. Рядом с ними переминался с ноги на ногу одинокий солдат. Завидев, в каком состоянии карета, он свистнул, и на его свист из-за ворот выбежал второй.

— Закрывайте, ребятушки, — сказал им Якоб, когда карета проезжала мимо. — Больше никого не будет!

Габриэль, полуобернувшись, спросила слабым голосом:

— Якоб, а у кого ключи от Первой Медицинской? Нам нужно там остановиться.

— У меня, однако, — сказал конюх. — Профессор Иллуги отдал мне все ключи.

— Якоб, — сказал ему Ян, — ты нас не жди. Поверь на слово, эти лошади скоро упадут и заснут крепким сном, так что отведи-ка ты их сразу на конюшню!

В лаборатории Габриэль чуть оживилась. Бывая здесь чаще других, она пошуровала по шкафам и выставила на пустой стол две бутылочки темного стекла и моток коричневой ленты.

— Дай руку, — сказала она Яну.

Оторвав от ленты кусок, она смочила его одной из бутылочек. Резкий запах заполнил собой лабораторию. Едва лента коснулась пострадавшей руки, Ян зашипел от боли. Габриэль замерла.

— Давай дальше, — подбодрил он. — Мало ли что было на зубах этих зверей!

Очистив его ладонь от засохшей крови, Габриэль сказала:

— Здесь только в одном месте прокушена мягкая часть, остальное просто глубокие царапины.

Щедро намочив остаток ленты из второй бутылки, она весьма умело обмотала ладонь Яна. Все, кто был в лаборатории, скривились от неприятного запаха. Филь распознал лекарство: точно такой вонючей лентой были обмотаны его руки три с половиной года назад, когда он очнулся в Хальмстеме наутро после лютого шторма.

— С тобой всё. Кто следующий?

Габриэль посмотрела на Анну, чей плащ свисал спереди рваными лохмотьями.

— Не стоит беспокоиться обо мне, со мной всё хорошо, — невежливо ответила Анна. — Проверь-ка лучше Мету!

— Я в порядке, — тихо сказала Мета, глядя в пол.

— На мне тоже ни царапины, — доложил Филь, не дожидаясь вопроса.

От сумасшедшей скачки лицо Меты заливал яркий румянец. Длинные опущенные ресницы бросали густые тени на пылающие щеки. Время от времени она взглядывала на Анну, будто её что-то тревожило, но так, чтобы та этого не заметила. Выходя на улицу, она придержала Филя за рукав.

На Алексу быстро опускались сумерки. Сыпавший с утра снег перестал, но его успело навалить по колено. Пустынные улицы с черными окнами домов нагоняли тоску.

— Голдарн! — выругалась Анна, пробивая себе дорогу в снегу. — Да что ж мы будем делать здесь все эти три недели?

Филя посетила та же самая мысль, но он вовремя прикусил язык, заметив, что Мета нахмурилась.

— Филь, обещай, пожалуйста, — тихо сказала она, следуя за остальными в некотором отдалении, — что ты придумаешь, чем нам заняться.

Он чуть не споткнулся, ошалело уставившись на неё.

— Провалиться мне на месте, Мета, ты про уроки говоришь? Потому что тут больше нечего делать, мы в западне. Могу обещать, что сначала отосплюсь за весь семестр, а там поглядим.

Она помотала головой:

— Я беспокоюсь об Анне!

Филь отметил, что в лаборатории он не ошибся, и немедленно загорелся узнать, в чем дело.

— Мета, не валяй дурака, выкладывай всё сразу!

Она вздохнула и, взяв его руку, вперила в него прямой бесхитростный взгляд.

— Вы с ней похожи, вы оба не любите скуку, только у тебя талант находить себе занятия. Когда она скучает, она очень злится. А ей нельзя этого делать, она теряет голову. Это перешло к ней от нашего отца. Так что, обещаешь?

Мета стояла к нему так близко, что Филь вдруг, без малейшего всплеска, булькнул и утонул с головой в её зеленых глазах. Пока он шел ко дну, Ёлка испарилась из его сердца, не оставив по себе воспоминания. Вынырнув, Филь хватанул воздуху и сбивчиво произнес, старательно скрывая, что с ним только что произошло:

— Ну, раз ты просишь, обещаю. Только смотри, если тебе не понравится, сама будешь виновата!

Она радостно улыбнулась и потащила его за собой, догоняя ушедших вперед. Процессия сделала короткую остановку на Башенной площади для обсуждения, стоит им отправиться по дормиториям или для начала поискать чего-нибудь съедобного в трапезной.

Победила трапезная. В ней было пусто, сумрачно и холодно, как во всей Алексе. Масляная лампа, стоявшая на одном из столов, освещала сиротливую горбушку хлеба и ополовиненный кем-то чан с квашеной капустой. В капусте посверкивали кристаллики льда.

Якоб выскочил из кухни, держа в руках другой чан.

— Э, я вас тут уже заждался! Доброго нет, только постное, но ничего, завтра из деревни приволоку, всё одно солдат кормить. А пока я вам тюри накрошил с луком, капусты туда покидаете, и будет вам ужин! — Он убежал обратно.

Сев за стол, Анна сдернула шапку и повела носом в сторону тюри.

— М-да… Не достигнув желаемого, сделаем вид, что желали достигнутого. Сегодня в дормиториях будет смердеть. Где наши ложки, Якоб? — шевеля пальцами, крикнула она в сторону кухни. — И сделай нам, пожалуйста, баню, а то от нас несёт потом, как от твоих лошадей!

Едва все расселись, Якоб снова выбежал из кухни с подносом ложек, вилок и ножей.

— Баня будет, — заверил он, — а лошадки впрямь заснули, едва я их завел. Спят так, что храпят, аж всех кошек перепугали! Завтра я их возьму и с мужичками привезу ваши сундуки, не беспокойтесь, и ту стаю мы проредим, нечего им тут шастать. Хорошие лошадки, бегут хорошо и волков не боятся!

Мета, сидя напротив Анны, наклонилась вперед и тихо сказала:

— У тебя кровь под ногтями, иди сполосни.

— Моя или волчья?

Разглядывая ногти, Анна пошла на кухню. Якоб тоже хотел вернуться туда, но Ян вскочил с места и силой усадил его на скамью.

— Нет уж, приятель, сегодня ты сидишь с нами, вместе шкуру спасали. Бери ложку!

— Дык… Я… Непривычно как-то, — покраснел конюх, но было видно, что он крайне польщен.

Притулившись на скамье рядом с Филем, Габриэль сидела тихо и неподвижно и смотрела прямо перед собой. От её вида ему сделалось не по себе. Ему казалось, что все глядят на неё, и он спросил первое, что пришло ему в голову:

— А Анна… она часто бывает такая?

Мета стрельнула в него глазами, отчего его сердце подпрыгнуло к горлу.

— Её надо всего лишь не доводить до этого!

— Она просто рассердилась, — смущенно пробормотал Якоб.

Габриэль уставилась с непонятным выражением на умытую, с чистыми руками Анну, шагавшую к столу в лохмотьях плаща, сквозь прорехи которого проглядывало верхнее платье. Затем она обвела потерянными глазами стол с масляной лампой, горбушкой хлеба, чанами с тюрей и мерзлой капустой. Наткнувшись взглядом на забинтованную руку Яна, Габриэль снова замерла.

— Простите меня, пожалуйста, — прошептала она, склонив голову, закрыла лицо ладонями и громко, навзрыд, заревела.

— 11 —

«Дорогой Като! Ты прав, император совсем не испуган. Испуган я и то, что ты торопился домой, тебя не извиняет. Ты знаешь, что связано с Алексой, и ты оставил там этого сорвиголову на волю всех богов. Молись же им теперь, чтобы ничего не случилось. Я буду молиться с тобой…»

Из личного письма секретаря Клемента,

Архив Императорского Совета, файл «Алекса, год первый»

Прошло пять дней, и переживания от неудавшегося отъезда успели потускнеть.

Анна теперь постоянно усвистывала за ворота кататься на санях. Габриэль, не вылезая с кухни, перенимала рецепты у вынужденной вернуться в школу мадам Багилы. Ян с Метой рассекали верхом по окрестным полям. А Филь полностью погрузился в новые для него ощущения.

На следующее утро он проснулся с ясным осознанием, что влюблен. Бывает, что видишь каждый день какое-то лицо и вдруг открываешь в нем что-то новое. Как приехавшая в Хальмстем Эша в день Большого Катаклизма или как Ёлка с её ямочками на щеках.

Так и Мета в усыпанной снегом соболиной шапке (Филь вызнал у Яна, что это за мех), устремившая на него умоляющий взгляд, повернулась к нему новой стороной. Хотя не очень новой, ведь три года назад, впервые увидев её, он в самом деле хлебнул воды Сенного озера, только это было так давно, что он успел об этом забыть. Он вспомнил о том происшествии только сейчас.

Что Мета красивая, он знал раньше и всегда несколько робел в её присутствии. Поэтому он никогда не искал встреч с ней и по возможности старался её избегать. Что ему делать сейчас, когда это физическое неудобство стократно усилилось и бежать стало некуда, Филь не мог придумать.

Под разными предлогами он то опаздывал, то приходил слишком рано в трапезную и, поев, быстро убегал. На улицу он совал нос, только когда был уверен, что Меты там нет. Ненастье, застигшее их на пути в Кейплиг, закончилось не сразу и два дня Филь просидел в библиотеке. Но это было лучше, чем признаваться Яну, с чего вдруг лицо его друга делается вишневого цвета, когда он встречается с его сестрой.

Филь решил никому и никогда не признаваться в своей любви и втайне гордился этим решением. Это было неудобно, больно и великолепно. Он будет любить её вечно, до самого гроба, чего бы это ни стоило, и завоюет её сердце тогда, когда сможет бросить ей под ноги гору золота выше его самого. Он даже успел предпринять кое-что на пути к этой мечте, когда пятеро «заключенных» получили из Кейплига разрешение воспользоваться голубями воинской почты, коих солдаты привезли аж двадцать.

Силой заставив голову работать, Филь изучил отчет о хальмстемском строительстве, присланный секретарем Клементом, и обнаружил, что архитектор Андреа Триссино медленно, но верно выходит из бюджета. Были это козни Флава, или Андреа снова витал в облаках, как это уже случалось, не имело значения для Филя. Это были его с огромным риском заработанные деньги, и бросать их на ветер он не собирался.

Не мудрствуя лукаво Филь написал Андреа письмо, в котором известил, что знает причину бегства Эши и пригрозил натравить г-жу Фе, если Андреа не одумается. Не имея под руками Ювеналия Петра, Филь выверил текст у Яна.

От госпожи Фе он также получил письмо. Эша, как оказалось, до сих пор пребывала в бегах. Лентола с осени жила в Хальмстеме с мужем и была очень недовольна, что строительство движется медленно. Они переехали туда после того, как её муж, назначенный префектом, заставил солдат Кейплигской стражи ходить на службе только в ногу, и в какой-то момент замковый мост рухнул.

Г-н Лерер, назначенный Мастером Хальмстема, которому там совсем не нравилось, радостно вернулся на старую должность. Г-жа Фе еще сообщала, что Руфина беременна и Филь скоро станет «дядей будущего императора». Ян усмехнулся на это и сказал, что никакой прибыли Филю с этого не видать.

Третье письмо Филь получил от Ирения. Хальмстемский кузнец писал, что виделся на днях с капитаном «Зари Тайдеры», того самого корабля, чей груз Филь скупил на корню в прошлом году и сорвал на этом бешеные барыши. Капитан жаловался на новый налог, введенный Флавом, успевший разорить многих. По нему хозяин судна имел законное право объявлять любую стоимость груза по приходе в порт, но Империя тогда получала право выкупить груз за объявленную цену.

Ирений спрашивал, видит ли Филь способ, как получить максимум барышей, заплатив минимум налога. Филь бился на этой задачей весь день, пока не сообразил, что она имеет отношение к недавним санным расчетам. На исходе второго дня он составил формулу и отослал её Ирению, написав, чтобы тот никому её не показывал, а считал её сам и за комиссию с прибыли объявлял сумму.

У Филя имелись сомнения, что кузнец с этим справится, но, сидя за тридевять земель, он немного мог сделать. Всё, что он смог, это поднять интерес Ирения до пятидесяти процентов. Покончив с этой задачей, Филь осознал, что целый день не думал о Мете, и обрадовался, что нашел способ становиться самим собой: ему всего лишь требовалось держать голову занятой.

Сегодня погода прояснилась. Мета с Яном умотали кататься, и Филь выскочил на улицу в поисках следующего дела. Снегу навалило выше колена, шнырять по Алексе представлялось затруднительным. Филь ушел в угол между конюшней и безжизненной кузней и пять минут подряд шагал там взад — вперед.

— Эй, чего вышагиваешь, как на службе? — спросил его проходивший мимо солдат. — Ходи тогда по улицам, всё равно бездельничаешь, а то все жилы вытянул этот снег!

С прибывшими в Алексу солдатами, которых поселили в большой комнате при кабинете ректора, Филь уже общался, надеясь найти себе среди них собеседника. Но ему с ними быстро наскучило. Этот солдат, однако, подал идею. Оценив вытоптанную ногами канаву, Филь попросил Якоба запрячь ему служебных лошадей в разломанную карету. Всё остальное, что ему требовалось, он нашел в кузне.

Выломав заднюю стенку, Филь приколотил ее сзади к карете как огромный скребок и принялся ездить по заснеженным улицам, радуясь, как у него здорово получается — за каждый проход он сгребал в сторону заметную часть снега. Правда, лошади выдохлись еще до обеда и потом с трудом таскали ноги.

Филь лишний раз убедился, что его идея с Успокоителем сыграла им на руку, что бы ни думала там Анна. Якоб рассказывал, как волки чуть не сожрали их с мужиками из-за того, что эти лошади на самом деле оказались медленные и пугливые. Правда, Якоб всё равно приволок назад с половину телеги волчатины и уже справил себе новую шапку. Хвост убитого им в карете волка он приколотил рядом со знаменитым корытом.

Усилия Филя не остались незамеченными. Возвращаясь с прогулки, Мета воскликнула, притормозив школьного коня:

— Ах ты, наш верный труженик! Ян, посмотри, сколько он очистил!

Глянув вдоль освещенной солнцем улицы, её брат присвистнул и с подозрением уставился на друга (Филю теперь всё время казалось, что Ян смотрит на него с подозрением).

— А то! — ответил Филь, пусть не умно, зато уверенно и почти не краснея.

Его мысли были заняты Успокоителем, и ему было не до переживаний. Его новая стратегия работала лучше, чем он ожидал.

В тот вечер, проигнорировав ужин, он устроил обыск в Первой Медицинской, стащив ключ от неё из конюшни. Кроме дырки от сучка в стене между двумя лабораториями, он ничего интересного не нашел. Из Второй Медицинской в эту дырку была видна лишь малая часть стола.

Разочарованный Филь стащил тогда всю связку ключей и заперся в лаборатории профессора Лонергана. Он решил, что в профессорском кресле ему будет сподручней думать, чем на жестких библиотечных скамьях.

Эту лабораторию он знал как свои пять пальцев, но всё же сунулся в один из шкафов, куда профессор не заглядывал при учениках. На средней полке Филь обнаружил знакомую камеру-обскуру, а на нижней лежала изогнутая, склеенная из картона коробчатая конструкция. Заглянув в дырки по её концам, Филь удивился, зажег свечу и стал крутить конструкцию так и сяк.

Догадавшись, что это такое, он сел в кресло, придвинулся к столу и несколько раз крепко постучал лбом по столешнице. Выразив таким образом досаду, он откинулся в кресле и возложил ноги на стол, предвкушая удивление профессора, когда он выложит чертеж устройства, позволяющего «смотреть сквозь человека». Надо было только сначала уточнить кое-что из книги по отражению света, которую советовал профессор.

От незаметно подкравшегося сна его разбудил пинок солдатского сапога по двери снаружи.

— Эй, кто там? — послышался строгий окрик.

Не открывая глаза, Филь съехал вниз по спинке кресла, чтоб его не было видно. Ему ужасно не хотелось вставать. Раздался новый удар, потом замолотили кулаками.

— Я вижу тебя! А ну, выходи!

Свеча почти догорела, но давала еще достаточно света. Протирая глаза со сна, Филь отпер дверь. Его немедленно схватила за шиворот крепкая рука.

— Ты кто такой? — требовательно спросил его солдат и тут же сказал:

— А, школяр!

— Так точно, — ответил Филь и отчаянно зевнул.

— Что ты здесь делаешь? Вам сюда строго запрещено!

У Филя не было на это готового ответа, он страшно хотел спать, и солдат потянул его за собой «для предъявления». Предъявлять его, однако, было некому, кроме Гарпии, которая, учитывая, что контингент школы в настоящий момент составляли лишь члены двух семей в количестве пяти человек, ночевала в эти дни в деревне. Так что Филя в конце просто отпустили.

Ян открыл глаза на скрип двери в комнату и поинтересовался, не отрывая головы от подушки:

— Где ходил?

— Себя искал, — буркнул Филь и без дальнейших объяснений завалился спать.

Следующий, шестой день сидения в «заключении», он потратил на чертеж и перед ним вновь замаячило безделье. Но Филь пережил бы этот день, если бы Хозеки не удосужились родиться в конце декабря. Сегодня был их день рождения.

В Алексе не устраивали большого шума из факта рождения, как и в семье Фе, но Габриэль решила задвинуть праздничный ужин, и не было способа его избежать. Филь сидел на постели, раздумывая, провалиться ему сквозь землю или лучше попробовать улететь в небеса, когда Ян сделал ему официальное приглашение.

— А что с меня, подарки? — спросил Филь. — Могу подарить аспр, у меня больше нет ни хрена.

— Будет достаточно, если объяснишь, как ты справился с загадкой Лонергана, — улыбнулся Ян.

Филь кратко объяснил ему про систему зеркал. Разочарованный простотой способа, Ян сказал:

— Лонерган нас надул. Это надо так сформулировать, чтобы не дать намека на решение!

Филь засобирался на улицу: если подарок может быть чем угодно, он знал, что подарит Мете. Лишь бы его не подвел горн в этой страшной кузне и там нашелся нужный металл.

Проведя за ковкой время до вечера, Филь вышел оттуда усталый, но довольный — два года, которые он учился у Ирения, не прошли даром. Он успел умыться и переодеться, как настало время идти в трапезную.

Ян уже ушел, и Филь отправился туда один, силой переставляя ноги, заставляя непослушные конечности подниматься и опускаться, неуклонно сокращая расстояние. Ощущая, как пылают его уши, он переступил наконец порог трапезной.

— Ха, — сказала, завидев его, расфуфыренная Анна, — мы заждались тебя, прям как именинника! Совесть у тебя есть?

Она приоделась, но не стала красивей. Что её не тревожило, судя по скорости, с которой она уничтожала содержимое стоявшей перед ней тарелки.

В тарелке находилась непонятная масса. Ложка Анны так и мелькала, потому что она зачерпывала каждый раз совсем чуть-чуть.

— Садись, пока моя сестра не съела всё мороженое! — со смехом проговорила Мета.

От её голоса Филя бросило в жар. Он решил геройски принять поражение и отважно взглянул на неё. Зеленые глаза вонзились в его сердце, взгляд Меты посерьезнел, она переглянулась с Яном. Тот улыбнулся одними уголками губ.

Филь немедленно пришел к заключению, что его раскусили. Было ясно, что против него составляется заговор. Сейчас его чувства растопчут, а его самого выставят на посмешище. Он застыл на секунду в замешательстве, но угроза открытой баталии придала ему сил.

Печатая шаг, он прошел к столу. Сбросив робу на лавку, он сел рядом с Габриэль, которая сегодня опять была вся разноцветная. Анна сказала тем временем:

— Мороженым я с вами поделюсь. Это от Гарпии, и в случае чего я не хочу умирать в одиночестве. А вот оладьи со сметаной я, пожалуй, изыму. Это ведь твое произведение? — спросила она у Габриэль. — Я так понимаю, тут всё твое, кроме мороженого?

Габриэль засияла и замахала руками, мол, пустяки. Анна отодвинула в сторону тарелку с непонятным блюдом и погрузила нос в оладьи. Габриэль принялась за пирог с моченой брусникой. Ян с Метой тоже взяли себе что-то. Филь с подозрением разглядывал перед собой белую массу с зелеными прожилками.

— Что такое мороженое? — спросил он.

Анна подняла голову, её нос был в сметане.

— Ты не спрашивай, а ешь! Потом поздно будет.

— Ешь, Филь, а то я съем, — пригрозила Габриэль. — Это очень вкусно!

Он с опаской попробовал и понял: мороженое было отвлекающим маневром. С этой штукой во рту, мягкой, сладкой и тающей, с резкой кислинкой, он сделался безоружен. Он еще никогда не ел ничего вкуснее.

Он решил покончить с мороженым, пока не начались боевые действия, и зачерпнул целую ложку. От холода у него свело челюсти и заслезились глаза. Филь растерянно захлопал ими и откинулся на лавке, открыв рот, чтобы мороженое поскорей растаяло.

За столом раздался хохот, что подтвердило его худшие опасения. Габриэль, правда, тоже смеялась, но, может, она ничего не знала.

— Филь, ты как маленький! — хохотала Габриэль, сгибаясь пополам. — Видел бы ты себя!

Напротив неё заливалась Мета.

— Ему было негде расти, — хмыкнула Анна. — Вырастешь тут, когда мать умирает родами, а отец с пеленок таскает дитя по морям, делая из него купца.

Ян отсмеялся и сказал:

— Филь, Анна права, ты часто оставляешь такое впечатление!

Пора было положить этому конец, и Филь разом проглотил оказавшееся ледяным мороженое. Слезы брызнули из его глаз.

— Я маленький? — просипел он, потеряв на мгновение голос.

Конечно, ему пришлось стоять на стуле в торговом павильоне Кейплигской биржи, чтобы его было видно, но тогда ему было одиннадцать. Сейчас ему в мае исполняется четырнадцать, а Хозекам сегодня исполнилось пятнадцать, и всё же Ян был выше его всего на полголовы, Анна — настолько же ниже, а Мета была одного с ним роста.

— Да нет же, Филь, — добродушно улыбнулась Мета, — внешне ты не маленький, особенно твои кулаки, ты лобастый и широкоплечий. Но в душе-то ты ребенок! Ну кто еще хватает мороженое такими кусками?

— Мой обормот так делает, — заявила вдруг Анна. — Я всё жду, когда он завернется в пеленки и станет просить покачать его на руках.

Ян опять расхохотался:

— Анна, у тебя больное воображение!

— У меня воображение не больное, а разнообразное, — возразила она.

Заметив, что Филь утерял нить разговора, Анна пояснила:

— Мы сегодня празднуем еще и мою неудавшуюся помолвку. «Обормот» — несостоявшийся жених. Папочка решил заранее озаботиться моим будущим, пока я страдаю в школе, и нашел подходящую, по его мнению, партию. Но ты своим Успокоителем освободил меня от этого бремени.

— Ничего страшного, — сказала Мета, — он из хорошей семьи и расположен к тебе. Подождет!

Расплываясь в улыбке, Анна сказала:

— Но он же бестолочь! С ним не скучно, но совсем неинтересно, ему всё надо повторять по два раза. А давайте спросим Филя, станет мой обормот дожидаться помолвки, а потом женитьбы, или оборотит свой взор на другую кандидатуру? Правда, шансы у него примерно такие же.

Филь знал, что Анна не любит, когда указывают на её внешность, и всё же высказал, что думал:

— Лучше быть некрасивым, чем бестолковым!

Ян предостерегающе нахмурился. Мета опустила глаза. Габриэль чувствительно толкнула Филя в бок. Анна неласково глянула на него.

— Устами младенца глаголет истина… А ты сам-то что бы сделал?

Пришло время рубить концы и выходить в открытую воду. Филь брякнул:

— Я бы всегда её любил, всю жизнь, вечно!

В трапезной повисло тяжелое молчание. После долгой паузы Анна холодно заметила:

— Обещание подобного сорта, курносый, это пожелание смерти.

— Филь, это лестно, но ведь это неправда! — воскликнула Габриэль. — Не меняются только мертвые!

— С годами шансы на любовь до гроба возрастают, но… — попытался сказать Ян.

Мета перебила его:

— Филь, если ты разлюбишь, что случается, это ведь неконтролируемая сила, твоя избранница должна будет умереть, чтобы ты сдержал обещание!

Филь увидел, как его противник тает в голубой дали, а сам он с размаху налетел на мель.

— Я этого не понимаю, — пробормотал он, хлопая глазами.

— Ну, я не знаю, как еще объяснить, — озадаченно отозвалась Габриэль. — Но это общеизвестно!

— Я тоже сдаюсь, — признала Мета.

— А я и пытаться не буду, — сказала Анна. — Он не поймет, он из Старого Света. Я слышала, там то и дело клянутся в любви до самой смерти, а потом режут и травят друг друга. Варвары!

Ян выбросил руку, словно он на уроке.

— Я знаю, как объяснить! Филь, всё просто: вечная любовь — это как бесконечные деньги. Скажи, такие бывают?

Аргумент подействовал. Филь усмехнулся:

— Разве что в чьем-нибудь больном воображении!

Он вдруг испытал невероятный подъем настроения. Теперь, когда пугающая вечность не висела над ним, всё сделалось значительно проще. Мета осталась Метой, но полупрозрачный налет, окутавший её в час возвращения в Алексу, слетел, и она опять стала живой, хотя по-прежнему красивой девушкой. Руки и ноги Филя тоже не были больше связаны, и он чувствовал себя очень легко.

Он вспомнил, что с утра ничего не ел, забывшись за своими молотками, и бросился наверстывать упущенное, в полной мере оценив пироги с различными ягодами, блины с маслом и ежевичный кисель. Налопавшись от пуза, он увидел, что Анна смотрит на него, словно ожидая чего-то.

— Ты ничего не забыл? — спросила она.

Тут Филь вспомнил про подарки. Он вопрошающе глянул на Яна, и тот поспешил заверить:

— Меня он уже одарил.

Тогда Филь нарыл в кармане робы выкованную им железную розу и вручил её Мете.

— Ничего себе! — ахнула Мета на пару с братом.

Ян воскликнул:

— Я знал, что ты кузнец, и верил, что ты умеешь ковать, но я еще не видал лучшего тому доказательства!

Мета зарделась. Филь смутился и повернулся к Анне, всё так же ожидающе глядевшей на него.

— Ну, а мне ты что подаришь? — спросила она кисло.

Он не был уверен, что это лучший подарок, и всё же Анне должно было такое понравиться.

— Я придумал, как нам увидеть, чем занимается Схизматик, — улыбнулся Филь и с удовлетворением заметил, как вспыхнули любопытством глаза его друзей.

* * *

На следующее утро профессор Фабрициус, как по наваждению, появился у ворот Алексы. Приехал он не почтовой кибиткой, а наемной каретой. Причину своего появления профессор бесхитростно изложил за обедом.

— Там, — добродушно произнес он, ткнув пальцем в потолок, — боятся, как бы не случилось что, пока вы тут одни. А мне как раз пришла в голову пара идей, которые захотелось проверить, вот я и согласился. Да и свои финансовые дела поправить не помешает.

Схизматик был известен своей скупостью, ей не удивлялись. Болтливые языки давно разнесли по Алексе, что у профессора пять детей, преданная жена и старый дом в Унсете, и за всё это он платит из своего жалования, не имея другого дохода. Но кто тогда оплачивал его осенние поездки Почтовой гильдией? У Филя шевелилась догадка, кто это мог быть, и тем сильней ему хотелось узнать, чем занимается профессор.

Схизматик, однако, не торопился проверять свои идеи. Он всласть отоспался (на деньги казны, как заметил Филь) и принялся неторопливо бродить по Алексе, с любопытством заглядывая во все углы. Первую Медицинскую он упорно игнорировал. Пять школяров, давно приготовив всё нужное, изнывали от ожидания.

Очередным утром после завтрака, когда профессор опять отправился на прогулку, на сей раз за пределы Алексы, следившие за ним друзья заняли наблюдательный пост за воротами на вершине холма. День был солнечный, морозный, с пронзительным бодрящим ветерком, от которого стыли щеки, уши и мерзли пальцы в рукавицах. В надежде, что Схизматик не задержится с возращением, друзья решили его дождаться. Но профессор как скрылся в деревне, так будто сквозь землю провалился.

— Он что, там чаи распивает? — сердито сказал Филь, нетерпеливо вышагивая туда-сюда вдоль бревенчатой стены.

Анна съязвила:

— Схизматик не просто так пересел с Почтовых на карету. Он решил, что одной внешности мало, и отправился искать душевной простоты!

Подпрыгивая от холода на месте, Мета проговорила дрожащим голосом:

— Я считаю, что он оплатил дорогу из собственного кармана, поэтому и приехал в карете.

Краснощекая Габриэль, единственная, кто не трясся от холода, воскликнула:

— Думаю, ты совершенно права! Карета нам с Филем обошлась осенью в двенадцать аспров, что не очень дорого даже для бедного профессора Фабрициуса.

Ян сказал, постукивая ногой о ногу:

— Считаешь, он путает следы?

— Скорее, скрывается, — буркнула Анна. — Филь, ты богатый, выпиши эмпарота. Мы его переоденем Якобом и натравим на Схизматика. Кто-нибудь знает, во сколько встанет эмпарот, доставленный в Алексу почтовыми?

Ян бросил отрывисто:

— Право, не знаю.

— Можно посчитать, — сказал Филь, подходя к компании, потом развернулся и пошел обратно. Когда он снова повернулся, все смотрели на него.

— Ну? — произнесла Анна нетерпеливо.

Филь обвел взглядом заснеженные крыши деревеньки и отходящую дорогу, сливающуюся с другой, которая брала начало от Алексы и ныряла в лес.

— Это легко. Почтовые приезжают сюда каждый раз вдвоем и выглядят, как обычные возницы. Все говорят, что на этой дороге нет демонов, поэтому едут без охраны. Чтобы покрыть пять дней пути за один, без почтовых лошадей не обойтись и еще возницам нужно заплатить сверху. Я бы дал кучерам за скорость тройную оплату, итого семь империалов и два аспра, и добавил бы на корм лошадям еще четыре аспра. Почтовые носятся четверкой цугом, и я не знаю, чем их кормят, что они такие сильные, но на сорок крайтов можно купить гору еды. Получается семь империалов и шесть аспров.

Ян присвистнул:

— Дорого! Еще эмпарот запросит не меньше трех золотых за услуги, учитывая, куда ему придется добираться.

Все замолчали, пораженные итоговой суммой.

— Филь, а у тебя есть такие деньги? — замерзшим голосом спросила Мета.

У него уже зуб на зуб не попадал, и он выговорил еле-еле:

— Если Хальмстем продам… Так что лучше вы, вы богаче.

— У нас папочка жадный, — также стуча зубами, сказала Анна.

По мостику через речку прогрохотала телега. На ней, свесив ноги, сидел профессор Фабрициус. В телеге на сенной подстилке пугающе неподвижно лежал кто-то.

Филь одним духом произнес:

— Он сейчас будет оживлять покойника! Все во Вторую Медицинскую!

Настоявшись на морозе, «следопыты» со всех ног побежали к воротам. В лаборатории, куда доступ школярам был открыт, на столе были разложены книги, призванные изображать напряженное изучение, если Схизматик сунет сюда нос. Что было маловероятно, судя по величине засова, появившегося со стороны Первой лаборатории на разделявшей их двери.

Кому что делать, было обсуждено много раз. Сначала шторы — проверить, что они по-прежнему сдвинуты настолько, чтобы прикрыть стол от взглядов с улицы. Потом достать с макушки шкафа изогнутую зеркальную трубу Лонергана и спрятать её на табурете под столом. Затем рассесться вокруг стола и ждать появления профессора в соседней комнате.

Через пять минут возле лаборатории остановилась телега. Следопыты вжали головы в плечи. Сейчас решалось главное — куда профессор потащит покойника. Если сюда, во Вторую, то все приготовления были напрасны. Он выгонит их и задернет шторы, которые свисали здесь ниже подоконника.

В Первой их подрезала Анна в тот вечер, когда Филь одарил её своей идеей. Сделать это во Второй она не успела: их застукали солдаты и отправили спать. Ножницы, которые Габриэль догадалась взять с собой в Алексу, лежали теперь под шкафом в Первой, ключ от которой Схизматик забрал наутро из конюшни.

В двери Первой заскрежетал ключ, заскрипели петли (во Второй их тщательно смазали).

— Заноси, — раздался голос Схизматика. — Клади здесь.

— Уж помогите мне, профессор, — послышался незнакомый голос, — он мужик крепкий, одному никак!

Сопение и кряхтенье продолжалось недолго, затем дверь Первой захлопнулась. Несколько секунд ушло на то, чтобы бесшумно покинуть стол, и пять любопытных ушей во Второй приникли к стене.

— Спасите его, профессор, уж больно жалко мужика! Эх, как его бык-то боданул, всю грудину разворотил!

Звякнула склянка. Раздался протяжный стон.

— Когда это случилось? — спросил Схизматик.

— Вчера вечером.

— Иди, — сказал Схизматик. — Езжай к воротам, я позову. Но ничего не гарантирую!

В ответ раздались благодарности, и следопыты прыснули к столу. Им стало понятно, что в соседней лаборатории не покойник, и это только добавило волнения: загадка выздоровления Яна должна была вот-вот разрешиться. Когда телега отъехала, они снова приникли к стене.

Схизматик озадаченно покряхтел и уселся на жалобно скрипнувший под ним табурет. Потом встал и задернул шторы. Ян выставил вверх большой палец: всё шло точно по плану. Оставив Габриэль у дырки от выпавшего сучка, четверо остальных на цыпочках покинули лабораторию. Анна несла в руке трубу Лонергана.

Переулок Висельников был пуст. Анна села перед окном в Первую лабораторию на корточки и занялась трубой. Мета встала перед ней так, чтобы загородить её от посторонних глаз. Ян пошел по переулку налево, Филь — направо. Их задача была не допустить приближения солдат, если они появятся здесь. Филь умирал от желания самому заглянуть в трубу, но Ян сказал, чтобы даже не пытался, Анна этого не простит. Подарок есть подарок.

Прошло пять минут, когда Анна с Метой вдруг бросили наблюдать, отошли от окна и замахали руками, подзывая Яна с Филем обратно. Лицо Анны было красное от злости.

— Что такое, что он там делает? — спросил её озадаченный Филь.

— Я не вижу! — прошипела она. — Сначала он смешал что-то из разных склянок, потом заметался, как бешеный бык, его ругань была слышна даже здесь, затем повернулся спиной к окну. Филь, он стоит задницей к окну, а его задница шире, чем у Гарпии! И стоит он прямо перед чем-то, что до этого взгромоздил на стол! Филь, он что-то там делает, а мы не знаем что! А если он высасывает жизнь из этого мужика?

— Он не может это делать, он доктор, — быстро возразила Мета. — Пошли, узнаем у Габриэль, что ей видно!

Анна фыркнула:

— Ты с твоими представлениями о жизни… Ну, пошли!

— Только тихо, — предупредил Ян. — Объясняться жестами, поняли?

Насколько возможно, они бесшумно заскочили обратно во Вторую. Заслышав шорох, Габриэль испуганно обернулась, прижав ладони к груди, потом выдохнула с облегчением.

— Ну что? — спросил её Филь одними губами.

Габриэль развела руками. Филь сунулся к стене и сквозь дырку увидел лампу, стоявшую на дальнем конце стола, а перед ней что-то темное. Больше в дырку ничего не было видно. Его место заняла Анна, затем Мета с Яном. На лицах всех пятерых проступило глубокое разочарование.

За стеной раздался топот, будто кто-то куда-то побежал, и Филь от отчаяния, что не может этого видеть, вперся исподлобья в стену, сжал кулаки и тихо зарычал. Но быстро пришел в себя и заметался взглядом по комнате, крутясь на месте.

Он упрямо верил, что выход найдется. Он знал, что он есть, и ему нужна была подсказка. Тоненький лучик из дырки в стене стегнул его по глазам, и Филь подпрыгнул от радости. Он замахал руками, показывая, что надо плотно задернуть шторы, и прошипел Яну в самое лицо на латыни:

— Темная комната! Camera obscura!

Черные, как уголь, глаза Яна расширились, когда он понял. Он тоже заметался, ища, что нужно, нашел и рывком протянул Филю забытый здесь кем-то лист белой бумаги. Тот забрал лист, схватил недоумевающую Анну за руку, Ян вцепился в Мету с Габриэль, и они оба заставили всех встать спиной к стене.

Дрожащими руками Филь вытянул перед собой расправленную бумагу и принялся ловить фокус. У него ничего не вышло, но Мета уже поняла идею и сжала его руки своими. Вдвоем у них получилось лучше — пусть тусклое, но довольно разборчивое изображение всего, что находилось за стеной, проступило на бумаге в перевернутом виде. Анна пискнула от восторга, Габриэль тихо ахнула.

Филь не поверил своим глазам: стены в Первой лаборатории напротив окна не было. Вместо неё там зияла огромная прямоугольная дыра, из которой в лабораторию несло снегом. Вьюга на той стороне разыгралась не на шутку, и, когда в комнату ввалился Схизматик, он был с ног до головы белый. Обежав стол, профессор склонился над открытым огромным фолиантом, к которому Филь тотчас примерз взглядом. Через секунду он закрыл фолиант, и вместо жуткой дыры в лаборатории вновь появилась стена.

Профессор высыпал что-то из ладони в стоявшую на столе колбу. Закрутив жидкость, он проверил её на свет лампы. Подождав немного, он выпил содержимое и оперся руками о стол. Спустя время он снова распрямился и пошарил у себя по карманам. Зажав в руке небольшой флакон, он еще подождал и поднял правую руку так, будто целился в пол.

В кого он целился и из чего, не было видно. Бумагу залил яркий свет. Когда изображение вернулось, профессор стоял, согнувшись, и тяжело дышал. Флакон на столе под его левой рукой был пустой.

— 12 —

«Фабрициус, будьте добры принять моего секретаря и сделать, что он просит. После известного инцидента он бегает как укушенный шизаррой, грозит уволиться со службы, рвется к вам и в целом доставляет массу неудобств…»

Обрывок без подписи, архив Императорского Совета,

Файл «Алекса, год первый»

Ян схватил трубу Лонергана и рванулся к выходу.

— Ты куда? — зашипели на него остальные.

Он остановился, метнулся взглядом к стене, затем шагнул обратно.

— Клянусь здоровым глазом Одина, это был Арпонис! — зашептал Ян. — Я уверен, что из-за штор полыхнул свет, а у Схизматика нет ничего, что дает свет, способный пробиться через наши и его шторы. Я хочу удостовериться!

— А зачем? — спросил Филь.

— Затем, что тогда он безусловно демон! Только демон в силах вылечить человека Арпонисом, и меня он, без сомнения, вылечил им же!

— Тогда пошли вместе, — сказала Мета нахмурясь.

Не успели они выйти, как дверь в Первую лабораторию хлопнула. Звук скрипящего под сапогами снега удалился в сторону ворот. Когда он стих, все пятеро выскочили на улицу: профессор уже скрылся из виду. Если он использовал Арпонис, значит, он вылечил своего пациента и пошел за телегой.

На полу Первой лаборатории лежал бородатый мужик и спал, похрапывая. Его здоровый сон плохо вязался с окровавленной дыркой на груди рубахи. От дырки до подола тянулись засохшие потеки крови. Арпониса в лаборатории не было.

Ян прошептал, оглядев «пациента»:

— Говорю, это Арпонис! Я так же крепко спал потом?

— Примерно, — нервно озираясь, сказала Мета. — Давайте поторопимся, а?

Филь взял со стола пустой флакон и понюхал — пахло Успокоителем. Габриэль подошла к мужику и присела, рассматривая его рубаху и ощупывая то, что было когда-то раной на его груди. Потом спросила недоуменно:

— А откуда здесь на полу столько снега? Его немало! Нам что, метель не показалась? — она вытаращила глаза, оборачиваясь.

Вот и добрались до главного, подумал Филь и, стремясь покончить с этим поскорее, сказал:

— Квадратная железка на столе — Железная книга, которая убивает. Я видел её в действии, это она. Пойдемте отсюда!

Дьявольское изделие наводило на него ужас, и у него чесались пятки поскорей убежать. Арпониса здесь не было, зато мужик был живой и здоровый, хотя пять минут назад умирал от раны. Значит, Схизматик вылечил его жезлом, ничем другим, и чего тут время терять, Филь не понимал. Он не желал показывать свой страх, но на книгу старался не глядеть, а делал вид, что нюхает флакон. Его реплика, однако, вызвала всеобщее оживление.

— Та самая, о которой распространялся отец Бруно? — воскликнул Ян, шагая к столу. — Что она делает в Алексе?

— Ба-а, какая реликвия! — сказала Анна, подскакивая к столу. Мета и Габриэль тоже поспешили к нему.

— Известно что, — всё еще надеясь побыстрей уйти, сказал Филь. — Схизматику осточертело летать туда-сюда на Почтовых, и он выпросил книгу. Я даже знаю, кто её дал — это Клемент, больше некому. Еще мог Флав, я уверен, что это он платил за Почтовых, из этих двоих он один может выбросить столько денег. У Клемента в дождливый день воды не выпросишь, он увидал расходы и решил сэкономить. Поэтому Схизматик вряд ли демон. А его клиент, зуб даю, сам Флав, который надумал что-то, что лучше проверять вдали от вредного Клемента. А теперь давайте сматываться!

Он подошел к двери в надежде, что они последуют за ним. Анна сказала, разглядывая литую обложку с выступающими над ней фигурками:

— Миленький синтез из разрозненных фактов. Долго думал?

— Увидел эту железяку и придумал, — бросил Филь торопливо.

— Ты слишком фамильярен с этими вельможами, — произнесла Мета с укором. — Я вот, к примеру, их опасаюсь!

— По словам отца, они оба непростые люди, — согласившись, добавил Ян.

— А что остается делать? — сказал Филь, вздохнув оттого, что никто из них не торопится. — Флав обещал мне надрать уши, если я стану его официально величать. Клемент обещал дать по губам, если нет. Я выбрал Флава, он всё-таки император, а в их присутствии я к ним не обращаюсь. Так вы идете или как?

Не обращая внимания на его вопрос, Анна воскликнула:

— Ой, листочком заложил, надо же, какая прелесть, на второй страничке!

Она открыла Железную книгу и вынула из неё лист бумаги с пометками. Открытая книга еще более не понравилась Филю.

— Ну вы как хотите, я пошел! — сказал он, распахивая дверь.

Обдутый свежим ветерком, мужик на полу заворочался. Анна бросила на Филя недовольный взгляд и со стуком закрыла книгу.

— Вот привязался, — сказала она и промаршировала в дверь. — Торопыга курносый!

— Злятина — козлятина! — не остался Филь в долгу.

— Нисколько не обидно и очень глупо! — сказала Анна.

— А мне можно, я маленький! — сказал Филь.

Переругиваясь, они заскочили во Вторую лабораторию, остальные следом.

— Филь, что ты, в самом деле, как с цепи сорвался? — спросил Ян. — Мы там были совсем недолго!

И тут его прорвало.

— Да потому что от неё доходу меньше, чем расходу! — рявкнул Филь так, что Мета прикрыла уши. — Фальшивое золото эта Железная книга! К тому же, я её боюсь! Эша меня предупреждала не трогать её, отец Бруно предупреждал о том же, а вы выставились на неё, будто она сейчас монеты начнет чеканить! Покойников она чеканит, это бесспорно!

«Чего они вылупились, что я такого сказал?» — смутился он, сообразив, что заорал в их обществе в полный голос. Габриэль возмущенно покрутила пальцем у виска.

Ян сморщился:

— Во глотка!

— Трусишка, — произнесла Анна насмешливо.

— Пусть надо мной лучше смеются, чем плачут! — отрезал Филь.

Мета осуждающе посмотрела на него.

— Филь, ты испуган, но это не причина орать на нас, — сухо сказала она. — К тому же Схизматик спас сегодня жизнь не без помощи Железной книги, если я правильно поняла, что видела. Скажи лучше, куда и зачем он бегал, если знаешь.

Филь сердито дернул плечом:

— Он бегал в Запретные Земли, больше некуда. У него там что-то хранится, наверное, что он не хочет держать здесь.

Они опять вылупились на него, и он пояснил:

— Это был не Хальмстем и не Кейплиг, а третий путь она открывает в Запретные Земли.

Им показалось, что едет телега, и Ян выглянул в окно: на улице было пусто. Анна вспомнила про лист бумаги в руках и уставилась в него с новым интересом. Мета покосилась на него с неодобрением. Габриэль тоже посмотрела в него, и спросила:

— Слушайте, а что такого интересного в Запретных Землях, кроме дырки в земле от метеорита? По слухам, там чистое поле с кратером, но может, кто что другое знает? Скажите, а?

— Конечно, скажем, — рассеянно пробормотала Анна, не отрываясь от своего сокровища. — Это мы тебе совсем скоро скажем.

— Когда? — оживилась Габриэль.

— Когда окажемся там, — сказала Анна, расплываясь в улыбке, и торжествующе вздернула руку с бумагой. — Это элементарно, мы можем сейчас попробовать, тут фонетическая транскрипция с этого дьявольского языка!

— Тихо, — бросил Ян от окна. — Едет!

Теперь это точно была телега. Под охи и ахи возницы Схизматик помог вытащить и уложить на неё продолжающего спать «пациента», потом телега уехала. Схизматик заперся у себя.

Ян приник ухом к стене в стороне от дырки из-под сучка, которой завладела Анна. Филь, чей интерес к загадке Схизматика иссяк, встал посреди комнаты в ожидании, с ним Габриэль и Мета.

— Анна, хватит, — сказала Мета почти в голос. — Мы всё выяснили, пора уходить!

Неожиданно для всех из Первой лаборатории донесся густой рыкающий храп. Анна отпрянула от стены.

— О как, — сказала она и застыла на секунду в задумчивости. Затем, придав лицу невинное выражение, она стрельнула глазами в Мету с Яном и вынеслась за дверь, бросив им на бегу: — Я сейчас!

— Ты… к-куда? — спохватились они, но поздно, её шаги уже раздались из Первой лаборатории.

Мета вбежала туда, воскликнув с порога «Ошалелая девчонка, ты что задумала?», но Анна уже закончила читать фразу из Железной книги. Сжав в одной руке шпаргалку Схизматика, который, откинувшись на стену, дрых на табурете в углу, она торжествующе вытянула другую, показывая на прямоугольную дыру там, где была стена. Через дыру в лабораторию потянуло снегом.

Филь потерял способность соображать, отказываясь воспринять действительность, где по одну сторону перед его глазами была лаборатория, а по другую — заснеженное поле. То, что он видел один раз подобное, ничуть не помогало: тогда он смотрел с расстояния не меньше сорока шагов и в полутьме. Открыв рот, он замер перед дырой, время для него остановилось.

Низко висящий диск солнца светил ему в глаза. Он был жуткого зеленоватого оттенка и подкрашивал этим цветом всё вокруг, кроме приземистых полузасыпанных снегом коричневых строений на горизонте. Ветер, задувающий в лабораторию, оставлял горький привкус на губах.

— Филь, — прошептала Анна у него над ухом, — а ты сильно боишься умереть?

— А? — успел он спросить до того, как она толкнула его в спину.

Сзади раздалось дружное «Ах!», и Филь головой влетел в проем. Невидимая стена прогнулась под ним, как натянутый ветром парус, и отбросила его обратно.

— Дура, сейчас как врежу! — закричал он, вскакивая на ноги и собираясь отвесить Анне затрещину, но она уже бежала по глубокому снегу.

— Не догонишь! — крикнула она и припустила быстрей, заметив, что её догоняют Ян с Метой.

Филь едва успел заступить Габриэль дорогу.

— А ты куда собралась? Только через мой труп!

Теперь он снова мог рассуждать о трупах, когда та штука за спиной его не убила, а лишь не пропустила.

Габриэль раздраженно фыркнула:

— Ой, Филь, не изображай из себя командира, тоже мне, Лентола в штанах!

Она попыталась его обойти, но он передвинулся, опять загородив дорогу.

— Филь, пусти! — рассердилась Габриэль, сделав попытку проскользнуть с другой стороны.

— Не пущу, хоть дерись, — сказал он. — Нечего тебе там делать!

— А это уж мне решать!

Габриэль сунулась к дыре и снова потерпела поражение. Она взмолилась:

— Филь, это нечестно, ты не матушка и не можешь мной командовать! Я, между прочим, старше тебя на два месяца, пусти!

— Нет, Габриэль, это не годится, — уперся Филь. — Если б Эша не убежала, еще ладно, а так твоя матушка с ума сойдет, если с тобой что-нибудь случится. Подумай сама!

Габриэль топнула ногой:

— Противный!

Филь увидел, что спавший на табурете Схизматик выпрямился и открыл глаза. Они оказались у него красные, как у кролика. Он повел ими по сторонам, наткнулся взглядом на дыру, вскочил на ноги и уставился в неё, как бык. Потом вытянул свои могучие длани и рванулся вперед, отдавив Филю ногу. Сморщившись, тот вместе с Габриэль смотрел, как Схизматик скачками несется к трем близнецам, склонившимся над обширной впадиной в снегу, над которой поднимался пар. За впадиной сгущался туман. Филь пригляделся: минуту назад никакого тумана там не было, а сейчас он медленно подползал к близнецам.

— Ой, — пискнула Габриэль, — прямо как в Хальмстемском лесу!

Схизматик заорал на бегу:

— Уходите оттуда! Вам конец, если он доползет до вас!

Услышав профессора, Анна указала на него сестре с братом, потом они заметили туман. Пятясь, все трое стали удаляться от него всё быстрей, пока наконец не побежали. Анна выронила рукавицы, которые держала под мышкой, но не оглянулась на них. На её месте Филь тоже бежал бы без оглядки, он хорошо помнил, на что наткнулся один раз в таком тумане.

Схизматик перешел на шаг, а когда близнецы промчались мимо него, поспешил следом. Едва он вошел в лабораторию, Анна виновато протараторила:

— Профессор, простите, вы крепко спали, а книга была открыта, и на ней лежала эта бумага, и я осмелилась прочитать текст вслух!

— Не морочьте мне голову, — прервал её Схизматик, шумно отдуваясь. — Я давно знаю, что вы за мной охотитесь. Верните, пожалуйста, мой перевод!

Он подскочил к книге и, сверясь с листом, прочел певучую фразу. Через секунду дыра исчезла и в лаборатории потемнело.

Схизматик закрыл книгу и побарабанил по ней пальцами, разглядывая выстроившихся перед ним школяров. Они, удивленные тем, что их раскусили, смотрели на него во все глаза.

Сжалившись, Схизматик пояснил:

— Сначала я нахожу здесь сочинение одного из вас. Потом все флаконы на полках оказываются передвинуты. Затем кто-то роется в древних сердарских журналах, путая листы, и забирает с собой флакон с лекарством. И, наконец, я обнаруживаю под шкафом ножницы с выцарапанными на рукоятке буквами «Г.Ф.». Чьи это ножницы? — спросил он, выкладывая их на стол.

— Мои, — виновато пропищала Габриэль.

— Мне всё понятно, кроме того, что вы здесь ими делали?

— Мы подрезали ими ваши шторы, профессор, — сказал Филь, как в воду прыгнув.

Схизматик глянул на шторы и спросил потрясенно:

— Зачем?

— Чтобы подглядывать за вами, — признался Ян. — Видите ли, профессор, мы решили, что вы демон.

— Вы всё неправильно поняли, — вздохнув, сказал на это Схизматик.

Повисла неловкая пауза.

— Я вернулся, чтобы закончить довольно важную работу, завершающий эксперимент, — подбирая слова, объяснил он. — Но упустил из виду, что у меня закончился один из ингредиентов. Найти его можно только в Запретных Землях, где вы едва не сложили сегодня по неразумению головы. Зимой там не очень опасно, но летом тот туман превращается в марево, которое трудно заметить. Вы, может, из него и вышли бы, но через сколько дней, месяцев или лет не дано предугадать. А сейчас я должен крепко подумать, что с вами делать, и будет лучше, чтобы вы не мозолили мне глаза!

* * *

Профессор думал больше недели. Каждый раз, встречая его, все пятеро ощущали занесенный над ними меч. Поэтому никакого удовольствия ни от Нового года, ни от праздничного торта, ни от мороженого Гарпии, ни тем более от осточертевших всем давно саней никто из них не получил. А в довершение всего сразу после Нового года разразился лютый мороз.

За день до возвращения в Алексу школярского поезда Схизматик с утра зашел в трапезную.

— Пойдемте со мной, — сказал он друзьям, глядя на них как на нашкодивших детей. — Господин секретарь императора назначил нам встречу, разрешив воспользоваться Железной книгой. Он будет ждать в Западной башне, нам нельзя опаздывать.

— Ого! — восхитилась Анна, сразу бросая есть. — В Запретные Земли мы открывали проход, теперь и в Кейплиг?

— Зачем мы ему, профессор? — спросил Ян с тревогой.

Схизматик печально вздохнул.

— Я был вынужден доложить о происшествии с книгой… За ней охотятся демоны, и вы не должны были знать, что она здесь. В Алексе об этом знали только я и профессор Иллуги. Его сейчас нет, а я не могу взять ответственность за вас, потому что это важнейший артефакт Империи.

«Хорошенький конец для каникул!» — чуть не взвыл Филь, услышав новость. Общаться с г-ном Клементом для него было каждый раз словно пить горькое лекарство.

Анна бросила небрежно:

— Да? Как интересно! Я один раз видела его издали, так поглядим вблизи!

— Только, пожалуйста, веди себя вежливо, это второе лицо Империи, — сказала Мета, не скрывая охватившего её беспокойства.

В прибранной до блеска Первой Медицинской на пустом столе со стороны окна возлежала Железная книга. Табуреты были задвинуты под стол, кроме одного, притулившегося в углу. Не тратя времени, Схизматик прошел к окну, показал остальным, чтобы встали в ряд, и открыл книгу.

В этот раз через дыру виднелась не заснеженная равнина, а небольшая площадка, вверх и вниз от которой вела витая лестница. Каменные стены, примыкавшие к ней, упирались в темный сводчатый потолок. Полоса холодного света, которую друзья в прошлый раз не заметили, отделяла шершавые плиты площадки от лаборатории, как своеобразный порог.

С другой стороны «порога» стоял высокий худой человек в черных шерстяных трико, башмаках и камзоле. У него было узкое лицо с крупным горбатым носом и глубоко посаженные глаза под угловатыми бровями. За ним виднелся другой, невысокого роста, с большой головой и длинными руками.

Господин личный секретарь императора, Клемент, обвел острым взглядом собравшихся и перешагнул порог. Следом за ним шагнул длиннорукий эмпарот.

— Добрый день, профессор, — устало проговорил г-н секретарь, пожимая руку Схизматика и игнорируя школяров, застывших у окна. — Спасибо, что откликнулись. Птичьими письмами долго объясняться, да и мороз, я слышал, у вас такой, что могут не долететь. Потому и попросил гостеприимства, буквально на полчаса!

Схизматик, поздоровавшись, отошел к двери, разделявшей две лаборатории, и застыл там, сцепив руки за спиной. Г-н секретарь прошелся туда-сюда, с любопытством осматриваясь. Открытая Железная книга его не привлекла, зато содержимому шкафов он уделил пару внимательных взглядов. Филь с тревогой ожидал, когда он перейдет к делу.

Клемент недолюбливал Филя и терпел его исключительно по воле императора, чьей женой была Руфина, следующая сестра после Лентолы. Что ожидать от этого типа, Филь не мог представить. Но одно было точно — до мелочности практичный Клемент не притащил бы с собой эмпарота, если бы тот не был ему абсолютно необходим. Габриэль и трое близнецов тоже с опаской рассматривали эмпарота, понимая, что он появился здесь не просто так.

— Фабрициус, у меня к вам просьба, — сказал г-н секретарь и протянул Схизматику обрывок пергамента с коротким текстом.

Тот взял его, прочитал и осторожно проговорил:

— Мне известна эта рука. Но здесь ничего не говорится о сути просьбы.

— Суть будет такая, — посуровев, произнес г-н Клемент. — Прекращайте ваше баловство с конвертацией!

Схизматик ошарашено захлопал глазами.

— Вы… Откуда вы… Кто вам это сказал?

Г-н Клемент болезненно сморщился.

— Так уж случилось, что сам узнал. И будьте благодарны, что вовремя, пока вы не натворили здесь бед. Вы, Фабрициус, представляете, с чем играетесь? — спросил он с напором.

Схизматик сухо заметил:

— Могу в деталях рассказать, чтобы вы поняли, что тут нет опасности. Да и закона против этого нет!

— Давайте ваши детали, — согласился г-н Клемент и метнул птичий взгляд в навостривших уши друзей. — Но сначала я скажу вам, почему нет закона. Потому что, выпусти мы такой закон, все знали бы, что это возможно.

Схизматик решительно возразил:

— Полная конвертация невозможна и никогда не будет возможна! Человеческое тело — неподходящий материал для превращения в демона. Конвертировать можно только энергию души и то в небольших пределах, чтобы ненадолго зажечь Арпонис, но это дорого дается. Мне одновременно пришлось искать фиксатор для возвращения мыслям строгости и стройности, а то они начинают разбегаться, и становится невозможным думать ни о чем. Он же гасит эффект эликсира. И он же валит с ног в сон по истечении некоторого времени по непонятной для меня причине. Так что я бы не беспокоился: люди никогда не захотят стать демонами!

Друзья переглянулись, догадавшись, что Схизматик называет «фиксатором» свой Успокоитель.

Г-н Клемент кротко поинтересовался:

— А как насчет обратного процесса, превращения демона в человека?

Схизматик хмуро бросил:

— Это не было целью моих изысканий.

Знакомый с ухватками секретаря, Филь видел, что тот закипает, и не ошибся.

— Зато это стало целью изысканий Бергтора, когда он наглотался изобретенного им такого же эликсира! — заорал г-н Клемент. — И к нам колоннами пошли неразговорчивые люди, превращаясь в чудовищ по ночам!

Эмпарот подпрыгнул и втянул голову в плечи. Г-н Клемент заметил это и поумерил пыл.

— Вы не уроженец Нового Света, Фабрициус, вы вправе не знать, как плохо нам было тогда, пока сердары не выловили злодея. Арпонисами владели они одни, прочие могли рассчитывать только на венец Аркана. Все травы и цветы перевели на них, а его еще надо надеть на демона. И тут вы со своим эликсиром!

Схизматик сделался свекольного цвета. Дрогнувшим голосом он воскликнул:

— Моя цель — лечить людей, и не просто людей, а смертельно раненных людей! Не надо валить чужую вину на меня. В конце концов, я строго следовал указаниям сюзерена не лезть дальше! Почитайте мои отчеты к нему, сколько многообещающих ответвлений я безжалостно отсек!

— Читал, — прервал его г-н секретарь, — и потому я здесь.

Схизматик недоверчиво глянул на него и вытащил из недр штанов платок. Утирая им лицо и шею, он протопал в противоположный угол лаборатории и опустился на табурет.

— Фабрициус, я вас не виню, — сказал г-н секретарь. — Я знаю, что не вы инициировали эти исследования. Но сейчас, когда вы их успешно завершили, пришло время их закрыть, навсегда. Не мне объяснять вам, что в огромном здании науки есть комнаты с загадками, раскрытие которых может разрушить половину здания. Вы сейчас стоите в такой комнате. Вы разгадали свою загадку. Теперь позвольте мне сделать мою работу и не допустить, чтобы эти знания попали в чужие руки или, что хуже, в руки демонам. Если такое случится, Империя перестанет существовать, как это почти случилось во времена Бергтора.

Схизматик бросил на него затравленный взгляд, будто ища подтверждения, что правильно понял, и еще больше ссутулился. Он сумрачно уставился себе под ноги, крепко сжав платок в кулаке.

— Бергтору было легче, — прошептал он. — Он был уже мертв, когда сердары жгли его тетради…

Филь дернулся как от судороги, осознав, что стоит за этими словами. Габриэль прошептала «Ой, мамочка!» и зажала себе рот рукой. Анна нахмурилась. Ян отвел глаза. На лице Меты читалось сострадание.

Не обращая на них внимания, г-н Клемент подступил к Схизматику и проговорил, обращаясь к его склоненной голове:

— Потому что они не идиоты, Фабрициус, и не желали, чтобы Новый Свет превратился в сборище полулюдей-полудемонов. Даже в их исторических записях вы не найдете и слова об эликсире, они ничего не оставили на волю случая!

Не получив ответа, г-н Клемент протяжно вздохнул.

— Фабрициус… Я клянусь перед этими щенятами дать вашим детям лучшее обучение любому ремеслу в любой гильдии Империи за казенный счет. Я не обещаю, что всех, но самых талантливых из них я потом пошлю в Алексу. Я лишь заклинаю вас сегодня же уничтожить все ваши записи. Всё, что у вас есть, до последнего клочка бумаги.

Филю представилось, как он сжигает изыскания Ирения по металлургии, и он собрался крикнуть, что этого делать нельзя. Г-н Клемент, не меняя позы, повернул голову и пригвоздил его к месту недобрым взглядом.

— Хорошо, — раздался в ответ слабый голос Схизматика. — Я это сделаю.

Удовлетворенный г-н Клемент повернулся к друзьям.

— Ну, а с вами разговор будет короче, — проговорил он с угрозой, щелкнул пальцами и к нему придвинулся эмпарот. — Вы не просто сунули нос в чужие дела, вы проникли в государственную тайну. Поэтому ни об упомянутых выше исследованиях, ни о том, где находится Железная книга, никто из вас не имеет права распространяться. Никому, никогда, даже на смертном одре. Если кто-нибудь из вас когда-нибудь обмолвится об этом, я растопчу вас, и никакой император не встанет на вашу защиту. Он сам еще не понимает, что совершил, но он поймет. Мне нужно от вас обещание, что вы будете держать языки за зубами. Гарантией честности и того, что вы полностью осознаете последствия, выступит имперский эмпарот. Итак?

Впервые за свое знакомство с г-ном Клементом Филь разглядел в нем чиновника высокого ранга. Его глаза не пускали молний, и он выглядел не грозно, но от его властного взгляда пробирали мурашки. Он, бесспорно, был готов сдержать свои слова и карающим мечом обрушиться на головы виновников. Филь воздал хвалу известным ему богам за то, что те привели его в Новый Свет и можно отделаться только эмпаротским допросом. Потому что за подобные грехи в Старом Свете его бы сейчас повесили.

Как оказалось, Филь не один испугался.

— Обещаем! — раздался в лаборатории хор голосов.

Г-н Клемент кивнул эмпароту. Не так вежливо, как это сделал когда-то в Хальмстеме другой эмпарот, тот вцепился в руки Филя, у которого сразу пронеслись в голове недавние образы. Эмпарот перешел к Яну, потом шагнул к Мете, Габриэль и закончил Анной.

Она демонстративно отвернулась, потом сильно толкнула его:

— Отцепись от меня, ты, урод!

Он не обратил на её возглас внимания, словно она была неодушевленным предметом.

— Эти четверо сдержат слово, — доложил эмпарот тоненьким голоском, ткнув пальцем по очереди в Филя, Яна, Мету и Габриэль.

— А что с Анной Хозек? — поинтересовался г-н Клемент и показал на неё глазами.

— Её зовут не Анна, — сказал эмпарот, — её имя Анастасия.

— Знаю, — сказал г-н Клемент, — у каждого свои слабости. Так что?

Эмпарот отрицательно качнул головой.

— Тогда поищи, что я могу использовать, — приказал г-н Клемент, и эмпарот снова схватил Анну за руки.

Она попробовала вырваться, но быстро затихла с открытым ртом. Ян с Метой потупились, словно с тревогой ожидали чего-то. Эмпарот заговорил:

— Четвертый близнец… звать Анна… слабая, худая, всё время болеет… единственный друг — та, чье имя Анастасия… осенний хмурый день… Анна кашляет, лежит в постели, делает… сделала куклу… подарок… вручает его сестре… дождь, зимний дождь, замерзающие на лету капли… дольмен с именем… горе… Это горе и эта кукла всё еще с ней, — закончил эмпарот.

Ян и Мета с ужасом смотрели на него. Анна очнулась, хлопнула невзрачными ресницами и с ненавистью оттолкнула его от себя.

— Говорю, отстань!

Она надулась, тяжело дыша, напряженно уставясь в пол. Филь мог представить, что она чувствует — слова эмпарота она не должна была слышать, но наверняка знала, что тот увидел и прочувствовал вместе с ней.

Господин секретарь сказал, обращаясь к ней:

— Я уничтожу эту куклу. Я найду её и уничтожу, если ты обронишь хоть слово!

Не дожидаясь её реакции, Ян кинулся к Анне, Мета за ним. Они схватили сестру в охапку и сжали её в объятиях, не давая ей вырваться. Анна истошно завизжала, отбиваясь, и Габриэль поспешила на помощь. Извернувшись, Анна сильно укусила её. На пол закапала кровь.

Анна бесновалась под носом г-на Клемента, а тот смотрел на Филя. Он так смотрел, что Филь припомнил кое-что: меньше года прошло с того дня, когда понадобился десяток солдат остановить его исступленный бег по Кейплигскому замку, и тогда он так же царапался, кусался и брыкался. Филь опустил глаза.

Г-н Клемент понимающе произнес:

— Надеюсь, ты более не станешь кусать замковую стражу, выполняющую свою работу. А остальные запомните: сегодня мне стало известно, что вы три недели кувыркались здесь в снегу, катаясь на конях и на санях. Если я когда-нибудь услышу что-то противоречащее этому, я приду за вами.

Он повернулся и шагнул в башню. Эмпарот поспешил за ним. Профессор Фабрициус тяжело поднялся с табурета, подошел к Железной книге, произнес короткую певучую фразу и закрыл фолиант. Дыра исчезла.

Габриэль направилась к шкафу в поисках того, чем замотать себе ладонь. Анна горько всхлипывала, обвиснув на руках Яна и Меты.

Чувствуя опустошение в душе, Филь спросил:

— Профессор, а сколько всё же было Бергторов?

Схизматик обвел невидящим взглядом собственную лабораторию.

— Те знания, которые я использовал, чтобы лечить людей, находящихся на пороге смерти, Бергтор использовал, чтобы создать двойника-гомункулуса. Сам Бергтор после этого заболел и умер, все страшные дела потом творил его двойник.

— 13 —

«Написатели томов об истории Лаборатории любят впадать в две крайности. Одна из них — это какой светлый и радостный мир был у нас в Алексе. Забывая упомянуть, что пробегать несколько миль в день с увесистыми книгами в обнимку весьма непросто, особенно зимой и на морозе. Другая крайность — про бедных, изнуренных учебой детей, проживших три года в мистическом ужасе за страшным черным забором на опушке дикого леса. Хочется воскликнуть: господа, да нет же, мы просто жили там!..»

Янус Хозек, «Как это было», 57-е издание,

Анастасийская Центральная Библиотека

Скоро Филю стало ясно, что упоминать Железную книгу в обществе близнецов сделалось табу. Они не желали слушать ни о чем, что произошло в зимние каникулы.

Габриэль тоже не хотела вспоминать случившееся. Оставшись в тот день в Первой Медицинской, она помогла Схизматику сжечь его бумаги и очень жалела теперь профессора. Так что Филю одному пришлось отдуваться на многочисленные вопросы, откуда на стене их дормитория появился волчий хвост.

Якоб, к которому он вскоре стал отправлять всех за деталями неудавшегося отъезда, с удовольствием их рассказывал, добавляя всё новые, пока ему совсем перестали верить. Потом расспросы стихли, и жизнь вошла в обычную колею.

Ректор Иллуги возвратился в Алексу с требованием императора увеличить количество учебных часов, и суббота теперь тоже оказалась заполнена занятиями. Хорошо, хоть по основной дисциплине, что для Филя с Яном означало естествознание. На уроках профессора Лонергана всегда было интересно, а высиживать штаны в субботу на математике или морали было бы пыткой.

Профессор Лонерган появился в школе хорошо отдохнувший и на первом же уроке задал новый темп.

— Так, бездельники, — сказал он, заходя на лекцию, — я обещал вам дополнительные занятия по поиску удобной замены для огнива? Считайте, что они у вас в кармане. Желающие могут получить нужные книги у меня в лаборатории сегодня вместе со списком необходимых для прочтения глав перед тем, как отрывать себе пальцы. Повторяю, что никаких оценок за это вы не получите, но имена самых выдающихся генераторов идей я внесу в свой заключительный рапорт. Да, сразу предупреждаю о новой системе оценок! Поговорив на пути из Кейплига с профессором Роландом, я нашел его классификацию заслуживающей внимания, и отныне я стану делить вас по тем же категориям, от «дундука» до «полного дуба». Всё понятно?

Хор возбужденных голосов подтвердил, что понятно.

Филь успел забыть про поиски замены огниву и, радостно переглядываясь с Яном, решил этим же вечером забрать у Лонергана книги. Он почти было улетел в облака, мечтая, что найдет рецепт смеси, позволяющей с одного раза разжигать любой уголь, но его опустили на землю.

— Фе, — отрывисто бросил ему профессор, — у тебя что-то глаза сегодня с поволокой. Ты уже родил для меня эскиз прибора, при помощи которого можно смотреть сквозь человека?

Лекционная взорвалась хохотом. Смеялись все, даже Ян и тот хохотал до слез, а Фристл Бристо вскрикивал, повторяя «Глаза с поволокой!», и, казалось, он плачет. Филь поначалу терпел, но потом прыснул и присоединился к общему веселью, больно смешно получилось у профессора свести с ним счеты за наглый вопрос на санных катаниях. Профессор Лонерган с невозмутимым видом ожидал ответа.

— П-профессор, — сказал Филь, изо всех сил пытаясь успокоиться, — у меня всё г-готово!

— Ну, так п-показывай, — сказал профессор Лонерган и только сейчас позволил себе улыбнуться.

Развернув чертеж, который протянул ему Филь, он бегло изучил его.

— Что ж, расчеты на удивление верны. Я заношу тебя, Фе, в категорию подающего надежды, а именно — «свежий пень». Я дал бы больше, но я знаю, где ты взял решение.

Он склонился к самому уху Филя и прошептал:

— В следующий раз, если ты опять будешь рыться в моей лаборатории, пожалуйста, возвращай всё на место, а не заставляй профессора Фабрициуса приносить это ко мне на квартиру!

Филь покраснел, как свежесваренный рак, а следом порозовел Ян, сидевший рядом. Оба лишь сейчас спохватились, что труба Лонергана осталась во Второй Медицинской и всё это время никто про неё так и не вспомнил.

— Продолжаем тему «Отражение Света», — объявил затем профессор, — точнее, заканчиваем. Домашние задания будут выданы в конце лекции по результатам обсуждения, призванного продемонстрировать, что вы помните после длительного периода веселия и безделья. Итак, уроним наши сердца в колодец повседневности!

Филю оставалось желать, чтобы профессор Иллуги только подшучивал над ним, потому что профессор вернулся с каникул с большим зубом на обоих Фе и близнецов Хозеков. Первое, что он сделал, это вычеркнул имя Габриэль из списка своей команды по игре в Юку.

Услыхав новость, Филь воскликнул:

— Но до первой созревшей юки еще полгода!

— Ты не понимаешь, это жест, — хмуро пояснил Ян. — Выражение намерений, как грозовые облака на горизонте. Филь, я думаю, ему досталось за нас от обитателей Кейплигского замка и нам следует готовиться к буре!

И буря разразилась, пусть в стиле профессора Иллуги. Сначала заворчал гром: за ночные шатания теперь отправляли без промедления на сутки в Печальный карцер. Потом ударила молния: за нахождение школяров в Первых лабораториях во внеучебное время без письменного разрешения грозило исключение из школы.

Затем налетел шквал. Не делая ни малейших поблажек никому из Фе и Хозеков, профессор Иллуги стал требовать от них развернутых решений с подробными объяснениями, откуда и что вытекает. Анне было тяжелее всего, и к середине января она уже вскипала при одном упоминании имени ректора.

— Это же примитивная теорема, её знают последние идиоты! — кричала она после очередных занятий. — Почему я должна её доказывать? Ах, у него, видите ли, возникли сомнения, что я это понимаю! Хомо суспициозус!

Габриэль держалась дольше, но и она в конце концов разразилась слезами:

— У меня на его задания теперь уходит в пять раз больше времени! Гельминт в берете!

В довершение всех бед мороз, с начала года сжавший в тисках Алексу, не ослабевал до конца февраля. Филь несколько раз подскакивал в страхе по ночам от грохота, вызванного лопнувшими на лютом холоде стволами сосен в лесу.

В первый раз он особенно испугался, подумав, что это профессор Лонерган поднял на воздух лабораторию естествознания. Поиски замены огниву шли полным ходом, и от экспериментов, проводившихся во Второй лаборатории, успели пострадать стол, два табурета, а в один неудачный день вышибло взрывом окно.

Окно было на совести Филя: он намешал слишком много смеси и использовал не обычную селитру, а стащил очищенную у профессора Лонергана. Их спасло вмешательство самого профессора: обнаружив пропажу, тот вбежал во Вторую за секунду до того, как разогреваемая в сосуде смесь вспыхнула, и сбил Филя, Яна и Тома Рафтера с ног. Николас Дафти в это время уже сидел под столом. Взрыв вырвал кусок из столешницы и высадил окно, а Филь накрепко усвоил разницу между чистыми и нечистыми реактивами.

В другой раз, стремясь замедлить скорость реакции, Филь не придумал ничего умнее, как заменить уголь железной окалиной с добавлением черной магнезии, потому что окалины было мало. Боясь разогревать смесь в стеклянном сосуде, он поджег её в чугунном тигле. Загораться она не желала, и Николас Дафти, не веря в успех замены угля на железо, сунулся к тиглю, когда тот, наконец, вспыхнул. Пламя опалило Николасу брови, но куда сильней его напугала сквозная дырка, образовавшаяся после этого в тигле.

От страшной температуры загорелся стол, а попытки потушить снегом белое пламя не привели ни к чему хорошему. Вмиг испарившись с громким «Бах!», снежок заполнил лабораторию паром, но пламя погасло не сразу и только после того, как сожрало часть стола. Впечатленный увиденным, Николас забросил это занятие, вслед за Куртом Норманом, хотя тот не участвовал в разрушении Второй.

Курт пропустил катастрофу по причине того, что сидел в Печальном карцере за хождение по улице после отбоя, и, услышав о происшествии в лаборатории, тоже больше не приходил. Оставшись втроем, Филь, Ян и Том сломали головы, что делать дальше.

Требовалось получить микроскопический взрыв, который бы инициировал устойчивое горение. Взрыв был получен. Имелось и более, чем устойчивое горение, но как совместить их вместе, никто из них не представлял. Книги Марка Грека и Бертольда Шварца были вновь перелистаны взад и вперед, но решения в них не находилось. К марту Филь ощущал себя способным взорвать и поджечь что угодно, а задача так и висела над ним нерешенная. Разве что дырявый тигель удивил профессора Лонергана, и тот выспросил точные ингредиенты.

Радость, что у них что-то получилось, продолжалась у Филя недолго. Профессор не забывал напоминать, что ждет от них на экзаменах демонстрацию «чуда со свечой». Они закончили раздел «Свет» и начали «Воздух», и всё же никто из учеников кафедры не представлял, как отгадать эту загадку. Один Ян нисколько об этом не переживал, неизменно утверждая, что разгадка так или иначе сама упадет им в руки.

Вторую загадку, с не выливающейся водой из перевернутого стакана, они в конце концов разгадали. Точнее, Ян прочитал об этом в одной из книг, которыми Филь с отчаяния завалил подоконник в их комнате настолько, что теперь там царил полумрак. Было невероятно поверить в то, что воду в стакане удерживало давление воздуха, но так говорилось в книге, а невероятность этого обещал рассеять профессор Лонерган в следующем году.

И тут настала весна. Едва лучи мартовского солнышка согрели землю, Филя стали волновать совсем не учебные вопросы. Он потерял интерес к Лонергановским загадкам, а прочие дисциплины ему вовсе опротивели. Поразмыслив, что с этим делать, Филь решил, что пришло время избавляться от излишней нагрузки. Он перекинулся парой слов с Яном, получил одобрение и без промедления взялся за реализацию идеи.

Тем же вечером после занятий Филь, обнимая гору книг, брел в трапезную, пыхтя от натуги. У него хватило сил поприветствовать встретившуюся на дороге Анну, но тут его силы иссякли, и книги выпали у него из рук. Зная, что ему будет, если они успеют намокнуть в подтаявшем снегу, он бросился их подбирать, но от слабости это у него плохо получалось. Анна помогла ему уложить книги в стопку и пошла рядом, с удивлением взглядывая на него. Они редко виделись в последнее время, а Филь выглядел необычно изможденным.

— Что-то ты совсем никак выглядишь, — хмыкнув, сказала она.

Филь обессилено кивнул.

— Лонерган извел нас своими заданиями! Мы теперь днем решаем его задачи, а ночью решаем математику. Твой брат уже не первую ночь стонет и бормочет во сне какие-то формулы.

Анна беспечно отмахнулась.

— А, переживете! Ваша математика — это лишь малая часть моей, попробовали бы вы два месяца сражаться с новой ипостасью ректора. «Это очень скучная часть доказательства, и я уверен, что вы сами можете это сделать в свободное время!» — передразнила она.

Филь удрученно вздохнул.

— Да, но нам-то от Лонергана не избавиться, а у вас его нет. А тут еще… — он оборвал себя на полуслове.

— Это верно, — сказала Анна, — у нас его нет. А что еще?

Филь молчал. Тяжело переставляя ноги, он ступал с обреченным видом.

— Ерунда, — сказал он. — Это, может, само пройдет.

— Что пройдет? — заинтересовалась Анна.

— Слабость, — сказал Филь и почти споткнулся, но устоял. — Ты как сунула меня тогда головой в Запретные Земли, так я с тех пор…

— Что с тех пор? — встревожилась Анна. — Хочешь сказать, что с тех пор, как та штука тебя не пустила, ты болеешь?

— Еле ноги таскаю, — признался Филь, затем пробормотал с надеждой: — Но, может, я просто переучился, как ты думаешь?

— Конечно, ты переучился, Филь, — горячо заверила Анна. — Ты точно переучился и по времени совпадает. Знаешь что? Ваша математика всё равно несложная, я Мете прямо на уроках успеваю её делать и тебе буду тоже, а Ян потом спишет у тебя. Так ты быстрее придешь в себя!

Мысленно отметив, что Мета оказалась хитрее всех, Филь радостно согласился. Сразу после ужина он устроился на своей кровати с самой большой книгой, какая нашлась в их комнате. Ян взял себе вторую по величине. Долго ждать им не пришлось — через десять минут они услышали топот ног Габриэль на лестнице.

Филь быстро спросил:

— Слушай, Ян, а мел на лице не растерся? А то вдруг ей будет заметно!

Его друг на секунду выглянул из-за книги.

— С твоим цветом волос нечего бояться, вот у меня было бы заметно!

Габриэль вбежала в комнату, и Ян нырнул за книгу. Филь вперился в свою, придав лицу потрясенно-задумчивое выражение, которое подметил в каникулы у Схизматика. По крайней мере он надеялся, что именно такое.

Габриэль выпалила с порога:

— Что я слышу, Филь, когда ты опять успел заболеть? Ты у Лонергана наглотался его вонючей химии? Где у тебя болит, покажи!

Не отрываясь от книги, Филь медленно поднял руку и постучал себя пальцем по лбу. Габриэль пощупала его лоб.

— Всё нормально, ты только ужасно бледный! Ничего не понимаю, — сказала она. Заметив любопытный взгляд Яна, она устремилась к нему. — Так, а ты что разлегся, у тебя тоже что-нибудь болит? Лучше сразу признавайся!

Вид у Яна сделался обалделый, и его требовалось спасать, а то он мог рассмеяться.

— Габриэль, — быстро сказал Филь, — у нас ничего не болит, мы просто переучились!

Она живо обернулась к нему.

— Да? А почему Анна говорит, что ты перепугал её, как ходячая смерть? Я и побежала сразу сюда! — Габриэль облегченно вздохнула. — Ну, если вы здоровы, то и ладно, я тогда пошла. Мне еще проклятую математику решать, будто Фабрициуса мало, а твоя Анна, — она сверкнула глазами в Яна, — даже ни капельки помочь не желает!

Сгорая от желания помочь сестре, Филь сказал:

— Если хочешь, я буду решать тебе математику. А ты за это избавишь меня от Фабрициуса.

Габриэль кинулась ему на шею.

— Ой, спасибо, братик! Я от этой математики уже с ума схожу, она мне только мешает!

Устроив таким образом свои и Яна дела, Филь с новым интересом взглянул на мир. Весна, ударив с силой по Алексе, растворила двери бывшей тюрьмы. Наметенные за зиму сугробы сморщились, с крыш потекла вода, побежали ручьи, и, чтобы школу не затопило, огромные ворота держали теперь весь день открытыми. Ночи становились короче, а значит, после занятий можно было дольше находиться на улице, гонять мяч по полю, посещать возвращающийся к жизни лес, выискивая там первые стрелки дикого чеснока, и вообще проводить время с пользой.

Избавившись от заданий по математике и биологии вкупе с медициной, Филь испытал восторг человека, сбросившего кандалы. Экзамены по морали и праву ему не грозили, и, делая вид, что конспектирует профессора Роланда, он в это время переписывал для Габриэль решенные Анной задачи.

Домашние задания Схизматика он переписывал на истории. Он не боялся вопросов отца Бруно, потому что тот стал позволять себе появляться в таком виде, что вряд ли сам помнил, о чем говорил накануне. А разило от него так, что к концу его лекций первые ряды блаженно улыбались.

Вдохнув воздуха свободы, Филь нашел в себе силы закончить давно поджидавшую его, Яна и Тома Рафтера классификацию взрывчатых смесей для Лонергана. Замешав одну из них на костяном клее, они из озорства обмазали ею льняную веревку, высушили её и подожгли. Эта штука восхитила профессора, невзирая на то, что, сгорая, она ужасно воняла и страшно шипела, плюясь искрами. Филь также успел всласть покататься на конях, и Ян научил его, наконец, уверенно править упрямым, как баран, Ветром. А потом сердце Филя пронзила стрела Амура.

Её звали Агуста Квинта, и она была прекрасна. Филь раньше не замечал её, недоумевая теперь, как он мог пропустить мимо глаз такую красавицу, тем более, что последнее время ничего другого не видел, кроме девиц Алексы, которые с каждым днем казались краше. Филь обратил внимание на Агусту после очередной лекции по истории, когда, выходя из аудитории, она слегка задела его плечом. Еще не зная её имени, он исподтишка любовался солнечными искорками в её длинных волосах и наслаждался звонким рассыпчатым смехом, когда она пробегала мимо него со своими подружками.

Некоторое время жгучий интерес к незнакомке боролся в нем с любовью к Мете, но новая любовь всё же победила. Ей сильно помогло то, что Мета который месяц тенью передвигалась между лекционными, библиотекой и дормиторием, нажив себе пугающе серый цвет лица.

Филь поклонялся новому ангелу издали, пока она не заметила его и этим отрезала ему пути к отступлению. Подойдя к ней, он сходу представился:

— Привет! Меня зовут Филь. А тебя?

— Агуста, — сказала она и мило улыбнулась, — Агуста Квинта. А ты тот Филь, который Фе?

Он засмущался, стараясь сдержать гордость, что его имя ей известно.

— Он самый!

— Ой, а это правда, что Якоб рассказывает про тебя с Хозеками? — воскликнула стоявшая рядом с ней Бенни Тендека. — Вы правда удирали от волков и дрались с ними?

— Правда, — подтвердил Филь и разом почувствовал себя уверенней, увидев, как вспыхнули восхищением глаза Агусты.

Расплываясь в улыбке, он предложил ей:

— Давай сбегаем после занятий в лес? Я видел там вчера лису с огромным рыжим хвостом!

Про лису он соврал, не зная, как оторвать Агусту от развесившей уши Бенни. Агуста согласилась. В этот вечер он нашел для неё ранний подснежник, а она ему подарила блестящий стеклянный шарик, который было здорово катать в ладонях. Потом Филь рассказал ей, как они боролись с волками, превзойдя в приукрашиваниях Якоба. Дело у него кончилось тем, что их атаковала сотня волков, один из них — величиной с карету.

Заглянув в широко раскрытые глаза Агусты, Филь осознал, что заврался, и уменьшил стаю волков вдвое, а размер вожака — вчетверо. Такой вожак всё равно должен был быть размером с быка, что неоспоримо доказывало мужество Филя.

Прошло немного времени, и они стали неразлучной парой. Филь выложил Агусте всю свою жизнь, и она восхищалась им на каждом шагу. От этого он еще более осмелел и хоть и помнил Хозековские предупреждения, но решил, что будет правильней и надежней поклясться Агусте в вечной любви. Клятва была благосклонно принята. В обмен на клятву он настоял на немедленном поцелуе, и робкий поцелуй был ему дарован.

Каким-то образом об этом поцелуе узнали все вокруг, однако Филь был настолько горд своей любовью, что язвительные смешки пролетали над ним, не задевая его вихрастую макушку. Злыдня Анна испытала на нем весь арсенал своих шуток, но он твердо стоял на своем решении жениться на Агусте, едва им обоим исполнится шестнадцать лет.

Больше никто из Хозеков не пытался его образумить. Мета училась круглыми сутками, а Ян, хоть встречал каждый вечер Филя с глазами, полными вопросительных знаков, держал каменное лицо.

Первый удар по любви Филя пришелся на середину апреля. Кто-то в Алексе пустил слух, распространившийся со скоростью лесного пожара, что внезапное ограничение свобод после Нового года связано с пакостями, которые творили здесь на каникулах Хозеки и Фе.

Всем пятерым пришлось очень нелегко, когда на них обрушилось недовольство школы. Филю досталось больше всех: Агуста в слезах прибежала к нему и заставила поклясться, что это неправда. Её отрывистые настойчивые взвизги насторожили Филя: они напомнили ему беснующуюся Анну. А потом случился второй удар.

В начале мая, ощущая дышащий в спину экзамен по естествознанию, Филь с Яном сидели на солнышке на склоне холма за воротами и пялились на стакан с водой, накрытый пергаментом, на котором лежали огрызок свечи и перо. Загадка Лонергана не поддавалась решению, и они думали, что, может, хоть так им придет в голову свежая мысль. Мета сидела с ними, не столько размышляя над загадкой, сколько приходя в себя после написания бесконечной работы по праву. Выглядела она как сомнамбула.

Вдруг позади них раздался крик. Это кричала на бегу Габриэль, вопя изо всех сил:

— Филь, удирай! Анна всё узнала! Она идет тебя лупить!

Филь вскочил на ноги и за спиной сестры разглядел Анну, босоногую, с распущенными волосами, стрелой несущуюся к ним, бледную, как ангел смерти. Надо было скорей уносить ноги, и он ринулся вниз с холма.

Добежав до подножия, он повернул влево, на поле, и почесал по нему, дожидаясь, пока Анна сбежит вниз. После чего сразу дунул вверх по склону. Когда первая волна паники в нем утихла, он решил, что остановится только, когда загонит Анну до изнеможения. Уж она-то вряд ли владела опытом убегать от портовых собак.

Анна сдалась на пятом круге. Уперев ладони в колени, она согнулась в три погибели, хрипя и откашливаясь. Филь остановился на безопасном расстоянии, тяжело дыша.

— Как ты так… шустро перебираешь ногами? — выдохнула она в землю перед собой.

— Опыт, — кратко ответил ей Филь.

Его посетила сумасшедшая мысль что было бы, столкнись он в этом поединке с самим собой, и он невольно прыснул. Анна немедленно задрала голову, и Филь сразу приготовился бежать дальше.

— Ты еще смеешься? Я на вас с моим братом пахала два месяца, считая, что спасаю вас от истощения!

— Я не смеюсь, — быстро сказал Филь. — Это я так кашлянул!

Он всё еще её боялся, но, кажется, её запал ушел в бег. Филь глянул на Яна, стоявшего выше на холме в ожидании, чем всё закончится, и, судя по позе, готового прийти на помощь. Ян стал спускаться вниз с Метой.

Анна пробормотала, выпрямляясь:

— Бездарь математическая… Тоже мне, герой-любовник!

На её лице красовались отметины от чьих-то ногтей. На лице застывшей неподалеку встревоженной Габриэль были похожие отметины. Судя по всему, между ними случилась короткая потасовка.

— Я так понимаю, конфликт исчерпан? — миролюбиво спросил Ян, приближаясь. — Анна, прости пожалуйста, но эту элегантную идею я обязан был поддержать!

— Да нет тут никакого конфликта, я уже остыла, было бы с чего, — бегло глянув на него, ответила она. — Двое тупиц!

— Нет, конфликт налицо, — вполголоса возразила Мета и продолжила, будто читая лекцию: — Люди, которые не могут похвастаться физическими качествами, в первую очередь ставят под сомнение интеллектуальные способности тех, кто физически их развитей, при этом сами могут быть не блестящего ума. Настоящий конфликт. И в Уложении о Наказаниях параграф двенадцать дробь…

Ян потряс её за плечо, и она замолчала, словно очнулась.

— Ты, кажется, до ручки доучилась, сестра, — сказала Анна и бросила на Филя неприветливый взгляд. — Но как же он сумел меня обвести? А я, идиотка, повелась!

— А кто тебе рассказал? — спросил её Филь.

— Агуста, а ей разболтала твоя Габриэль!

Филь густо покраснел, чувствуя, что его любовь тает словно снег под жарким солнцем.

Габриэль возмутилась:

— Да откуда мне было знать, что она сразу всё растреплет тебе? Они же едва не помолвлены, и я только хотела сказать, что Филь не настолько простофиля, каким кажется!

— Так мозги надо иметь, а не кашу перловую! — огрызнулась Анна. — Я же твои секреты не выдаю!

Продолжая переругиваться, они поспешили обратно к воротам. Филь смотрел им вслед, ощущая себя последним дураком. На этом закончилась его любовь к Агусте. Но появился вопрос: какие такие секреты имеются у его сестры?

* * *

В июне на Алексу обрушилась жара. С жарой пришла пора экзаменов. Потея от усердия, Филь нагонял, что упустил, пока ходил по Алексе без головы с Агустой, которую он теперь избегал. Он проклинал себя и всё на свете, начиная понимать профессора Лонергана с его нежеланием обучать девиц. Филь двинулся бы умом, если бы ему пришлось в угаре любви сидеть с Агустой бок о бок на естествознании, решая задачи.

Ян на жалобы Филя о недостатке времени пожал плечами и предложил ему урезать сон. Сам Ян давно уже спал по четыре часа, но Филь любил вставать со свежей головой и не желал жертвовать отдыхом. Всё же, когда он сбросил с плеч прочие дисциплины, а впереди осталось одно естествознание, выход ему остался один — не спать. Ибо велика оказалась дыра в его познаниях, проделанная чувством к Агусте.

В воскресное утро накануне дня экзамена Филь проснулся позже, чем рассчитывал, разбуженный назойливым лучом солнца. Ян спал без задних ног напротив. Филь оторвал голову от подушки и выглянул в окно проверить, не опоздали ли они на завтрак.

Cлоняющегося без дела народу на улице оказалось столько, что завтрак они определенно проспали. Филь угрюмо облокотился о подоконник и тут заметил кое-что, от чего у него зачесалось в носу от предчувствия близкой победы.

— Ян, — страшным шепотом воскликнул он, когда осознал, что видит, — вставай! Вставай, мы это разгадали!

На подоконнике открытого окна на стопке тетрадей лежал стеклянный шарик Агусты. Солнце лупило прямо в него, и на бумаге под ним образовалось ослепительно яркое пятно. От пятна поднимался дымок.

— Ян, это линза! — заорал Филь, теребя друга, который не мог спросонья сообразить, что происходит. — Роса на траве, вспомни, как сверкает, значит, из воды можно сделать линзу! Лонерган обвел нас вокруг пальца, он построил опыт так, чтобы мы не догадались! Мы все оказались идиоты! — закричал Филь и от радости запрыгал по комнате.

Ян вскочил с постели и сунулся к подоконнику. Не веря глазам, он поднял стеклянный шарик — под ним в тетради успела образоваться крошечная дырка. Края её были обожжены.

— Так, — хмуро проговорил Ян, — нет, Филь, мы не идиоты. Мы — дегенераты. Мы ведь это учили, об этом есть даже у Плиния!

— Имбецилы, — вспомнил Филь из лекции Схизматика.

— Один из нас точно голем, — согласился Ян. — Ну что, будем пробовать?

Пока они одевались, солнце ушло от подоконника, и им пришлось выйти на улицу. Кликнув в компанию Тома Рафтера, они спрятались за конюшней и битый час зажигали там огрызок свечи, поставленный в пустой стакан, накрытый клочком пергамента с дыркой, проделанной пером. Дырка должна была быть небольшая, чтобы капля воды, помещенная на неё, не проскользнула внутрь, но и не маленькая, чтобы вода могла сконцентрировать достаточно солнечных лучей.

Свеча не хотела зажигаться, хотя её фитиль то и дело испускал слабый дымок. Усыпав землю обрывками размокшего пергамента, трое экспериментаторов, отчаявшись добиться успеха, сбегали в лабораторию естествознания и натерли фитиль самой чувствительной зажигательной смесью. И прямо здесь, на крыльце лаборатории, они зажгли наконец свечу. Правда, на неё тут же упала капля воды и погасила её, но это уже не имело никакого значения. Дело было сделано.

Сидевшие на корточках Ян с Филем от неожиданности плюхнулись на свои зады.

— Получилось! — потрясенно выдохнул Ян.

Филь оперся спиной на закрытую дверь лаборатории и вытянул ноги. Душа его пела.

Скучный Том тут же поднялся и умотал на поле, откуда доносились крики игроков в мяч, а двое друзей продолжали сидеть, смакуя взглядом свою работу. На Филя снизошло такое блаженство, что он был не в силах двигаться и только рассеянно улыбался.

— Филь, — услышал он, — можно с тобой поговорить?

Это была Агуста, возвращавшаяся с поля под руку со своей подругой Бенни. Филь с умилением посмотрел на них.

— Конечно, — сказал он.

Он не разговаривал с Агустой после погони Анны за ним. Тогда Агуста сказала ему, что он обманщик и она не хочет иметь с ним дела. И смотрела она на него тогда сердито. Но сегодня у него, наверное, был очень счастливый вид, потому что подруги рассмеялись и зашептались в ожидании, пока он подойдет.

— Чем могу помочь? — выплыло у него неизвестно откуда.

Ян тихо хмыкнул с крыльца. Подруги опять захихикали.

— Филь, — сказала Агуста смущенно улыбаясь, — ты, пожалуйста, не злись на меня. Ты очень славный, хотя большой фантазер. Просто ты такой быстрый, что тогда закружил меня. Мне с тобой было очень интересно, ты не думай! Но ты не дал мне опомниться, как всё вокруг завертелось, понадобилось куда-то бежать, целоваться, клятвы какие-то… в общем, прости меня, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть. Друзья?

Она протянула ему руку, и Филь уважительно пожал её.

— Друзья! — горячо заверил он Агусту.

Она и Бенни пошли дальше. Сзади с крыльца шагнул Ян.

— Надо же, — сказал он, пристально глядя вслед уходящим девицам, — какое неожиданное завершение истории. Вот интересно, она тут одна такая или есть еще кто, постарше?

— Зачем тебе? — засмеялся Филь оборачиваясь. — Ты же помолвлен!

У Яна было лицо, как будто он увидел что-то, что очень долго искал.

— Ты не понимаешь, у этой девушки есть сердце.

В самом деле не понимая, что такого его друг нашел в Агусте, Филь произнес возбужденно:

— Что ж, Ян, ладно, не будем напрасно терять время! Завтра мы сдадим последний экзамен и поедем домой, а пока у нас целый день впереди. Как ты смотришь на то, чтобы нам побежать на поле и хорошенько наиграться перед дальней дорогой? А то у меня всё тело болит от этой учебы!

Ян не нашел, что возразить. Двое друзей поспешили к распахнутым воротам, перед которыми уже завтра должен был выстроиться поезд, в котором они все поедут назад.

— 14 —

«В ночь на 30 июня 1345 года злополучная Западная, бывшая Библиотечная, башня впервые оказалась разрушена до самого своего основания. Виновник её разрушения настоял на том, чтобы башня была вновь выстроена уже по его проекту и после этого она простояла в целости многие века…»

«История Второй Империи», 19-е издание,

Анастасийская Центральная Библиотека

— БАХ! БА-БАХ!

Филь крепко спал, когда тишину ночи разорвали страшные удары. Ему показалось, что он снова в Алексе, но уже второй «бах» никак не мог быть сосной, лопающейся на морозе.

Проснувшись и соскочив с постели, Филь выглянул в окно. Взрывы доносились со стороны Кейплигского замка. Они следовали через одинаковые промежутки времени с пугающей частотой, словно строй гигантских солдат маршировал там в ногу. Небо над Западной башней посветлело от языков пламени, взлетающих вверх с её крыши, и вдруг всё стихло.

Угол дома мешал разглядеть башню. Филь впрыгнул в штаны, выбежал из комнаты и полетел вверх по лестнице, выходившей на площадку, где был выход на балкон. Пока он бежал, стены дома дрогнули от грохота далекого обвала. На втором этаже Филь столкнулся с Габриэль, спешащей из своей комнаты.

— Что это? — крикнула она испуганно.

— Думаю, это в замке пытаются отбить чье-то нападение, — сказал Филь, торопливо пробираясь в кромешной темноте к балкону.

— Но ведь общей тревоги не было!

Сигналом общей тревоги в Кейплиге служило изобретенное Флавом устройство, рождавшее леденящие душу звуки, которое он назвал «Глас Сирены».

— А может, у них времени не было, — пробормотал Филь, сам не зная, что думать.

Перед ним открылся погруженный в ночную темноту город. Множественные пятна факелов двигались по направлению к замку. Подъемный мост и Восточная башня, хорошо видимые с балкона, тоже освещались факелами, но на месте недавно достроенной Западной зияла чернота.

— А где башня? — удивилась Габриэль, перевешиваясь через перила; грива неприбранных кудрявых волос перевесилась с ней.

— Филь, что там, тебе видно что-нибудь? — раздался глубокий встревоженный голос.

Госпожа Фе, в длинном халате, стояла позади них с подсвечником в руке. В отличие от дочери, прибежавшей сюда в расшитой цветочками ночной рубашке, из-под которой выглядывали голые коленки, г-жа Фе выглядела так, что могла бы принять гостей.

— Ничего не видно, — признался Филь. — Но я сейчас сбегаю всё разузнаю!

— Я с тобой, — воскликнула Габриэль, отпрянув от перил. — Я хочу повидать Руфину!

— В час ночи? — останавливая её, спросила г-жа Фе. — И прямо в таком виде?

Филь метнулся в свою комнату, нацепил рубаху и через минуту был у порога, надевая сандалии. Габриэль сбежала к нему по лестнице.

— Филь, ну подожди, пошли вместе! — взмолилась она. — Я же теперь всё равно не усну!

— А у тебя всё равно нет туда постоянного пропуска, — напомнил он, — и потом…

Он смерил её взглядом и, смеясь, произнес, закрывая дверь:

— Если ты когда-нибудь решишь появиться так в нашем дормитории, скажи мне, я продам билеты на это зрелище!

После памятного визита в Кейплигский замок, когда Филя туда не пустили и он вступил в драку со стражниками, господин Клемент счел разумней разрешить ему свободный доступ и внес его имя в книгу постоянных посетителей.

Ожидая увидеть перед собой важного вельможу, стражник удивился:

— Это ты, что ли, Филь Фе, шпингалет? Не верю!

— Зови эмпарота, — смело заявил Филь.

Стражник покачал головой:

— Эмпарота ему подавай! Где же я тебе его возьму? Ты видишь, что здесь делается!

Филь видел, поэтому и хотел под любым предлогом пройти в замок и поближе взглянуть на развалины, над которыми висело пыльное облако. Он сгорал от желания узнать, что разрушило башню. Землетрясения в городе не было, да и башня упала аккуратно, словно ссыпалась вниз под собственным весом, не потревожив крыло замка.

— Ну, а к кому хоть? — спросил его стражник.

— К господину Клементу, — сказал Филь. — Я уверен, что он не спит.

Стражник рассмеялся, пропуская его:

— Это точно, не спит! Ну, иди!

Филь первым делом направился к башне. Публики здесь не было, не то, что за мостом, где от поднятых с постелей зевак было уже не протолкнуться. Развалины, однако, окружали стражники и к самой башне никого не пускали.

— Отойди, — пробасил усыпанный пылью могучий бородач, держа в одной руке алебарду, в другой факел. — Приказ императора!

И тут Филь сообразил, кто это натворил. Но как? Среди камней виднелись толстостенные чугунные горшки, которые, он вспомнил, назывались «мортиры». Значит, они и стояли на крыше, стреляя вверх. Но как их можно было заставить палить через равные промежутки? Филь пригляделся и заметил обрывок обмазанной чем-то веревки. Он гыкнул от неожиданности: Флав использовал его с Яном и Томом идею!

Насмотревшись, Филь побежал к восточному крылу, где на входе сидел офицер, пропуская посетителей внутрь главного корпуса. Надо было торопиться: Флав сейчас наверняка шел к господину Клементу, чтобы заявить о своем достижении. Филь хотел послушать, о чем они станут говорить. Взлетев на третий этаж, он оказался в нужном ему коридоре, безлюдном и с дорогими коврами.

Здесь отчетливо чем-то пованивало. Подсвечники отсюда убрали, и свет теперь шел от синеватых языков пламени, бивших из медных трубок, вделанных в две наглухо запаянные железные бочки, стоявшие по концам коридора. Цвет пламени и запах вызвали в памяти Филя катастрофу со свинарником. Он восхитился идеей и с уважением подумал, что Флав, как ни крути, настоящий гений. Это ж сколько деньжищ он сэкономит на свечах, если утыкает весь замок бочками с дерьмом! Филь даже начал считать сколько, но он уже стоял перед нужной ему дверью.

Это был неурочный визит, и г-н Клемент возможно будет недоволен, только он сам назначил встречу на завтра, а «завтра» уже наступило. Пока Филь раздумывал стучать ему или так открыть, в коридоре, морща нос, показался г-н секретарь. Он выглядел изможденным.

— Что ты тут делаешь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, отворил дверь перед Филем. — Заходи, коли пришел!

В кабинете, который и в дневном свете выглядел мрачно, из освещения горела одна бочка. Г-н секретарь с ненавистью скосился на неё и плюхнулся в кресло за большим столом. Филь уселся напротив по его молчаливому приглашению.

— Как я устал, — проговорил г-н Клемент, с силой потирая свой лоб длинными костлявыми пальцами. — Я устал впустую тратить свое время! — Он поднял на Филя печальные глаза. — Ты ведь тоже пришел тратить мое время? А знаешь, что с момента твоего появления в Новом Свете я истратил на тебя больше часов, чем на любого другого человека в Империи, исключая императора? Ты сидишь в кресле, в котором люди обычно сидят на самом краешке, и ты даже не подаешь больших надежд, ты просто чрезмерно деятельный, а потому я вынужден тратить на тебя время. Где вас только таких делают?

Он опять неприязненно скосился на сей раз на раздвижную стену между его и императорским кабинетом, и Филь догадался, что эта короткая речь имела отношение к Флаву.

— Посередине ночи! — обхватив себя за голову, простонал г-н Клемент. — Без обсуждения, без предупреждения, самолично выставив охрану, которую лишь чудом не поубивало, поставил на ноги весь город потому, что ему не нравилась эта башня и он хотел проверить одну идею… Ну, хоть жену с новорожденной дочерью хватило ума отправить в Хальмстем!

«Руфина в Хальмстеме!» — обрадовался Филь, которому всё равно надо было ехать туда, но при мысли о том, что кроме Лентолы, её муженька и строителей там никого нет, у него портилось настроение. А у Габриэль два оставшихся месяца лета уже были расписаны визитами по Кейплигским подружкам.

— Итак, зачем явился, рассказывай, — обратился г-н Клемент к Филю в своей обычной манере.

— Вы сами назначили мне встречу на завтра… то есть на сегодня.

— Ах да, — сказал г-н Клемент и кивнул на раздвижную стену. — Это не ко мне, это к нему. Он хотел поручить тебе что-то в Хальмстеме, кроме обычного наблюдения за строительством.

В коридоре послышался развеселый свист, хлопнула дверь, потом другая. Г-н Клемент привстал с кресла и прислушался.

— О, явился… Сиди здесь! — приказал он и выскользнул в раздвижную дверь.

Филь немедленно приложил ухо к оставшейся тонкой щелочке. Знакомый возбужденный голос императора проговорил:

— Клемент, вы проиграли, с вас золотой! Я обещал, что смогу в одиночку развалить Западную, и я её развалил. Я говорил, что эта башня построена как попало, не лучше моста, который рухнул под солдатами де Хавелока. Как она тряслась, Клемент, когда отстреляли все мортиры, вы бы только видели!

— Мы слышали, — раздался удрученный голос господина секретаря. — Скажите, сир, а почему это надо было устраивать глубокой ночью?

— Так я лишь к полуночи закончил обвязывать всё запальным шнуром! Кому еще я могу доверить такую работу? Вот отыщете мне в Алексе пару талантов, я пристрою их к делу!

С заметной неприязнью г-н секретарь ответил:

— Один из них, сир, дожидается вас в моем кабинете, ваш… э-э… родственник.

— Какой родственник, у меня нет никаких родственников, — удивился Флав. — А, подождите, это тот, на чьи деньги мы строим Хальмстем? Тогда зовите его сюда!

— Тот самый, которому в 14 лет приспичило жениться в Алексе.

Уши Филя запылали огнем. Он догадался, что слухи о его весенней лихорадке дошли до г-на секретаря. «Старый хрыч! Совсем не так всё было!» — едва не закричал он.

Флав задумчиво произнес:

— Ну так он или дурак, или, что вероятнее, только что вступил в пору юношества. Вы же не собираетесь наказывать его за это?

— Сир, таких, как он, у нас полная Алекса, — угрюмо заметил г-н секретарь. — Однажды они там все переженятся или поубивают друг друга, но результат один: их родные явятся сюда и выставят нас вон. И будут правы.

— Клемент, этот год завершился благополучно, и в остальные будет так же!

— Сир, не в этом, так в следующем, не в следующем, так на третий год. Когда им всем исполнится по шестнадцать, в Алексе разразится ад, поверьте моему слову. Эту силу не дано обуздать никому, и вы не найдете другую школу в обоих мирах, где рискуют играть с ней.

Флав бросил сердито:

— Клемент, почему вам надо всё время каркать? Дайте мне закончить эксперимент, потом судите!

— Я не могу запретить вам, сир, но учтите, что последствия этого эксперимента падут на вас одного.

— Клемент, я сделал всё, что возможно! У меня в Падуе не было такого плотного расписания, как у них, плюс я вынудил их передвигаться исключительно бегом, чтобы везде успевать. Они неизбежно должны выматываться к концу дня, какие еще меры я могу предпринять?

— Разделите их, сир, и нужда в этих мерах отпадет.

— Клемент, у меня нет для вас второй Алексы, — отрезал Флав. — Зовите сюда этого жениха, я сейчас буду вынимать из него душу!

Переполненный мыслями Филь ступил в залу с мозаичным паркетом, где было три высоких настежь открытых окна, за которыми стояла ночь. Залу освещала та же бочка, только с тремя трубками, изогнутыми трезубцем.

Посередине залы у огромного стола, усыпанного бумагами, закрутив ногу за ногу и сцепив руки за спиной, стоял император. Будь у него не столь угрюмый вид, Филь бы улыбнулся: низенький, полный, круглолицый Флав был весь грязный, усыпанный пылью от сапог до темных кудрявых волос, сильно тронутых сединой.

— Иди сюда! — зловеще проговорил он и, вытянув руку, на которой не хватало двух фаланг безымянного пальца, постучал указательным пальцем по лбу заробевшего Филя. — Запомни, дубина! Станешь еще брачеваться в Алексе, я изыму тебя оттуда и пошлю в место, куда даже твой сундук откажется следовать за тобой, не то что жена. У тебя есть время осмыслить это до того, пока тебе не исполнится шестнадцать. А то я махом мобилизую тебя на службу империи! Клемент, у меня же есть такое право? — поинтересовался он у стоявшего поодаль г-на секретаря.

— Достаточно будет выпустить Срочное Требование, сир, — подтвердил тот, недобро осклабясь.

— Ну, ты слышал, — сказал император и уже добродушным тоном осведомился у Филя: — Как там поживает Железная книга?

Чуть не забыв, что с этим вельможей нужно держать ухо востро, Филь мигнул:

— Какая Железная книга?

Император удовлетворенно похлопал его по плечу:

— Вот так и говори! А теперь скажи, когда ты едешь в Хальмстем?

— Э-э, — протянул Филь, пытаясь угадать намерения Флава. — Завтра?

— Сегодня. Я не хочу, чтобы этот замок еще раз упал кому-нибудь на голову, поэтому блоки там скрепляют раствором по моему рецепту. Сегодня туда отправится очередная партия с ингредиентами, поедешь с ней, изучишь технологию и будешь контролировать толщину растворного шва, чтобы никто не вздумал экономить, а то архитектор жалуется, что у него нет времени. И чтобы был здесь в шесть утра, ни минутой позже!

Филь в ответ истово закивал.

— Молодец, — похвалил его император и ухмыльнулся. — Передавай привет Мастеру де Хавелоку. Этот служака научит тебя любить Алексу!

* * *

Так вот в чем причина нашей бесконечной беготни по Алексе, думал Филь, возвращаясь домой, лавируя в темноте между прибывающими к замку зеваками и стараясь, чтобы на него самого не капнуло с факелов. А он-то, дурачина, считал, что это от плохого знания Флавом бывшей тюрьмы! Поверил на слово, остолоп, что нельзя было по-другому!

Филь покрутил план Алексы в голове и усмехнулся, поняв, что их обвели вокруг пальца: стоит поменять местами мужской дормиторий с профессорским жильем, как расстояния укорачивались вдвое, и бежать бы пришлось только до лекционной Роланда. Да, вовремя он подоспел сегодня к кабинету Клемента. Как много интересного он узнал!

Алекса сильно раздражает господина секретаря, судя по его сегодняшним репликам. На памяти Филя это был первый раз, когда Клемент перечил Флаву с таким упорством. Если Клемент одержит верх, Флав закроет Алексу и тогда…

Филь покрылся холодным потом: этого нельзя допустить! Это ведь самое интересное место в Империи! И что теперь делать? Что скажут на это Хозеки, к которым он обещал заехать в конце лета?

«Ну, это еще посмотрим, рассказывать им всё или нет», — подумал Филь, а пока он твердо решил покончить с собственными глупостями и больше не обращать внимания на девиц, даже если они станут петь под его окном серенады. Эту последнюю мысль он додумал, уже входя в дом.

— Что ты там видел и почему так долго? — спросила его госпожа Фе, поднимаясь из кресла в столовой и снимая со стола подсвечник с двумя свечами.

— Флав уставил мортирами всю крышу Западной башни, выпалил из них по очереди, и она упала, — ответил Филь. — Только я не понимаю почему.

— Флав? — г-жа Фе грустно усмехнулась. — Мало оказалось ему Хальмстема. Жестокий ребенок… А задержался ты почему?

— Флаву приспичило послать меня в Хальмстем, и он давал мне инструкции, я уезжаю сегодня в шесть утра.

Г-жа Фе немедленно заверила:

— Я прикажу перетряхнуть твой сундук и сложить туда чистое. А сейчас ты что собираешься делать?

— Пойду посплю, — сказал Филь, направляясь к своей комнате.

— Тебя там дожидается Габриэль, — сказала г-жа Фе. — Но постой, не беги! Тебе придется общаться с новым Мастером Хальмстема, и я хочу дать тебе совет.

Филь остановился. Г-жа Фе проговорила со значением:

— Прежде всего, не бойся его, он давно простил тебе твой укус. Благодаря ему он был переведен в префекты, а потом, когда Лерер отказался от Хальмстема, шагнул в Мастеры. Я не уверена, что он достоин этой должности, особенно когда услышала от Лентолы, что Клемент прочит ему место в Совете, но как бы то ни было… Тиаго не переносит фамильярности, но еще больше не любит недосказанностей, поэтому лучше сразу выкладывай, что тебе нужно. А если станешь делать это вежливо, вам ничего не будет стоить договориться. Усвоил?

Филь кивнул и заторопился дальше. Уже столько времени прошло, как они впервые увидели друг друга, а он всё еще ежился под её взглядом и терпеть не мог долго находиться в её обществе.

— И вот еще что, — г-жа Фе опять остановила его, — те империалы, что недавно передал Ирений… Могу я их использовать? Я снаряжаю партию на поиски Эши.

Хальмстемский кузнец не сошелся характером с новым Мастером, и тот разорвал с ним контракт. Ничуть не огорченный этим Ирений, не возвращаясь домой в Бассан, отправился в Унсет и там по совету Филя стал помогать за комиссию владельцам судов вычислять заявленную стоимость груза, чтобы не платить большой налог. Двенадцать империалов были половиной его барышей за последние четыре месяца.

Никаких планов на эти деньги у Филя не было, и он ответил:

— Ага, конечно!

Было ясно, что г-жа Фе связалась с отцом Эши, и всё подсчитала. А больше никто бы не согласился на эту сумасшедшую затею. В Империи одни сердары могли непринужденно шастать через Врата в Старый Свет и обратно — у обычных людей зажечь эту штуку получалось с трудом, а чаще не получалось, как у Филя, который как ни бился, ничего не добился.

Габриэль спала на его постели, свернувшись калачиком и подложив ладони под щеку. Едва он вошел, она села, потянулась, зевнула и спросила, не открывая глаз:

— Ну, чего там было?

— Это был Флав, — ответил Филь.

От усталости у него закрывались глаза. Габриэль, наоборот, распахнула свои и уставилась на него в удивлении.

— Флав, опять? Ему что, мало Хальмстема?

— Твоя матушка говорит то же самое, — пробормотал Филь и рукой показал, чтобы сестра убиралась.

Упав в освободившуюся постель, он заснул, не беспокоясь, что проспит: зная время отъезда, г-жа Фе разбудит его когда надо.

* * *

Со дня Большого Катаклизма дорога между Хальмстемом и Кейплигом оставалась безопасной — видать, встряска Флавом Сотериса основательно напугала демонов. Филь беззаботно продрых всю дорогу и открыл глаза только в виду замка. Когда перед ним развернулась синяя гладь моря, его сердце подпрыгнуло в груди и он скатился с обозных мешков на дорогу, решив, что в набитом солдатами Хальмстеме с его сундуком ничего не случится.

Замок за год прибавил в размерах, успев обзавестись крепостной стеной и двумя башнями, выстроенными на месте прежних Дозорной и восточной Мостовой. Еще две торчали незаконченными обрубками, полускрытые облаком строительной пыли.

От полосы песка перед замковым мостом не осталось следа, как и от подступающего к нему леса: деревья там были спилены под корень, а сухая земля вытоптана до блеска. Пять срубов, сколоченных в прошлом году, заметно осели. Кора на них почернела. Везде, куда ни глянь, на берегу возвышались бастионы обтесанных каменных глыб.

Солнце катилось к закату. Лавируя в тени между глыбами, Филь поспешил к левому склону горы, стараясь не угодить никому под ноги в стоявшей вокруг толкотне. Глыбы, одну за другой, втаскивали по мосту лошади. Временный бревенчатый мост выглядел сильно изношенным.

Добравшись до свободного места на берегу, Филь сбросил рубаху и штаны с сандалиями на песок и сиганул в воду, сознавая всей душой, насколько он успел соскучиться по морю. После тягомотной тряски на мешках его тело просило работы, и он дунул к далекому мысу. Там он растянулся на спине, разглядывая замок.

Андреа Триссино, архитектор нового Хальмстема, не подкачал — приобретение семьи Фе выглядело солидно. Главный корпус был почти закончен, пряча в себе уцелевшее от землетрясения Хранилище. Обзорная площадка, на которой Филь четыре года назад провел столько дней в размышлениях, тоже была готова вместе с привычным глазу ограждением. А значит, скорее всего, была готова и та часть помещений, где когда-то располагалась комнатушка Филя. Она его более чем устраивала, и он надеялся, что там его и поселят.

Он вспомнил, что хоть он на каникулах, но здесь он подневольный имперский служака, и заторопился обратно доложить о прибытии Мастеру. Невзирая на уверения госпожи Фе, Филь испытывал нехорошие чувства от предстоящего знакомства с этим господином.

Над восточной Мостовой торчал шест, закрепленный одним концом на крыше башни, а другим нависая над берегом. Это было устройство скоростного спуска, придуманное Флавом и названное им «ус». К шесту, утяжеленному противовесом, через блок был прикреплен легкий и прочный перегорский трос, и, будь его другой конец с петлей зацеплен за врытый на берегу якорь, Филь махом очутился бы сейчас в замке. Но надежда на подъем оставалась: на крыше башни, розовой от закатного солнца, кто-то как раз собирался спуститься на пляж.

Филь успел натянуть одежду, когда с башни с тросом в руках шагнул сухой поджарый юноша лет двадцати с черными волосами до плеч. Он впечатался ногами в песок и сразу захлестнул петлю троса за якорь, чтобы «ус» не утащил его наверх.

Андреа Триссино — это был он — выглядел рассерженным и одновременно утомленным. Без приветствия, будто они расстались вчера, он напустился на Филя.

— Я тебя умоляю, образумь свою старшую сестру, она вымотала из меня всю душу! Это она заставляет нарушать бюджет. Я не имею права ослушаться, потому что мне приказывает её муж Мастер, а вашему императору все равно. Ты владелец, иди разбирайся, пока они не отделали все полы замка мрамором ибо «керамическая плитка — это не столь элегантно»!

Андреа жестикулировал как рыночный пантомим, его черные глаза пылали гневом. Филь воскликнул в ужасе:

— Она что, дура?!

Он отбросил идею, что Лентола не понимает, что творит: превышение бюджета грозило вмешательством Флава и давало тому шанс оспорить купчую. Значит, Флав уже понял, что с купчей Филь его надул. Но почему Лентола играет ему на руку, это ведь и её собственность? Живо сунув ноги в сандалии, Филь показал на якорь.

— Можно?

Андреа махнул рукой:

— Да пожалуйста, меня он всё равно не поднимет!

— Противовес надо регулировать, — пробурчал Филь, который в прошлый раз решал эту проблему тем, что брал с собой за пазуху несколько больших камней.

Неотрегулированный «ус» вздернул его с такой силой, что Филь, вместо подъема на крышу, перепорхнул воробышком через башню, едва не разбив колени о кладку ограждения, и был вынужден отпустить руки раньше времени, приземлившись на землю с другой стороны до того, как его с размаху приложило бы о стену. Зато он успел увидеть всё, что было построено: выходившую к морю часть главного корпуса, примыкавшие в ней казармы и конюшни с кузней неподалеку. Остальная часть пространства за крепостной стеной оказалась завалена строительным мусором, а на месте обширного сада красовалась сконструированная Ирением подъемная машина и готовые к укладке каменные глыбы. Там же стояли чаны для замеса раствора.

Незаконченный главный корпус глядел огрызком на временный мост. Обычно спрятанные в глубине помещений двери Хранилища охраняли четыре солдата. У их ног лежали два больших черных пса, не обращавших внимания на сновавших мимо людей, которых тут была масса. Замок продолжал строиться вокруг солдат с собаками.

Филь с удовлетворением заметил, что летит на голову своей названой старшей сестре, и скривился от боли в отбитых ногах, сожалея, что промахнулся. Лентола, как всегда, выглядела безупречно одетой белокурой дылдой, проглотившей корабельную мачту. В режущем глаза лимонно-желтом платье она с важностью раздавала указания, куда нести груз с прибывшего во двор обоза.

«На ловца и зверь бежит», — подумал Филь, поднимаясь, и оглушительно чихнул от висевшей в воздухе пыли. Затем спросил, не откладывая дело в долгий ящик:

— Лентола, с каких пор ты поглупела в денежных делах?

Надменное, совсем не испуганное красивое лицо оборотилось к нему. Филь вспомнил, что уже прыгал один раз ей на голову, но она и тогда ухом не повела. Видать детство, проведенное в армейских обозах, сделало её непугливой.

— И тебе «здравствуй», дорогой братец, — усмехнулась она, разглядывая его с откровенным интересом, — добро пожаловать в Хальмстем! Я смотрю, ты подрос, возмужал… а манеры остались те же, и ты всё так же рискуешь своей головой. Что до денег, я не имела дела с финансами со времен Катаоки, к чему твой вопрос?

Её спокойствие еще больше растревожило Филя. Наступая на неё, он воскликнул:

— Лентола, ты тратишь деньги, которые принадлежат семье! Ты подводишь нас под топор своими мраморными полами, чем тебе не угодили обычные?

Она невозмутимо поинтересовалась:

— Андреа нажаловаться успел? Да, я просила его поменять кое-что, но это встанет не дороже семи тысяч аспров.

Филь попятился от того, с какой легкостью Лентола раскидывается тысячами, и окончательно запаниковал. Он служил вестником и знал, что те получают в год пять империалов и это, видимо, была самая нижняя ступень на имперской службе. Мастер стоял выше, допустим, на шесть ступеней, и пусть его доход удваивался с каждым разом, он не мог получать больше трехсот империалов в год или три тысячи аспров. И даже в это Филь слабо верил, помня, как вызверился Клемент за разбитое зеркало, стоившее в полтора раза меньше. Именно его костлявую руку Филь чуял за хальмстемскими мраморными полами.

— Построить замок целиком стоит сто двадцать тысяч, нам нужно предъявить его готовый, и тогда эта громадина упадет с наших плеч, и Флаву останется только купчая, под которую не подкопаться! — закричал он, всё еще надеясь достучаться до сестры. — А где мы возьмем дополнительные семь тысяч? Значит, придется что-то не строить! Ты сама-то примешь от белошвейки платье с не пришитым подолом?

Лентола отвернулась от него, возобновив раздачу указаний грузчикам, крутившимся вокруг.

— Замок можно прекрасно продать, — откликнулась она не сразу.

Филь схватился за голову.

— Кому? — воскликнул он в отчаянии. — Это не частное строение, а имперская собственность и юридический казус, который Флав слепил, желая получить замок бесплатно! За сколько, ты думаешь, Империя согласится его выкупить в отсутствие других покупателей?

— Госпожа, а эти мешки куда? — перебил его бригадир рабочих, кряжистый мужик, тыкая заскорузлым пальцем в лист бумаги. — Они для какого-то укладочного раствора.

— Несите всё к подъемной машине, — быстро проговорил Филь, ткнув рукой в нужном направлении. — Там стоят чаны, сложите у них! Лентола, ты хочешь…

— А ты, отрок, кто такой? — опять перебил его бригадир.

— Хозяин! — рыкнул Филь на него, полуобернувшись, и отрывисто продолжил под сделавшимся потрясенным взглядом старшей сестры. — Ты хочешь помочь карьере своего мужа, но ты не в Старом Свете, Лентола, здесь Семейное Уложение ставит кровных родственников на первое место, а ты им сейчас ставишь подножку. Всё, что заработает твой муж, вернется в его семью, если вы разойдетесь, во что легко поверить, зная, сколько у твоей матери было мужей! И куда ты пойдешь тогда?

Лентола спала с лица, потом, сузив глаза, сказала хорошо знакомым Филю высокомерным тоном:

— Дорогой братец, мне до смерти надоело возиться с тобой, законченным хамом, еще тогда, когда ты всё лето досаждал нам здесь четыре года назад. Даже Алекса не научила тебя манерам. Ты какой был несносный, таким остался!

Филь на это рассмеялся:

— Но только благодаря мне, дорогая сестрица, ты сегодня снова живешь здесь, а не пасешь гусей в Катаоке!

Лентола вспыхнула и, печатая шаг, направилась прочь. «Поговорили», — удрученно подумал Филь, глядя в её прямую, как доска, спину.

С другой стороны двора к нему шагал русоволосый, с плотно сжатым ртом, бывший тесерарий замка Кейплиг, а ныне Мастер Хальмстема в компании с чудовищно располневшей Руфиной.

— 15 —

«Кто ты, Мастер Фе? Почему все повороты твоей судьбы связаны с Хальмстемом? Чем было для тебя это место, где ты впервые ступил на берег Нового Света, и почему ты неизменно возвращался туда?..»

Клариса Гекслани, «История Второй Империи, Комментарии»,

1-е издание, репринт, Хальмстемская библиотека

Кухню освещал тусклый умирающий огонь в печи. Филь оставил дверь открытой и потянул носом воздух. Пахло чем-то вкусным, хотя чем именно, было трудно разобрать в темноте.

Филь повернул на запах и, шаря руками вокруг, наткнулся на висевшие под потолком на жерди колбасы. Их было немало, потому что Мастер обожал колбасу со шпиком и пряностями и её готовили для него впрок. Филь тоже её любил и с силой потянул одну для себя, но вместо круга колбасы на него упала вся жердь. Филь снял с неё одну колбасу и сунул её в печь.

Рядом стоял ларь с караваями душистого хлеба. Филь отломил горбушку и, пройдясь невольно по колбасе, разыскал корзину со свежими помидорами. Сложив с полдюжины в подол рубахи, он высыпал их на стол у окна, достал колбасу из печи и принялся ужинать. Покончив с едой, он забрался на стол, подложил ладони под щеку и удовлетворенно заснул.

Хальмстемский «юридический казус» доставил ему неприятности со стороны, с которой он их не ожидал: во всем замке не было места, где он мог спокойно поспать.

В день приезда после получения выговора от Мастера за то, что не сразу доложил о своем появлении, Руфина препроводила Филя в его комнату, которая была расположена там же, где прежняя. Обрадованный Филь толкнул низкую дверь и шагнул внутрь, будто вернулся домой, но через секунду вышел — в темном душном помещении не было окна. В стене зияла только маленькая квадратная отдушина под потолком.

— Руфина, я там спать не буду, — твердо произнес он. — Найди мне что-нибудь с окном!

Она вздохнула:

— Филь, в замке всё занято. Даже я сплю с нянькой и Амалией в одной комнате, потому и ем как ненормальная. Как она заорет, так сразу хочется съесть что-нибудь.

Флав назвал свою дочь Амальфеей, но Руфина звала её Амалией. Филь спросил:

— А в казармах?

— В казармах тоже нет лишних мест, на них спят десятники рабочих, а рабочие ночуют в срубах за мостом. Тебе не найти другого места в Хальмстеме.

— Найду! — с уверенностью заявил Филь и бросился на поиски.

Но с наступлением ночи его уверенность поувяла: в готовой части замка он не нашел ни одного свободного уголка. В конюшне он наткнулся на крысу и решил, что лучше тогда спать под открытым небом. К тому же решению Филь пришел в кузне, где знакомый ему идеальный порядок был разрушен новым кузнецом, рыжим Ньялом (конченым пьяницей, по утверждению Ирения), в воздухе пахло брагой, а на дощатом полу виднелась засохшая лужа блевотины.

Когда на стенах замка загорелись факелы, Филь, скрепив сердце, пошел искать Мастера. Он долго шарашился по второму этажу, где когда-то находился кабинет господина Фе, не зная, в какую из дверей стучать, пока за одной из них не услышал младенческий крик. На стук ему открыла курносая девушка с тяжелыми косами соломенного цвета и усыпанным веснушками лицом. Филь узнал в ней Бренду, которая выхаживала его когда-то в Катаоке.

— Ой, — сказала она при виде его. — Ой, какие гости… Госпожа Руфина, к вам брат пришел! — закричала она, метнувшись обратно в комнату, освещенную дюжиной свечей. — Тот самый, который нырнул в Сотерис, помните?

Филь без приглашения шагнул через порог и вздохнул от зависти: в этой комнате можно было смело устраивать балы. В ней имелось аж три больших окна, одно из которых выходило на море, а два других смотрели в сторону бывшего сада. Лучше этой комнаты была, пожалуй, лишь императорская опочивальня в Кейплиге, в которой Филь однажды устроил разгром.

В комнате стояли две просторные кровати, люлька и два кресла, придвинутых к большому столу, украшенному корзинами фруктов и разной стряпней. В одном из кресел сидела Руфина в домашнем платье и держала на руках брыкастый горластый комочек, пытаясь накормить его из огромной груди. Филю стало страшно за младенца, которого было легко прихлопнуть насмерть этой штукой, но потом Руфина запахнулась, встала и протянула дочь Бренде.

— Не нашел? — спросила она, оборачиваясь, заметив, с каким выражением он смотрит на неё, и ошибочно принимая его испуг за разочарование. — А я что говорила?

— Руфина, скажи, где кабинет Мастера? — хмуро поинтересовался Филь.

Она грустно улыбнулась.

— У тебя ничего не выйдет, Тиаго с Лентолой с одного куста ягоды. Это на третьем этаже, через одну дверь от правой боковой лестницы, первая будет её кабинет, вторая — его.

Кабинет Мастера прибавил в размерах в сравнении со старым, сверкая новизной, но выглядел необжитым. Книжные стеллажи у стены стояли пустые. На большом столе, кроме чернильницы, лежала пара листов бумаги. Сидя в кресле, Мастер что-то быстро писал в одном из них.

Уткнувшись взглядом в прозрачные глаза, Филь сообразил, что забыл постучаться, но извиняться не захотел.

— В моей комнате нет окна, — сказал он с порога, — в ней душно, я не могу там спать!

Нервный тик правого века Мастера усилился. Он поставил перо в чернильницу и сложил руки на груди камзола.

— В твоей комнате нет окна, — сказал он, — потому что архитектор прошляпил это, когда строители прошлой осенью выкладывали ту стену, а исправлять это поздно. Мы не можем начинать ломать камень в пять локтей толщины только потому, что кому-то не хватает свежего воздуха. Тебе придется с этим смириться.

Филь выругал про себя Андреа, который тем летом крутил здесь любовь с Эшей и забросил работу, а потом, видать, ему совсем отбило соображение, когда она сбежала.

— Прикажите прорубить окно, или я сам прикажу, — мрачно проговорил Филь. — Та стена выходит на галерею, а моя комната на первом этаже, и сделать в ней окно ничего не стоит.

Он упрямо выпятил челюсть. Мастер сделал то же со своей, довольно массивной.

— Отдать такой приказ могу только я, — сказал он. — А я уже высказал свое мнение и менять его не собираюсь. Иди спи там, куда тебя определили, другого места тебе не найти.

— Это мы еще посмотрим, — сказал Филь вместо прощания.

Эта ночь далась ему тяжелее всего. Он пробовал забраться на крышу Дозорной башни, но вход туда оказался заложен — видимо, внутри еще не всё было закончено. Тогда он поднялся на Мостовую, но там стоял солдат на посту.

В конце концов, Филь упал от усталости на плиты обзорной площадки, слушая шум моря, и там заснул. Проснулся он от утреннего холода и тут же заснул опять, согретый первыми лучами солнца. Разбудил его Мастер, взбешенный тем, что Филь проспал всё утро, выглядит как дервиш, не занимается тем, для чего его послали, и вообще подает дурной пример рабочим.

Проклевав весь день носом, Филь вечером спустился «усом» до берега и продремал там до глубокой ночи. Взлетев обратно на башню, он до смерти перепугал стоявшего на ней постового. Забрав в злосчастной комнате теплую одежду из сундука, который кто-то успел основательно переворошить, он снова устроился спать на обзорной площадке. Разбудил его опять Мастер, который написал на него рапорт господину секретарю.

Филь пробовал устроить себе лежбище в лесу, но спать там было страшно, а его ночные шарахания по кустам разбудили рабочих, и он едва не получил от одного из них палкой по голове. Мастер не преминул и это вставить в рапорт. Следующие два дня Филь опять спал на площадке, пока Мастер не поставил там пост. А сегодня Филь добрался до кухни. На сей раз его для разнообразия разбудил визг кухарки.

— Убили! — вопила она, бегая заполошно по двору. — Лежит на столе, голова разбита, лицо в крови! А-а!

Впервые выспавшись как следует, Филь сел на столе, соображая, кого убили, где убили и чем так странно стянуло кожу на его голове. Проведя рукой по волосам, он снял с них помидорный ошметок. Незамеченный в темноте помидор лежал раздавленный на столе.

Филь не успел убраться с кухни, как в неё влетел Мастер.

— Так, — сказал он, завидев виновника.

От вида давленой колбасы на полу, павшей жертвой Филя, по лицу Мастера пробежала тень. Развернувшись на каблуках, он покинул кухню. Через час от Мостовой башни в небо взвился сокол и стрелой понесся в сторону Кейплига. Заканчивая проверку первого замеса, Филь сжался от нехороших предчувствий: сокола в Хальмстеме использовали для срочной имперской почты.

Не признаваясь себе, что испуган, он весь день, как мог, следовал глазами за Мастером, желая не пропустить момент, когда тот получит ответ.

Ответ прибыл после обеда. Мастер прочитал его, нахмурился, перечитал еще раз и, смяв письмо в кулаке, запустил комочком бумаги в кучу строительного мусора у западной Мостовой. Подождав, пока он отойдет подальше, а солдат с соколом войдет в восточную Мостовую, где был птичник, Филь побежал к башне.

Развернув дрожащими руками письмо, он выдохнул с облегчением. «ПУСТЬ СПИТ ГДЕ ХОЧЕТ», — гласила размашистая надпись, сделанная печатными буквами пером, которое почти продрало насквозь бумагу.

Выбор между окном и обзорной площадкой Мастер сделал быстро. Филь только успел вернуться на место к растворным чанам, как Андреа уже показывал двум молотобойцам где и какие камни им следует выломать из стены.

За ужином Мастер посмотрел на Филя долгим взглядом и сказал то ли угрюмо, то ли угрожающе:

— Я принял решение уступить, ты получишь окно. Ты видел, его начали делать. Проем закончат завтра, рамой закроют послезавтра. Надеюсь, ты удовлетворен теперь и станешь лучше делать свою работу, не тратя время на поиски, где поспать.

— Я не привык плохо делать свою работу! — вспыхнул Филь.

— Я тоже, — сказал Мастер. — Значит, договорились.

Ужин проходил в комнате, расположенной на втором этаже напротив спальни Руфины, такой же большой, только еще не отделанной, с голыми стенами и полом. Зануда Мастер требовал присутствия всех членов семьи Фе за обедом и ужином, сам восседая во главе, а Филя помещал с противоположной стороны стола. Поэтому тот видел перед собой всех как на ладони и заметил, что Лентола осталась недовольна решением мужа. Зато Руфина расцвела, хотя её румянец и так уже был яркий. Филь разулыбался в ответ, ничуть не расстроенный тем, что в эту ночь ему опять придется искать себе пристанище.

По некоторому размышлению он решил, что лучше не дразнить Мастера своим присутствием в замке ночью. Леса он боялся и поэтому задумал прогуляться к Бассану, в сторону, противоположную тому, где начиналась Кейплигская дорога. Деревья там отступали от берега дальше и полоса песка превращалась в дюны. Торопясь разыскать для себя местечко получше, Филь сразу после ужина, захватив с собой ученический плащ, зашагал в сторону почти спрятавшегося за горизонтом солнца.

Углубившись в дюны, он выкопал в песке нору, забрался в неё и завернулся в плащ, торопясь использовать последние теплые пару часов, чтобы покрепче заснуть.

Проснулся он от наступившей глубокой тишины. Исчез даже шум прибоя. Боясь пошевелиться, Филь открыл глаза, ожидая увидеть над собой склонившуюся к нему какую-нибудь зверюгу, но увидел только серое предрассветное небо. И всё же ему было так страшно, что ужас сковал его тело.

Тут рядом с ним что-то хрипло мяукнуло, и в лицо ему дунуло горячим, колким от песка ветром. Свихнувшейся юкой Филь вскочил на ноги. Он закрутился на месте, выискивая врага, приготовившись дорого отдать свою жизнь. Зверей он не обнаружил, но увидел тело юноши в черных штанах и камзоле, катящееся кубарем по песку. От его одежды вверх поднимался дым.

Филь сорвал с себя плащ и бросился к юноше, сбивая с него язычки пламени. Размахивая руками, тот что-то кричал на языке, в котором Филь разобрал пару знакомых ему французских слов, кажется, ругаясь.

Не желая попадать под бешено мелькающие кулаки, Филь бросил плащ и, поймав момент, изо всех сил заехал драчуну сандалией по заднице, послав его рыбкой в море. Но тот и там продолжал остервенело драться с воображаемым противником, пока не глотнул как следует воды.

Закашлявшись, драчун погрузился в воду и появился вновь, уже успокоившись. Он повел коротко стриженой головой и потрясенно открыл рот при виде Хальмстема. Потом повернулся к Филю и, казалось, удивился еще больше.

Под одним из его выразительных серых глаз красовался здоровенный синяк. Другой глаз вдруг съехал к переносице, и у Филя чуть не подогнулись колени.

— Эша, — прошептал он. — ЭША?!

Он бросился вперед, раздвигая волны, и сжал её в объятиях, потом схватил за плечи, не понимая, как она здесь очутилась и сомневаясь, что это она.

Эша сбивчиво пробормотала, шаря глазами по его лицу, как она одна умела это делать:

— З-заклинаю тебя, н-никогда не крути любовь с чистокровным сердаром… Твои д-дети будут всю жизнь несчастны!

Теперь Филь точно знал, что перед ним Эша. К чему она это сказала, для чего, он ничегошеньки не понял. А она выбрала не самый лучший момент, чтобы закатить глаза и обвиснуть в его руках.

Пыхтя, Филь вытащил её из воды и уложил на песок. Бодрящий утренний ветерок вынудил его думать, как им добраться до замка, чтобы побыстрей переодеться. Не придумав ничего другого, Филь влез в свой плащ и вскинул Эшу на руки.

От неё шел крепкий запах залитого водой костра, но ожогов на лице не было. Нести её, казалось, будет не тяжело: она была всё такая же тощая и разве что неожиданно мягкая в некоторых местах. Но семнадцатилетняя Эша весила никак не меньше Филя, и он далеко не ушел. Опустив её на песок, он сел рядом, тяжело отдуваясь. Пока он раздумывал, не сбегать ли ему до замка за помощью, она очнулась.

— Не вовремя я решила вздремнуть, — сказала она, поморгала и скосилась на Филя. — Толком ничего не жрала последнюю неделю, вот и клонит в сон!

Эша, которую Филь знал ранее, не употребляла слов вроде «жрать». Видать, нравы Старого Света оказали на неё свое воздействие. На одежде это тоже сказалось: в какие бы странные наряды она ни рядилась, они всегда были целые и чистые. А её сегодняшний костюм выглядел так, словно его первый владелец родился еще в прошлом веке, заношенный и заштопанный во многих местах. На ногах были дешевой выделки сапоги.

Успев прийти в себя, Филь заторопился, сообразив, что появление такой Эши в Хальмстеме в присутствии Лентолы сулит ему небывалое развлечение. Не всё же ей на него спускать собак, пусть попробует сразиться со своей единоутробной сестрой! Только у Филя были сомнения, что Эшу удастся заманить в замок.

— Правильно, — сказал он поднимаясь, — пошли-ка, поедим! Завтрак сразу после рассвета, мы как раз успеем. Слушай, а откуда ты вывалилась и почему на тебе всё горело? Угодила всё ж таки на костер, да? И где ты была весь этот год? Твоя мать недавно снарядила за тобой поисковую партию и я думаю, что твой отец в ней.

Она вскочила следом и, стряхнув с головы песок, одернула на себе ветхий, побуревший от жара камзол. За то время, что они не виделись, Эша стала на голову выше Филя и еще больше похорошела, невзирая на сумасшедшую прическу. Но к её измывательствам над своими волосами он привык еще со времен первого Хальмстема. Новым явилось то, что в этой Эше внутри чувствовалась сжатая пружина, чего не было в той.

— А ты всё такой же, — хмыкнула она. — Ни слова приветствия, даже короткого «здрасте», и сразу к делу!

— А с чего мне меняться? — сказал Филь, который начал основательно замерзать. — Я не шатался неизвестно где целый год. Я на твои поиски отдал 12 империалов, весь свой наличный и оборотный капитал, поэтому рассказывай!

Он шагнул к замку, ожидающе обернувшись, но Эша не торопилась, задумчиво глядя себе за спину. Решив, видимо, что выбора у неё нет, она наконец присоединилась к нему.

— Прежде всего, — бросила она с вызовом, — коли ты оплатил прогулку моего папочки по Старому Свету, то сам и виноват. Я не просила себя искать. Во-вторых, я много где побывала за год, но тебе это будет неинтересно. В-третьих, я угодила не на костер, которым ты не устаешь меня пугать, а в пустой коровник одной французской деревни. А что ты сам тут делаешь в такое время дня?

— Это тебе будет неинтересно, — не преминул отплатить Филь. — Эша, а кто тебя загнал в коровник, монахи?

Она скривилась, словно воспоминания о монахах ей досаждали.

— Хуже, крестьяне! Вызнали, что я женщина, и подпалили коровник, где я спряталась. Я им еще покажу, когда вернусь! — Эша принялась шарить по камзолу и, только обнаружив в зашнурованном кармане невредимую раковину, успокоилась. — Думаю, я прошла сюда через Врата, но не помню, чтобы доставала раковину. Я была так потрясена предательством своего спутника, что ничего не соображала, пока на мне не занялась одежда.

— Действительно, как тут убережешься, — ухмыляясь, проворчал Филь. — Я говорил, что если хочешь носить мужскую одежду в Старом Свете, носи тогда сразу и дрова!

Эша не рассердилась против обыкновения на его намек, что не миновать ей в Старом Свете костра. Вместо этого она сказала, сопровождая свои слова многозначительным взглядом:

— Филь, женская душа изначально находится в лапах чертей. Ты где-нибудь читал про то, что дьявол пытается купить женскую душу? Нет, потому что с его стороны это было бы бессмысленное действие — мы бы рады отдать, да нечего. И по ту сторону Границы это всем известно. Так что я ношу мужскую одежду из соображений безопасности, в юбках там немного сделаешь.

Над горизонтом показалось долгожданное солнышко. Филь перестал трястись и пошел веселей.

— Ага, — сказал он, — но что ты там всё-таки делала и зачем ты собралась возвращаться?

— Я хочу поднять восстание, — ответила Эша, — мне отвратительны их дворяне. Ничего ровным счетом не делают, только насильничают и выбивают оброки с крестьян с помощью плетей и пыток. Хочу на примере показать, что нет причин бояться дворянства и что его можно победить даже вилами с топорами.

Филь перепугался: до сегодняшнего дня он думать не смел, что Эша замахнется на подобное.

— Тебя же повесят на первой осине!

— А я тогда прокричу им такое пророчество, которое переживет меня и обязательно сбудется, — сказала она беззаботно.

Судя по её довольному виду, она всё продумала, и отговаривать её было — только зря сотрясать воздух. Но если она тешила себя мыслью, что ей долго удастся обманывать крестьян, Филь обязан был открыть ей глаза и тем самым продлить её дни.

— Ты выглядишь как паж, за тобой не пойдут! И некоторые выпуклости тебе надо спрятать под чем-нибудь серьезней этого камзола, а то их только слепой не заметит.

Эша оглядела себя спереди и пожала плечами.

— Нет, Филь, это только ты такой глазастый!

Он подумал, как еще наставить её на путь истинный, и ничего не придумал.

— Может быть… но ты бы видела, что выросло у Руфины! За ней если пойдут, это будет стадо коров.

Закинув голову, Эша расхохоталась:

— Да, а с чего? Она что, недавно родила? Руфина всегда была крупная, может, поэтому.

— Так точно, — подтвердил Филь. — Дочь.

— А как она её назвала?

— Амальфея, Флав так назвал.

Эша опять рассмеялась:

— Ой, это же имя козы, вскормившей Зевса! Интересно, Руфина поняла шутку мужа?

— Спроси её сама, она в замке.

— Руфина в замке?

Ловушка почти захлопнулась. Острым глазом моряка Филь видел то, что не видела Эша: Лентола, которую черти подняли спозаранку, появилась на мосту с листом бумаги и вручила его поджидавшему её сержанту Коди. Филь был знаком с сержантом еще со старого Хальмстема и слышал, что тот способен запомнить человека с одного взгляда. Поэтому ему было поручено следить, чтобы в замок не проскользнул чужак. Список людей, которых следует ожидать на сегодня, обычно выносил Мастер.

— Андреа тоже там, — сказал Филь, выигрывая время.

Эша сразу заскучала.

— Следовало ожидать, — произнесла она без выражения. — А кто еще, не сам же Флав в таком бардаке? Мастер Лерер, возможно, его супруга?

— Мастер де Хавелок, — поправил её Филь.

Замок проснулся, между срубами к небу взвились костры. Рабочие высыпали наружу, по мосту заторопились десятники. Лентола посторонилась, давая им дорогу, и застыла столбом, увидев сразу двух своих нелюбимых родственников.

— Ну, спасибо тебе, братик, — прошипела Эша, спотыкнувшись на ровном месте, и наградила Филя пристальным взглядом. — Обвел ты меня вокруг пальца! Надеешься на представление?

— А как же!

Он не счел нужным скрывать это теперь, когда знал, что Эша не убежит. Он был уверен, что она не захочет терять лицо перед старшей сестрой. Лентола тем временем повернулась и взбежала по мосту, исчезнув из виду.

Проводив её взглядом, Эша пробормотала:

— Сразу говори, чего еще ждать. Куда она понеслась?

— Я думаю, предупредить Руфину. Еще Мастера и кухню, что у нас гости и нужен еще один столовый прибор. Зато Руфина не будет бросаться на тебя со слезами в присутствии Мастера, если мы первыми доберемся до столовой.

Эша вздохнула.

— Стратег… Ладно, согласна выдержать один плотный завтрак с лекцией «Живешь ты, Эша Фе, неправильно!», если мне дадут новую одежду, но сразу после я исчезну. Скажи спасибо, что я наткнулась на тебя, а не то, увидев Лентолу, я поплыла бы в открытое море.

Решительно шагая, она поднялась по мосту, снисходительно кивнув по пути сержанту Коди. Узнав в ней худую, как палка, девочку, жившую здесь когда-то, тот застыл потрясенный.

Во дворе, окинув взглядом замок, Эша вполголоса заметила:

— А он мне нравится… Андреа всё-таки большой талант!

Как из-под земли перед ними появился сам Андреа со свертком чертежей под мышкой и графитовым стилом в руке. Черные глаза итальянца вспыхнули от радости, он весь подался вперед. Но если он надеялся, что Эша забудет покушение на себя, то ошибался.

— Здравствуй, Андреа, — не уменьшая шаг, бросила она сухо.

— Здравствуй…те, — потерянно произнес он, провожая её тоскливым взглядом.

В замке, поднимаясь за Филем по лестнице, Эша сдержанно сказала:

— Я когда увидела тебя на берегу, мне пришло в голову, что все мои беды от папочки. Сердарская кровь дает ощущение, что ты видишь людей насквозь, но, являясь по сути недоделанным сердаром, рано или поздно совершаешь ошибку, которая с размаху лупит тебя по голове.

В коридоре второго этажа, энергично топая, мимо них пробежала кухарка с огромным подносом в вытянутых руках. За ней следом несся запах свежеразогретых пирогов, которые вчера подавали на ужин. Эша зажмурилась и направилась за кухаркой, как крыса за дудочкой. Филь открыл перед ней двери столовой, чтобы она не ткнулась в них лбом. Как оказалось, их уже ждали.

Горячий обмен репликами, происходивший между Лентолой и Руфиной, оборвался. Руфина настаивала, что надо немедленно бежать вниз встречать сестру, но Лентола возражала, что Эша не одна, а с Филем, и тот непременно приведет её сюда.

Мастер сразу поднялся из-за стола и поклонился. Эша отвесила в ответ поклон, подходящий скорее кавалеру.

Глаза Руфины блеснули опасным блеском, и Филь приготовился сигануть в сторону. При её нынешних размерах она не могла затрепетать от радости, но определенно заколыхалась и даже сделала шаг вперед. Сообразив, впрочем, что потом ей будет не остановиться, она дождалась, пока Эша сама подойдет к ней.

— Здравствуй, сестренка! — обняла её Эша, как смогла.

Руфина обхватила её и прижала к себе, потом проговорила, гладя её по голове, как маленькую:

— Бедная моя… Ну, вернулась и ладно, вот и хорошо! Сейчас покушаем, примешь ванну, отдохнешь у меня, а потом всё расскажешь… Я отошлю няньку гулять с дочерью.

Эша оторвалась от неё и улыбнулась.

— Руфина, я слышала, ты стала мамой!

— Потом, потом…

Лентола тоже обняла её, но тут же отпрянула.

— Чем это от тебя несет, сестра? Ты что, пожарище разгребала?

Одежда на Эше успела высохнуть и сделалась бурой с красочными разводами от морской соли. Филь скользнул за стол, не отрывая взгляда от разворачивающегося действия. Лентола промаршировала за спиной мужа к своему месту. Эша устроилась рядом с Руфиной, которая немедленно стала накладывать ей в тарелку от всего понемногу.

Вооружившись ножом с вилкой, Эша обратилась к Мастеру:

— Честно скажу, со мной такое редко бывает, чтобы чувствовать себя неуютно за столом с пирогами, но я только что прибыла, поэтому прошу прощения за свой вид.

— Мне случалось сидеть за столами в худшем виде, — ответил Мастер. — Откуда вы прибыли, если не секрет?

Он погрузил ложку в белесое месиво, стоявшее перед ним, которое только и ел за завтраком.

— Из южной Франции, — сказала Эша.

Лентола немедленно поинтересовалась:

— Ты же учила испанский, что ты делала во Франции?

«Хорошее начало», — оживился Филь. Эша объяснила:

— Куда уж открылись мои Врата, я же не знала Старого Света. Посчитала, что это судьба.

— А почему ты не посчитала, что это судьба остаться здесь, или предупредить нас о своем решении? — напустилась на неё Лентола. — Чем ты думала весь год, держа нас в неведении, где ты и что с тобой? Почему ты не сообщила хотя бы своему отцу? Вы оба — бессердечные сердары, но он уже взрослый и мог сообразить, что твоя мать захочет знать, куда пропала её дочь!

Эша не ответила, и только вздохнула как любой человек, перед которым разверзается бездна Лентолиного раздражения. Она старательно перемалывала челюстями кусок за куском, определенно спеша покончить с завтраком.

Руфина не ела, лишь успевая подкладывать Эше. Лентола тоже, казалось, решила остаться голодной. Жалея, что у него нет глаз на лбу, Филь ел вслепую, наблюдая за противостоянием. И только Мастер не обращал на разворачивающуюся ссору ни малейшего внимания, занятый склизкой кашей.

— Твое поведение — высшее проявление бездушия, — сказала Лентола горячась. — Мы тебя, беглянку, содержали, а ты ославила нас на весь Кейплиг!

Уминая пирог, Эша заметила хмуро:

— С точки зрения содержания моей персоны — лучше будет завести стадо коз. И глаза у меня неласковые, и кружку молока не подам.

— Ты всегда была не от мира сего, когда ты, наконец, поумнеешь? — напирала Лентола.

— Чтобы изменить мою жизнь, мне потребуется пришить другую голову, — быстро ответила Эша.

— А что на тебе надето, это что, наряд приличной девушки? — не унималась Лентола.

— Одежда должна быть такая, чтобы убегать было удобно, — пробормотала Эша.

— А ты вообще собираешься когда-нибудь остепениться?

— Лентола, не стоит углубляться в мои перспективы, они лишены для тебя смысла!

— Но почему нельзя хотя бы жить в Новом Свете, а не прозябать в варварском Старом, ты можешь мне сказать?

Эша сложила приборы на тарелку и прямо посмотрела на сестру.

— Лентола, что у тебя висит перед кроватью? Когда ты просыпаешься, что ты видишь сразу перед собой? Помнишь, я в детстве всегда просила тебя раздергивать на ночь шторы, чтобы утром первым делом видеть небо, которое каждый раз разное. А ты упрямо задергивала их наглухо. Я хорошо их помню, светлые, в палевый цветочек. Так вот, некоторые люди, когда вырастают, как бы просыпаются и понимают: сегодняшний день будет такой же, как вчера. Хороший. Но такой же, в палевый цветочек. Миленький, уютный и скучный.

Мастер оторвался от каши. Руфина грустно сказала:

— А я уже мечтала, что ты, может, найдешь там себе суженого, приведешь его сюда. Ребеночка родишь!

Филь зажмурился от ужаса, представив Эшину голову на Руфине.

— Сестра, а можно поподробней, как ведут себя, когда ищут суженого? — рассердилась Эша. — Надо ли при этом выходить на дорогу, к морю, поджидать раскрашенные в особенные цвета паруса, вглядываться вдаль? Почему вы все так обеспокоены моей жизнью? Это моя жизнь! Я и сбежала-то от вас, чтобы показать: да, я ищу, занимаюсь поисками, а не просто живу как дура.

— Поисками чего? — встрял Мастер в разговор.

— Себя, — призналась Эша. — Я удовлетворяла свое любопытство.

— Удовлетворили?

Она ответила уклончиво:

— Удовлетворение его привело к разочарованию. Живешь по чести, поступаешь правильно, и вдруг оказываешься по уши в дерьме. И ни одна сволочь не встанет на твою сторону. Буквально улюлюкают и плюют вслед.

Лентола откинулась на стуле, открыв рот от возмущения.

— Мне не нравится твой лексикон! — покраснев, бросила она с вызовом.

Эша приняла его:

— Так покинь комнату, дорогая, и не мучай уши! У меня всё равно есть дело к твоему мужу, и я хотела обсудить его без твоего присутствия.

— Какое еще дело? — взвилась Лентола.

Эша уперлась ладонями в кромку стола и отчетливо произнесла, склонив голову:

— Сестра, иди в…

Адрес был Филю неизвестен, и он тут же решил дознаться, что это было за слово, потому что Руфина ахнула, прикрыв себе рот рукой. Лентола сделалась свекольного цвета и, с грохотом опрокинув стул, вынеслась из столовой. Мастер с гневом в глазах поднялся, но Эша его опередила:

— Мне нужна новая одежда, Мастер, я сразу после завтрака отправляюсь обратно. Можете мне с этим помочь?

Руфина охнула, всплеснув руками:

— Что, Эша, сегодня? О-о!..

Лицо у неё сделалось обиженное, и, громко всхлипывая, она тоже покинула столовую. Мастер поднял упавший стул и тяжело опустился на свой. Холодные глаза его сузились совсем как в ту ночь, давным-давно, когда он допрашивал Филя при первой их встрече, решая, что с ним делать. Эша терпеливо ждала.

Мастер побарабанил пальцами по столешнице, затем сухо проговорил:

— У нас нет лишней одежды. Но что вы скажете, если я предложу вам выполнить одно задание в Старом Свете, а за это Империя экипирует вас и снабдит некоторым количеством денег? После его завершения вы свободны делать, что захотите, экипировка останется при вас.

Это было щедрое предложение, Эша оживилась:

— Опасное задание?

— Крайне, — признался Мастер. — Если провалите, я вам не позавидую.

— Согласна, выкладывайте!

Мастер сцепил перед собой руки на столе в замок. На правой ладони розовел шрам, оставшийся после зубов Филя.

— Вам следует отправиться в крепость Турне, которая находится в провинции Эно на границе с Фландрией. Крепость недавно выдержала осаду английских войск, и там всё еще стоит армия графа д’Арманьяка. У одного из офицеров в окружении графа находится запасной комплект чертежей нового Хальмстема, которым он ищет покупателя. Чертежи требуется изъять у него любым способом и лучше всего сжечь их сразу на месте. Сложность задания состоит в том, что сейчас там в каждом новом лице подозревают английского шпиона.

— Как зовут офицера? — спросила Эша.

— Шевалье де Бриссанж.

— А как попали к нему документы?

— Наш посланник Астон Доноло выкрал их из Кейплигского архива. Когда точно, неизвестно: он подложил нам подделку.

Эша не успела скрыть злорадную усмешку, и Филь припомнил кое-что из далекого прошлого: «Бывший жених Лентолы!». Но эта мысль скользнула по краю его сознания и исчезла, а вот почему Мастер готов рискнуть экипировкой, он не понимал. Эша не умела по-настоящему драться, только бестолково махала руками. Если её прижмут в этой крепости, она вряд ли выкрутится. Правда, она умела хорошо дурачить, и, видимо, сейчас это было важнее умения драться.

Мастер заметил размеренно:

— Доподлинно известно, что его нет сейчас в крепости. Но при встрече, если такая случится, приказываю уничтожить его Открывающий Путь. Вы знаете, что так мы наказываем отступников.

Эша кивнула. Филь осторожно возмутился:

— Это совсем ерундовое наказание. А если их наберется армия?

Он хотел пересказать предупреждения Ирения в прошлом году, что не следует избавляться от преступников, пересылая их в Старый Свет, как Мастер, повернувшись к нему, сказал:

— Мы не можем воевать со всем Старым Светом, но это обязательно случится, если мы станем преследовать там своих преступников. Да и никто не поверит им, что буквально за углом находится другой мир, а чтобы одолеть нас, потребуется немалая армия. Им не собрать такую. Скажите, вы владеете мечом? — спросил он у Эши.

— Нет, мечом не владею, но я неплохо владею ножом!

— Тем не менее вы получите меч. Noblesse oblige, — произнес Мастер с французским прононсом, — положение обязывает. У вас нет права вызывать там сомнения в своем статусе. Мы также выдадим вам латы. А чтобы вы не утонули в них, добавим сердарскую лорику, обычная будет вам тяжела.

Филь подумал, что хоть что-то стоящее. Защитную сердарскую рубаху, на вид будто собранную из тонких деревянных планочек, не брали ни нож, ни стрела.

Эша выглядела не очень счастливой после перечисления всего, во что ей предстояло облачиться, но возражать не стала, только спросив:

— Коня-то дадите? А то ведь я рухну во всем этом прямо за Вратами!

— Дам, — сказал Мастер.

— А куда мне доставить отчет? Я не желаю лишний раз проходить Границу.

— Вложите его в подходящую бутылку, зажгите Врата, когда удобно, адресуйте бутылку мне и бросьте её через Врата. Мы начнем патрулировать Периметр с завтрашнего утра, её подберут.

Казалось, он испытывает облегчение оттого, что Эша согласилась. Она рассмеялась:

— Мастер, не надо мучить людей! Я наполовину сердар и могу открыть Врата хоть во двор этого замка. Буду кидать недалеко от моста. — Она рывком поднялась из-за стола. — Ну что ж, тогда пойдем одеваться?

— То есть вы тверды в своем намерении покинуть Хальмстем немедленно? — спросил Мастер.

— А чего с этим тянуть!

Через полчаса Эша спускалась по мосту в полном облачении, шагая за Филем, который вел в поводу коня. Сержант Коди, отвернувшись, сделал вид, что не заметил процессию. Руфина с Лентолой тоже не провожали их по настойчивой просьбе Мастера.

Стриженные под корень русые волосы Эши были спрятаны под шерстяным подшлемником. Её лицо напоминало теперь Филю итальянскую мадонну или совсем молодого юношу.

Шлем с забралом она несла в руке. Перчатки были пристегнуты к поясу, как и довольно потрепанные на вид ножны меча. Эша словно раздалась во все стороны и стала более приземистой, а ширине её плеч в латах позавидовал бы Ирений. Её щеки горели в предвкушении путешествия.

Когда они повернули направо от моста, она вдруг вздохнула:

— Буквально переживаю за тебя, Филь! Отчетливо вижу в тебе счастливого человека, который что хочет, то делает. Это и пугает. Ты пытайся иногда заглядывать дальше, чем видно сейчас. И еще подумай, пожалуйста, как избавить мир от этого железа! — Она постучала себя по груди. — В этой сбруе я через неделю буду вонять как настоящий кавалер!

Достав раковину, она отвернулась. Она стояла так довольно долго, прежде чем опустить её перед собой на песок. Филя защекотали иголочки близкорасположенных Врат, а потом они сами развернулись перед ним невидимым на солнце занавесом, за которым виднелось поле созревшей пшеницы.

Вспомнив о валяющейся в сундуке раковине, Филь взмолился:

— Эша, я не понимаю, как вы это проделываете с Лентолой! Научи!

Она покачала головой.

— Это не для тебя… не надо. Оставайся таким, какой ты есть. Если когда-нибудь ты научишься, я буду знать, что в твоей жизни произошло что-то очень страшное. Только это сможет изменить тебя, именно тебя, настолько, чтобы раковина открыла Врата. Но это будешь уже не ты.

Филь в очередной раз испугался зловещих предсказаний, связанных с раковиной, и опять решил забыть про неё. Не успела Эша шагнуть за прозрачную занавесь, он крикнул:

— Постой! — У него задрожали губы, и он потерянно шмыгнул носом. — Эша, возвращайся когда-нибудь!

— Я вернусь, — улыбнулась она, — даже не сомневайся. А знаешь, ты отлично смотришься на фоне этого замка!

Филь провел остаток лета в остервенелом труде, не имея ничего другого, чем еще заняться. Но ему не было скучно от однообразной работы. То немногое, что успела сказать Эша за свой визит, принесло ему больше пищи для размышлений, чем всё общение с девицами Алексы.

Он переваривал услышанное вплоть до конца августа, когда, за неделю до отъезда в Алексу, в Хальмстем прибыла коляска, присланная за ним из Меноны. А накануне, тотчас после заката, Мастер вызвал Филя к себе. На столе перед ним россыпью лежали оторванные углы чертежей с подписью Хальмстемского архитектора, короткая записка Эши и осколки раковины.

— 16 —

«В то лето, с тревогой ожидая Филя в Меноне, я делал с сестрами ставки на то, как долго он сможет вынести нашего отца. У одной не было сомнений, что они подерутся в первый вечер. Вторая верила в дуэль на второй день. Я же считал, что Филь задушит отца ночью подушкой. Как оказалось, мы все ошибались…»

Янус Хозек, «Как это было», 57-е издание,

Анастасийская Центральная Библиотека

Главный имперский архивариус Кардо Хозек, пятидесяти лет, юрист средней руки и большой крючкотвор, был человеком, которого ненавидела вся округа. По этой причине его обширное поместье, за исключением сданных в аренду полей, окружала стена двухметровых зарослей колючей чилики, а дом представлял собой крепость. Он возвышался посреди старой дубравы, массивный, трехэтажный, многоугольной формы, с узкими бойницеобразными окнами на первом этаже, шире — на втором и большими на третьем.

Над домом торчали четыре печные трубы. Стены из чилики сходились к въездным воротам, сваренным из заостренных кованых прутьев, за которыми, брызжа слюной, метались в ярости два пса. Кучер остановил коляску у ворот и окликнул Филя, направившегося исследовать цепь, связывавшую их створки:

— Даже не думай! Сейчас выйдет хозяин, он откроет. Этих тварей слышно на другом конце поместья.

— А он что, самолично запускает сюда? — поразился Филь. Его голос потонул в хриплом лае.

— Бывает, что разрешает своим детям, но только когда в отъезде. Там внутри есть всё, что душе угодно, даже лес и река, им никто не нужен. А тех слуг, которые рвутся наружу, господин Хозек сразу увольняет. Я сижу тут уже второй год, постоянно вожу его в Кейплиг, но чувствую, что скоро тоже захочу уйти. Эх, если б он платил чуть меньше!

Филь покрутил головой, разглядывая уменьшенную версию Алексы. Он начал понимать, почему близнецы сделались его друзьями с первого дня их знакомства: в сравнении с ними он свободен, как птица.

— Я не верю, что тут только одни ворота, — сказал он больше самому себе. — Что они, как дураки, сами себя заперли… Неудобно же!

— С другой стороны есть не загороженный вход через лабиринт из колючек, — заметил кучер. — Но его еще никто не прошел, кроме господских детей.

С недельной щетиной на остроносом лице и седым венчиком волос вокруг обширной лысины, к воротам подскочил невысокий человек в зеленом кафтане с заряженным арбалетом в руке.

— Кто такие? — рыкнул он грозно сквозь кованые прутья и, обернувшись, отогнал собак:

— Кокос, Персик, на место!

Филь гыкнул на клички, подходившие характерам псов, как корове седло. Господин в кафтане наставил на него арбалет.

— Чего гыкаешь? Ты кто такой, еще раз спрашиваю? Кто он такой? — напустился он на кучера. — Где ты его взял?

— Дык ведь, — растерялся кучер, — вы же сами велели. Это же пацаненок из Хальмстема!

Господин в кафтане метнул в Филя недобрый взгляд.

— Откуда знаешь, что именно он? Тебе его представили или он сам подошел к тебе в Хальмстеме и сел в коляску? И ты, олух, приволок тайного вражину к нам в дом!

— Его не представляли, — спал с лица кучер, и господин в кафтане злобно прошипел:

— Ага, так вот как!

Из-за колючей стены послышался стук копыт, и к воротам на холеных конях подлетели Ян с Метой, словно принц с принцессой, оба в белых батистовых рубашках и черных бриджах.

— Папа, пусти его, это же он! — встревоженно воскликнула Мета.

Ян приветливо помахал Филю рукой. Стоя под прицелом, тот не рискнул сделать то же. Не спуская с него глаз и не опуская арбалета, г-н Хозек спросил:

— Какой еще «он»?

— Филь Фе, мы для него просили у тебя коляску!

— Отец, я подтверждаю, что это сам Филь Фе, — подмигнув Филю, сказал Ян. — Пропусти его, пожалуйста!

— Тебе, исчадие, я верю, — проворчал г-н Хозек и, ловко повесив арбалет на руку, достал из кармана кафтана огромный ключ.

Так Филь познакомился с отцом своих друзей. Пока Ян с Метой отводили лошадей на конюшню, г-н Хозек проехался с Филем по усыпанной песком дорожке к дому и подчеркнуто галантно распахнул перед ним крепкую дверь.

— Что ж, добрый человек, — сказал он с заметным ехидством, — заходи, коли приехал. Чувствуй себя, как дома, но не забывай, что ты в гостях!

Это было двусмысленное приглашение. Филь стал опасаться, что его четырехдневное пребывание здесь может выйти совсем не таким веселым, как представлялось. Он поклялся себе держать нос по ветру и перешагнул порог.

И тут он увидел внутренности дома. Посреди огороженного стенами пространства размером в две-три комнаты Руфины торчал ствол дуба. Голый, без коры, шагов шесть в поперечнике, с огромным дуплом, он рос из досок пола и исчезал в потолке. Сквозь дупло было видно, что ствол внутри полый. В его толще были вырезаны ступени, уходящие спиралью наверх.

В дальнем конце гостиной на полу лежал дорогущий ковер, на котором в беспорядке валялись расшитые подушки. Направо от него вокруг низкого столика стояли полукругом четыре кресла.

Пол от двери слева покрывала отполированная до блеска железная пластина. Она упиралась в каменную печь с двумя отделениями для выпечки и жерлом очага внизу. У печи, сложив ноги в сапогах на кромку очага, сидела Анна, тоже одетая в рубашку и бриджи и, покачиваясь на ножках стула, грызла яблоко, держа на коленях открытую книгу.

— О, привет, странничек, — рассеянно улыбнулась она и помахала Филю надкусанным яблоком. — Заходи, располагайся!

Получив пинка от собственного сундука, который кучер с кряхтеньем поставил на крыльцо, Филь влетел в дом и затормозил у ствола дерева. Анна хмыкнула и вернулась к чтению. Филь с кучером понесли сундук внутрь.

— Шагайте сразу в желтую комнату на второй этаж, — распорядился г-н Хозек.

Филь тащил сундук, стараясь не звездануться на голову помогавшего ему кучера или на г-на Хозека, наблюдавшего за их подъемом. В дупле было светло как днем, и, задрав голову, Филь увидел, что ствол дерева заканчивается круглым застекленным окном.

— Я слышал, ты сын рыночного торговца, — послышался снизу голос г-на Хозека. — У тебя врожденный талант к перетаскиванию багажа!

Филь учуял комплимент того сорта, который сам, бывало, отвешивал, но этот был хорошо просчитан.

— А у вас врожденные способности дворецкого, — огрызнулся он, поняв, что терять нечего и лучше сразу скрестить мечи, чем безмолвно терпеть этого сумасшедшего господина.

— Бац, — это был голос Анны, — 1:0 в его пользу, папочка!

— Молчи, Колючка! — сердито бросил ей г-н Хозек.

Филь опустил сундук на пол скромно обставленной комнаты, дверь которой была выкрашена в желтый цвет. Еще четыре двери, располагавшихся по кругу, были выкрашены в красный, зеленый, голубой и фиолетовый. Кучер ушел, и Филь открыл окно, выглянув наружу.

Поместье сверху выглядело еще значительней. Через листву деревьев, окружавших дом, просвечивал десяток приземистых, но добротных изб, стоявших на опушке рощи. Рядом виднелись многочисленные хозяйственные постройки. За ними чуть не до горизонта тянулся лес, который обхватывала колючая стена.

Выйдя в круглый коридор, Филь почувствовал себя крайне неуютно. Более идиотское расположение комнат было трудно представить. Уверившись, что у г-на Хозека не всё в порядке с головой, он захотел проверить, что на третьем этаже, но не решился и спустился вниз, где прямо у входа в дупло его поджидал хозяин.

— Что ты так долго ходишь? — с подозрением спросил г-н Хозек. — Шарился по дому?

— Папа, постыдись! — раздался от дверей возмущенный голос Меты. Они с Яном успели вернуться.

— Чего мне стыдиться в собственном доме? — пробормотал г-н Хозек.

Протиснувшись мимо гостя, он поспешил наверх, а Филь оглядел друзей, считая оставшееся время до отъезда. Одновременно он вычислял, сколько сундуков с его одеждой можно купить за их скромные на вид наряды: подобной выделки рубашки и бриджи не продаются на рынке, их шьют на заказ.

Глядя на Мету, которая выглядела как статуэтка из тонкого фарфора, Филь впервые почувствовал сомнение в том, что дорого одеваться — это пустая трата денег. А, поймав себя на том, что бирюком уставился на девушку, смутился и прошел к печи, без интереса заглянув в отделение для выпечки, оказавшееся пустым.

Оторвавшись от чтения, Анна заметила:

— Что-то ты быстро заскучал! Зря, у тебя было удачное начало. Как истинный сибарит, папочка не потерпит некомфортную для себя среду и или выгонит тебя, или сдастся.

— А что тут уже произошло? — заинтересовалась Мета.

Ян шагнул ближе. Анна пересказала обмен репликами на лестнице, и он возбужденно воскликнул:

— Дорогой друг, тебе осталось день простоять, да ночь продержаться! Ты молодец, только не сдавайся. Должен же у нас быть хоть один товарищ, которого мы можем принять дома!

Мета тронула Филя за рукав.

— Филь, ты должен понять, что еще никто не давал ему отпора на равных. Все только смертельно обижаются, а он считает это слабостью. Мы сомневались, но решили, что ты выживешь, уж больно ты… неугомонный. Расскажи нам, что ты делал в Хальмстеме!

Филь почувствовал себя значительно лучше. Справа от Анны за дубом, как оказалось, прятался обеденный стол с двумя корзинами свежих яблок. Филь захлопнул дверцу печи и потянулся за яблоком.

— Колючка, Цаца, накормите прибывшего, а то он уже лазает по печкам, — задиристо произнес г-н Хозек, снова появляясь в своеобразной «гостиной». — Я пока прогуляюсь в лесочке.

Скептически оглядев Филя, успевшего откусить от яблока, он спросил:

— Ты в этом собрался садиться за стол?

Тот, не раздумывая, ответил, одновременно жуя:

— С удовольствием приму в подарок что-нибудь получше.

— Бац! — не поднимая головы, сказала Анна.

Г-н Хозек рыкнул в её сторону как дикий зверь. Анна чуть заметно улыбнулась, и он снова перевел взгляд на Филя.

— Приведи ко мне потом Кокоса с Персиком, я хочу дать им побегать за палкой. Увидишь за рощей бревенчатые дома, я буду за ними на опушке. Если собрался тут гостить, надо узнавать места!

Не успел он скрыться в двери, как близнецы воскликнули в голос:

— Не ходи!

— Не собираюсь, — подтвердил Филь и со смехом спросил, радуясь, что они с ним заодно:

— А кто такие «колючка» с «цацей»?

Анна ответила, как он предполагал:

— Я — Колючка. Это наши прозвища, которыми он наградил нас в раннем детстве. Мета будет Цаца. Когда она слишком важничает, то Цаца-пеца. Ян большую часть времени у него Исчадие, но иногда — Эпигон.

Ян сказал, высматривая что-то в окне:

— Это когда он хочет показать, что разочарован мной… Всё, ушел!

Мета шагнула к Филю, её глаза сделались тревожными. Анна тоже развернулась к нему на стуле, захлопнула книжку и швырнула её на обеденный стол.

— Филь, рассказывай, что там в Кейплиге и Хальмстеме, — потребовала она отрывисто. — Рассказывай что-нибудь, мы тут скоро с ума сойдем!

Он опешил, не понимая, как за два месяца можно настолько соскучиться по новостям, но потом Ян сказал, не отрываясь от окна:

— Дела нашего отца плохи, он второй месяц под домашним арестом… Архив в Кейплиге вскрыли и унесли оттуда какую-то важную бумагу, подозревают его, хотя он и побывал под официальным допросом. Ты ничего об этом не знаешь? Может, ты слышал что-нибудь?

Мета проговорила несчастным голосом:

— Филь, нас держат в полном неведении! Но мы знаем, что расследованием руководит лично Клемент, а это значит, что тот документ был крайне важный, и, если его не найти, отцу не поздоровится. Мы готовы сами отправиться на его поиски, но нам нужна хоть какая-то зацепка.

Анна бросила ей раздраженно:

— Мета, какой Клемент, при чем тут Клемент? В день обнаружения пропажи в Кейплиге устроили облаву с эмпаротами, ты хоть подумай, что это значит! Последний раз так искали Бергтора, а это было сто лет назад!

Филь захлопал глазами:

— Что такое облава с эмпаротами?

— Да расставили их цепью по всему городу и не давали никому пройти без короткого допроса, — пояснила Анна нетерпеливо.

— Выловили пару известных разбойников и кучу жуликов, но вора не поймали, — сказал Ян.

— И этим погубили десяток эмпаротов, — вздохнула Мета, — которые перетрудились. Дорогая плата. Сердаров у нас совсем немного, эмпаротов того меньше, а от них зависит наша юстиция!

— Мета, это был шаг отчаяния, — напомнил Ян.

Дожевав яблоко, Филь взял второе. У него всё сложилось, и он был готов обрадовать друзей, что их беды позади. Он только хотел понять, откуда в нем появилась уверенность, что то, о чем помянула Мета, и толкнуло Мастера на посылку Эши в Старый Свет.

— Успокойтесь, господа, — с достоинством проговорил он, осознавая, какую важную новость несет, — кража раскрыта, вам ничего не грозит!

Ян и Мета, избегая лишних слов, вопросительно глянули на него.

— Откуда это известно? — выпалила Анна и передразнила: — Господа… нахватался в своем Хальмстеме!

— От самого Мастера де Хавелока, — сказал Филь, добродушно улыбаясь. — Это были чертежи нового замка, которые стащил архивный служка по имени Муттарт и передал их другому типу, который, в свою очередь, сбежал с ними в Старый Свет. Бумаги… уже в безопасности, служку поймают не сегодня-завтра, а второй тип не вернется, потому что его раковину разбили. А теперь я хочу узнать, что общего между сердарами и эмпаротами!

От счастливой улыбки Меты у него ёкнуло в груди. Но она кинулась не ему на шею, а на Яна.

— Наконец-то, — воскликнула она с облегчением, — наконец этот ужас закончился!

Анна тоже улыбнулась и со вкусом потянулась.

— Эх, хорошо иметь собственный источник в высших сферах! Надо бы не забыть обрадовать папочку, а то у него вскоре будет несварение желудка. Говоришь, сердары и эмпароты? Да чего тут рассказывать: многие сердары несут в себе наследственную болезнь, которая проявляется в детях, рожденных от людей. Девочки обычно вскоре умирают, а мальчики вырастают в эмпаротов. Всё ясно?

— Ага, — сказал Филь.

Получалось, что отец Эши наградил её болезнью, от которой её спасли только многолетние усилия матери, чего тут неясного? А Мастер использовал Эшу как почти законченного эмпарота, неотличимого от обычных людей. Эдакий идеальный шпион. Немудрено сбежать из дому, когда знаешь, что вообще-то ты урод, и те, кто знает об этом, стараются не подавать тебе руки. Его мысли прервал возглас Яна.

— Возвращается! Филь, ты в самом деле голоден или потерпишь до обеда, а пока мы покажем тебе, что тут и как?

Филь не успел ответить, что с удовольствием перекусит, ибо выехал из Хальмстема в семь утра, как Анна вдруг взвилась не хуже баньши:

— Ян, мы скоро спятим от этих прогулок! Я всю задницу уже протерла в седле и истоптала ноги, мало вам Алексы! От папочки не скроешься, — сбавила она тон, заметив, что Филь вздрогнул от её воплей. — Наш дуб высох сто лет назад и замечательно проводит звуки, а заканчивается он на крыше. У папочки же — отличный слух, и стоит ему встать внутри ствола на любом этаже, как он всё слышит. Вот мы и гуляем целыми днями по Меноне с того дня, как он тут засел!

Филь спросил недоверчиво:

— А как же вы так смело обсуждали его тогда, когда он еще не ушел?

Ян скороговоркой проговорил, пятясь от дверей:

— Только так ему можно дать понять, что он зарвался. Если в лицо, он начинает ругаться.

— А когда он ругается, — сказала Мета и не закончила.

Дверь распахнулась и г-н Хозек ворвался в дом, тряся красной от гнева лысиной.

— Я же просил, чтобы ты привел ко мне собак! — рявкнул он с порога на Филя.

Тот собрал всё свое мужество и ответил:

— Я посчитал, что по лесу бегает уже достаточно страшных созданий.

— Бац! — послышался голос Анны из дупла.

Г-н Хозек погрозил дуплу кулаком и тут же испустил новый вопль, выпучив зеленые глаза на Яна с Метой, загородивших Филя:

— Исчадие, Цаца, в чем дело, почему еще не переоделись? Вы битый час толчетесь здесь в этой одежде, весь дом провонял вашими конями! Я обещал, что пущу их на колбасу, если такое повторится, и, клянусь Одином, я сдержу слово!

Слушая его, спрятавшись за стволом дуба, Филь догадался, от кого Анна получила свой темперамент.

— Папочка, не кричи на нас! — раздался сверху её голос.

Промаршировав к дуплу, г-н Хозек исступленно проорал в него:

— Кричать на своих детей — единственное удовольствие, которое я получаю от родительских обязанностей! — Он пошел кругами по гостиной, злобно пиная подушки. — Когда вы все только повыйдете, наконец, замуж?

Ян взял Мету за руку, поманил Филя, и, пока г-н Хозек, рыча, двигался в одну сторону, они втроем продвигались в другом направлении.

— Пап, можно, я лучше женюсь? — спросил Ян, осторожно выглянув из дупла, когда Филь с Метой были уже в стволе.

— Тебе можно, — проворчал г-н Хозек несколько тише.

Третий этаж, куда близнецы затянули Филя, состоял из четырех жилых, двух гардеробных и кучи подсобных комнат. Они также все были расположены по кругу. Из сбивчивых объяснений Яна на лестнице Филь узнал, что дом перешел к тогда еще молодому г-ну Хозеку по счастливому стечению обстоятельств: казна выставила его на торги, как выморочное имущество, и юный архивариус, услышав об этом, не поленился пройти по выпавшему накануне глубокому снегу несколько миль, чтобы подать заявку. Оказавшись единственным покупателем, он забрал дом за бесценок, а позже прикупил к нему земли.

Дверь в гардеробную напротив лестницы была открыта. Внутри виднелись два платяных шкафа, обширных и громоздких, и третий поменьше. Стоя к ним спиной, Анна критически оглядывала себя в висевшее на стене зеркало.

— М-да, — протянула она вполголоса, — что досталось, с тем будет трудно жить!

Это очевидно не относилось к платью, в которое она перелезла из рубахи с бриджами. Дымчато-серое, бестелесное, как плотный туман, платье стягивала серебряная цепочка с крупными звеньями и грушевидными жемчужинами на концах. Всё это смотрелось на Анне значительно лучше, чем кружевной ужас, в который она разрядилась зимой на день рождения. Заметив Филя с Метой, она вышла в коридор.

— Как там внизу, я слышала, нас опять выдают замуж?

— Хуже, чем вчера, — подтвердила Мета.

— Но кажется, он успокаивается, — заметил Ян.

— Тогда я вовремя переоделась, — кивнула Анна, — сейчас обрадую его новостями к нашему всеобщему счастью. Дайте мне минут десять… Чего уставился, тебе тоже не худо переодеться, — сказала она Филю, — а то у папочки скоро разовьется когнитивный диссонанс между твоим видом и статусом. Он у нас очень нежный в таких вопросах.

Филь окинул взглядом свои обычные для лета полотняные штаны, рубаху и сандалии.

— В школьную одежду? — спросил он. — Другой у меня нет.

— Ну, если хочешь выглядеть, как дохлая мышь, — сказала Анна и поспешила вниз.

Ян с Метой обменялись взглядами. Приглашая Филя за собой, Ян шагнул в соседнюю гардеробную.

— Точно, это в Алексе ты можешь ходить расхристанный. Здесь, если мы не хотим слушать этот рык ежедневно, нам придется тебя одеть!

Он открыл ближайший шкаф и принялся выборочно выхватывать оттуда рубашки, штаны и камзолы, бросая их себе за спину. Мета скрылась там, откуда вышла Анна.

Ян накидал за собой кучу одежды и принялся стаскивать с себя сапоги. Поставив их на лавку, уставленную разнообразной обувью, он выбрал себе другие, покороче, и кинул в кучу еще одни, сочно-коричневого цвета.

— Эти должны тебе подойти, — сказал он, — они мне велики.

Филь с первого взгляда определил ягнячью кожу и стоимость сапог в дюжину тех, которыми он топтал дороги, будучи вестником. Ян, в нижнем белье, уже запихивал свое конное обмундирование в шкаф поменьше.

— Не знаешь, что надеть? — обернувшись, спросил он. — Надень пока вот эти синие штаны. А Мета придет, она подберет тебе рубашку и всё остальное.

Филь сделал, как он сказал, и оказался в неожиданно удобных сапогах, которые он не чувствовал на ноге. Не веря себе, он прошелся по гардеробной и, если бы умел, пустился бы в пляс от радости, настолько ему понравилась новая обувка. В ней он мог легко покрыть расстояние отсюда до Кейплига, на которое в прошлый раз у него ушел весь день. Он расцвел до ушей.

— Знаешь, Ян, я еще никогда ни в чем удобней не ходил! Где ты такие взял?

— Они шиты на заказ, — улыбнулся Ян в ответ, — здесь всё шито на заказ. Вот разбогатеешь по-настоящему, а не как с Хальмстемом, я дам тебе адрес нашего сапожника и портного, они тебя оденут и обуют с ног до головы.

— А как разбогател ваш отец? — спросил Филь.

Ян ответил, одеваясь в белую, на сей раз шелковую, рубаху и опять черные штаны:

— Он отличный классификатор и знает родословные всех известных семей. Эти знания он употребил себе на пользу, когда был молодым. В первом случае он раскопал, что наследник огромных земель рядом с нами совсем не наследник, а прижитый на стороне бастард. Он объявил об этом во всеуслышание и заявил свои права на землю как представитель дальней, но единственной сохранившейся кровной ветви. Во второй раз он явился на похороны своего двоюродного дяди, после которого тоже осталась земля, но не было семьи, к которой она бы отходила напрямую. А остальные родственники выжидали, кто быстрей умрет, боясь нарушить шаткое равновесие. Отец сорвал с шеи покойника ключ от шкатулки с драгоценностями и таким способом вступил в наследство всей собственности. Суд признал это, потому что отец действовал как человек, недвусмысленно объявивший свои права, а других объявителей не нашлось на тот момент. Как ты понимаешь, это друзей ему не прибавило, но он не переживает. Что? — спросил Ян, заметив, что его друг восхищенно смотрит на него во все глаза.

— Ян, он же деловой гений! — воскликнул Филь, захлебываясь от восторга. — Точный расчет, один удар, и мешок с золотом падает в руки! Слушай, Ян, я тоже так хочу! А где учатся на архивариуса?

От нетерпения он заметался в тесном пространстве между Яном, шкафом и грудой белья, соображая, в какой из секций библиотеки Алексы он может найти что-нибудь подходящее.

— Архивное дело здесь не при чем, — сказал Ян, открывая дверь на стук Меты. — Ты должен любить копаться в родословных.

Каштановые волосы Меты поддерживало золотое украшение в виде венка. Платье на ней было зеленое, в тон глазам, шелковое, с шитьем золотой нитью по вороту, рукавам и подолу. Длинные рукава расширялись вниз от локтя, в их прорези была видна нежно-лимонная рубашка-камиза.

У Филя перехватило дыхание. Вспомнив, к чему это привело последний раз, он коротко выдохнул и лишь постарался точнее запечатлеть такую Мету в своей памяти. Прятаться в незнакомом поместье ему не хотелось. Он лучше потратит имеющиеся у него два года форы с пользой, а там посмотрим!

Близнецы принялись вертеть его вокруг себя, примеряя к нему разные рубашки, но ни одна не подходила.

— Ты слишком коренастый, — бросила Мета в сердцах. — Еще немного, и я бы сказала, что ты крестьянин. Всё, что на Яна, тебе будет мало, а рукава будут длинны.

Ян открыл второй шкаф и достал оттуда пару рубашек большего размера.

— Наденем на него отцовскую, тот всё равно не знает, сколько их всего.

В результате на Филя надели тонкую, из выбеленного льна, рубашку-камизу, сверху серую тунику-безрукавку и подпоясали его широким мягким кожаным ремнем. Поставив его перед зеркалом, Мета удовлетворенно проговорила:

— Что ж, у тебя нет ни особой красоты, ни манер, но одет ты теперь прилично!

Филю понравилось, что он увидел в зеркале, и он подмигнул самому себе. Там же, в зеркале, за его правым плечом виднелась довольная Мета, за левым стоял Ян.

— Зато есть харизма, которую он упорно не выпускает наружу, — произнес Ян с оттенком ревности.

— Иногда выпускает, — улыбнулась Мета. — Агуста пала её жертвой, забыл?

— Жертвой чего она пала? — переспросил Филь, заинтересовавшись.

— Это тебе рано знать, — с достоинством произнесла Мета, отворачиваясь. — А то в Алексе станет невозможно учиться! Ты после ударился в учебу и не видел, как показанный тобой пример головокружительного ухаживания подхватили многие. Один Курт Норман провел не меньше недели в колодце!

Покинув гардеробную, они, один за другим, шагнули в ствол дерева. Спускаясь позади всех, Филь миролюбиво проговорил:

— Мета, будет тебе, вот пустяки… Я давно позабыл Агусту, а потом Флав мне запретил даже думать об этом.

— Что? — Ян, идущий впереди, издал звук, словно поперхнувшись. — Император лично запретил тебе крутить любовь? Интересно, это в каком разговоре вы дошли до этой темы?

Не веря ушам, Мета обернулась на Филя. Он ответил:

— Да в разговоре же об Алексе! Клемент сильно против совместного обучения и хочет нас разделить. Он использовал меня, как дурной пример, вот Флав и напустился на меня, пригрозив сослать, куда Макар телят не гонял. На сей раз он, кажется, по-настоящему разозлился. Так что я лучше буду как следует учиться и заодно думать, где заработать денег, а то любовь — это штука такая, сегодня — одна, завтра — другая, а второй Алексы точно нет!

— Слова не мальчика, но мужа, — одобрил Ян.

Мета непонятно хмыкнула. Она высоко несла голову, и Филю было удобно разглядывать её золотой венец. Он пришел к выводу, что Хозекам продали халтуру. Будь у него с собой десяток империалов, он сделал бы лучше в любой кузне. При мысли об этом он подавил вздох.

Это был вздох о деньгах, но не о каждодневных деньгах, которые Филь всегда мог заработать, а об огромном состоянии, как у владельца Меноны, который в данный момент восседал за обеденным столом с довольной физиономией и смешным слюнявчиком, повязанным вокруг шеи.

В доме появилось новое лицо — кухарка, судя по цветастому переднику. Рост и голова у неё были маленькие, а всё остальное большое и округлое. Своей внешностью она напомнила Филю повариху Момо из старого Хальмстема.

Носик у неё был приплюснут, как пуговка, а щеки почти торчали из-за ушей. Кухарка была, видать, знакома с характером хозяина, потому что, сервировав стол посудой и разными блюдами, поспешила уйти.

— Валда, жду тебя через час, — сказал ей г-н Хозек и приглашающе похлопал ладонью по столу. — Дети мои, пора обедать! Ты тоже садись, лишенец, — бросил он Филю беззлобно.

Тот устроился на жесткий, с прямой спинкой, стул рядом с Анной. Мета села с другой стороны, Ян устроился напротив г-на Хозека.

Еда на столе удовлетворила Филя своим видом. Тут был суп, от которого аппетитно пахло, нарезанное с вертела запеченное мясо и порезанные листья салата без всяких изысков. Этого было вполне достаточно, да и приходящая кухарка не могла принести много за один раз.

— А что, тут больше никто не живет? — спросил Филь у г-на Хозека.

Уважение к нему вытеснило страх Филя перед ним. Вместо хозяина, занятого супом, ответил Ян:

— Здесь живут кухарка, истопник и горничная, но сейчас лето, они на своих полях и здесь появляются только по требованию. Папа и баню не разрешает топить для нас летом, говорит, чтобы мылись в речке. Он считает, что слишком много слуг развращает как их, так и хозяев.

— Нечего плодить бездельников, — кивнув, отрывисто бросил г-н Хозек. — Когда-то здесь еще жили учителя моих бездарных детей, но я их выгнал, когда открылась Алекса.

Он остро глянул на Филя и спросил:

— У меня в архиве в последнее время постоянно ошивался некий Астон Доноло. Это он утащил чертежи в Старый Свет?

— Он самый, — подтвердил Филь.

— Ну, так он идиот, — заявил г-н Хозек. — На такой должности надо быть полным идиотом, чтобы ничего не достичь к тридцати годам, а ему, помнится, как раз столько. Он только и делал, что искал, как поудачней жениться. Теперь он без гроша за душой и меченая шельма.

— Никакой он не шельма, — лениво возразила Анна, — а весьма романтичный на вид мужчина. Весь такой кудрявенький и глаза с поволокой… очень привлекательный!

— Я помню его, — сказала Мета, — он тоже оставил у меня… э-э… похожее впечатление.

Г-н Хозек бросил на них взгляд, словно проверял, говорят ли они всерьез. Но лица обеих дочерей были непроницаемы, и он воскликнул растерянно:

— Милые мои, чему я вас учил? Бедный мужчина романтичен только до 25 лет, потом он просто беден!

Филь развесил уши: это было очень интересно слушать.

— Каким и ты был, папа, когда женился на нашей маме, — тихо, но твердо проговорила Мета. — У тебя не было ничего, кроме этого дома.

— Да, но я никогда не был романтиком! — уязвленно воскликнул г-н Хозек. — У меня всё было рассчитано, я уже подбирался к землям Фэйрмона, почему не жениться?

— То есть ты сухарь, помешанный на деньгах, — резюмировала Мета.

Г-н Хозек, судя по виду, принялся это всерьез обдумывать.

— Наверное, да, — сказал он после продолжительного молчания. — Я всегда ставил капитал впереди чувств.

— И совсем-совсем не помнишь то время, когда влюбился в маму? — спросила Мета.

— Нет, не помню, — ответственно заявил г-н Хозек. — Помню только, что в один день я проснулся, и у меня на руках оказалась куча детей. Куча жадных, прожорливых, неблагодарных детей!

Он, конечно, шутил, судя по тому, как рассмеялся Ян и разулыбались остальные. А г-н Хозек вдруг подмигнул Филю и засмеялся вместе со всеми.

После обеда двое из «прожорливых детей» повели гостя осматривать поместье. Анна нехотя присоединилась к ним. Она жаловалась, что в это лето ощущает себя загнанной лошадью. Филь усмехнулся, подумав, что бы она сказала, узнав о хитрой планировке Алексы, вынуждающей учеников носиться сломя голову. Скорее всего, она бы устроила бунт, и Филь решил держать язык за зубами.

В Меноне оказалось много всего, вплоть до поля для игры в Юку. Обрадованный этим Филь предложил сразиться вечером двое-на-двое, и Анна не возражала. Ян предложил утром искупаться в реке, и с ним тоже согласились. Мета предложила потом отправиться в лес собирать грибы, и, таким образом, программа на ближайшее время была составлена.

Всё, что им оставалось, это насладиться последними днями лета и отправиться в Кейплиг, оттуда в Алексу. Филь отбывал в столицу на три дня раньше и уже жалел, что предупредил госпожу Фе о своем приезде. Он вполне мог добавить к своему пребыванию в Меноне еще два дня, знай он заранее, что здесь есть ненормальный дом с ненормальным хозяином, где, как оказалось, чертовски приятно находиться.

— 17 —

«Второй год в Алексе запомнился мне турниром в Юку, бесконечной изматывающей учебой и стойким ощущением, преследовавшим всех вплоть до конца мая, что нас бессердечно обманули с количеством часов в сутках…»

Габриэль Фе, Детские воспоминания,

Из архива семьи Фе

Габриэль шумно захлопнула дверь и подперла её спиной. Филь и Ян мельком глянули в её сторону, окопавшись на постелях с учебниками.

— Вы, — выдохнула Габриэль, красная от гнева, — почему вы опять пропустили обсуждение? Завтра финал, а вы разлеглись тут, как будто вам на это наплевать!

Ян досадливо поморщился.

— Габриэль, нам надо учиться! Прости, но у нас совершенно нет времени обсуждать завтрашнюю игру.

Филь промолчал, пытаясь осмыслить, как работает термос Ктесибия, которым их озадачил сегодня профессор Лонерган.

— Но у меня-то находится! — вспыхнула Габриэль, хотя дальше вроде было уже некуда. — Я тоже, между прочим, учусь и не хуже вас!

— У вас нет Лонергана! — хором ответили друзья, утомившиеся объяснять это каждый раз, когда Габриэль покушалась на их время.

Это происходило всё чаще после того, как ректор устранился от судейства игры в Юку, Ян получил от него накидку судьи, Филь с Габриэль вошли в одну команду, а её подруга Палетта покинула Алексу.

— Зато у нас есть Гарпия с её Семейным Кодексом, — не преминула напомнить им Габриэль.

Филь оторвался от учебника, поняв, что толку сейчас всё равно не будет.

— Нашла с чем сравнивать, это другое дело! Ваш кодекс — это курс без работ, без эссе и без экзаменов. Смело умножай раз в пять-шесть по времени, вот тогда прочувствуешь Лонергановскую пяту на нашей шее. Ты же не хочешь, чтобы мы вылетели из Алексы как Палетта?

Габриэль поморщилась.

— Да Палетта просто законченная дура! Или ты тоже собрался начать бесконечно прихорашиваться по утрам? Я не понимаю, ты что, не хочешь, чтобы мы выиграли?

По новым правилам за три несданные вовремя работы или два пропущенных без причины занятия следовало исключение. Как результат, сентябрь еще не кончился, а Алексу успели покинуть двое учеников — Палетта Кассини и Титус Десмонд. Безжалостность, с которой их выставили, вселила страх в души остальных, и теперь никто не смел болтаться без дела.

На место Титуса в команду пришел Филь и уже был не рад, что вошел в неё вместе с Габриэль. Введенный с начала года Семейный Кодекс для девиц не занял полностью её свободное время, вызванное отсутствием в её расписании профессора Лонергана с темой «Воздух и Вода», от которой все громко стенали. Да и что это за кодекс, было непонятно: вроде о Семейном Уложении, но уложение входило в курс права профессора Роланда и не могло вызывать на щеках девиц такой румянец, какой красовался на них после каждой лекции Гарпии.

Габриэль теперь даже умудрялась находить время на внеучебное общение с Куртом Норманом, которым она заменила общение с Палеттой. Курт от этого задрал нос и стал совершенно невыносим.

Филь сердито проговорил:

— Габриэль, нам надо закончить ко вторнику две работы и одно эссе. Если не отстанешь, я пойду и заеду твоему ухажеру в ухо. Лучше потрачу ночь в колодце на писанину со свечой, чем буду выслушивать твои нотации. Ты не даешь сосредоточиться!

Не поднимая головы от учебника, Ян пробормотал:

— Хочу заметить, эта идея заслуживает внимания.

Габриэль наградила его одним из своих самых огненных взоров.

— А тебе бы только шутить, чурбан бесчувственный! Мне, можно сказать, жить осталось двадцать четыре часа, а вам обоим как будто всё равно!

— Возможно, ты права, — заметил Ян сухо, — но в таком случае нам в этот понедельник надо рано вставать, а тебе нет.

Убедившись, что каши с ним не сваришь, Габриэль поворотилась в Филю.

— Ну, только попробуй завтра пропустить хоть один удар, братец! — проговорила она угрожающе и вынеслась из комнаты.

Филь только выдохнул устало:

— Где мои счастливые дни, когда я был полным сиротой?

Узнай Алекса, кого ей «благодарить» за новые порядки в наступившем учебном году, Филя распнули бы на её воротах. Исчезли последние послабления, которые оставались. Даже трапезная стояла теперь закрытая по ночам, а деревенские обходчики не смели присесть, неустанно меряя шагами улицы Стражников и Колодников. Учителя не прощали самые малые огрехи, а у профессора Лонергана никто не поднимался выше «замшелой колоды». С первого занятия ученики кафедры естествознания прочувствовали, что им предстоит в этом году.

— От профессора Иллуги вы должны знать, — сказал профессор Лонерган, едва успев поздороваться, — что математике мы обязаны арабам. Без них мы до сих пор считали бы на пальцах, или в лучшем случае использовали бы малоприменимые в жизни римские символы. Основы математического анализа тоже заложили арабы. А вот кто заложил основы механики?

Загоревший за лето профессор повел по лаборатории орлиным носом и нацелил его на Филя.

— Откуда мне это знать? — сказал тот, хлопая глазами. — Мы это еще не изучали!

Профессор отвернулся и разочарованно бросил:

— Фе, не делай такого глупого лица. Настолько глупого — не надо!

Он обвел взглядом остальных недавних фаворитов, Яна с Томом, но те молчали. Филь ткнулся носом в тетрадь. Если Лонерган рассчитывал, что он станет поддерживать изо всех сил статус «цельного дуба», который они втроем получили весной, то ошибался. Другое дело, если будет интересно.

Не дождавшись ответа, профессор вздохнул.

— Видимо, мне самому придется ответить на свой вопрос! Что ж, еще 15 веков назад такие вещи, как конная упряжь, винт, диоптр, ватерпас, отвес, роликовый подшипник, полиспаст, онагр, педальный привод и атмосферный насос вовсю использовались греками, которые изобрели всё это на протяжении примерно 400 лет. И не только изобрели, но описали принципы действия для будущих поколений. Таким образом, именно греки заложили основы механики. Трое из них — Ктесибий, Филон Византийский и Герон Александрийский — оставили после себя целое наследство, из которого мы пока возьмем то, что имеет отношение к воде и воздуху. А в конце года проверим, способны ли вы разобраться в том, что напридумывали эти «дикари», жившие за 1500 лет до вас.

— К чему такое долгое вступление, профессор? — заинтересовался Ян. — Нас ожидает что-то хуже перевернутого стакана?

— Хуже, — сказал Лонерган, — «Воздух и Вода» — это тяжелая тема, рассчитанная на два года. Многие явления противоречат тому, что подсказывает нам опыт обыденной жизни. Как тот перевернутый стакан.

— Стакан — это ерунда, — воскликнул Николас Дафти, полный оптимизма, — разобрались со стаканом и с остальным разберемся!

Профессор удивился:

— Вы успели разобраться в этом, Дафти? Что ж, тогда вам действительно будет легко. Настолько, что я не вижу необходимости для вас сидеть здесь целый год и готов зачесть вам тему прямо сейчас. Ответьте мне только, пожалуйста, как воздух может заставить воду течь вверх. Всего один вопрос, Дафти, это совсем несложно!

Филь, наученный прошлым годом, молчал, хотя отказывался верить, что такое бывает. Остальные, почуяв подвох, заинтригованно притихли.

Николас воскликнул не смущаясь:

— Где это вы видели такое, профессор? Ерунда всё это!

Лонерган поставил на стол большую колбу с налитой в неё до половины водой и вваренной в стекло трубкой. Потом повернул малозаметный кран, и из трубки вверх ударила тонкая струйка воды. Класс потрясенно ахнул.

— Пожалуйста, Дафти, — ухмыльнулся профессор, — объясняйте, прошу вас!

Объяснить фокус желающих не нашлось, и профессор, убрав колбу, выложил на стол два железных полушария. С внутренней стороны они были полые и отполированные, а снаружи к ним были приделаны два массивных кольца. Профессор Лонерган соединил полушария так, что образовался шар.

— Не расстраивайтесь, — сказал он порозовевшему Николасу, — я дам вам еще один шанс. Скажите, как бы вы соединили эти штуки, чтобы даже лошади не смогли их разорвать?

Тут уж Филь долго не думал.

— Только если соединить их сваркой, профессор, по-другому никак!

Профессор Лонерган устремил на него разочарованный взгляд.

— Фе, ты ошибся аудиторией, — кисло проговорил он. — У нас здесь не обмен профессиональными навыками вроде сварки, ковки и вязки узлов, а имеет место научный диспут. Поэтому я прошу тебя выключить свое ремесленное сознание и включить, наконец, научное. Я спросил «как», а не «посредством чего».

Филь дернул плечом, не понимая, что плохого в знании ремесел, которые всегда могут прокормить. Изнывая от любопытства, Николас воскликнул:

— Профессор, я сдаюсь! Как же их соединить?

— Пустыми, — ответил он. — Я бы соединил их абсолютно пустыми.

Взрыв смеха заглушил его слова. Николас заливался громче всех.

— Вы руками собрались их держать, профессор? — смеясь, поинтересовался Фристл Бристо.

— Спорим, даже если лошади будут пони, не удержит! — вопил Лофтус-Ляпсус.

— Даже если собаки! — хохотал Николас.

Филь, Ян и Том Рафтер улыбались, но смеяться не осмелились. И не от страха перед профессором, а от воспоминаний о том, как им дались предыдущие загадки.

— Что же их удержит? — спросил Ян, когда шум стал стихать.

— Их склеит воздух, — невозмутимо ответил профессор, и это оказалось чересчур.

Послышались откровенные сомнения в состоянии его ума. Профессор выслушал их и беззаботным тоном сказал:

— Вы еще в унисон поскандируйте! Со мной всё нормально, но это как раз случай, когда не веришь своим глазам. Отсюда правило, которое надлежит запомнить: истина не зависит от того, чьими устами она произнесена, её критерием является эксперимент. В следующий раз я попрошу Якоба впрячь лошадей в эти полушария, уберу часть воздуха из шара, и вы убедитесь сами. Потом я буду ждать от вас подробную работу о том, что, как и почему случилось, со всеми выкладками и расчетами. А кто не сделает, я объясню легко и непринужденно, чего он стоит, в собственных доходчивых терминах!

На следующем занятии полушария разлетелись в стороны только после того, как Якоб впряг в каждое по второй лошади. Звук при этом был такой, будто рядом выстрелила мортира. Посрамленная группа естествознания записала, какие книги им понадобятся в течение года, и побежала в библиотеку, кроме Ляпсуса, который сильно хромал после столкновения с лошадью, испуганной выстрелом.

Эта работа забрала много сил, но никто не получил за неё больше «замшелой колоды». Потом была вторая работа, и третья грозила вернуться с тем же результатом. Тема «Воздух и Вода» оказалась такая сложная, что Филь радовался прекращению поисков замены огниву. Профессор обещал возобновить исследования только после Нового года, когда в Алексу доставят какое-то новое и очень дорогое вещество.

Недолгой отдушиной послужил для всех турнир в Юку. Габриэль, с января сгорая от желания наставить нос ректору, подбила всех на создание новых команд по номерам Прима, Секунда, Терция взамен старых по кафедрам, пока ехала в поезде в Алексу. Удалив, таким образом, ректора от принятия решения, кто играет в какой команде, она возглавила «Приму». Харпер Атли стал во главе «Секунды», а Фристл Бристо — «Терции».

Филю не досталось места в команде Габриэль, и он вошел в «Терцию». Однако его быстро поймали за невольным подыгрыванием «Приме» и в первую же игру удалили с поля. В толпе болельщиков Ян устроил ему головомойку, сказав, что он портит игру и, если не может не подыгрывать, пусть ждет, пока в команде Габриэль освободится место. Место освободилось уже к следующим выходным, а ректор передал Яну судейскую накидку.

Филь оказался замечательным ловцом, а Габриэль всегда была выдающейся подающей, и «Прима» вышла в финал вместе с «Секундой», победив «Терцию». Им оставалась последняя игра, второй линии, то есть команда на команду.

— Филь, только я тебя умоляю, не пасуй больше с «дельты», — говорила Габриэль в день финала, торопясь с командой на поле. Вместе с ними шагала почти вся Алекса. — У меня всю неделю держался синяк от юки!

— Не буду, — обещал Филь.

Он сам не ожидал, что юка способна двигаться с такой скоростью, когда наподдал по ней по ошибке «дельтой».

— И если ты осмелился пропустить общий сбор, то тебе полезно знать, что мы договорились назначать пенальти за вторжение игроков в чужой сектор. А то в прошлый раз Харпер чуть не внес юку на руках в ворота. — Габриэль бросила взгляд в сторону Яна, шедшего неподалеку. — Тебя это тоже, между прочим, касается!

— Учту, — ответил тот скупо.

Ян нес в одной руке минутные песочные часы, в другой — Арпонис. Якоб катил за ним тележку, на которой стоял флютиг. День был облачный, прохладный, дул свежий ветерок, развевающий на плечах Яна белую накидку, символизирующую его статус. Он здорово смотрелся в ней, по мнению Филя. Его лицо было бесстрастное, как у настоящего судьи. Он то ли делал вид, то ли вправду не замечал многозначительных девичьих взглядов.

Команды вышли на поле под оглушительные овации. «Прима» выстроилась у красных ворот, «Секунда» — у зеленых. Филь ощутил нарастающий в душе восторг, который всегда посещал его перед началом игры, и радостно шмыгнул носом.

— БУМ-М! — прокатился над полем низкий вибрирующий сигнал подачи.

Щуплый Харпер Атли вздернул юку Арпонисом в воздух. Шар взвился высоко над Габриэль, стоявшей в пяти шагах перед линией защиты. Она растопырила пальцы свободной от жезла ладони: «Не беру!». Филь обучил команду сигналам, убедив, что кричать получается дольше.

Курт Норман, отвечающий за защиту, выбросил два пальца в сторону рослого и плотного Родера Китли: «Ты и я!». С Харпером, державшим юку, выходило три луча, и было меньше шансов, что она свихнется.

Они не успели прицелиться, как Харпер послал юку под крутым углом вниз. Не отпуская её, он вывертом кисти выровнял её у земли и дал ей свободу, только когда она устремилась к Филю. Выглядело это будто в руке у подающего «Секунды» был невидимый кнут длиной в сотню локтей.

Филь не рискнул ловить юку жезлом и, прыгнув, схватил её руками. По измененным правилам ловец был теперь вратарем, а сами ворота расширились.

— БАМ-З! — повис над полем сигнал конца подачи.

Обняв юку, Филь стремглав понесся к желтым воротам следом за остальной командой. «Секунда» побежала к красным. Им надо было успеть занять новую позицию до истечения минуты, в конце которой можно было бить, даже если противник не перестроился.

С новым «Бум-м» Филь отослал юку Габриэль, которая подвинулась, словно не собираясь бить, затем влупила по шару из жезла, выбрав момент. Не ожидавшие такого защитники «Секунды» пропустили шар, и тот чуть не внес в ворота ловца команды Марисола Миро. Стоявшие на холме болельщики громко ахнули.

С перепугу Марисол сильно отпасовал юку Харперу. Защитник «Секунды», Ральф Фэйрмон, попытался схватить её, но сделал хуже — Харпер промазал, а юка, вращаясь, вылетела на середину поля. Габриль тут же запулила шар над головами противника в ворота, так что никто не успел мигнуть. Выбежавший далеко из ворот Марисол проводил юку печальным взглядом.

— ГО-ОЛ! — пронесся над полем торжествующий вопль болельщиков «Примы».

В игре второй линии ловцов не удаляли с поля, и Марисол, достав юку из мешковины, перебежал с командой к желтым воротам. «Прима» заняла позицию перед зелеными. Идея ректора, что смена ворот должна происходить за фиксированное время, заставляла команды носиться так, что к концу игры одежду игроков можно было выжимать от пота.

С новым сигналом Харпер принялся мотать юкой перед защитниками «Примы». Шар угорело метался по всей ширине сектора и прицелиться в него не было возможности.

«Как он это делает, черт бы его побрал!» — думал Филь, ныряя то влево, то вправо. Было непонятно, почему юка позволяет это, почему не раздувается и не утаскивает Харпера вверх, хотя тот держит её целую вечность.

Габриэль то собиралась схватить шар, то показывала, что нет. А Родер Китли и Николас Дафти, третий защитник «Примы», даже столкнулись лбами, перебегая с место на место. Николас, падая, сбил с ног Курта, и Харпер не упустил шанс. Обведя юкой Филя со спины, он аккуратно вбил её в ворота.

— БАМ-З!

Со стороны болельщиков «Примы» понеслись вопли возмущения и такие же вопли восторга со стороны тех, кто болел за «Секунду». Достав юку, Филь рванулся к зеленым воротам.

В этот раз его команде улыбнулась удача: Марисол не успел занять место ловца до очередного «Бум-м». Филь выбросил над собой сжатый кулак, означавший сигнал «Бью сам!». Целясь в просвет между защитниками «Секунды», он саданул «стрелком» по юке, едва только Ян двинул рычаг.

Харпер не ожидал подвоха — ловцу запрещалось самому бить по воротам противника, — и тут Габриэль добавила от себя, чтобы формально соблюсти правила. Защитники «Секунды» не успели сообразить, что их ворота пусты, и «Прима» заработала еще десять очков.

— Марисол, где ты бегаешь, баран стреноженный! — закричали с холма.

На склоне развернулось буйство. Болельщики «Примы» хохотали и издевались над ставшим малиновым ловцом «Секунды», которому досталось и от команды, и от собственных болельщиков. На следующей ротации Марисол уже несся к новым воротам как ужаленный.

Харпер решил отбросить прежнюю тактику и, выхватив юку «петлей» из рук Марисола, побежал к центру поля. Шар полетел за ним, а когда подающий встал, по инерции проскочил вперед, и тут Харпер запулил его «стрелком» перед собой. Габриэль, взвизгнув от испуга, едва успела пригнуться.

Николас, Курт и Родер вцепились «петлями» в юку, улепетывающую от Харпера, когда белесый луч его «стрелка» еще не погас, и она, конечно, свихнулась. Зависнув, она провернулась вокруг себя и, взмыв свечой, ринулась на Николаса, дубася его по макушке. Тот сел на корточки, прикрыв голову руками.

Курт и Родер отпустили юку в надежде, что она образумится. Игроки и болельщики замерли в ожидании: до стоп-игры второй линии оставалось пять подач, и никому не хотелось прекращать игру. У Филя чесались пальцы ухватить чертово растение в верхней точке и по дуге всадить его в ворота «Секунды», как любил делать Харпер. Но «Прима» и так была на грани поражения: в чьих руках юка окончательно свихивалась, тот считался проигравшим, и Филь не рискнул.

Два защитника «Секунды», Ральф Фэйрмон и Марк Норик, перекинулись парой слов, и Ральф вздернул жезл. Харпер заметил это и крикнул обоим, чтобы даже не думали. Прищурившись, он смотрел на юку, пока она не перестала плясать, потом саданул по ней «стрелком» над головой Николаса, всё еще сидевшего на корточках.

Филь покатился по полю, борясь с вырывающимся растением, в которое вцепились защитники «Примы», не сообразившие, что опасности больше нет. Такое часто проделывал безголовый Курт, но сегодня его примеру последовал Николас.

Защитники опустили жезлы, только когда их ловец чуть не вкатился с шаром в ворота. Филь ослабил хватку, и тут у самого его носа возник точно нацеленный луч «стрелка». Удержать юку не представлялось возможным, и Филь вытолкнул её повыше, чтобы она пролетела мимо ворот.

— БАМ-З!

Подав сигнал, Ян цапнул юку, вылетевшую за поле, и подтащил её обратно к Филю. Схватив её, тот припустил к следующим воротам, косясь на друга. Он не помнил, чтобы правилами запрещалось бить по юке, когда ловец её уже поймал, он помнил только про сигнал конца подачи. Ян стоял, глядя на песочные часы, и не собирался прекращать игру.

— Нарушение! — заорал Курт, бросаясь к холму, который весь пришел в движение. — Хозек, это грубое нарушение, они нарушили правила!

— Наглое нарушение! — вторили болельщики. — Долой Атли с поля! Судью на мыло!

Сохраняя бесстрастный вид, Ян продолжал смотреть на часы, и болельщики перекинулись на Мету с Анной, стоявших рядом. Мета что-то ответила, шум усилился.

Анна уже грозила кому-то кулаком, когда Курт добежал до подножия холма и, надрываясь, напустился на Яна, перекрывая вопли самых горластых:

— Хозек, ты судья или хвост собачий? Останавливай игру, это против правил! Мы победили!

Ян оторвал взгляд от часов и достал из кармана пергаментный свиток.

— Ошибаешься, — произнес он в наступившей относительной тишине, — вот ваши правила, приглашаю всех желающих их перечитать!

Положив свиток обратно в карман, он толкнул рычаг флютига:

— БУМ-М!

Обе команды, заняв позиции, переглянулись, не зная, следует ли ждать Курта, который, размахивая кулаками, полез вверх по склону. Габриэль рявкнула на него, и он, опомнившись, побежал назад:

— Ты ополоумел! Сейчас наша подача!

Харпер сказал ей улыбаясь:

— Фе, ты, по-моему, и без него справишься, он только суету создает. Давай не будем ждать и попробуем каждый без защитника, ведь так интересней. Эй, Рой, опусти жезл! — крикнул он своему защитнику, и Габриэль, не раздумывая, махнула Филю, чтобы подавал.

Послав ей шар, тот осознал, что Харпер нацелился на дуэль, потому что глядел он прямо на Габриэль. Не сделав попытки перехватить юку, он сразу отбил её назад, придав ей больше скорости. Габриэль сделала то же, и юка принялась носиться между ними, пока её стало трудно увидеть. В любой момент она могла свихнуться или при промахе подающего свалить его с ног.

Курт всё еще был далеко, Николас с Родером стояли столбом, и Филь рискнул вмешаться. Он схватил юку «петлей», забыв, что бывает с ней в таком состоянии — озверевший шар, изменив направление, ринулся на него. По торжествующему восклицанию Харпера стало ясно, что он на это рассчитывал. С холма послышался дружный «Ах!».

Филь не мог не восхититься придумкой, ведь это был самый простой способ заставить юку лететь со всей возможной скоростью точно на ловца. Не желая быть вбитым в ворота, он отпрыгнул в сторону, надеясь, что сумасшедший снаряд последует за ним и потеряет скорость. Юка в самом деле вильнула, но недостаточно сильно, и ворот не миновала.

— ГО-ОЛ! — пронесся над полем восторженный вопль, и сразу за ним раздался привычный сигнал конца подачи.

Команда «Секунды» сравняла счет. Они суматошно обнялись и с торжествующими криками побежали к новым воротам.

— Неучи, вам надо вместо юки гонять волосяной мяч! — заливисто хохотали те, кто болел за «Секунду».

Болельщики «Примы» угрюмо молчали. В криках была доля правды: не зная тонкостей поведения юки, играя с ней, можно только проигрывать.

Курт, злой как собака, прибежал на новую позицию и напустился на Филя, будто сам никогда не допускал оплошностей:

— Завидя дуэль, надо отбегать от ворот и только потом пытаться схватить юку! И вообще ты сунулся не в свое дело, твое дело — защищать ворота!

— Отвали, — бросил ему Филь, сам расстроенный своим промахом.

Габриэль, с лицом помидорного цвета, ничего не сказала, но, судя по всему, разозлилась на Харпера и уже в следующую подачу вернула команде преимущество. Затем Харпер опять сравнял счет и к последней подаче команды подошли со счетом 3:3.

Игроки еле держались на ногах, их лица были однородного алого цвета. Колени у Филя предательски подрагивали. Что должна была чувствовать Габриэль, он не хотел думать. Несколько девиц пробовали свои силы в юку, и все сдавались после первой игры, удержалась она одна.

Перед подачей Габриэль, не оборачиваясь к Филю, сжала пальцы два раза в кулак: «Бей ты, я добавлю!». От их удара, один за одним, юка шустро вспорола воздух. Просвистев мимо Харпера, она миновала линию защиты, но Марисол, держа жезл обеими руками, встретил её короткой вспышкой «стрелка». Юка зависла перед ним, медленно вращаясь, словно тоже устала до смерти.

Харпер вцепился в неё. Он занес руку, чтобы своим любимым «ударом кнута» отправить её к воротам «Примы», но юка в верхней точке зависла и потянула его вверх и вперед по направлению удара.

Толпа на холме пришла в движение. Раздались крики:

— Атли в воздухе! Харпер, бросай её, пока еще не высоко! Идиот, ты разобьешься!

Харпер, болтая ногами, продолжал держаться за юку. Филь задрал голову и увидел, что шар угрожающе раздувается.

Он кинулся вперед, чтобы схватить подающего «Секунды» за ноги, но тут юка сдулась, Харпер шмякнулся ногами о землю и, воспользовавшись моментом, засадил шар в пустые ворота.

Рев возмущений и восторга сотряс воздух. Толпа на холме запрыгала и завизжала. Половина болельщиков бросилась обниматься, другая собралась лезть в драку. Харпер припустил в свой сектор, подальше от кулаков Курта.

Уперев руки в бедра, Габриэль фурией развернулась к холму — на кого она там уставилась, Филю не нужно было догадываться.

— БАМ-З! БАМ-З! — прозвучал двойной сигнал, ранее неизвестный.

Народ на холме притих и оборотился в сторону судьи.

— Пенальти, — объявил Ян, — за удар из чужого сектора. Гол не засчитывается!

— Какого черта? — раздались крики, но стихли, едва стало ясно, что таково требование недавней поправки в правилах. — А кто тогда будет участвовать в пенальти?

— На выбор судьи, — развернув правила, зачитал Ян, — от ворот до ворот. Что ж, тогда подающие, прошу!

Удовлетворенная этим Габриэль зашагала к воротам, где лежала уставшая юка. Харпер поспешил к своим. Прочие участники команд сбились к краям секторов, чтобы не мешать. Пенальти было новым для них делом, и всем было интересно, чем это обернется.

Габриэль достала юку из мешковины и вывесила её «петлей» в трех шагах перед собой. Харпер на месте ловца держал свой жезл наготове. Филь был уверен, что Габриэль не удастся забить гол с такой дистанции. Как бы долго она ни держала «стрелка», уставшая юка не успеет разогнаться и Харпер её поймает. Яну придется объявлять дополнительную подачу, и Филь уже искал в себе силы, чтобы её пережить, как в воздухе между Габриэль и юкой полыхнула белая молния «дельты».

Харпер влетел спиной в ворота, и юка взорвалась у него на груди, обсыпав его белыми нитями, которые у этого растения служили семенами. В гробовой тишине все ждали, что будет дальше.

Наконец подающий «Секунды» пошевелился. Чихая и отплевываясь, он выбрался из мешковины, поднялся на ноги и принялся отряхиваться. Потом, глядя на Габриэль, покрутил пальцем у виска.

— Победа присуждается команде «Прима»! — не без удовольствия объявил Ян.

Габриэль закричала и запрыгала от восторга, потрясая кулаками в воздухе. Следом к ней бросилась её команда, едва не устроив кучу-малу.

Сотворив завершающий «Бам-з», Ян содрал с себя накидку, сунул её в карман и устремился с сестрами на поле, куда уже торопились болельщики, разделившиеся на два рукава: одни бежали жалеть Харпера, другие спешили поздравить победителей. На холме остались учителя, пришедшие смотреть матч, и Якоб, который, судя по его цветущей физиономии, получил сегодня невиданное удовольствие.

Это последнее, что заметил Филь перед тем, как Габриэль, получив свою порцию восторгов, кинулась ему на шею и стала тискать его в объятиях, чмокать и всячески выражать свою радость.

Спасение к нему пришло от Хозеков. Завидев Яна, Габриэль повернулась к распахнутым воротам Алексы и зашагала к ним в сопровождении толпы болельщиков, скандируя: «Наша Прима всех победила!». В воротах «Прима» превратилась в «примадонну».

— Клянусь Одином, это была славная игра! — воскликнул Ян, проводив взглядом удаляющуюся толпу. — А ты что с ними не идешь?

— Устал? — спросила улыбающаяся Мета.

Измученный, но счастливый, Филь кивнул:

— В баню хочу! Пока они гуляют, я пойду в баню. Буду мыться там один, как король!

Анна снисходительно усмехнулась.

— Сходи, Филь, сходи, уж больно от тебя несет… Да, хочу присоединиться к брату, это была классная игра. Ты был хорош, как никогда, а твоя сестрица превзошла саму себя. Вот только, боюсь, спать нам сегодня из-за неё не придется.

— Подождите-ка!

Филь видел, что Харпер, обсуждая с командой игру, то и дело бросает в его сторону косые взгляды. Он решил выяснить, что ему нужно, и заодно задать пару вопросов, которые вертелись у него на языке. Его встретили не очень дружественно, но без угроз.

— Скажи своей сестре, чтобы больше так не делала, — твердо произнес Харпер. — Попади она мне по лицу, оторвала бы голову!

— Скажу, — заверил его Филь, — но тогда надо менять дистанцию пенальти, а то сильно далеко получается.

— Замётано, — согласился Харпер и принялся обирать с себя оставшиеся белые нити. Обычно это всё, что оставалось от юки — ошметки шара исчезали бесследно.

Помедлив, Филь сказал:

— Слушай, ты ловко ей управляешься! Где ты научился?

— Я фехтую, — ответил Харпер, — и тут использую те же навыки.

Филь с сомнением протянул:

— Для меча ты больно… э-э…

— Щуплый, знаю, — сказал Харпер. — Я фехтую рапирой. Ну, и еще кое-какие секреты, которыми я делиться не стану.

— Справедливо, — согласился Филь. — Ладно, спасибо!

Он зашагал с друзьями к воротам Алексы, торопясь в баню, пока остальная толпа не привалила туда. После бани его разморило, и, пропустив обед, он впервые за последний месяц выспался как человек.

Разбудили его Курт Норман с Николасом Дафти, пришедшие поинтересоваться, почему он игнорирует празднование победы, которое с обеда продолжалось в трапезной. Курт спросил это так, будто Филь нанес ему непростительное оскорбление. Тот сказал, что в трапезной без него много народу. Потом пришел Ян и задал тот же вопрос.

— Не хочу, — сказал Филь. — А то Габриэль снова примется чмокаться и буськаться!

Он не желал оказаться еще раз окруженным со всех сторон потной, красной, целующейся и тискающей его сестрой, выражающей свою радость столь бурно, словно это была не одна Габриэль, а несколько.

Ян рассмеялся:

— Изобретаешь новые слова?

— А что мне делать? — буркнул Филь. — В моем словаре нет нужных слов для этого.

— В словарном запасе, — поправил его Ян.

— В нем тоже нет, — сказал Филь.

Вечером к ним занесло Анну.

— Филь, иди её успокаивай! — заявила она с порога. — От этой примадонны у нас с Метой скоро будет болеть голова. Не успокоишь ты, успокою я!

Филь лениво отмахнулся. Не дождавшись ответа, Анна неожиданно миролюбиво попрощалась и ушла. Ян проводил её долгим взглядом и вроде собирался что-то сказать, но потом, видимо, передумал.

— 18 —

«Говорят, падение маленького камушка способно вызвать лавину. Отдельные исследователи истории Нового Света, те, чьи работы стоят потраченных на них чернил, указывают, что подобное событие должно было произойти в Алексе в течение второго учебного года, подозрительно спокойного для постороннего взгляда. Однако никто не знает, что это могло быть. Отвечая на вопрос, я могу сказать, что таким камушком стала невинная выходка моей сестры…»

Янус Хозек, «Как это было», 57-е издание,

Анастасийская Центральная Библиотека

Над Алексой разгорался славный денек. Проснувшись, Филь открыл окно, поглядел в небо и оглушительно чихнул от свежего воздуха. Начало сентября вышло слякотное, но уже вторую неделю не было дождей, а сегодня исчезли и облака.

— Доброе утро, — пробормотал Ян со своей кровати. — Это ты поднялся рано или я проспал колокол?

— Он еще не звонил, — сказал Филь. — Просто я так выспался, что больше не могу!

— Кажется, еще кто-то не может, — прислушиваясь, сказал Ян.

С первого этажа дормитория донеслись завывания, напомнившие Филю Глас Сирены. Затем раздался свист и улюлюканье. Несколько пар ног застучали по ступеням лестницы. Свист и улюлюканье усилились. Ян сел в постели.

— Посмотри, что она сделала! — с плачем воскликнула Габриэль, ворвавшись в комнату.

Она застыла у порога, босоногая и всклокоченная, одетая в ночную рубашку до колен. Её волосы торчали в стороны и выглядели непривычно коротко. За Габриэль в коридоре образовалась толпа из Лонергановских учеников, которая увеличивалась с каждой секундой.

Увидев, сколько там горящих любопытством глаз, Филь воскликнул в сердцах:

— Габриэль, я что тебе говорил? Тогда сама собирай с них деньги за это развлечение!

Перекрывая шутки, доносящиеся из коридора, Ян спросил:

— Габриэль, что произошло?

— А то, что твоя сестра привязала мои косы ночью к кровати! — завопила она. — Я еле освободилась, полчаса их кромсала ножницами! Выдра белесая!

Друзья невольно прыснули, представив подкрадывающуюся к ней в ночи Анну. Габриэль возмущенно захлопала на них глазами, и это вызвало уже настоящий взрыв хохота.

В коридоре послышался голос Гарпии, затем она сама шагнула в комнату. Ухватив девушку за руку, она поволокла её за собой. Ян сразу после этого утихомирился, но Филь не мог остановиться. Наконец на него напала икота, и он волей-неволей перестал смеяться.

— Ик! — сказал он, обвиняюще ткнув пальцем в друга. — Ты знал?

— Знал, — признался Ян. — Точнее, догадался по виду Анны. Но решил не предупреждать, чтобы не портить развлечение.

— Ах, это для вас развлечение? — воскликнул Курт Норман, нарисовавшись на пороге. — То-то я думаю, чего вы так хохочете! А то, что девушку смертельно обидели, на это вам насрать, да?

Филь открыл рот, но икнул и раздумал вдаваться в объяснения. По виду Курта было видно, что комизм ситуации до него не дойдет: красивое лицо в обрамлении белых кудрей дышало негодованием. Ян глянул на него и посерьезнел.

— Вот так история, — проговорил он, — у нас тут, оказывается, завелся рыцарь… Так вот, рыцарь, тебе совет: оставь в покое девушек, они сами разберутся между собой. Особенно такие девушки, как наши сестры. Не лезь, а то достанется и тебе — проснешься в одно утро наголо побритым!

Курт рассерженно фыркнул и испарился, а двое друзей в замечательном настроении отправились в трапезную. На улице к ним присоединилась Мета.

— Вас было слышно от нашего дормитория, — сказала она, беря обоих под руки. — Неприлично так хохотать!

— А куда Гарпия потащила Габриэль? — спросил её Филь.

— Упекла на три дня в Печальный карцер. Габриэль как раз сдавать в пятницу большую работу Схизматику, вот и напишет в тишине!

— А где Анна? — поинтересовался Ян.

— Уже в колодце.

— Я так и думал. Ну, это её охладит! А помнишь, что она однажды проделала со мной?

Филь навострил уши, стараясь не пропустить интересных подробностей. Одновременно он крутил головой по сторонам и чувствовал себя прекрасно. Габриэль достаточно долго досаждала сестрам Хозек, но Анна выровняла счет и сделала это так смешно, что обижаться было трудно.

Габриэль, однако, серьезно обиделась на друзей за их хохот. После отсидки в карцере она всяко им это показывала: и гневными взглядами, и фырканьем, и полным игнорированием. Втолковать ей что-либо представлялось невозможным. Она стояла на том, что, прибежав к ним за помощью, получила вместо неё оскорбительный смех и теперь знать не желает ни Филя, ни Яна.

— Габриэль, ты прибежала не за помощью, а за сочувствием, — сделал Ян попытку объясниться с ней хмурым октябрьским вечером, когда они волей случая оказались вместе на пути в трапезную. — Мне в тех обстоятельствах было затруднительно его выказать, а Филь этого не умеет.

— Не умеет, потому что вы оба бесчувственные колоды, — горячо заявила Габриэль. — А он так вообще пень, тоже мне брат!

«Он» находился в двух шагах от неё, но она даже не глянула в его сторону. Ян усмехнулся:

— Когда-нибудь ты оценишь его талант соображать и делать в то время, как остальные будут способны только на чувства!

Габриэль нашла себе утешение в обществе Курта. Но того, видать, ненадолго хватило выслушивать её жалобы, и, едва выпал снег, их перестали видеть вдвоем. А чуть позже выяснилось, что Ян оказался пророком.

Через полторы недели после Ночи Демонов Габриэль уляпала чернилами копию книги Альберта Великого и опять угодила в карцер, на сей раз переписывать испорченное, ибо девиц в Алексе кнутом не лупили. Затем, в начале ноября, она снова залила книгу чернилами и, испугавшись, поставила её на полку в библиотеке, никому ничего не сказав. Отец Бруно, сочинение которого она угробила, вызнал, кто последний его брал, и Габриэль снова отправили в карцер. Теперь ей предстояло переписывать всю книгу.

— Что-то здесь не клеится, — пробормотал Филь в ответ на потерянный взгляд сестры, которую Гарпия утащила с лекции по истории. — Что-то тут не так…

Филь был мастер ставить кляксы и поэтому редко писал чернилами с книгой перед собой. Он предпочитал написать черновик и потом переписать его начисто. А Габриэль была аккуратистка. Она просидела в заточении три недели и вышла оттуда бледная и осунувшаяся.

Встретив на следующий день Мету, Филь спросил:

— Как там Габриэль?

— Плачет. Говорит, что это не она, и боится, что на третий раз её выгонят.

Филь опасался того же, но Габриэль упорно не желала с ним разговаривать.

— Слушай, а может, кто-то заимел на неё зуб? — спросил он. — Может, это Анна?

Мета рассмеялась его предположению:

— Филь, Анна не будет скрываться! Она находит удовольствие в том, чтобы объявить противнику, кто именно его наказал.

— Тогда кто? — спросил он. — А может, она с кем поссорилась? Ты живешь с ней в одной комнате, может, она говорила что-нибудь!

Мета задумалась.

— Габриэль много говорит, но редко жалуется по-настоящему. Она лишь как-то упоминала, что надавала Норману тумаков, когда он настойчиво полез к ней. Восхищенный её голыми коленками, полагаю. Спросить его?

— Не вздумай, — в тревоге воскликнул Филь, — вспугнешь еще! Он или не он, но если он растреплет, всё будет насмарку. Дай мне время подумать!

Он думал до вечернего колокола. Вычислив методом исключения, что совершить преступление легче всего в библиотеке, Филь посетил её и потратил там значительное время, пока не сообразил, что ему нужно. Это будет стоить денег и хорошей головомойки, но при удаче он сумеет поймать крысу.

Вернувшись в дормиторий, он снял простыню с постели и принялся сосредоточено разрывать её на две полосы. Потом скрутил из одной полосы жгут и хорошенько подергал его, проверяя на прочность.

Ян наблюдал за ним, вытаращив глаза. Когда Филь стал вязать узлы, он заметил:

— Друг мой, принимая во внимание, что до отъезда на каникулы еще шесть дней, я бы сказал, это преждевременно. Потом, у нас их, вроде, стирают, а не рвут на части!

Филь вытянул жгут с узлами вдоль комнаты и смерил его шагами — не хватало еще примерно столько же. С немым вопросом на лице, он повернулся к Яну.

— Что угодно, — ответил тот, поднимаясь с постели, — только объясни, что происходит. Я умираю от беспокойства. Куда ты пойдешь с этим канатом?

— Крысу ловить, — сказал Филь, разрывая вторую простынь. — Еще мне нужно что-нибудь теплое из одежды. В библиотеке холодина собачья!

Ян выволок из-под своей кровати сундук и распахнул его, показав, что Филь может брать оттуда что хочет.

— Надолго? — поинтересовался он, и тут до него дошло: — Габриэль? То-то мне показалось всё это очень странным!

— Молчи, — быстро проговорил Филь, — и у стен бывают уши! Как получится… Хорошо, если только на одну ночь.

— Тогда возьми-ка еще вот это! — Ян выкинул из сундука на кровать теплые сапоги, перчатки, соболиную шапку и плащ, подбитый мехом. — Шапку пока сунь за пазуху, а плащ издалека сойдет за ученический. Помощь тебе понадобится?

— Не понадобится, — сказал Филь, покончив со второй простыней. — Это семейное дело.

Библиотека представляла собой большой барак, в котором, как кости в домино, стояли хлипкие высокие стеллажи. В пустом пространстве посередине располагался одинокий стол. Еще тут имелась стремянка, чтобы доставать книги с верхних полок. Крыша опиралась на обычную конструкцию из двух поперечных и двух поддерживающих балок.

На стенах барака серебром посверкивал иней, кроме торцевой стены, общей с профессорским жильем. Филь прижался к ней спиной, спрятавшись за стеллажами, готовый в любой момент изобразить, что ищет себе книгу.

Когда за стенами барака наступила глухая тишина, нарушаемая скрипом снега под деревенским патрулем, Филь вышел из укрытия и, забравшись на стремянку, накинул импровизированный канат на одну из поперечных балок. Взобравшись на неё, он вытянул канат наверх, смотал его в сторонке и растянулся во весь рост на широкой балке. Более идиотского времяпрепровождения было трудно придумать, и Филь обреченно вздохнул, набираясь терпения.

Он то засыпал, то просыпался от холода, но одежда Яна спасла его от худшего: он ничего не отморозил и не простудился. Только к утру он буквально одеревенел на жесткой балке и чувствовал себя так, будто всю ночь грузил товарные тюки.

Скинув плащ в комнате, Филь напялил на себя обычную робу и отправился на занятия, ощущая туман в голове. Ян не спросил его ни о чем: по виду Филя так всё было понятно.

Еще два дня и две ночи прошли для него как в тумане, но на четвертую ночь, перед самым рассветом, дверь в библиотеку скрипнула. Филь подкинулся, чуть не свалившись с балки, и тут же притих, свесив вниз голову. Злодей остановился у первого стеллажа и, вытянув руку с куском светящегося гамура, принялся искать себе книгу. Сняв её с полки, он выудил из кармана флакон.

Бесшумно поднявшись на ноги, Филь подцепил импровизированный канат и двинулся с ним в сторону дверей. Захлестнув канат за балку, он, не дыша, съехал по нему вниз. Боясь, что доски под ним скрипнут, он повис на руках за спиной злодея. А тот, пошуршав страницами, плеснул на них из флакона.

Филь встал обеими ногами на пол, доски под ним приглушено скрипнули. Выронив флакон, злодей стремительно обернулся.

— Бу-у! — выпалил Филь ему в лицо.

— А-а-а-а! — заорал Курт, отшатываясь и выпучив глаза. — А-а-а, Фе, это ты! — будто не был только что испуган, произнес он врастяжку в следующую секунду. — Что тебе тут понадобилось?

— Вот это, — сказал Филь и с величайшим наслаждением заехал ему кулаком в лицо.

Курт упал спиной на стеллаж, тот накренился, с его полок густо посыпались книги. Потом он качнулся и уткнулся в другой. Тот, подумав, упал на третий и так по очереди, пока последний из них не рухнул. Библиотека перестала существовать — вместо неё на полу было месиво из книг и стеллажей. Филь оглядел дело своих рук и подумал, что это его последний день в Алексе.

На улице послышался тяжелый топот, потом раздался заполошный возглас:

— Что, что, что такое? Что тут случилось? Святые угодники, что здесь произошло? Али сатанинская конница ворвалась к нам в Алексу?

Словно от порыва ветра, дверь распахнулась, и, едва не сбив Филя с ног, в барак вбежал отец Бруно в онучах и рясе на голое тело. Волосы вокруг его тонзуры стояли дыбом.

Обомлев от картины разрушения, он в ужасе пал на колени перед горой из книг.

— Смердючие псиглавцы! — протяжно завопил он, вцепившись в остатки волос. — Что вы наделали! Амфисбены с хвостом бешеной лисицы, как вы посмели поднять руку на труды тех, кто многократно выше вас! Аспиды, в жестокости страшнее крокодила! О горе, нам, горе!

Дрожащими руками он принялся собирать разбросанные книги, поднося их к глазам и безуспешно пытаясь сложить их рядом с собой в стопку. Наткнувшись на Курта, лежавшего без памяти, отец Бруно замер, повернул рукой его голову из стороны в сторону и проворно отвесил ему две оплеухи.

— Вставай, Сатаной рожденный! — рявкнул он свирепо. — Вставай и держи ответ, мантихора бородавконогая!

Безжалостно вздернув пришедшего в себя Курта за шиворот робы, отец Бруно поставил его на ноги и проворно обернулся к Филю.

— Иди и ты сюда, гидрофора с рогами! Стойте оба здесь, пока я призову суд на ваши головы!

Монах сотрясался от ярости, и Филь не рискнул ему перечить. Но не успел он сделать шаг, как барак наполнился учителями. Тут были ректор в обычном облачении и ночном колпаке, профессор Роланд в шапке, рукавицах и домашнем халате, профессор Лонерган в халате и плаще и профессор Фабрициус в огромной шубе. За ними маячил заспанный Якоб в овчинном полушубке и волчьей шапке набекрень.

Окинув барак быстрым взглядом, ректор обернулся к Якобу.

— Играй тревогу! Всех остальных прошу в мою лекционную. — Тут он заметил, в каком состоянии отец Бруно, и сказал мягче: — А вас, дорогой Бруно, я очень прошу одеться и охранять библиотеку. Проверьте, может, здесь еще кто-то прячется!

Ректор поспешил на улицу, хмыкнув при виде каната, свисающего перед дверью. Через минуту над погруженной в темноту Алексой поплыл тревожный перезвон обоих колоколов Сигнальной башни.

В бывшей комнате охраны тюрьмы, ныне лекционной профессора Иллуги, было относительно тепло по сравнению с библиотекой. Профессор Лонерган принялся зажигать свечи, а остальные молча расселись кто куда.

Филю и Курту ректор приказал встать перед учительским столом.

— Заслушаем, в отсутствии более точного слова, наших очевидцев, — хмуро проговорил он, устраиваясь на скамье напротив. — Кто начнет первый?

Профессор Иллуги выглядел смешно в своем колпаке. Профессор Роланд смотрелся не хуже. У профессора Фабрициуса из шубы выглядывала одна голова. Профессор Лонерган на удивление хорошо смотрелся в своем халате. Профессор Роланд заметно мерз.

Решив, что нечего тянуть кота за хвост, Филь сказал:

— Я поймал Нормана, когда он заливал книгу чернилами, и дал ему как следует. Он упал на стеллаж, тот упал на следующий, и так далее. Габриэль ни в чем не виновата, это всё Нормана проделки.

— Силен ты врать! — оборвал его Курт. — Ректор, он набросился на меня, когда я искал книгу, ни с того ни сего, как тать в ночи! Я еле отбился и да, свалился потом на стеллаж.

— Вы прямо в пять утра отправились за книгой? — издевательски, как показалось Филю, проговорил профессор Лонерган. — Что-то я не припоминаю за вами, Норман, такой тяги к знаниям!

Отец Бруно, всё еще в рясе, заскочил в комнату и, шумно отдуваясь, протопал к переднему ряду. Протянув ректору открытый флакон с изгаженной книгой, он проговорил дрожащими губами:

— Это вот… лежало… у первого стеллажа…

Курт провел ладонью по лицу, оставив на нем, в дополнение к синяку над глазом, обширный чернильный след. Поняв, что что-то не так, он глянул на свои руки и спал с лица. Отец Бруно свирепо ухватил его за грудки.

— Аспид гнилостный! — взревел он, вздернув в воздух Курта и тряся его как куклу. — Гроб повапленный! Попадись ты мне в Италии, я бы лично вдел тебя в перчатки благочестивой Канидии, чтоб твои пальцы навеки в них поскрючивало!

Филь из опаски подался в сторону, однако отец Бруно немедленно бросил ошалелого Курта и взялся уже за него. Ректор досадливо поморщился.

— Бруно, дорогой, — вставая, воскликнул он и отечески похлопал монаха по толстым плечам, — отпустите вы этого несчастного! А лучше идите всё же оденьтесь, выпейте чарку доброго вина, и я по-прежнему настаиваю, чтобы вы никого не пускали в библиотеку. Заодно угостите вином профессора Роланда, пока он окончательно не замерз!

Трясясь от холода, профессор Роланд поклонился и заспешил к выходу, оглядываясь на отца Бруно, который весьма неохотно отцепился от Филя. Едва они покинули комнату, в неё вбежали Ян, Мета, Анна и Габриэль с видом, словно её притащили сюда против воли.

Увидев ректора, Габриэль заморгала, её лицо сделалось жалобное. Заметив Филя в чужой одежде с мохнатой шапкой в руках, она вытаращила на него глаза. И тут же недобро прищурилась на Курта. Чернильный след на его лбу неоспоримо свидетельствовал, кто именно изуродовал книгу, которую держал в руках ректор.

— Фабрициус, к нашему несчастью, это опять Альбертус Магнус! — печально воскликнул ректор. — Ну что нам с этим делать, скажите, пожалуйста?

— Пусть переписывает, — тяжело проговорил профессор Фабрициус, наливаясь венозной кровью. — Всю книгу. У нас осталась еще одна копия.

Курт заскучал, ибо сочинения Альберта Великого были немалого формата.

— Вы забыли про кнут, профессор, — напомнила от дверей Мета. — Норману полагается кнут по количеству испорченных листов.

— А много там залито? — кровожадно поинтересовалась Анна.

— Треть книги, — удрученно ответил ректор.

Курт втянул голову в плечи. Уверенный, что наказание падет на Габриэль, он упустил кнут из виду.

— Да случайно ведь вышло, вот беда еще! — выкрикнул он в панике. — Если бы не Фе…

Габриэль гневно рявкнула:

— Ах ты мерзкий гадкий паршивый ублюдок! — Она порывисто шагнула к нему, и её роба, удерживаемая схватившими её близнецами, затрещала по швам. — Так это твоя подлая месть? За то, что я всыпала тебе, когда ты распустил свои лапы? А теперь ты решил выжить меня из Алексы? Да какой же ты мерзавец! Ну, получай теперь кнута за все три раза подряд!

Она топнула ногой словно вынесла свой приговор. Курт окончательно потерялся, поняв, что ему не выжить, если первые две книги также отнесут на его счет.

— Да она просто втрескалась в меня, я её послал, а теперь она ляпает книгу за книгой! — закричал он в испуге, но его голос потонул в громовом хохоте, от которого вздрогнул Филь и вся профессура: не смущаясь учителей, близнецы Хозеки рассмеялись от души.

— О чем ты говоришь? — хохоча, воскликнул Ян. — Габриэль — отважная, преданная, сильная девушка, что ей может понадобится от тебя?

— У неё слишком изящный вкус, чтобы долго находится с таким мухомором, как ты! — заливалась Анна утробным басом. Филь догадался, почему она никогда не смеялась.

Мета, отсмеявшись, сказала:

— Ты допустил оплошность, забыв о существовании её брата. Но ничего не поделаешь, сейчас уже поздно, и ты понесешь наказание, которого заслуживаешь!

Профессор Лонерган, казалось, наслаждался сценой. Его широкий рот кривился в легкой усмешке. Профессор Фабрициус, утонув в шубе, стрелял оттуда глазами. Ректор, задрав тонкие брови, внимательно слушал.

Курт фыркнул независимо. Габриэль спросила Мету:

— А при чем тут Филь, это он его, что ли, застукал?

— Да, кстати, — уцепился за это Курт, — можешь пожалеть своего брата, ему предстоит отсидеть долгий день в колодце на морозе за то, что меня ударил!

— Напугал ежа голой жопой, — огрызнулся Филь. — Я четвертую ночь тебя поджидаю и пока не замерз!

Профессор Лонерган разом утерял светский вид.

— Сколько?! — выдохнул он изумленно.

— Голубчик, вы что, четыре ночи подряд сидели на тех балках как голубь? — осведомился ректор озадаченно.

— Лежал, — кратко ответил Филь. — Я там спал.

Продолжительность засады, судя по всему, была новостью не только для Габриэль, но и для Меты с Анной. Даже Курт прищурился недоверчиво.

— Великий Один, чтобы ты прикладывал такую же настырность к изучению естествознания! — хлопнул профессор Лонерган себя по лбу.

Переварив сообщение, Мета заявила:

— Он сделал, что должен был сделать, профессор, и отсюда взял свои силы, хотя вряд ли это понимает. Что до него самого, он прилагает усилия, только пока это интересно. Как и все мы!

— Вы совершенно правы, барышня, — тяжело вздохнул ректор, — только нам-то что теперь делать? Мы не можем жить с такой библиотекой! Он защищал сестру, а как мы теперь станем учить?

За лекционной дверью слышался приглушенный гул голосов. В неё то и дело заглядывали любопытные. Якоб, похоже, всем растрезвонил, что произошло, и школяры желали узнать, как проходит «судилище». Больше делать им всё равно было нечего: каникулярный поезд завтра покидал Алексу.

— А оставьте их обоих здесь, ректор, — предложил профессор Лонерган, — они и приведут библиотеку в порядок!

От этой перспективы Филь сник. С другой стороны, если предлагают восстановить разруху, это значит, что его не выгонят, и он снова воспрял духом.

Мета живо возразила:

— Формально Норман допустил три раза одно и то же серьезное нарушение и должен быть выставлен в возможно кратчайший срок. Он не имеет права здесь оставаться!

— Ты сначала это докажи! — окрысился Курт.

Ян глянул на него, словно не веря ушам, потом хмыкнул:

— Нет, ты всё-таки дурак! Ты забыл про грозящие тебе десятки ударов кнутом? И доказать это будет несложно. Ректор, у вас есть кому послать письмо в Кейплиг с просьбой нанять там эмпарота и привести его на каретную станцию через неделю? Я думаю, мой друг не откажется передать ему в оплату девятнадцать аспров, которые всё еще хранятся у вас.

— Я еще и доплачу! — восхитился Филь идеей, забыв про те аспры после исполненных переживаний Нового года и весны.

— Договорились, — согласился ректор.

Лицо Курта окрасилось в пепельно-серые цвета. Ректор с сочувствием посмотрел на него и обратился к Схизматику:

— Фабрициус, не могли бы вы увести нашего окаянца и запереть его в карцере? Пусть посидит там до отъезда.

Пока Схизматик утаскивал Курта, ректор с тем же сочувствием разглядывал Филя. Профессор Лонерган снова подал голос:

— Уважаемый Като, я по-прежнему считаю, что Фе справится. Полиспаст я ему найду, веревки он возьмет у Якоба. С их помощью он поставит стеллажи, потом разберет книги. Как работает полиспаст, я думаю, он догадается. Он не любитель теории, вот и поучится на практике.

Ректор с сомнением произнес:

— Бедный юноша употеет там один, это же огромная работа. Даже книги ему будет некому подать!

— Ничего, разомнется после долгого лежания, — не смутился Лонерган. — Да и последние три дня он у меня на уроках только спал.

Филь, поняв, что над ним больше не висит топор отчисления, готов был прямо сейчас бросится восстанавливать библиотеку. Близнецы, догадавшись, что буря миновала, ободряюще подмигивали ему.

— Не могу согласиться, — мягко возразил ректор, — иначе главный виновник останется не у дел и, соответственно, не вынесет из происшедшего никакого урока. А этого я не могу допустить как учитель. Считаю, будет совершенно справедливо, если и он тоже примет участие в работе.

Габриэль вжала голову в плечи совсем как Курт. Ректор глянул на неё жалостливо и сказал, обращаясь к ней и Филю:

— Голубчики, я, к моему сожалению, вынужден вас обоих оставить здесь. Разрешаю пользоваться почтой, не больше трех писем на каждого, завтра солдаты привезут голубей. И это всё, чем я могу облегчить вашу участь. Готовить вам придется в компании с Якобом, потому что мадам Багила изъявила желание посетить Кейплиг, и я не мог ей в этом отказать. Смею надеяться, возражений на это не последует?

Габриэль сжала на груди руки, устремив умоляющий взгляд на ректора. Филь не устоял бы на его месте: его сестра сейчас играла свою лучшую роль, пытаясь спасти расписанные ею Кейплигские балы и визиты. На густых ресницах заблестели крупные слезы. Филь испытал тревогу при мысли, что Габриэль сделает с ним за поломанные каникулы, но ему не было её жаль: в конце концов она всё это и заварила.

— Почему? — еде выговорила Габриэль дрожащим голосом. — Почему я, в чем я-то виновата? У Нормана снесло голову, а мне теперь что, тут сидеть? За что?

Её голос сорвался, по щекам потекли слезы. Филь не поверил в них ни на секунду: когда Габриэль по-настоящему плакала, она ревела как раненый лось. Но всё равно это вышло у неё ужасно трогательно.

Ректор, казалось, глубоко проникся её горем и согласно покивал. Затем виновато проговорил:

— Ну, а как же ты хотела, деточка? Сначала ты раздаешь авансы, потом бегаешь по мужскому дормиторию в совершенно неподобаемом виде. Тут у кого угодно голова пойдет кругом!

Полные слез и надежды прекрасные глаза Габриэль вспыхнули возмущением.

— Что? Я раздавала авансы? Да никогда этого не было, я приличная девушка из благородной семьи! А что он себе надумал, я ни чуточки в том не виновата, и я хочу-хочу-хочу в Кейплиг!

В её голосе появились нотки неподдельного отчаяния. Выслушав её, ректор скорбно покачал головой.

— Голубушка, ты виновата в том, что собственными руками сотворила очень неприятную ситуацию. Тебе скоро пятнадцать лет, пора начинать соображать. Посиди здесь, охолони, подумай, где и в чем ты ошиблась и как избежать этого в будущем. Если же ты настаиваешь на отъезде, я тебя, конечно, отпущу, но обязательно напишу твоей матери о происшедшем, чтобы уже она занялась твоим воспитанием.

Габриэль в испуге воскликнула:

— Ой, не надо, я лучше здесь останусь! Не надо, профессор, пожалуйста!

Ректор доверительно сказал:

— Вот и договорились! Тогда я напишу твоей матушке, что вы учинили здесь безобразие, испакостив редкую книгу, и оставлены её переписывать. Так будет лучше для всех, я уверен.

Перепуганная до смерти Габриэль истово закивала.

— Спасибо, профессор, — пролепетала она, склонив голову.

Хозеки вдруг зашептались. Ректор располагающе поморгал на них.

— Я не против, — вполголоса произнесла Мета.

— Я тоже, — сказала Анна, — какая разница, где морозить зад? Папочка отрабатывает летние грехи в столице, а без него в доме будет тоска!

Филь уставился на дверь, желая поскорей оказаться за ней, так сильно забурчало у него в животе. Не доверяя стряпне Якоба, он хотел успеть вдоволь наесться за оставшееся время и не был намерен пропускать завтрак. Ошибочно приняв его нетерпение за желание приняться за работу, ректор милостиво махнул рукой, разрешая удалиться.

И тут Ян спросил у него:

— Профессор, у вас найдется еще один голубь послать письмо и нашему отцу?

— 19 —

«И опять был это рок или они случайно остались там той зимой, занятые тяжелым делом, когда только и можно узнать человека? Формируя свою судьбу, а с ней твердо и бесповоротно меняя судьбу уже всей Империи…»

Клариса Гекслани, «История Второй Империи, Комментарии»,

1-е издание, репринт, Хальмстемская библиотека

Зима в тот год выдалась суровей прежней. Мороз усиливался с начала декабря и в последних числах месяца совсем сковал Алексу. Тепла под школьной робой хватало на несколько минут, а без натянутого до глаз шарфа можно было остаться без носа.

Филь не раздумывая перелез в раздобытые для него Якобом тулуп, валенки, волчью шапку и рукавицы, пусть воняющие застарелым потом. Хозеки, пытавшиеся форсить поначалу, тоже в конце концов сменили сапоги и перчатки на валенки и рукавицы.

Работа, которой они занимались, их плохо согревала. Библиотечную дверь держали открытой для пущего света, и через неё задувало ледяным ветром. Филь так промерз, что не мог согреться в бане. Ян ощущал себя не лучше. Габриэль утеряла всякую говорливость. Мета то и дело чихала и сморкалась. Анна непрерывно пребывала в дурном настроении.

— Не понимаю, что я тут делаю с вами! — стенала она. — Где была моя голова, когда я согласилась на это? На меня напал морок, не иначе!

Якоб старался облегчить их существование, взяв на себя приготовление еды, отопление дормиториев и баню. Он также помогал им с веревками, которыми поднимали и ставили на место стеллажи, но на большее у него не оставалось времени. Перебирать книги в сумраке зимнего дня и расставлять их по местам он предоставил друзьям.

Новый год и празднование дня рождения Хозеков прошли в угрюмом настроении. Перелом в отношении к ненавистной работе произошел в день, когда над Алексой разразилась снежная буря.

Всё началось с того, что на Анну упал стеллаж. Случилось это после обеда, состоявшего из похлебки, в которую Якоб положил горох, пару кусков свинины и три больших луковицы. Не столько насытившись, сколько остервенев от еды, Анна не придумала ничего лучшего, как попытаться удержать стеллаж, поставленный утром и накренившийся от ветра, ворвавшегося в распахнутую Филем дверь.

Стеллаж набил Анне шишку на макушке и рассек кожу на лбу до крови. Мета, впав в панику, потребовала оказать сестре помощь и остановить кровотечение. Габриэль её поддержала. Вынужденные подчиниться, Ян с Филем оставили работу и устремились к профессорскому жилью в надежде найти что-нибудь, что может помочь.

У ректора, как ожидалось, дверь была заперта. У Роланда с Лонерганом тоже. У отца Бруно, однако, она неожиданно легко поддалась.

Первое, что Филя поразило здесь, был запах: покои отца Бруно насквозь пропитались крепким винным духом. Обстановка гостиной состояла из стола с двумя стульями и продавленного кресла, придвинутого поближе к печи. Больше здесь не было ничего, что плохо вязалось со славой монаха как великого мыслителя.

Ян двинулся к лестнице на второй этаж, когда Филь заметил в свете зимнего полдня блестящую дорожку, ведущую от кресла под лестницу к низкой двери. Доски пола вдоль неё были отполированы ногами хозяина, который, видать, частенько пользовался этим путем. Филь толкнул Яна в бок, и они, скользя в заснеженных валенках по промерзшим половицам, поспешили в подвал.

Чуть не упав на крутой лестнице, они отыскали в полутьме у стены на полке гамур, потом пятисвечник с огнивом. Когда подвал осветился, он оказался очень просторным.

Вдоль его стен стояли четыре объемистых шкафа, один с книгами, остальные — с бутылками. На столе возвышался перегонный куб, известный друзьям по лекциям Лонергана. Филь вынул пробку из большой емкости и сунул в неё нос — пахло вином. Ян сделал то же с емкостью поменьше и закашлялся.

— Spiritus vini, — выдохнул он на латыни. — Невероятно крепкий! Что может делать с таким наш монах? Не пьет же он его!

Филь плохо помнил, что такое спиритус, однако вспомнил, что Схизматик ссылался на него как на средство для очищения ран. Забрав у Яна емкость, он обернулся к Габриэль с Анной и Метой, спускавшимся по лестнице.

— Мы обнаружили вас по следам, — сообщила Габриэль.

Анна несла в руке шапку. По её лбу стекала кровь вдоль брови к подбородку. Испугавшись, как бы она не потеряла всю кровь, Филь вылил ей на голову содержимое емкости.

— Это тебе поможет, — ободряюще произнес он.

Анна взвизгнула, ударив его по руке. Сосуд полетел в угол и разбился о медный чан. Затем Анна кинулась на Филя с кулаками. Защищаясь, он завопил:

— Ты чего ты дерешься? Для очищения раны нужно много жидкости, и чем больше, тем лучше!

От паров спирта, заполнивших подвал, все закашлялись, что остудило гнев Анны.

— Славно воняет, — тоном знатока протянул Ян.

Анна принюхалась и по-собачьи помотала головой. В стороны полетели пахучие брызги. Габриэль с Филем прикрыли носы руками. Мета попятилась от сестры.

— Пусть не одной мне достанется! — удовлетворенно сказала Анна.

Она стряхнула с себя остатки спирта и провела ладонью по лбу. Ссадина больше не кровоточила.

— Даже повязка не нужна, — сказала Габриэль. — Молодец, Филь!

Филь пригляделся: его «лекарство» подействовало лучше, чем он ожидал.

— Надо с собой прихватить этого зелья, — сказал он. — Вдруг еще что-нибудь на кого-нибудь упадет!

Он порылся в ближайшем шкафу и вытащил на свет запыленную бутылку. Мета нахмурилась, но ничего не сказала.

— Схизматик говорит, что и внутрь принять не вредно, — заметила Габриэль.

Ян сунулся в шкаф и, достав оттуда две глиняные чарки, плеснул в них тягучей красной жидкости.

— О, это похоже на то, что потребляет наш папенька! — заинтересовалась Анна.

Она бесстрашно выпила содержимое чарки. Её лицо сразу зарумянилось.

— Вкусно, — сказала она.

Ян последовал её примеру.

— Неплохо, — поддержал он. — Если именно это пьет наш отец, у него губа не дура.

Тут уже Филь не выдержал и протянул руку к чарке, за ним — Мета. Габриэль попробовала напиток последней.

— Это, по-моему, какая-то настойка или наливка, — сказала она. — Мне подобную давали в Хальмстеме, когда я болела. Губы щипет, но очень вкусная!

Филь почувствовал, как у него зашумело в голове, и мир окрасился в розовые цвета. Сквозь них он разглядел, что на стоявшей у подсвечника бутылке имеется этикетка, на которой нарисованы ствол дерева без кроны с удалявшейся от него лошадью, следовавшей за козой. Боясь, что этикетка загорится, Филь отодвинул бутылку в сторону.

Анна протянула к ней руку, причмокнув губами:

— Дай-ка еще… Наконец-то нашлось, чем скрасить наши мерзлые будни!

После второй чарки все забыли, что находятся в промороженном подвале. Филь с Яном сняли шапки, Анна расстегнула меховой плащ. Мета стянула огромные мохнатые рукавицы.

Филь, не сдерживая улыбки, смотрел на её румяное лицо. Оно было прелестно. Он ощутил страстное желание немедленно поцеловать его.

— Что смотришь? — спросила Мета, зардевшись пуще прежнего и опустив глаза.

На её щеки упали густые тени от ресниц, и сердце Филя бухнуло, как в прошлом году. Его спасла Анна, язвительно заметив:

— Это он проверяет на тебе свою харизму, дорогая!

Ян фыркнул в чарку, забрызгавшись вином. Габриэль с подозрением уставилась на брата. Затем, прищурившись, она перевела взгляд на Мету. Филь в панике подумал, что его сестра способна причинить много неприятностей, узнай она, что творится в его душе, и, собравшись с силами, невинно проговорил как мог:

— Второй раз слышу это слово. Что это всё-таки такое?

Анна приблизилась к нему вплотную и произнесла, сильно понизив голос:

— Милый Филь, харизма — это когда у девушки при взгляде на твое курносое лицо подгибаются колени.

Он едва нашелся, чем ответить, показав на одинокий табурет:

— Могу тебе стульчик предложить.

Потом он всё-таки смутился и, спеша занять руки, схватил бутылку, делая вид, что разглядывает её. Коза на этикетке, как оказалось, направлялась к стилизованному знаку, каким на картах обозначают маяки: звездочка с просветом посередине и с точкой в центре, указывающей положение. Филь ощущал, как Габриэль ест его глазами.

— Ему надо объяснять на примерах, — сказал Ян. — Филь, харизма это то, чего не занимать профессору Лонергану. Так понятно?

Филь кивнул, припомнив речи профессора о невозможности обучать девушек и его прошлогодние катания на санях.

Мета рассмеялась:

— Харизма вашего Лонергана такова, что и у меня колени подгибаются!

Филь подумал, что вырастить себе нос, как у профессора, ему будет сложно, но полно времени стать столь же умным.

— Вот еще, — сказала Габриэль, оторвавшись от созерцания брата. — Кроме Хелики Локони, еще никто не западал на вашего Лонергана!

— Да, Хелика уж очень откровенно навязывалась ему в третьи жены, — усмехнулась Анна.

У неё начинал заплетаться язык.

— А зачем ей надо было знать, сколько у него жен? — поинтересовался Филь.

Ян весомо проговорил:

— Некоторые в Новом Свете верят, что женщины опустошают душу мужчины. Она подсчитывала, сколько там осталось.

Габриэль фыркнула:

— В это верят одни сердары, вот еще придумали! А Локони, кстати, не вернется после Нового года, она выходит замуж за Ральфа Фэйрмона. Я даже получила приглашение на их свадьбу. Обещают, что будет страшно весело!

— Страшная свадьба это должно быть интересно, — ухмыльнулся Филь, чувствуя, как у него деревенеет лицо. — Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают…

Он ощущал слабость в ногах, язык едва подчинялся ему.

— Двумя дураками меньше в Алексе, — философски заметил Ян.

Его лицо затвердело, приобретя гранитные очертания. Казалось, он с трудом держится на ногах, боясь пошевелится.

— А Хелика не рассказывала тебе, кто был у неё в запасных номерах? — спросила Мета у Филя. — Ты с ней в прошлом году катался в одних санях!

Габриэль пылко добавила:

— Если бы я с ней каталась, я бы всё у неё разузнала!

Чувствуя, что вместо лица у него — чурка, Филь сконцентрировался на владении языком.

— Она не рассказывала, зато Палетта не умолкала так, что я всё про вас давно знаю, — произнес он, ощущая, как его собственный голос выходит из затылка. — Ты, Ян, тайно влюблен в эту Хелику. Мета с прошлого года ночами напролет льет слезы в подушку по Ральфу Фэйрману. Анна давно сохнет по Фристлу Бристо. Габриэль влюблена в Яна. Ну, а я без ума от Палетты, Ёлки и Агусты вместе взятых.

Мета театрально рассмеялась. Ян, наклонившись вперед, пробормотал что-то вроде «Во как!». Габриэль заливисто расхохоталась. Анна, пригубив очередную чарку, вдумчиво покивала и, поставив посуду на стол, вдруг продекламировала со вкусом:

Отца Бруно мы спросили:

«Омовение грешно?»

А в ответ мы получили:

«Лучше пейте вы вино!

Оно разум проясняет,

Душу тоже веселит,

И любой вас бог, миряне,

С ним охотнее простит!»

Ян выслушал её, затем вздернул указательный палец.

— Да, о хозяине мы забыли! Надо бы навести здесь порядок, пока мы что-то соображаем. Филь, ты в силах помочь мне собрать стекло в углу?

Тот согласно кивнул, но сначала решил добавить себе сил и опять взялся за бутылку. С удивлением он заметил, что значок маяка испарился с этикетки, на которой остались только лошадь с козой. Не желая поверить в то, что маяк ему показался, Филь решил провести эксперимент на тему, какие еще видения может вызвать это вино. Он храбро опрокинул следующую чарку. Понимая, что она подействует не сразу, он отправился помогать Яну.

Тем временем девицы вступили в обсуждение, кто в Алексе состоит с кем в каких отношениях, будто демон Палетты Кассини, услыхав имя хозяйки, не замедлил в них вселиться. Филь же никак не мог понять, сколько людей в подвале. То ему казалось, что Хозеков пятеро, то, что Мета вдруг исчезла куда-то. Пропуская смешки и шепот мимо ушей, он сказал Яну:

— Слушай, мне начинает чёрт-те-что мерещиться! Это нормально? Ты уже раньше пил какие-нибудь вина? Я пока нет!

— Неудивительно, — ответил Ян, тщательно выговаривая слова. — Мы пьем практически чистый спирт, разве что с большим количеством сахара и выжимкой из каких-то ягод.

Филь порезал палец об осколок стекла. На пол закапала кровь.

— Ты сейчас всё загадишь здесь монаху, — заметила ему Анна, отвлекаясь от оживленного разговора.

Мета, налившая себе чарку, подставила её под палец Филю. Немного выждав, тот облизнул его: кровь больше не шла.

— Смотри, не выпей это, — сказала Анна сестре. — Отдай ему, пусть он пьет.

Она, казалось, неожиданно протрезвела.

— Почему? — спросил Филь.

— Привяжешься кровными узами, — пояснила Анна, — не разорвешь. А разорвешь, будут несчастья.

— Глупости это, — вяло откомментировал Ян.

— Анна, ты всегда была чрезмерно суеверна в этих вопросах, — улыбнулась Мета.

Её сестра раздраженно ответила:

— Отдай ему посудину, пусть пьет, и пошли отсюда. А если не хочет неприятностей, то и её пусть уносит с собой!

— Это уже будет воровство, — с видимым усилием отчеканил Ян. — А это хуже кровных уз.

— Но у нас есть выход, — сказала Мета. — Я вручу ему её в дар и этим возьму грех на себя.

Анна, покачнувшись, пробормотала себе под нос:

— Тебе лучше знать, законник ты наш. Хорошие настойки у отца Бруно, прямо с ног сбивают!

Мета вздернула чарку, словно кубок, и метнула шальной взгляд в Филя.

— Отлично!

Быстро пригубив вина, она сказала:

— Настоящим я передаю все принадлежащие мне права, требования, преимущества и другие интересы на собственность, именуемую чарка из-под вина, совместно со всем его содержимым, сутью, формой и материалом, с правом выпивать из неё, мыть, сушить и иначе употреблять, используя для этого любого рода приспособления как существующие в настоящее время, так и изобретенные позднее, или без использования упомянутых приспособлений, а также передавать ранее именованную собственность третьим лицам со всем его содержимым, сутью, формой и материалом или без оных.

Анна мотнула головой, словно усталый пес.

— Дело сделано… А теперь пошлите-ка отсюда!

Филь принял из рук Меты «кубок», выдул его и громко поставил на стол.

— А я, пожалуй, останусь здесь, — сказал Ян. — Посплю тут немного в уголке. А то еще упаду там в снегу и замерзну. Я утром видел — там мороз!

Он напялил на себя шапку и стал устраиваться рядом с медным чаном на полу. Девицы бросились его поднимать. Не удержавшись на ногах, они попадали на него, Габриэль первая.

Не принимая участия в возне и хохоте, Филь в очередной раз потянулся к бутылке. Она оказалась пустая. На этикетке по-прежнему красовались лошадь с козой. Ни дерева, ни маяка на ней не было.

* * *

— Ты живой? — услышал он на следующее утро и хотел открыть глаза, но понял, что сделать это будет непросто: его голова разрывалась на части, в глаза будто насыпали песку.

— Кваску не желаешь? — услышал он Яна и утвердительно помычал.

— Тогда вставай! На столе его целый бочонок. Твой любимый, можжевеловый, наш конюх озаботился.

Не открывая глаз, Филь спустил ноги с кровати. Он знал, что пришла пора раскрыть веки, но не мог заставить себя сделать это.

Он попробовал нащупать бочонок, но потерпел поражение. И тут он осознал, что в его памяти зияет провал. Он ничегошеньки не помнил, что произошло после падения Габриэль на Яна в подвале отца Бруно.

— Ян, — хотел сказать он, но сумел произнести только «Ы…».

Поняв, что без кваса не обойтись, он всё же открыл глаза. Дневной свет ударил по ним, как дубиной. Голова у Филя взвыла пуще прежнего.

— Яри-яро… — прошептал он, сжимая её руками.

Ян сжалился и налил ему квасу.

— Скажи спасибо Якобу, а то мы померзли бы там к утру. Он чертовски вовремя отыскал нас вчера и растащил по дормиториям.

Не особо вслушиваясь, Филь наливался квасом. С каждым следующим глотком ему становилось легче жить. Заметив, из чего пьет, он спросил:

— А это откуда взялось?

— Мета вчера выкинула глупость, и теперь это твое по законам Империи. Можешь не пробовать возвращать — ни она, ни отец Бруно твою чарку не примут.

«Дарственную» Филь помнил, но после неё зияла чернота. Разве что еще дурацкая пропажа маяка с этикетки врезалась ему в память.

— Ян, а ты помнишь, что было после этого? — спросил он.

— Сразу после этого была куча-мала, в которой ты не принимал участие, а потом мы стали орать песни, которые ты тоже проигнорировал, не отрывая взгляд от бутылки. Она тебя заворожила.

Филь молча кивнул.

— А что было потом?

— Потом ты очнулся и стал распевать итальянские баллады, дружески обнимая Мету за талию и время от времени вопрошая «А куда делась Мета?». Она не могла тебе ответить, потому что сама была в похожем состоянии.

Представив это, Филь залился краской до ушей. Ян, ухмыляясь, сказал:

— Не стоит беспокоиться! К тому моменту я, кажется, единственный находился там в сознании. Остальные вряд ли что вспомнят.

— А как ты это запомнил?

— А у меня имеется горький опыт злоупотребления отцовской наливкой. Тогда я здорово надрался и крепко усвоил, где проходит моя грань. Почуяв вчера знакомый вкус, я решил перед ней остановиться.

— А чего ж меня не предупредил? — воскликнул Филь с обидой.

— А мне было интересно узнать, где твой предел, — усмехнулся Ян.

Филь вздохнул и поместил у себя в голове счетчик сродни тому, которым пользовался четыре года назад в угаре торгов, считая бочки с солью, и внес туда чертов предел. Не больше полстакана спирта, где бы, с кем бы, когда бы он ни пил!

— 20 —

«Не надо путать бесов с Сатаной. Сатана — это ангел, просто он на особой работе…»

Из лекции отца Бруно

На первый взгляд он выглядел как обычный человек, во всяком случае издалека. Ему нельзя было показываться на людях в прямом солнечном свете или глубокой ночью, он мог их сильно напугать, таково было свойство его натуры, поэтому он давно привык действовать в сумерках. Лунный свет также подходил для его целей, но сегодняшняя ночь не будет лунной.

Пересекая опушку леса, он краем глаза следил, как солнце поглощается кронами деревьев.

Он был занят поисками владелицы перчатки или зимней рукавицы, как ему сказали. У него ушел год на то, чтобы распутать головоломку. Потом ему пришлось ждать, пока в эти места придет лето: его тело не было приспособлено долго функционировать при температурах, когда вода превращается в лед. Но он никуда не спешил. У него была работа, которую он должен был сделать. От малого к большому, путь впереди был длинный.

В определенном смысле, это пугало его. Однако ему было не занимать терпения. Бесконечного терпения и способности просчитывать свои и чужие действия далеко вперед. Когда он занимался этим, в его голове вспыхивали фигурки противников. Золотые стрелы их намерений были отчетливо видны, неся на себе названия действий, а степень натяжения тетивы лука демонстрировала готовность. Он не был в этом уникален — такая способность была присуща многим из тех, кто близок ему по крови. Это, и еще неистребимое любопытство.

Что отличало его от других, это умение совладать с наибольшим множеством «противник — действие». Это началось у него с детства. Ему временами даже делалось скучно оттого, что он наперед знал, какая последует реакция. Иногда ему хотелось встретиться лицом к лицу с тем, чьи действия он не смог бы предугадать.

По человеческим меркам он был еще совсем юный, не успев потерять ни одной своей жизни. Появившись на свет в разгар эпидемии, он живо усвоил, когда стоит убегать, а когда нападать, чего опасаться и кого бояться. Слишком многие из его народа погибли тогда. Многие потом воскресли, но не всем удалось войти в новую жизнь со старыми знаниями. Он же не хотел рисковать накопленным, больно дорого оно ему досталось.

Он был среди тех, кто первым покинул зараженные земли, участвовал в последующем захвате Хальмстема, а потом долго умирал от голода в осажденном врагом замке. С немногими уцелевшими он сбежал оттуда через спешно построенную Внутреннюю границу. Открыв для себя Старый Свет, он за несколько лет научился существовать среди людей, читать их мысли и отличать их от сердаров. Но люди быстро перестали его интересовать, в них не оказалось ничего интересного.

Он научился обращать их в бегство, вызывая в них смертельный ужас, и даже убивать. Обнаружив, что в момент смерти перед ними проходит их жизнь, он также научился извлекать из этого пользу. Именно так, волей случая, он разузнал о караване, направляющемся в Империю, дождался открытия Врат, уничтожил сопровождающего сердара, растерзал караван и почти умер сам, пройдя сквозь Врата.

Восстановив силы, он участвовал во 2-й Войне, был пойман, угодил под пытки и в конце обменян на Железную книгу. Он дал обещание вернуть книгу народу после того, как она убьет достаточно сердаров, и время для этого настало. Но подступиться к сокровищу не было возможности, его слишком хорошо охраняли. А давно ушедший в Вечность отец, казалось, смеялся над попытками сына взять книгу грубой силой.

После болезненного поражения в день последнего Катаклизма он решил, что отныне будет действовать не силой, а умом. Его братья не согласились с ним, и он ушел ото всех бродить и думать, ожидая подсказки судьбы. Смерть от одиночества ему не грозила: распухнув от знаний, накопленных за века, он легко пережил бы сейчас даже хальмстемскую осаду, разве что обернувшись для экономии сил сухим деревом вроде того, у которого сейчас стоял.

Он не мог привыкнуть к пустынности этого места, хотя провел здесь довольно много времени, не обнаружив ни одного представителя своего народа кроме глупой юки, растущей тут в изобилии. С каждым днем, сужая круги, он всё ближе подбирался к обширному поселению на холме.

Когда он наткнулся на деревеньку у его подножия, то поживился свиньей из недостроенного свинарника. На следующий день он из озорства прошелся по деревне, приняв облик местного пастуха.

Его никто не окликнул. Даже собаки не залаяли, а это означало, что время, проведенное им в Старом Свете, было потрачено не зря. Только лошади обнаружили его присутствие, тревожно заржав на задах деревни, и он поспешил удалиться.

Ведомый предчувствием, он вышел наконец туда, куда хотел. Верхушка солнечного диска успела исчезнуть за зубастой линией высокого забора вокруг места, которое его интересовало.

Где-то там, на холме, жил человек, потерявший в Запретных Землях свою рукавицу. Это была маленькая рукавица, детская или девичья. Простая, крепко сшитая, с пятью буквами, вышитыми грубыми стежками. У него ушло немало времени на то, чтобы узнать, кто мог такую носить. После чего он понял, как она туда попала.

Создатель Железной книги ушел в Вечность в день, намеченный для всеобщего исхода, выбрав для этого худший момент: открыв проход в хальмстемское Хранилище, он рухнул замертво на его пороге от восторга, что книга сделала то, на что он рассчитывал.

Картина старческого тела, лежавшего на плитах пустого Хранилища, освещенного дьявольским блеском Сотериса, в сердце сердарской вотчины, погрузила собравшихся бежать в сумрачное настроение. Они разделились: меньшая часть вошла в Хальмстем, а большая не стала рисковать, решив пробиваться на свободу традиционным способом. В живых из них осталось в процентном отношении столько же, сколько из тех, кто атаковал Хальмстем.

Крики, доносившиеся с поля у холма, сменились общим воплем разочарования. Тонкая фигурка со всех ног понеслась к лесу, порыскала в кустах, и вдруг оттуда к полю метнулась в ужасе юка. Пережив зиму, она была безжалостно выдрана из земли, едва успев набраться сил под майским небом. Юку встретили отчаянным визгом и хохотом.

Он выступил из-за дерева, и мгновением позже девушка обернулась. Её лицо, красное от бега, обрамляли пряди светлых волос, мокрых от пота. Она уставилась на него во все глаза, затем медленным шагом направилась к нему, хотя он ничего не сделал для этого.

Это было странно для него. Он не привык к долгим людским взглядам. Когда он бывал неосторожен, от него быстро отворачивались, потому что пугались. Когда он соблюдал все меры предосторожности, как сегодня, чужие взгляды скользили по нему, словно он был невидимкой.

Она сбавила шаг, затем остановилась в отдалении и покрепче сжала смертельное для него оружие, которое несла в опущенной руке. Он втянул в себя воздух: девушка не пахла страхом, а значит, пока ему было нечего опасаться.

Её движения не отличались грацией, но пахла она как люди с тренированным умом. Это было плохо для него, потому что её было бессмысленно пугать. Он мог напугать даже мужественного человека, но умный и в испуге придумает небылицу, на распутывание которой он не желал тратить время. А распознать обман он мог только, если близко видел глаза собеседника, на что девушка могла не дать ему времени до того, как испугается и воспользуется жезлом. Он видел, что она завладела им не вчера по тому, как лежали её пальцы на оружейном орнаменте.

Она также пахла рукавицей, чей запах он занес в память до того, как тот рассеялся. Это был запах юности, отчаянного безрассудства, строгого ума, хорошей доли здорового страха и немного горечи.

Он ощутил горячий поцелуй удачи и почувствовал в себе вспышку радости, но успел подавить её до того, как она проявила себя, или думал, что успел.

Чуть отвернув голову, девушка прищурилась. Так смотрят, когда кардинально меняют представление о собеседнике.

— Кто… ты? — спросила она, наставив на него Арпонис.

Она очень быстро соображала.

— Я не твой враг, — сказал он и увидел, как её губы превращаются в тонкие полоски.

Несколько дней подряд он оттачивал облик молодого симпатичного человека, как его представлял, но, увидев её реакцию, сделал ошибку и в спешке стал сглаживать черты лица. Этим он окончательно выдал себя, он сразу это понял, и теперь судьба девушки зависела от того, как она поведет себя.

— Примечательно ты строишь фразы, крючконосый, — задумчиво протянула она, сжав жезл так, что побелели костяшки её пальцев. — Что ж, если ты не мой враг, что ты делаешь один в этих лесах? На чем ты приехал сюда?

На её вопрос нельзя было ответить без прямого указания на то, кем он является.

— Я прибыл, чтобы увидеться с тобой, — сказал он и увидел, что её губы практически исчезли.

— Это будет «зачем», а не «на чем», — поправила она угрюмо. — И что тебе понадобилось от меня?

Он отчетливо осознал, что она его больше не слушает, а занимается чем-то другим. Видимо, она просчитывала шансы остаться в живых. От её нового взгляда он собрался, взявшись за края плаща, который служил ему в качестве брони. У этой вещи, не совсем мертвой, не совсем живой, были и другие полезные функции.

— Я прибыл, чтобы узнать у тебя, где Железная книга, — проговорил он и, выведенный из себя тем, что она определенно его не слушает, добавил с угрозой:

— Ты должна мне сказать, или тебе худо придется!

Три непрошеных гостя нырнули под кроны деревьев. Один из них крикнул:

— Анна, ты куда подевалась, сейчас прозвенит колокол!

Он повернул к ним голову быстро, как змея, изготовившаяся к атаке. И тут же поднялся ветер, дунув с такой силой, что воздух заполнила целая туча сосновых иголок.

Девушка прикрыла лицо, а когда порыв стих, быстро глянула через плечо. Ему показалось, что она сейчас бросится к ним, и это упростило бы его задачу, но вместо этого она, не двигаясь с места, радостно посмотрела на него.

— Спаси меня Один, какой дурак, — произнесла она себе под нос. — Явился невесть откуда и приказания раздает.

— Анна, пошли! — позвали её опять. — Погода портится!

Она весело произнесла, неотрывно глядя на него:

— Сейчас сюда набежит уйма народа, и от тебя останутся рожки да ножки, демон!

Она разгадала его, больше не было смысла ходить вокруг да около. Он еще мог успеть сделать то, зачем явился, пусть ему мешали новоявленные гости, которые неумолимо приближались. Сумерки, однако, тоже быстро опускались, делая его задачу проще.

Перед ним было четверо противников, трое из которых несли жезлы опущенными. Он прикрылся плащом до глаз и с тихим шелестом скользнул в сторону. Девушка его больше не видела, он был уверен. Белесая вспышка её «стрелка» лишь задела его мимоходом. И тут резкий отрывистый свист разорвал тишину леса.

Не успев вонзить когти в жертву, он едва успел укрыться плащом с головой, как в него угодили разом три «стрелка», судя по вибрации плаща. Но четвертый луч представлял собой нечто другое. Против воли он заскользил вдоль него и, выведенный из себя, прошипел, склоняясь к скуластому испуганному лицу, когда его отпустили:

— Я предупреждал тебя когда-то, отрок, что, пользуясь «петлей», лучше быть уверенным в том, что находится на другом её конце!

Он уже сталкивался с этим белобрысым мальчишкой давным-давно в лесу под Хальмстемом. Ума у него было немного, он медленно соображал, хотя был довольно дерзок. Противный ребенок, окаменев от страха, забыл про свой Арпонис, упершись им в плащ. Пришлось силой отвести его руку в сторону. Это действие, оставшееся незаметным для остальной компании, решило их судьбу.

Мальчишка отпрыгнул, споткнулся, упал, снова вскочил на ноги и уже осмысленно выставил жезл перед собой. Глаза его были готовы выскочить из орбит. Вся компания казалась испуганной не меньше внезапным приближением к ним демона. У двоих из них пальцы легли на проклятый «треугольник». Но всё, что было нужно, он уже получил, и теперь требовалось быстро свернуть разговор, дав им понять, что он ничего не узнал.

Он развел руки в стороны, показывая, что не собирается нападать, и подался назад. Черноволосый юноша и другая девица с благородным лицом опустили свои жезлы. Он ощутил, как у белобрысого чешется палец пустить в ход Арпонис, надо было торопиться.

Сопоставив между собой стоявших перед ним, он сказал, миролюбиво обращаясь к светловолосой девице:

— Я могу сделать тебя красивой, если скажешь, где книга. Очень красивой, я обещаю.

Она усмехнулась:

— Твоя красота будет соответствовать конкретному идеалу, или только чтобы лошади не шарахались? Последнее относится к тебе, красавчик! Ты плохой метаморф, и тебе не удается скрыть огонь в глазах, когда ты злишься. Как можно доверять тому, кто сам не в силах привести себя в порядок?

— Иди-ка ты лучше своей дорогой, а мы пойдем своей, — размеренно произнес черноволосый юноша.

— Подожди, — остановила его вторая девица. — Почему ты ищешь книгу именно здесь? — спросила она у демона.

— Я предпринял действия, результат которых позволил мне прийти к этому единственному логическому заключению, — ответил он скупо.

Сумерки стремительно сгущались, а опыт говорил ему, что люди не так осторожны с выражением своего лица, когда им кажется, что их никто не видит. И то, как переглянулись эти четверо, подтвердило то, что он уже знал. Оставалось покинуть эти места, не вызвав подозрения. Книга должна оставаться здесь до того дня, когда он придет за ней.

— Какие такие действия ты успел предпринять, красавчик? — ехидно поинтересовалась у него светловолосая девица.

Он видел, что её гложет любопытство. Его выручил белобрысый дерзец.

— Можешь её не искать, — воскликнул он, — она в Хальмстеме, где всегда была! Тебе нечего здесь делать, уматывай откуда пришел!

Демон склонил голову, удерживая себя от желания вонзить ставшие длинными когти в этого наглеца. Потом он вспомнил, что у мальчишки отважное сердце, и решил, что тот сам снесет себе голову. Он только остро глянул на него так, что тот снова попятился.

Светловолосая девица хихикнула:

— В самом деле, займись-ка ты лучше своим носом и огнем в глазах, чтобы не пугать людей! Глядишь, когда-нибудь тебе больше повезет!

Закрывая общение, он проговорил:

— Я никому из вас не причиню вреда, пока вы не перейдете мне дорогу. Прощайте, люди!

Не поворачиваясь к ним спиной, он стал удаляться, чтобы не испугать их в момент, когда менее всего защищен. Его братья не простят ему, если он умрет именно сейчас.

— Эй, а как тебя зовут, красавчик? — окликнула его напоследок светловолосая девица.

— Меня зовут Набезан, — ответил он и, расправив плащ, ставший надежными крыльями, взмыл в темнеющее небо.

Минуту друзья стояли, потрясенные продемонстрированным им способом передвижения, потом Анна воскликнула, шаря глазами по опустевшему небу:

— Это был нергал, клянусь здоровьем Роланда!

— Может и нергал, — пробормотал Ян с сомнением. — Он точно метаморф, смахивает на человека, умеет разговаривать. Вот только я не слышал, чтобы они летали!

Филь сам был не против поклясться здоровьем профессора в вопросе, в котором хоть сколько-нибудь сомневался. Последние три дня профессор Роланд как с цепи сорвался, завалив Алексу своими заданиями, и даже вытребовал, чтобы ректор отменил сегодня выходной для дополнительных занятий. Время для игры освободилось только под вечер.

— Я слышала, что некоторые умеют, — сказала Мета. — Давайте поторопимся, пока не закрыли ворота!

Анна оторвалась от созерцания небосвода и устремилась за остальными.

— Их-то не закроют, а вот нам определенно грозит Печальный карцер, — угрюмо проговорила она. — Эх, надо было спросить у Курта Нормана, как оттуда можно улизнуть! Слышала, он один раз это делал.

— Я думаю, мы успеем на перекличку, — сказал Ян. — А в карцере всё равно нет свободных мест. И удачи тебе поймать Нормана, он тогда как сбежал из поезда под Кейплигом, так его до сих пор никто не видел.

Филь обиженно воскликнул:

— Еще немного, и мы будем везде ходить под конвоем!

В последнюю неделю на Алексу обрушилась настоящая диктатура. Ректор стал появляться только на своих занятиях, профессура ходила непривычно суровая, а учеников лишили последних свобод. Нарушителей немедленно отправляли в Печальный карцер, который быстро заполнился.

Завтрак, обед и ужин теперь начинались с поголовной переклички, и горе было тому, кто на неё опаздывал. Количество солдат тоже прибавилось. По школе ходили упорные слухи, что на смену им из столицы движется целый легион.

Чем были вызваны перемены, никто не знал. Почтовое сообщение с городами Империи разладилось, а последние полученные учениками письма, которым хоть сколько-то можно было доверять, доказывали, что император сошел с ума и заперт в Кейплигском замке. В сравнении с этими новостями посещение Алексы нергалом, забредшим сюда в поисках зловещей книги, выглядело не важным.

— Надо обязательно сообщить ректору о нергале, — сказал Ян, взбираясь по склону холма. — Не каждый день представитель самого умного вида демонов наведывается в наши места. Может, ректор озаботится этим и даст нам хоть немного вздохнуть.

— Сообщим, конечно, — подтвердила Мета. — Филь, а откуда этот демон знает тебя?

— Я столкнулся с ним как-то лоб в лоб четыре года назад, — сказал Филь. — Я тогда принял его за сердара. Потом он пытался добраться до меня при разрушении Хальмстема, но у него ничего не вышло.

— Про Железную книгу он не узнал, это самое главное, — сказала Анна, благосклонно кивая двум стражникам у ворот.

Филь погрузился в раздумья, надо ли рассказывать о том, что демон умудрился коснуться его своей мерзкой лапой, и о посетившем его тошнотворном ощущении, что в голове у него открылся кошмарный черный глаз, прочитавший его самые тайные мысли. Потом решил, что не стоит.

Солдаты с облегчением улыбнулись, что не придется искать учеников в ночном лесу, и затворили за ними тяжелые ворота.

— 21 —

«Отчаянные ситуации требуют отчаянных решений. Можно сколько угодно винить императора Флава за его отказ рисковать профессурой, но найденное им в панике решение оправдало себя. Пусть для этого, как мы знаем, ему пришлось собственноручно переписать закон…»

«История Второй Империи», 19-е издание,

Анастасийская Центральная Библиотека

На следующее утро Филь встал с первыми лучами солнца, предвкушая славный денек, свободный от занудливых лекций по морали и праву. Они проведут его в лаборатории естествознания, и даже Роланд не сумеет это отменить. Профессор Лонерган срочно уезжал в столицу по делам и был вынужден перенести свой экзамен на месяц раньше.

Экзамен не беспокоил Филя. Отгадывать изощренные загадки вроде прошлогодних им не придется, а остальное они с Яном знали лучше всех. С Нового года не вылезая из Первой лаборатории, они полностью осилили то, что требовалось, а еще умудрились найти удобную замену огниву для императора Флава. И всё благодаря новой субстанции, которую профессор Лонерган выложил на стол в первый день занятий после зимних каникул.

— Тяжело пришлось? — участливо поинтересовался он у Филя, который сунулся рассмотреть два фиала темного стекла с плотно притертой пробкой.

Вместе с ним к фиалам склонился весь класс. За прошедший год группа естествознания значительно поредела. Многие, не найдя общий язык с профессором, покинули её после первого года, а с уходом Фристла Бристо и Ральфа Фэйрмона их осталось восемь человек. В лаборатории больше не было тесно и никто не толкался плечами.

Филь догадался, что профессор спрашивает о прошедших каникулах, которые обернулись каторгой для Хозеков и Фе. После завершения работы каждый из них ходил теперь по библиотеке на цыпочках.

— Тяжело, — признал он и, припомнив бодрые речи Лонергана, что это под силу одному, буркнул: — А вы-то откуда знаете?

— Потому что я не обнаружил следов твоего пребывания в моей лаборатории, — с усмешкой ответил профессор и отвесил подзатыльник Лофтусу-Ляпсусу, который потянулся рукой к фиалам. — Не трогай, если не желаешь отравиться или сгореть! Я еще не рассказал, что это такое!

Сконфуженный Ляпсус в испуге отшатнулся от стола. Остальные уважительно уставились на фиалы. Профессор пояснил:

— Это полученное из костей вещество самовоспламеняется на воздухе и светится в темноте. Его открыл некий Алхид Бехиль в Старом Свете около ста лет назад, перегоняя мочу с глиной и известью. Он назвал его «эскарбукль». Это дорогое вещество, а также ядовитое. Нам придется найти способ связать его в нечто не столь разрушительное, чтобы потом уже работать с его производной, ибо я не желаю, чтобы ваши светящиеся скелеты посещали меня во сне. Итак, кто из вас не боится этим заняться?

Большинство, судя по их потрясенному виду, считало, что это как раз очень страшно. Николас Дафти обратил на профессора взор, полный неприкрытого ужаса, а Ляпсус не отрывал подозрительного взгляда от фиалов.

Профессор оглядел сидящих у стола и довернулся носом к прошлогодним создателям огненного шнура. Филю, Яну и Тому осталось лишь согласно кивнуть.

— Что ж, значит, как всегда, Хозек, Фе и Рафтер, — не удивляясь, сказал профессор. — Я предлагаю подойти к решению задачи систематически. Вы накидаете мне с полста способов получения различных солей эскарбукля. Хозек опишет их на бумаге, я вычеркну лишнее. Получив от меня требуемое оборудование, вы, следуя списку, проведете эксперименты и отразите их результаты в рапорте, который я жду от вас не позднее конца апреля. Остальные станут играться в обычные куклы.

— В какие именно? — заинтересовался Ляпсус.

— Вы будете изготавливать оборудование. Нам понадобится около десятка безвоздушных шаров Герике и хотя бы два атмосферных насоса, чтобы безопасно работать с этим веществом.

— Это же адова работа! — перебил его возмущенный Николас.

— Добро пожаловать в мой мир, — сухо парировал профессор Лонерган. — Но не волнуйтесь, Дафти: изготовите мне работающие насосы, и можете считать, что экзамен вы сдали. А сегодня, если еще что-то помните, я предлагаю вам рассказать, как вы это станете делать.

И работа завертелась. Не прошло трех месяцев, как эскарбукль сдался под массивной атакой: требуемая соль была получена. Она воспламенялась от трения, но не разлагалась на воздухе и была не ядовита. Последнее доказал профессор Лонерган, подмешав её в сыр и скормив его мышке, которую, в свою очередь, скормил конюшенной кошке. Второй фиал он уже лично превратил в соль по тому же рецепту, прокалив четыре части эскарбукля с тремя частями серы без доступа воздуха. Затем переслал соль императору для дальнейших исследований.

Из оставшихся без дела стеклянных трубок и шаров Николас Дафти наделал маленьких фонтанчиков. Он стал приторговывать ими, но дела у него шли плохо, пока Филь не посоветовал ему назвать изделие «Родник Страсти» и переключиться на покупательниц, благо, что весна стояла на пороге. После чего дела у Николаса наладились, а Филь стал получать от него десять процентов с проданных фонтанчиков, хотя Николас крайне неохотно делился добычей.

С приходом весны на Филя навалилась лихорадка, но в этот раз он был настороже. Едва его взгляд стал задерживаться на всех без разбору девицах Алексы, а на лекциях участились приступы глухоты, когда он против воли улетал в эмпиреи, он отказался поднимать глаза на кого бы то ни было и передвигался теперь как бирюк, уткнувшись взглядом в землю. Он решил, что пусть сойдет за сумасшедшего, чем потеряет голову как в прошлом году.

После занятий он прятался теперь в Первую лабораторию, куда эскарбуклевой троице был всегда открыт доступ, на пару с Яном, которого это очень забавляло. Ян наградил Филя прозвищем «монах-кладоискатель» и временами подначивал его, но, восхищаясь его упрямством, верно следовал за ним.

С Габриэль тоже, казалось, что-то случилось. Филь стал натыкаться на неё в самых неожиданных уголках Алексы. Один раз она пристала к нему прямо под дверями лаборатории естествознания, как лучше закончить письмо к юноше, в которого она давно влюблена. Торопясь на занятия, Филь предложил ей вариант: «С вечным поцелуем Габриэль Фе, подруга суровых времён». Она на него жестоко обиделась за это.

К маю ему полегчало. Его кровь больше не вскипала от мимолетно брошенного на него девичьего взгляда, да и глухота уже не настигала его в самое неподходящее время. А когда к Алексе подступило лето, они с Яном сделались обладателями значительной суммы денег.

Занятия в тишине Первой лаборатории забирали меньше времени, чем в дормитории, и его избыток друзья посвящали забаве: смешиванию всего подряд, что могло гореть или взрываться, а потом проверять, что получилось. В ход шли уцелевшие остатки веществ от прошлогодних экспериментов плюс новые, которые не уставал придумывать Филь.

Так была найдена сатанинская смесь с углем, полученным из скорлупы грецких орехов, вместо древесного угля. Подожжённая с помощью огненного шнура, она разнесла в клочки стол в лаборатории, вынесла окно на улицу и сорвала дверь с петель. Удивленные невероятной силой, заключенной в малом количестве смеси, невредимые, но сильно испуганные друзья толкались на улице, приходя в себя и в тревоге поджидая профессора, который не мог пропустить такой взрыв мимо ушей.

Выслушав их, профессор Лонерган сухо поинтересовался:

— Я так понимаю, что у вас хватило ума ждать снаружи, пока догорит шнур? Пальцы, уши, глаза целы? Весовой состав смеси записали перед тем, как поджигать?

Друзья утвердительно ответили на все вопросы и отдали клочок обугленной бумаги. На этом разговор был исчерпан. А ночью Алексу потряс оглушительный грохот.

Вылетев на улицу, полуодетые ученики с оторопелой профессурой обнаружили на месте старой кузни дымящиеся развалины, от которых, сияя как новенький империал, широким шагом вышагивал профессор Лонерган.

Подойдя к ученикам, он поцеловал в лоб Филя с Яном, затем обернулся к растерянному профессору Илуги.

— Ректор, мне нужен ваш сокол!

Через неделю два поджигателя получили с почтой из столицы кошель с двадцатью свежеотчеканенными империалами. Заглянув в него, Ян восторженно воскликнул:

— Яри-яро, Филь, если твои приступы весеннего гона приносят такие деньги, тебе стоит переселиться туда, где вечная весна!

Однако его другу было не до шуток. Известность, которую они с Яном получили после изобретения сатанинской смеси, названной профессором Лонерганом «эксплоз», приковала к ним внимание девиц не хуже, чем прошлогодняя осада мельницы, как только Алекса узнала о награде. В любое другое время Филь обрадовался бы тому, что сделал что-то полезное, заработал кучу денег и в придачу получил признание, но только не весной. Он ужасно не хотел опять превращаться в барана на веревочке.

А дело к этому двигалось. Изящные лодыжки Меты, попавшиеся ему на глаза у развалин кузни, завладели его сердцем и воображением. И совсем не помогало то, что он жил в одной комнате с её братом, который, казалось, тихо развлекается при виде друга, сражавшегося со свалившейся на него бедой.

Как в прошлый раз, Ян не мучил Филя вопросами и только однажды поинтересовался:

— Кто на этот раз?

Проворочавшись ночь, невыспавшийся Филь без труда проигнорировал вопрос.

Новость о расщедрившемся императоре достигла в это утро ушей учеников, и друзей встретил в трапезной одобрительный гул. Многие повскакали с мест. Особенно старались девицы, которые восторженно ели глазами героев дня. Яну это было как с гуся вода, он лишь благосклонно принимал поздравления.

— Чего они вдруг так оживились? — пробормотал Филь, направляясь к своему месту. — Прямо как лошади, которых я напоил Успокоителем!

Он мельком глянул на Мету за соседним столом. Он думал, что это будет безопасно, потому что измученная учебой девушка в конце года напоминала ему бледную моль. Но именно сегодня она выглядела необычно оживленной, румяная и свежая, как утренняя заря.

Она улыбнулась ему так, что он споткнулся и чуть не упал, удержавшись на ногах благодаря Яну, который схватил его за воротник.

Сев за стол, Филь сжал ладонями лицо, которое горело огнем. «Яри-яро, всё пропало!» — чуть не завыл он от отчаяния.

Всё его существо стремилось к Мете, сердце бешено стучало в груди. Заглотив то, что лежало перед ним на тарелке, он вылетел из трапезной освежиться. Он не мог понять, как это возможно быть не в состоянии думать ни о чем, кроме прелестного образа. Будто ему отрубили голову, а вместо неё приставили… что именно, он не успел додумать.

— Дорогой друг, я больше не в силах на это смотреть, — озабоченно проговорил Ян, появляясь за его спиной на пороге.

Филь затравленно оглянулся. «Тебя мне только не хватало!» — чуть не рыкнул он и, сбежав с крыльца, молча зашагал в дормиторий. В его душе царил мрак, и яркий солнечный день был не в силах его разогнать.

— Правильно, давай пройдемся, — сказал Ян как ни в чем не бывало. — Должен признать, наблюдение за тобой поначалу доставляло мне удовольствие, но сейчас твои переживания начинают меня тяготить.

Не останавливаясь, Филь огрызнулся:

— Какие переживания? Ничего я не переживаю!

— Те, которые написаны у тебя на лбу крупным почерком, — не смутился Ян. — Твои мучения пробудили во мне спящее до сих пор милосердие.

Филь резко остановился у Сигнальной башни, словно налетел на стену.

— Что написано? — поворачиваясь к другу, спросил он встревоженно. — Что, и это всем видно?

— Можешь не сомневаться, — ответил тот, ухмыляясь.

Кровь бросилась Филю в лицо, стыд и паника охватили его с головы до пят. Он припустил было бежать, но осознал, что бежать нужно из Алексы. Тогда, набравшись духу, он отважно взглянул на Яна, который сразу посерьезнел. Филь решил, что побьет его, если тот позволит себе улыбнуться, и заранее сжал кулаки.

— Я влюблен в Мету, — выпалил он. — И я хочу на ней жениться!

Он мысленно зажмурился. Ян поморгал, переваривая новость.

— Что ж, — сказал он, будто речь шла о чем-то обыденном, — представив на минуту, что моя сестра сошла с ума и согласилась, я спрошу: жить вы будете, конечно, в Хальмстеме в той каморке без окна, где ты обычно останавливаешься?

На его лице не было тени улыбки, голос был издевательский.

— Окно там уже прорублено, — пуще покраснел Филь, обидевшись за любимую комнату. — А будешь издеваться, я в самом деле женюсь на ней и увезу её туда!

Кашлянув, словно у него запершило в горле, Ян покладисто произнес:

— Хорошо, в той твоей каморке с единственным окном… Вставать по сигналу, как в Алексе, есть по расписанию, и покидать замок по разрешению. Так может, вам не стоит уезжать? Всё это уже имеется здесь, а в качестве каморки можно использовать Первую лабораторию, вот только вставить там окно. И заживете на капитал в десять империалов и четырнадцать аспров, который ты получил с Дафти, плюс пять, которые он зажал. Живя здесь, вы еще и сэкономите, ведь одно дело, когда до ближайшего общества можно добраться засветло, пусть по зараженным демонами местам, и совсем другое, когда на это уходит пять дней пути. Ни балов, ни приемов, и Якоб в качестве няньки.

Его невозмутимость охладила Филя. Он вспомнил, что у них через четверть часа занятия с профессором Иллуги.

— Ладно, Ян, пошли соберем тетради, а то опоздаем, — пробормотал он и заторопился к дормиторию. — А Хальмстем, что ж, может, он кому не нравится, только я знаю, что он мне по душе!

Он бросил взгляд на Яна — тот по-прежнему сохранял серьезное выражение лица.

— Дорогой друг, я знаю вкусы своей сестры, так что забудь ты о Хальмстеме. К тому же, у тебя нет ни особой красоты, ни манер. Если тебе удастся усвоить нормы поведения, принятые в приличном обществе, и победить свою привычку есть, словно это твой последний день на земле, ты ей, возможно, понравишься, но точно не сегодня!

В комнате, сунув тетради за пояс, Филь упрямо произнес:

— Научиться есть прилично, как ты говоришь, это не беда, научусь!

Ян вздохнул:

— Мой друг, ты путаешь визит с переездом. Ты думаешь, что если мои сестры не жалуются на жизнь в Алексе, то она их в целом устраивает. Ничего не может быть дальше от правды! К твоему сведению, в Меноне они спят не на матрацах из соломы, но на перинах из гусиного пуха толщиной в две ладони у Анны и две с четвертью у Меты, потому что на других они не высыпаются. Иначе им будет или слишком мягко, или очень жестко. Постельное белье, которое, уверен, ты оценил по достоинству, они заказывают у единственного в Империи мастерового, умеющего плести хлопковую нить в ткань, скользкую на ощупь и одновременно теплую и прохладную. Они также любят принимать горячие ванны с лавандой перед сном в любое время года, и никто не рискнет без нужды лишать их этого удовольствия, включая нашего отца. Твои десять империалов улетят на наряды в первый же бальный сезон, а твоего Хальмстема, даже если ты умудришься загнать его втридорога, едва хватит на пять лет. В Империи не наберется дюжины мужчин, которые в силах содержать моих сестер так, как они привыкли. А если они это не получат, они превратят любую жизнь в ад. Поверь мне, они хорошо владеют этим искусством!

Выйдя на нагретое солнцем крыльцо, Филь задумался.

— Ян, это что же, мне придется стать богаче императора? — спросил он, уцепив суть.

Он начал подсчитывать, как это провернуть, и был очень рад, что к нему вернулась способность соображать. Правда, он не имел представления о размере личного состояния Флава, но был уверен, что способен его заработать.

— Хуже! Тебе придется стать богаче нашего отца.

Филь поскучнел: эта задача была труднее. Но рассудительные речи Яна успели разогнать тучи в его душе и настроили его на деловой лад. Улыбнись ему сейчас хоть сто красавиц, они не вернули бы его в тот кошмар, в котором он пребывал десять минут назад.

Оглядев залитую весенним солнцем Башенную площадь, Филь оглушительно чихнул, и ему сделалось удивительно легко на душе.

— Что ж, посмотрим, что тут можно сделать! — подмигнул он Яну и пустился с ним бежать, догоняя остальных, давно обогнавших их школяров.

Последующие дни Николас Дафти неустанно следовал за обоими героями по пятам, умоляя их изобрести еще что-нибудь, в чем он тоже мог бы принять участие. Спасения от него не было даже в покалеченной Первой лаборатории.

Тем временем между Габриэль и Анной снова назревала вражда. Габриэль надумала, как отомстить Анне за свои косы, и на одной из тренировок в Юку сбегала в лес, нарисовала мелом на черном шаре страшную оскаленную морду, а потом запулила им в Анну, которая пришла посмотреть на игру.

Анну едва не хватила кондрашка, когда она увидела несущийся на неё череп. Придя в себя, она полезла в драку. В результате обе девицы оказались в колодце и вроде помирились, но Анна с тех пор стала регулярно ходить на тренировки, где то и дело вызывалась сбегать за юкой. Её намерения, которые она особо не скрывала, были шиты белыми нитками.

В день, когда Алексу навестил нергал, ей удалось отыскать достаточно старую юку и нарисовать на ней довольно страшную морду. Но попала она не в Габриэль, а в Николаса Дафти, от страха плюхнувшегося на задницу, а потом икавшего на весь дормиторий до поздней ночи.

Бедному Николасу не удалось выспаться, и утром дня экзамена по естествознанию он отчаянно зевал. Зато Филь чувствовал себя отлично. Ян, судя по его виду, тоже. Группа Лонергана медленно подтягивалась к Сигнальной башне, чтобы оттуда уже вместе пойти на экзамен.

— Дафти, — поморщившись, сказал Ян, — ты порядочно надоел мне своими зевками. Сейчас я тебя разбужу: ты когда отдашь Фе деньги, которые должен?

Взъерошенный, как воробей, Николас вытаращился на него посередине зевка и возмущенно воскликнул:

— Совесть надо иметь, Хозек, требовать с меня несчастные пять аспров с тем золотом в кармане, которое вы получили!

Ян нахмурился.

— То есть ты считаешь, что это прилично оставаться в долгу? Должен заметить, ты чертовски великодушен!

— Считаю, — горячо проговорил Николас. — Что вы, собственно, такого сделали, чтобы огрести кучу золота? Лабораторию взорвали, только и всего!

Филь не встревал в разговор, потому что успел понять: где на Дафти сядешь, там и слезешь. Ян, поразмыслив, тоже махнул рукой.

— Я бы не стал торопиться с выводами, имея дело с вельможами вроде императора, — проговорил он, обращаясь к Филю. — Боюсь, аукнется нам еще это золото. Вот, например, сейчас мне очень не нравится стук этих копыт!

От ворот Алексы вдоль улицы Колодников кто-то скакал к площади. Скакал не один, судя по тяжелому дробному топоту, от которого Филю стало нехорошо. Школяры, торопившиеся из трапезной на занятия, останавливались посмотреть, кого это несет сюда. Очень быстро они запрудили всю площадь.

Вдруг толпа бросилась в стороны, освобождая кому-то дорогу. Оторопевшего Филя вмяли в стену башни.

На площадь вкатилась Почтовая кибитка, запряженная шестеркой лошадей цугом. На её крыше были привязаны четыре запасных колеса, одно из них с лопнувшим ободом. Лошади, размеру которых Филь не уставал поражаться, выглядели сильно усталыми.

Одна из них громко заржала, и из конюшни ей ответил ржанием Ветер, подросший за последнее время. Позади кибитки, в уздечках, связанных попарно, стояли еще шесть лошадей. Эти выглядели посвежее.

Ян тихо присвистнул и сказал Филю на ухо:

— Ты представляешь, в какие деньги обойдется кому-то эта поездка?

Из кибитки выскочили три всадника Почтовой гильдии. Следом вылез наголо стриженный военный лет пятидесяти с серой щетиной на мрачном лице. Он не сразу сумел выпрямиться.

Филь уставился на него во все глаза, не понимая, зачем кому-то приспичило посылать в Алексу сержанта Коди, который командовал хальмстемским гарнизоном.

Почтовые принялись распрягать лошадей, уводя их на конюшню. Им суетливо помогал Якоб, не веря своим глазам при виде этого богатства. Сержант Коди огляделся и, безошибочно выделив в столпотворении ректора, подошел к нему. За гулом голосов было невозможно разобрать, о чем они говорят.

Ректор вдруг посерел и на секунду смежил веки. Стоявший рядом Схизматик спрятал лицо в ладонях. Мадам Багила ахнула и прикрыла рот рукой, а профессор Лонерган поправил ворот рубахи, словно ему стало трудно дышать. Вздернув подбородок, он сделался, как никогда, похожим на обозленного грифа.

Отец Бруно сжал руки на груди и, опустив взгляд долу, забормотал молитву. Профессор Роланд поспешил уйти.

Поведение учителей оборвало разговоры школяров. На площадь опустилась тишина, нарушаемая фырканием лошадей и звяканием уздечек. Сержант протянул бумагу с красной печатью, которую ректор пробежал глазами и стал немедленно выискивать кого-то в толпе, крутя головой.

Все подались в стороны: было видно, что дело не терпит отлагательств. Наконец ректор заметил Филя.

— Не мог бы ты подойти ко мне, голубчик? — печально произнес он.

Филь выбрался из-за спин школяров и приблизился, чуя недоброе.

— Это тебе, — вручил ему ректор бумагу с печатью.

На ней было каллиграфически выписано «Срочное Императорское Требование». Ниже шел рукописный текст: «Почтовой гильдии поручается немедленно забрать из Лаборатории «Алекса» школяра по имени Филь Фе плюс один человек и доставить к Бассанской линии обороны». Внизу листа стояло вчерашнее число и знакомая закорючка господина Клемента.

Ничегошеньки не понимая, Филь захлопал глазами.

— Какой обороны? Какой второй человек? — спросил он, переводя растерянный взгляд с профессора Иллуги на сержанта.

— В Империи несчастье, — сказал ему ректор, — мы не хотели тревожить вас раньше времени… Шесть дней назад к нам вторгся враг через Внешнюю границу, а прошлой ночью пал Хальмстем. Наша армия отходит к Бассану.

По площади прокатилась волна шепота. Те, кто расслышал новость, передавали её дальше. Многие привставали на цыпочки, чтобы лучше видеть, что происходит.

— А Кейплиг? — пораженный ужасом, воскликнул Филь.

Ему доводилось слышать в детстве, что творит чужая армия с побежденными. Шепот нарастал, напоминая жужжание рассерженных пчёл.

— Кейплиг в осаде, — ответил ректор. — Там обороной командует император. В Бассане — господин секретарь.

Толпа подалась ближе и застыла в напряженном волнении. Филь заметил в ней Габриэль, Анну, Мету и присоединившегося к ним Яна. Лица Хозеков были белее снега.

Сердце Филя сжалось от боли: «Менона!». Он подумал, что от Катаоки тоже должны были остаться рожки да ножки.

— Кого ты берешь с собой? — хмуро спросил его сержант.

— Для чего? — спросил Филь в свою очередь.

Он не понимал, кому он нужен в Бассане в гуще войны, и отчаянно не желал туда ехать. Пусть воюют те, кто получает с этого прибыль, считал он. Война всегда приносит прибыль одной из сторон, а он даже не солдат.

— У тебя в руке приказ о твоей мобилизации, — ответил ему сержант. — А я здесь для того, чтобы привести его в исполнение.

Филю сделалось дурно. Тут он с облегчением услышал возглас возмущенной Меты:

— Сержант, ему только пятнадцать, вы не имеете права!

— Имперское требование, — кратко ответил тот, не вдаваясь в детали.

— Оно применимо к юношам старше шестнадцати, — упрямо настаивала Мета.

— Господин Клемент изменил закон с разрешения императора, — сухо ответил сержант.

Девушка спала с лица. «Проклятый Клемент добрался всё-таки до меня, — подумал Филь с горечью. — Теперь меня убьют, а он только обрадуется. Эх, влип я за десять империалов! Не напомни я ему о себе, ничего бы этого не случилось…»

Ему стало так обидно, что он чуть не заплакал от жалости к себе. Никакое золото не защитит его теперь от поездки, а там его бросят в мясорубку, и на этом его жизнь кончится. Ему даже не на кого будет там рассчитывать, ведь он будет совершенно один.

Филь с надеждой глянул на старенького сержанта.

— А кого мне можно взять с собой?

— На кого покажешь, того и мобилизую, — с недоброй ухмылкой ответил сержант.

Сгорающий от любопытства, торчавший в передних рядах Николас Дафти попятился, споткнулся и скрылся из глаз. За ним попятились остальные — никому не хотелось сложить голову по воле Филя. Вокруг учителей образовалось пустое пространство. На месте остались стоять только Хозеки и Габриэль. Судя по блуждающему взгляду, Габриэль пребывала в том же замешательстве, что Филь.

Вдруг, пожав плечами, Ян шагнул вперед. Габриэль, распахнув испуганные глазищи, пискнула и дернулась следом, но была осажена сестрами Хозек, которые схватили её за руки.

— Охолонь, — донеслось до Филя рассерженное шипение Меты. — Это его выбор!

— Сержант, делайте свое дело, — скучающе сказал Ян и подставил правое плечо, к которому старый вояка приложил свой короткий меч.

— Волей императора лишаю тебя гражданских свобод и повелеваю следовать за мной для передачи твоему командиру…

Сержант проделал то же с Филем, у которого на душе стало легче от того, что его друг едет с ним. Ректор погладил его по голове, как маленького.

— Езжай, мой мальчик, — сказал он тихо. — И веди себя там хорошо.

Сержант не дал им больше времени — друзья ощутили на себе армейскую хватку, когда он подтолкнул их в спину к кибитке.

— А теперь вперед, нам еще до ночи скакать в этом чертовом комоде!

— Прямо так? — удивился Ян, показав на свою ученическую одежду.

— А какая разница, там вас всё одно переоденут!

— Что ж, в таком случае в самом деле нет смысла время терять.

Помахав сестрам, Ян двинулся к лошадям. Филь подумал, что надо помахать Габриэль, и обернулся. В глазах сестры стояли слезы такого размера, что каждой можно было наполнить чарку для вина. Лицо её сделалось угрожающе красного цвета. В следующее мгновение Габриэль некрасиво раззявила рот и заревела. Последний раз она так плакала позапрошлой зимой.

Алекса, за малым исключением, еще не слышала настоящего плача Габриэль, и все бросились её утешать. Филь заторопился к экипажу.

— Друг мой, я сгораю от желания узнать, что за дело придумал для тебя господин секретарь, — прошептал Ян, умащиваясь на жесткой скамье в кибитке. — Ты сам как считаешь?

— Да, а ведь верно, как я об этом не подумал, — встрепенулся Филь. — Ну ничего, приедем, узнаем! А кто будет наш командир? — спросил он у сержанта, усевшегося напротив.

Место на козлах занял одинокий почтовой. Двое других, судя по всему, оставались в Алексе, чтобы облегчить повозку.

— Ирений Вайларк, — ответил сержант и закрыл дверь.

Филь не поверил ушам. От охватившей его радости у него даже навернулись слезы на глаза. «Ирений!» — прошептал он и расцвел в широченной, до ушей, улыбке.

С козел раздался отрывистый, режущий уши разбойничий свист, и кибитка покатилась по улице Стражников к воротам, набирая скорость.

— 22 —

«Клемент, спасибо тебе, что прервал свою поездку таким необычным образом, доверившись моему улучшению Внутренней границы. Ты видишь, что начинает твориться в Империи, когда ты её покидаешь? Заклинаю, удерживай головорезов, пока не поймешь, зачем они явились. Они сами выдадут себя. Я знаю, что ты считаешь это случайностью, но вторжение — сильный и характерный признак злой воли, вроде запаха тухлых яиц. За Кейплиг не бойся. Не удержим, так отстроим другой, еще краше, но думаю, что удержим…»

Из личного письма императора,

Архив Императорского Совета, файл «Флавион, Флав I»

По скатам походной палатки молотил мелкий холодный дождь. День был тоскливый и хмурый. Вымокший, утомленный и голодный Филь сидел на пеньке посередине палатки, то и дело облизывая разбитые в кровь губы. Руки его были связаны за спиной.

— Будем справедливы, — произнес господин секретарь, беспрестанно морщась, — этот малый сделал то, что у нас не получилось. Он спас много жизней и облегчил нам оборону. А резь в наших желудках вызвана его желанием накормить всех вкусным обедом. Я предупреждал, что за ним нужен глаз да глаз, иначе он натворит бед. Вот он и натворил. Но я верю, что он никого не хотел отравить.

Филь считал, что легко отделался: ему только пару раз врезали палкой по ребрам да наградили зуботычиной. Яну пришлось хуже. Вступившись за друга в любимой манере, словно дергая волка за хвост, он взбесил без того злых солдат, и те дружно надавали ему тумаков. Сейчас Ян сидел снаружи под дождем, привязанный к дереву, вытянув ноги, ожидая своей участи.

Филь обвинялся в покушении на жизнь посредством подмешивания ядовитых растений в солдатский котел. В действительности ему просто осточертело одно и то же блюдо, которое они ели с момента прибытия сюда: вареную и жареную конину, и он решил скрасить вкус варева, нарвав в лесу дикого лука. Но, видать, это оказался не лук, и легион поразило расстройство желудка. Последствия этого заполнили до половины траншею, ограждавшую лагерь с хальмстемской стороны.

К несчастью, из котла успели поесть все, кроме двух друзей. Филь есть не стал и отговорил Яна, потому что ему не понравился запах. Мастер де Хавелок слышал это и, когда легион собрался у траншеи, сообразил, кто виновник.

Траншеи на подступах к Хальмстему сделал Филь с помощью сатанинской смеси. В ингредиентах не было недостатка — задолго до вторжения Флав приказал устроить из них склад на полпути между Хальмстемом и Бассаном. Он собирался как следует поэкспериментировать летом, но боялся разнести Хальмстем. И первой задачей отступающей армии он поставил перетащить склад к Бассану, затем приказал доставить туда Филя.

Он также приказал г-ну Клементу, который принял на себя роль легата легиона, отыскать в Бассане Ирения и взять его на должность декуриона — командира подразделения, занимающегося разведкой, строительством укреплений, заточкой оружия и подковкой коней. Под началом Ирения оказалась дюжина человек, включая Яна с Филем, и все они были заняты с утра до ночи.

Должность позволяла бывшему кузнецу занимать место в военном совете, чем он пользовался, раздражая своим присутствием Мастера де Хавелока. Возможно, потому, что Ирений без бороды выглядел удивительно молодо.

Мастер прошляпил вторжение, успев предупредить только Кейплиг. Не желая рисковать гарнизоном, он пальцем не пошевелил, чтобы уничтожить раковину, открывшую путь группе французских рыцарей, за которыми шел разноязыкий тяжеловооруженный сброд. Оправдываясь, Мастер говорил, что войска вошли в Империю ночью, и сколько их, не было видно. Он посчитал, что лучше дождаться, пока они все не окажутся на этой стороне, и уже потом разбить раковину. Он не ожидал, что их окажутся многие тысячи.

Вражеская армия повела себя, словно отлично знала, куда попала. Малая её часть осадила Хальмстем, а большая двинулась на север по кейплигской дороге в точности, как это было предсказано когда-то Ирением. По полученным из Кейплига донесениям Катаока оказалась разграблена, Менона — сожжена. Население Кейплига укрылось за стенами замка.

На второй день ожесточенной осады в Хальмстеме объявился г-н Клемент. Филь, поразмыслив, решил, что старый жулик надул их в прошлом году, уверяя, что Железная книга останется в Алексе, и втайне забрал её с собой. А сейчас воспользовался ею, чтобы попасть сюда из Кейплига. Г-н Клемент что-то долго выглядывал через башенные бойницы и в конце дня, к общему удивлению, отдал приказ оставить замок, а излишки продуктов покидать в море.

Под его руководством в последующие три ночи с обеих законченных Дозорных башен вниз к подножию горы на подошедшие с Унсета суда спустили сначала библиотеку, потом немногочисленное гражданское население, затем военное. Гражданских увезли в Унсет, а военные высадились на траверзе Бассана. Еще через день осаждавшие догадались, что замок пуст, и заняли его.

Филь с Яном прибыли на фронт, когда там началось самое интересное. Ирений завалил дорогу к Кейплигу стволами сосен так основательно, что только эксплоз и справился бы с ними. С помощью своей декурии он также накопал конных и пеших ловушек вдоль завала. А когда Филь с Яном намешали достаточно смеси, Ирений пустил её в ход для создания глубоких траншей, охватывающих Хальмстем, чтобы оттуда уже никто не выбрался. Траншеи располагались на расстоянии, не позволяющем лошадям перескочить через них.

Помощь вторжению из Старого Света теперь должна была свернуть себе шею, а конные вылазки из замка однообразно заканчивались обновлением запасов свежей конины. В лесу заняли позиции стрелки, чтобы уничтожить раковину при попытке открыть Врата. С моря замок сторожили корабли. Оставалось ждать новостей из Кейплига, где осаждающих, по слухам, пощипывали в течение дня с тылов и вновь откатывались к лесу сердары, словно ели горячую кашу. А ночью на врагов падал огненный дождь, посылаемый Флавом, «капли» которого прожигали дырки в телах.

Со дня на день вражье племя должно было оставить Кейплиг, затем сердары обещали гнать его на Хальмстем, следуя указанию Флава: «Беречь своих, не щадить чужих, и чтобы ни один не покинул живым Империю!». Далее, как считал Филь, защитники Кейплига ворвутся в Хранилище, воспользовавшись Железной книгой, и застигнут захватчиков врасплох. Всё складывалось лучше, чем начиналось, и тут Филь решил поэкспериментировать с едой.

Он не опасался за себя: с таким защитником, как Клемент, ему грозили от силы пара ударов кнутом. Вина Яна была тяжелей: находясь на службе, он ударил, пусть случайно, собственного командира. Ирений подвернулся ему под руку, когда тот отмахивался от солдатни отобранной у них же дубинкой.

Филь не сумел по достоинству оценить эту драку: его самого к тому времени уже вязали. Но её последствия красовались на головах и лицах десятка солдат и более всего сержанта Кали, знакомого Филю еще по первому Хальмстему. Сержант невзлюбил Яна сразу по прибытии и всячески третировал его, на что тот реагировал с присущей ему бесстрастностью, чем выводил Кали из себя. Под конец драки тот выхватил меч, но тут вмешался Ирений, получил дубинкой по голове и ненадолго потерял сознание. Не случись этого, дело можно было бы замять.

Высокий и тощий г-н Клемент, одетый, как всегда, в черное, разве что с мечом на поясе, который ему явно мешал, острым взглядом обвел находящихся в палатке. Черные, как у грача, глаза скользнули по Филю и задержались на Яне, привязанном у опушки леса. Филь мог видеть друга только краем глаза, но было ясно, что тот вымок насквозь.

Пока шло разбирательство, дождь перестал, однако солнце клонилось к закату, и даже если Яна отпустят, ему придется спать мокрым. Филь понурился, думая, как помочь другу, и можно ли будет прокрасться к нему ночью, чтобы развязать и дать убежать из лагеря, если у Ирения не выйдет то, что они задумали. Тут Филь услышал свое имя.

— В общем, я высказал мнение, пора выносить приговор, — сказал г-н Клемент и принужденно улыбнулся. — Не знаю, как вам, а мне давно пора освежиться. Я уже боюсь даже чихнуть!

Только сейчас Филь понял, почему у Ирения такое каменное лицо, Кали притопывает на месте, а Мастер де Хавелок то и дело склоняется к карте, разложенной на криво сколоченном столе. Остальные толпившиеся здесь декурионы и сержанты давно испарились один за одним, не выдержав внутреннего напора, и присоединились к солдатам у траншеи.

— Что касается рядового Хозека, — торопливо продолжил г-н Клемент, — наказание за совершенный им проступок — повешение, или три дня у позорного столба, если доказана случайность. Доказывать её, как понимаю, нам некогда, поэтому я готов утвердить любой приговор. Итак?

Рыжий Кали забыл, что вот-вот навалит в штаны.

— Я за повешение, — сказал он и неприятно осклабился.

Филь пожалел, что не предложил ему утром свою порцию, а отдал её Ирению.

— Власть держится на уважении к закону, — с пафосом изрек Мастер Хальмстема. — Я тоже выступаю за повешение!

Филь в сердцах пожелал ему долгой жизни с Лентолой.

— Доказательство уже в пути, — выдавил Ирений сквозь зубы, и Филь облегченно осел на осточертевший ему пенек.

Кали перестал притопывать. Г-н Клемент поднял угловатые брови.

— Какое доказательство? — поинтересовался он.

До начала разбирательства Филь попросил Ирения забрать их деньги, все двадцать нетронутых империалов, и кровь из носу отыскать где-нибудь эмпарота. Ирений слетал на коне в Бассан, благо тот был рядом, и пообещал тем, кого лично знал в родном городе, невиданную награду.

Он единственный из всех не сердился на Филя, лишь попросив его больше так не делать. Филь горячо пообещал, ответив, что при удаче солдатский обед обойдется ему в десять золотых, а такое не забудешь. Теперь он сидел как на иголках, ожидая появления спасительного эмпарота.

Услыхав про эмпарота, Кали скис. Мастер де Хавелок бросил в сторону Филя удивленный взгляд. Г-н Клемент спросил:

— Вам обоим не жалко тратить такие деньги, еще не зная решения?

— В гробу карманов нет, — вздохнул Филь. — Вы-то ждать не станете, сразу повесите!

— Повесим, — подтвердил г-н Клемент, — хотя бы для острастки другим. Законом держится власть!

Ничего другого Филь не ожидал услышать, да и кузнец-декурион говорил то же самое ранее. Эти двое вполне могли заканчивать предложения друг за друга, хотя принадлежали разным слоям общества.

— Что ж, — закончил г-н Клемент, — если эмпарот не появится здесь до утра, Хозека мы повесим, а тебе я еще придумаю наказание. А сейчас, — он кивнул Кали, который в ответ елейно улыбнулся, — развяжите его, но к Хозеку не подпускать. А то я знаю эту парочку, они могут придумать еще какую-нибудь пакость!

Филь, с полудня восседая на проклятом пеньке, выбежал из палатки, едва ему развязали руки. Кали, чертыхнувшись, припустил за ним, позвякивая сержантским медальоном на груди.

У декурионов эта штука была еще больше. Один Ирений отказался её таскать, сказав, что лучше пусть его разжалуют, а вместо него подкрадываться к Хальмстему в темноте заставят бассанских коров — колокольчики на их шеях не так громко звенят. Мастер возмутился, но г-н Клемент, усмехнувшись, согласился: он также не носил положенную легату железную сбрую, довольствуясь мечом, о ножны которого то и дело спотыкался.

— Стой, малой! — завопил Кали вдогонку. — Стой, кому говорю, тебе туда не положено!

Филь остановился на опушке: надо было во что бы то ни стало доложить Яну о том, что произошло в палатке, да так, чтобы противный Кали не подумал, будто они о чем-то договариваются.

Он выстрелил одной фразой:

— Ирений приведет эмпарота, чтобы тебя не повесили, я отдал ему все наши деньги, и тебе останется сидеть всего два дня, а для меня наказание придумают потом!

Поймав довольный взгляд друга, Филь побежал дальше, пока Кали его не нагнал.

Вбежав в лес, он оглянулся: Кали не думал его догонять. Сержант остановился напротив Яна и пнул его по ногам. И тут же получил в ответ каблуком сапога по колену. Филь злорадно хихикнул и побежал дальше.

Он хотел поскорей укрыться от солдатского гнева, пока не закончится заваруха с расстройством животов. Сидя у входа в палатку, он услышал, как кто-то договаривался намять ему бока. Крепкие парни, набранные из окрестных деревень, в целом хорошо относились к Филю, особенно после того, как декурия Ирения своими траншеями лишила Хальмстем возможности нападать на обороняющихся. Но Филь также знал: что запало деревенскому в голову, то нескоро оттуда вылетит.

В сумерках он прокрался через лес в обход линии обороны, в которую кто-то опять добавлял, кряхтя и сквернословя. Следующая за этой траншеей была в пределах досягаемости хальмстемских стрел. Однако Филь настолько привык пользоваться ею в ночных вылазках, что чувствовал себя в ней как дома, да и из замка второй день подряд не стреляли. Траншея давно не обновлялась, сильно осыпалась и была сырая от дождя.

Филь сполз на её дно и съежился, обняв себя руками, чтобы сберечь тепло. Стараясь занять себя чем-нибудь, он прислушался к голосам солдат у первой траншеи, сидевших там, как воробьи на жердочке.

— Сказывали, что малец сбежал из-под ареста!

— Слушай больше! Вовсе нет, просто спрятался.

— Начистить ему ряху, чтобы не пакостил больше.

— Начистить можно, но осторожно… Говорят, они с легатом на короткой ноге. Он вроде ему близкий родственник.

— Да не Клемент ему родственник, а Мастер!

— Не может быть такого… Мастер выглядит важно, а на этом белобрысом щенке одежда топорщится во все стороны. Только поправит в одном месте, как в другом уже вылезла. А на голове его что? Овин!

— Ничего, я слышал, нас опять скоро погонят мыться и опять в море. Потом постригут, как положено.

— Легат заставит тереться водорослями вместо мочалок… Воняешь потом три дня, навроде русалки!

— Сколько можно мыться-то? Недели не прошло, как мылись. Изверги…

— Да, может, еще не погонят.

— Не погонят в море, погонят на замок. Я слышал, как Клемент говаривал, что хватит, засиделись они там, пора их выкуривать.

— Тихо, вроде тревогу сыграли!

— То в замке… Спать, видать, укладываются.

— Не, это точно тревога… А ну, ребята, давайте поддернем штаны на всякий случай!

— Пошли к начальству, оно разберется!

Со стороны замка раздался звук спускаемого моста, и Филь высунул голову из траншеи: по мосту на берег сошел человек, с головы до ног закованный в железо, с белым флагом на кончике копья, которое он нес в руке. В бассанском лагере пропели сигнал общего сбора.

Едва Филь занял место в строю, ему отвесили подзатыльник. Он сжал зубы, но не стал оборачиваться. Вот выгонят захватчиков, тогда он с удовольствием почешет кулаки об обидчиков, выловив их одного за другим. А пока под его носом расхаживают Клемент с Мастером, об этом даже думать опасно. Филь успел получить еще болезненный тычок в спину, как посланный из замка парламентер достиг лагеря.

Он выглядел потешно в своей железной одежде, громыхая ею на каждом шагу и посверкивая как жук-светлячок в свете факелов, зажжённых на флангах легиона. Громоздкие перчатки висели у него на поясе. Филь не мог понять, зачем таскать на себе такую тяжесть, ведь стрелы с наконечниками Ирения успели доказать захватчикам бессмысленность рыцарских лат. Скрипнув сочленениями, железный человек поднял забрало, из-под которого выглянули густые усы и злые черные глаза.

— Кто здесь главный в этом сборище? — пролаял он на французском, потом на итальянском с таким мощным прононсом, что Филь с трудом узнал французский, а родной язык еле понял.

От гостя попахивало так, что перешибало вонь из несчастной траншеи. «Вжик, вжиик, вжи-ик…» — раздалось справа от Филя. Кто-то незаметно натянул тетиву арбалета.

— Я легат этого легиона, — выступив вперед, кротко ответил г-н Клемент.

Его итальянский был не лучше, разве что без прононса. Железный человек встопорщил усы.

— Я разговариваю только с рыцарями! Ты рыцарь? Если да, то что за тряпки ты напялил на себя?

Филь прикусил губу, забыв, что она разбита. Но это помогло удержаться от смешка, услышав, как любимый наряд г-на секретаря назвали тряпками. Человек из Старого Света должен был испытывать недоумение, к какому рангу причислить Клемента без лат или, на худой конец, бархатных штанов.

— Можете считать меня рыцарем, — ответил г-н Клемент.

Железный человек вздернул подбородок, его забрало с лязгом упало. Вернув его наверх, он яростно выкрикнул:

— Какого дьявола, что вы несете, как это «можете считать», вы сами посвящаете себя в рыцари? У вас есть тому свидетели, какому барону вы служите?

— Синица на ветке тому свидетель, — устало ответил г-н Клемент, — а служу я императору. Послушайте, милый, лучше выкладывайте, для чего явились, и если вас не устраивает сан ваших собеседников, можете отправляться назад. Ночь уже на дворе, спать пора, у нас был ужасный день.

Он, не скрываясь, зевнул. Рыцарь выкатил на него остекленевший взгляд.

— Ах ты, собака! — рыкнул он, потрясая копьем с флагом. — Как ты смеешь, невежда, зевать в присутствии баннерета и рассуждать о военных делах, думая только, как бы тебе завалиться поспать! Да ты ниже, чем чернь из-под моих ногтей!

Мастер Хальмстема, держась в стороне, вытянул руку, в которую ему вложили заряженный арбалет, затем прицелился одним глазом в отшатнувшегося рыцаря, а вторым скосился на г-на Клемента в ожидании команды. Филь наслаждался сценой, с трудом сохраняя серьезность лица.

— Вы не посмеете убить парламентера! — возмутился рыцарь. — Ваше имя покроет позор!

— Посмею, ибо вы мне до смерти надоели, — сказал г-н Клемент. — Или приступайте к делу, или отправляйтесь назад.

Рыцарь живо ответил, не сводя глаз со смертельного для него наконечника.

— Я послан с предложением: верните наших пленных и мы ретируемся!

— Ретируетесь куда? — осведомился г-н Клемент, кладя руку на арбалет и понуждая Мастера опустить его.

— Во французский Перигор.

— А тот сброд, что привели с собой, вы заберете? У нас имеются донесения, из которых видно, что основная масса вашей так называемой армии составляют грабители и убийцы, не уважающие даже друг друга и не говорящие на основных европейских языках. Дикари, одним словом. Откуда вы их набрали?

— Мы использовали их как пушечное мясо при осаде Эгильона, не пропадать же добру! — хохотнул рыцарь, заметив с облегчением, что разговор принимает мирный характер. — Они обходятся очень дешево и легко согласились на поход, узнав про золотую глыбу, на которой покоится кейплигский замок. Ведь она там есть, правда?

Услышав это, г-н Клемент неловко дернул головой, словно его ужалила в шею пчела. Рассеянный взгляд его скользнул по строю солдат, и у Филя от страха затряслись колени: г-н секретарь был испуган. Прожив пять лет в Новом Свете, Филь еще не видал страшнее людей, чем разозленную г-жу Фе и перепуганного до смерти г-на секретаря.

— Вас обманули, — спокойно ответил г-н секретарь. — У нас нет и никогда не было столько золота. Советую вам вздернуть обманщика сразу, как вернетесь.

— Хороший совет, — легко согласился рыцарь, и г-н Клемент опять дернул головой.

Это уже не могло быть ошибкой. Филь принялся перебирать в голове причины, по которым старая идея брата императора отлить под Кейплигом золотой бассейн для Сотериса могла перепугать Клемента. А больше на роль глыбы ничего не подходило.

— Нам нужны пленные, отдайте их нам и мы уйдем, — сказал рыцарь. — Со сбродом у Кейплига делайте всё, что пожелаете. Мы не можем здесь больше находиться, в этом ужасном месте.

— У вас кончилась вода? — сочувственно спросил г-н Клемент. — Я же приказал оставить вам целую бочку!

— Что такое одна бочка для двух сотен рыцарей!

— А зачем вам нужно было всем сгрудиться в одном месте?

— Это наше дело. Верните пленных, у вас есть наши пленные! Мы сделали семь вылазок, из которых не вернулся ни один. Мы хотим забрать пленных!

— У нас их нет, — сухо ответил г-н Клемент. — Все ваши люди лежат в траншеях там, где их настигли наши стрелы. Сломавших ноги и шеи лошадей мы съели, а люди всё еще там. — Он указал рукой на громаду Хальмстемского замка, едва видневшегося в опустившейся на берег ночи. — Вы, господа рыцари, превратили окраину Империи чёрт-те во что и должны за это заплатить!

Рыцарь потерянно глянул в ту сторону.

— Значит, вы добили раненых, — сдавленным голосом произнес он и попятился, — и вы добили и съели наших благородных коней… Вы животные, вы здесь все животные, и мы будем навеки погребены в этом неприспособленном для жизни замке без еды, без питья, окруженные дикарями! — воскликнул он в священном ужасе.

— Ну, надо же нам было что-то есть, — сказал г-н Клемент. — А ваших раненых никто не добивал, наоборот, мы терпеливо поджидали вас, пока они кричали и звали на помощь. Почему вы не помогли им?

— Потому что вы бы нас всех перестреляли! — гневно воскликнул рыцарь. — Как вас только земля носит, в вас нет ни капли благородства!

Г-н Клемент равнодушно пожал плечами.

— Политика — это не упражнение в благородстве, политика — это защита государственных интересов любой ценой. Будь я знатным и благородным, я приказал бы защищаться до последней капли крови и вы скоро перебили бы малочисленный гарнизон, получив замок с полными складами оружия, еды и воды. Отсутствие же во мне благородства привело к тому, что вы теперь сидите запертые в недостроенном замке, без еды и воды, истратив на нас все силы и стрелы. А мы поджидаем вас здесь уже целым легионом, сытым и веселым и вооруженным до зубов.

Кто-то из сытых и веселых легионеров, стоявших в шеренге за Филем, снова отвесил ему затрещину, словно напоминая о себе. Шевельнувшееся в душе Филя преклонение перед гением г-на Клемента сменилось злобой на обидчика. Он только собрался садануть его локтем, как вдруг разобрал вдали глухой топот копыт, а дальше он увидел такое, что затаил дыхание: г-н Клемент медленно сжимал и разжимал рукоятку своего меча, его длинные пальцы жутковато подергивались. Филь проклял в сердцах обидчика за то, что из-за затрещины прослушал ответ рыцаря.

— Что именно у вас не вышло и кто указал вам дорогу? — подавшись вперед, спросил г-н Клемент.

— Мастер, эмпарота доставили! — перебил его с левого фланга Ирений.

Филю нестерпимо захотелось раздвоиться, но тут г-н Клемент сделал подзывающий жест, и Филь перестал опасаться, что заработает косоглазие. Ухмыляющийся незнакомый бородач спустил на землю с загнанной лошадки щуплого подростка с необычно большой головой. К ним подскочил Ирений и взял мальчишку за руку, но тот вырвался и угрюмо уставился в землю.

— Храни тебя Один, — тихо сказал Ирений бородачу, и тот, не говоря ни слова, ускакал прочь.

Тем временем Мастер, получив от г-на Клемента приказ, скомандовал легиону расходиться. Филь не подумал тронуться с места. Его попытались вернуть к жизни очередным тычком, но он отмахнулся. Солдатская обида сейчас казалась сущей ерундой в сравнении с тем, что вот-вот должно было произойти, или Филь совсем не знал Клемента.

— Вот твой клиент, — сказал г-н Клемент эмпароту и подтолкнул его к рыцарю. Затем недобро ощерился:

— Расскажите-ка мне о Хранилище…

Эмпарот взял оторопелого рыцаря за руки. Филь чуть не закричал от обиды на то, что их деньги тратят не на Яна, он даже дернулся вперед, чтобы высказать всё, что думает об этом надувательстве. Его удержал за плечи Ирений, а потом он услышал тонкий голосок и против воли навострил уши:

— Механизм на стене Преддверия… Много военных, толпятся… Они в ловушке… Жажда, разочарование, голод, слабость… Желание помочь тем, кто сейчас за стеной… Их много… Осталась раковина, но кто зажигал её, убит… Должны вернуться туда, в родной замок… Оседлавший скалистый утес, противостоящий вражеской цитадели за рекой… Чтобы потом прийти сюда снова…

Ссутулившись и втянув голову в плечи словно ящерица, г-н секретарь при первых словах страшно осклабился и костлявой рукой потянул меч из ножен. Неловко держа его перед собой, он просеменил на длинных ногах к рыцарю и снизу вверх воткнул ему меч в шею под подбородком, не прикрытую шлемом.

В шлеме что-то хлюпнуло, он приподнялся на макушке. Рыцарь выпрямился, словно отдавая честь, заскреб ногами по земле и тяжело осел на неё, зазвенев латами, потом лег. Меч остался торчать у него из шеи, погруженный на треть и покачиваясь.

Мальчишка-эмпарот покатился по земле, воя как припадочный. Г-н секретарь повернулся на каблуках и бешеным взглядом уставился на Филя, словно не ожидал его тут увидеть. На побелевшем лбу блестели капли пота.

— Мастер, — с усилием отводя глаза от Филя, прохрипел он, — мы совершили глупость, позволив им сидеть там так долго. Сколько у вас штурмовых лестниц?

— Две старые и слабые, три новые и крепкие, — без запинки отрапортовал Мастер. — Всё давно готово, люди ждут только приказа.

— Тогда начинайте, — согласился г-н секретарь. — Разнесите мост траншейной бомбой в щепки, это даст шанс без жертв ворваться в замок.

— Пленных брать?

— Пленные и раненые мне не нужны!

«Господи помилуй», — в панике подумал Филь, с трудом сдерживая тошноту. Эти двое стояли в двух шагах от мертвого тела и вели разговоры, словно г-н секретарь императора только что съел репку, а не убил безоружного человека.

Выползший из-за туч полумесяц луны мягко отсвечивал на железных доспехах. Лагерные шумы глушило шуршание возобновившегося дождя. Эмпарот очнулся и, качаясь, побрел в темноте в сторону Бассана. От тела на земле потянуло кислым запахом ржавого железа, запахом мертвечины.

Филь не удержался и, упав на колени, исторг из себя содержимое желудка, в котором не было ничего, кроме желчи. Он не ел почти сутки и сейчас ощутил сильную слабость. Он был вынужден вцепиться в стоявшего рядом Ирения, чтобы подняться. Тот помог ему, но сразу же отстранился, одернув на нем рубаху.

Вспомнив, что он на службе в армии, и осознав, что едва не заляпал рвотой сапоги высшего командования, Филь перепугался. Он скосил глазами налево-направо, проверяя, сколько людей наблюдало этот позор, и увидел, что они остались вчетвером.

Вельможи выставились на него как на досадную помеху, прервав обсуждение планов нападения. «Сейчас и мне снесут башку… Но, может, простят, если скажу что-нибудь умное», — мелькнула у Филя спасительная мысль.

— Зачем взрывать новенький мост, если можно напасть на них через Железную книгу, — вспомнил он. — Прямо из Кейплига!

Кажется, получилось только хуже: Мастер поспешил откланяться и отвалил крутым галсом, будто Филь сделался заразный. Г-н Клемент значительно протянул:

— Та-ак… И как ты до этого додумался?

Торопясь, пока его тоже не отправили к праотцам, Филь выложил свою идею о том, как г-н секретарь попал в Хальмстем.

Вельможа прищурился. Пристально глядя на Филя, он тихо сказал:

— Железная книга там, где ты видел её в последний раз, и там она останется… Я оказался в замке так же, как ты когда-то, разве что сам открыл границу с помощью изобретения, из-за которого случился переполох с Доноло. Я говорил, что ему нечего делать на чертежах, однако наш великий изобретатель настоял. У тебя тоже живой ум, и ты чертовски любопытен. Думаю, эти таланты нам помогут. Послужи-ка еще Империи, дружок!

При известии о том, что стену в Преддверии теперь можно убирать по желанию, Филь чуть не запрыгал в нетерпении узнать, что именно изобрел Флав. Но г-н Клемент не стал вдаваться в подробности. Вместо этого он сказал:

— Десяток второстепенных дворянчиков возглавили поход на Кейплиг в то время, как в Хальмстем набился цвет французского рыцарства, чьи гербы я изучал после бегства Доноло. Сам он законченный дурак, тогда кто их послал сюда, для чего? Кому мы неожиданно наступили на мозоль там, в Старом Свете? Мы не можем держать нашу границу всё время под охраной армии, это будет дорого стоить казне. Однако мы можем сильно облегчить свою жизнь тем, что не станем позволять вернуться живым никому, кто пришел к нам с дурными намерениями. Твоя задача: узнать, в чьей голове зародился этот план, и выманить сюда её владельца. А здесь он нам уже всю правду расскажет!

«Это куда легче сказать, чем сделать», — удрученно подумал Филь.

Ирений, обладая неоспоримым талантом делаться невидимым и неслышимым, неожиданно подал голос:

— Мал он еще для таких дел, легат. Разрешите помочь!

— Почему бы нет, — согласился г-н Клемент, и Филь учуял возможность спасти Яна.

— А Хозек? — спросил он. — Ян отлично владеет латинским, им можно там обойтись!

— Хорошо, забирай его, — покладисто произнес г-н Клемент. — Что насчет тебя, декурион?

— Только имперский, — сказал Ирений.

— Сойдет за неправильный латинский, — обрадовался Филь. — Мы можем нарядиться рыцарями и опустить забрало, а из-за него трудно разобрать, кто что говорит!

Г-н Клемент призадумался.

— Нет, сделаем так: Хозек выступит как сын богатого латинянина, отправившегося в паломничество по Испании, ты будешь его слугой, а декурион Вайларк — бедным, но верным дядькой. У меня где-то завалялся мешок французских монет, я его отдам. Раковину не обещаю, но вы всегда сможете вернуться через Преддверие.

Молодой месяц спрятался за тучи и снова выглянул, осветив подкрадывающихся к Хальмстему солдат. Они тащили задранный к небу длиннющий шест с привязанной к нему котомкой.

Вдруг яркая искорка устремилась от земли к котомке, которую тут же прислонили к поднятому подвесному мосту. Солдаты со всех ног побежали прочь. У леса их ждал ощетинившийся легион.

— А как мы откроем границу? — спросил Филь, думая «Ох, и долбанет сейчас!».

— Я научу, — сказал г-н Клемент. — Но если кто-нибудь из вас расскажет это кому-нибудь, я сделаю с вами то, что вот-вот произойдет с этим мостом.

Они пригнулись как по команде, когда между Мостовыми башнями вспыхнуло маленькое солнце. Земля дрогнула под их ногами.

Заботливо приготовленное творение двух друзей превратило тяжелый, обитый медными листами мост в груду щепок.

— 23 —

«Читая в летописях о событиях лета 1346 года, трудно поверить, что нам было тогда по 16 лет, Филю и того меньше…»

Янус Хозек, «Как это было», 17-е издание,

Анастасийская Центральная Библиотека

— Перигор с двумя замками по сторонам реки, — г-н Клемент оглядел открывшийся перед ними ландшафт, — это должно быть здесь!

За Вратами занимался рассвет. Склон холма, заросший высокой травой, спускался к скалистому утесу, на котором восседал массивный замок. Вокруг замка располагался город с каменными зданиями под темными крышами. Извилистые улочки еще были свободны от людей. У городской стены раскинулись возделанные поля. На некоторых из них возились ранние пахари.

Утес обрывался к реке, над которой клубился туман. Далеко за рекой виднелся еще один замок, выстроенный из желтого камня, с тремя вздымающимися в воздух башнями. Вокруг него тоже располагался город. Над обоими замками трепетали флаги, но их было трудно разглядеть.

— А какой из этих двоих нужен? — спросил Филь. — Может, сунемся в тот, что поближе, и разузнаем?

— Суньтесь, — согласился г-н Клемент. — А теперь быстро, пока кто-нибудь не заметил Врата!

Это было дельное замечание: легион, штурмующий Хальмстем, не жалел глоток, противная сторона также не отмалчивалась. Если их рев достигнет ушей местных крестьян, не оберешься неудобных вопросов.

Ранее не бывавший в Старом Свете Ян пришпорил лошадь. Им выдали только двух лошадей, так что Филь был вынужден умащиваться за спиной Ирения, пока его друг гордо ехал впереди.

Ян был одет в темно-синий камзол и черные шоссы, которыми с ним поделился г-н секретарь. Одеяние было простым, но украшенным тонким орнаментом, что придавало ему благопристойный вид. На голове Яна красовался сдвинутый на ухо берет.

Ирений был в солдатской рубахе и штанах, сняв с себя только знаки отличия. Филь ехал разодетый как ярмарочный клоун, в залатанных шоссах и разноцветной лоскутной тунике — единственном, что нашлось подходящего для слуги.

В утреннем воздухе не разносилось никаких звуков, кроме жужжания насекомых и щебета птиц. Над хижинами, жавшимися к городской стене, поднимался к небу дым очагов.

Из леса, длинным языком вытянувшегося к полям, тоже вился дымок. Далее плотный зеленый ковер тянулся до самого горизонта, насколько хватало глаз. Он же покрывал холмы на противоположной стороне реки.

Не успели путники проделать половину пути до крестьянских наделов, как дым над лесом сделался гуще. Вдруг из-под его крон в небо взмыли две дюжины стрел с горящей паклей, устремившись к городу.

— Стой! — скомандовал Ирений, натягивая поводья коня. — Нас могут принять за тех разбойников, давай-ка переждем.

Только что на городской стене не было ни души, как, откуда ни возьмись, на ней, словно из-под земли, появилось множество одетых в панцири стражников. Судя по суматошным перемещениям, они до этого крепко спали.

Заскрежетала поднимаемая на воротах решетка, запела труба. Тем временем огненные стрелы упали на крыши хижин, солома на них занялась и вспыхнула.

Из леса вылетел конный отряд и во весь опор помчался вверх по склону холма. Впереди всех скакал белокурый юноша в черном плаще с алой атласной каймой, простоволосый, без доспехов. За ним следовали всадники в полном вооружении. На их кольчуги были наброшены двухцветные, малиновые с серым, плащи.

Юноша выглядел не старше Яна, с точеным властным лицом. Заметив путников, он выхватил меч. Остальные всадники не мешкая достали свои. Сердце Филя юркнуло в пятки: «Сатана, это какой-то вельможа, сейчас нас всех порубят на куски!».

— С дороги, с дороги, скорей освободите им дорогу! — закричал он, дергая Ирения за пояс, чтобы тот сдал назад. — Ян, сними берет и поклонись!

Тот, памятуя речи Филя о том, как легко потерять голову в Старом Свете, последовал совету. Ирений тоже вовремя сообразил, что от него требуется.

Они освободили путь, и оставалось молиться, чтобы их сразу не зарубили, а там они уж как-нибудь выкрутятся. Несколько мгновений спустя путников окружили злые хрипящие кони и весьма пахучие наездники.

— Я слышу латинскую речь, кто вы такие? — требовательно спросил юноша на хорошем латинском.

Кожа его лица была безупречно чистая и светлая. Филь увидел, что не ошибся, отнеся его к вельможам. «Ян, отвечай, — взмолился он про себя, — тебе положено отвечать, не молчи!».

— Сударь, — не подвел Ян, уважительно склоняясь, — мы из Италии в паломничестве по испанским монастырям, направляемся к этому замку, чтобы передохнуть, и ждем, пока они проснутся и откроют ворота. Только кажется, что кто-то уже взял на себя труд их разбудить!

На городской стене стражники наложили стрелы на луки, которые согнулись в их руках одновременно, как стебли камыша под порывом ветра. Первый залп утыкал землю стрелами в пятнадцати шагах от лошадей.

— Сейчас возьмут повыше, и мы станем мертвыми ежиками, — дрожа от страха, прошептал Филь на ухо Ирению.

Тот довернул коня, чтобы в любую секунду поставить его на дыбы и закрыться им. От ворот послышался стук копыт и далекие отрывистые команды. Вельможа перебросился парой слов со своими спутниками на языке, похожем на испорченный французский.

Отряд немедленно потерял интерес к «паломникам» и, поворотив прочь, продолжил свой путь в галопе. Юный вельможа крикнул, обернувшись:

— Хотите жить — следуйте за нами!

Повторять приглашение не пришлось: Ирений с Яном устремились следом, торопясь оторваться от погони.

Филь вцепился в пояс Ирения так, что не чувствовал пальцев. В его незащищенную спину вот-вот должна была вонзиться стрела или метко брошенный топор, или споткнется конь, и они свернут себе шеи с приближающейся справа кручи в реку, которая текла шагах в ста ниже. Ужаса добавляло то, что Филь понял обращение воинов к юноше, и теперь был уверен, что они спасаются из пасти одного зверя, чтобы оказаться в зубах другого.

— Ирений, это принц, какой-то принц! — сбивчиво воскликнул он, пока оставалась возможность. — Особа королевской крови! Не вздумай первым обратиться к нему, а то нас посадят на кол или вздернут на осине!

Ирений воззрился на него через плечо, затем согласно кивнул. За Яна можно было не опасаться после вчерашних палок, к тому же тот дал обещание помалкивать в Старом Свете, пока его не спросят. Но на что способны здешние королевские особы, он не ведал.

Филь не ожидал, что им придется с ними столкнуться. Итальянские смутно вспоминались ему недобрым нравом и крутой безжалостностью. У г-на Клемента в сравнении с ними была тонкая душа чуткого, отзывчивого человека.

Они перевалили холм и свернули к реке, чей берег скрывала полоса леса. Колючие плети ягодных кустов принялись лупить их по ногам, вцепляясь в шоссы. За кустами оказалось болото, поросшее высокими растениями. Лошади утопли в нем по колено. К их хриплому срывающемуся дыханию добавилось отвратительное утробное чавканье.

Затем перед ними открылась река. Звук погони сделался громче. Лошади устремились к воде и погрузились в неё по брюхо, смывая с себя жирную грязь.

Из-за деревьев на другой стороне реки выступила дюжина всадников, одетых точно как те, что сопровождали юного вельможу. Раздались отрывистые приветствия, быстро сменившиеся предостерегающими возгласами, и тут левую ногу Филя пронзила адская боль. Он вскрикнул и глухо зарычал, борясь с подступившим обмороком, не понимая, что с ним происходит. Мир вокруг него потерял цвета, тело покрылось липким холодным потом.

Собравшись с силами, он скосил глаза и увидел, что из тыльной стороны его бедра торчит стрела. Другая стрела просвистела над его ухом. Ирений обернулся, проверяя, что с Филем и как далеко их преследователи.

— Держись крепче! — скомандовал он и рывком склонился к обширному пятну крови, расползающемуся по ноге Филя.

Зажав стрелу между пальцами, которыми гнул гвозди, он сломал её ближе к бедру. Перед глазами Филя поплыли звезды. Какое-то время он был не в состоянии дышать.

— Ты… ты что делаешь?! — возопил он.

— Густой подлесок впереди, — кратко бросил Ирений.

Встречавшие их воины разошлись, образовав коридор, в который проскакали беглецы, и сомкнули за ними строй, ощетинившись арбалетами, выкрикивая оскорбительные по тону насмешки в сторону преследователей. Те не остались в долгу, но остановились на своей стороне, не желая вступать в драку с превосходно вооруженным противником.

Длинный стебель папоротника щелкнул по стреле, торчавшей из ноги Филя, заставив того охнуть и навалиться на Ирения. Бессердечный Ян наддал за принцем, ломившимся по кустам. Ирений не пожелал от него отстать, и Филь, неуклюже подпрыгивая, едва удерживая равновесие, в буквальном смысле цепляясь за жизнь, молился, чтобы всё это скорее закончилось.

Прошла вечность, прежде чем кавалькада покинула лес и по раскисшей от дождей дороге въехала в двустворчатые ворота, укрепленные железными полосами. У ворот стоял латник, облаченный поверх легкого доспеха в малиново-серый плащ. Он прокричал приветствие и взял на караул.

Лошади ступили на неровный булыжник и, нещадно спотыкаясь, устремились по узкой улице вверх к возвышавшемуся впереди замку. Вторые этажи домов, выступавшие над мостовой, не позволяли солнцу коснуться её.

Под копытами лошадей что-то чавкало, как в недавнем болоте. В липком воздухе висел густой смрад. Филю стало дурно от вони, а лошади перли дальше, не останавливаясь.

Они проскакали площадь, посреди которой размещался крытый рынок. Впереди показался разводной мост, ведущий в замок. По верху мощной стены прогуливались стражники, поглядывая вниз. Железная решетка-портикул, утыканная длинными шипами, была поднята.

В Новом Свете шипы не применяли: тамошняя замковая защита была направлена против демонов. И там, сколько Филь помнил, никогда не смердело так пакостно, как в этом варварском месте, где животным вспарывали кишки прямо на улицах, служивших стоком для нечистот.

Филя мутило, он вот-вот должен был свалиться с коня. Если повезет, он упадет на булыжники мостовой и сразу расшибет себе голову. Если нет, его внесут в замок, набитый сотнями служек и служанок, не моющихся с самого рождения.

Как только ему пришло в голову согласиться на эту поездку! Он умудрился забыть, что представляют собой дикие народы, проживающие на север от Рима. Его отец избегал французских и английских городов, как чумы, именно из-за нестерпимой для аскемана вони, постоянно висевшей над ними.

«О, Мадонна, где твоя справедливость?» — молился Филь, забыв об остальных известных ему богах вкупе с новосвятским Одином. — «В чем я провинился, что ты наказываешь меня столь жестоко? Я хочу обратно, на свежий воздух, в Новый Свет, забери меня поскорей отсюда…»

Лошадиные копыта прогремели по настилу подъемного моста, ведущего в большой внутренний двор, окруженный каменными стенами. Там находилось много привязанных лошадей. Завидев ворвавшегося во двор принца со свитой, всадники в легких латах, сидевшие на лавке у стены, вскочили на ноги. Раздавшиеся возгласы позволили определить юношу как Эдуарда Вудстокского и принца Уэльского, а значит, англичанина. То есть противная сторона реки была французской.

Филь припомнил, что его отец совершил пару хороших сделок невдалеке от этих мест, и оба раза это было оружие. Он почувствовал себя лучше, убравшись с городских улиц, пропитанных смрадом. Раненая нога занемела и уже не болела так сильно.

Принц соскочил со своего коня, за ним последовали остальные. Двор заполнился набежавшими служками.

Ирений помог Филю сползти на землю и встал с ним и Яном в стороне, ожидая, что будет дальше. Он успел передать Яну предупреждение Филя, и тот потупил взгляд и принял крайне уважительный вид. Последний раз Ян выглядел так в день, когда ректор Алексы спасал их шкуры из лап разъяренной деревенщины.

Принц кратко обсудил с соратниками совершенную над французами пакость и поворотился к путникам, которых привел за собой. В ярко-голубых глаз не было ни капли сочувствия, только любопытство, когда он смерил Филя взглядом.

— Твой неуклюжий слуга поймал стрелу, прикрывая наши спины, — сказал он Яну, — поэтому ему помогут. Джеффри, известите Ллевелина, что для него есть работа, — обратился он к веснушчатому ратнику из своего отряда.

Филь боялся принца до икоты, а потому уставился в булыжник под ногами, почти забыв, что ранен.

Принц направил стопы в глубь двора, свита последовала за ним. Рыжий ратник, такой же юный, как его господин, приглашающе махнул рукой и легко взбежал по ступеням ко входу в помещения внутреннего замка.

Филь с шипением отказался от услуг Ирения по переноске своего тела и запрыгал рядом по ступеням на одной ноге, вцепившись кузнецу в пояс. У Яна хватило ума не помогать им.

В замке они увидели перед собой коридор со сводчатым потолком, который вел к большому залу, где во множестве толкались богато одетые люди. Они громко разговаривали и смеялись. Их голоса гулко отдавались от каменных стен.

Не доходя до зала, ратник Джеффри сменил галс и шагнул в боковую арку на узкую лестницу, где гулял ветер. Он привел их на второй этаж в другой, более тесный коридор с узкими бойницами в толстых стенах, заканчивавшийся анфиладой из трех комнат.

В первой из них крепко, но не противно пахло сушеными травами и химикалиями. Тут было несколько оструганных столов, заставленных разнообразными склянками. За дальним столом сидел старик с длинной бородой, на вид не моложе г-на Ювеналия Петра.

— Ллевелин, — сказал рыжий ратник с порога. — Принц Эдвард требует, чтобы ты немедленно вылечил этого малого!

Он хрястнул Филя своей лапой по плечу, и у того подломились колени. Не удержав равновесия, он повалился на бок. Старик, закинув за спину бороду, с юношеской прытью вынесся из-за стола.

Филь ударился огрызком стрелы об каменный пол, издал пронзительный вопль, вскочил на ноги и снова упал, уже окончательно, потом свет в его глазах померк.

Когда он очнулся, его тело ломило с пяток до макушки. Холодный пот заливал ему глаза. Он успел заметить, что лежит на широкой кровати без штанов, и тут старик сунул ему в зубы обломок ветки дерева. Увидев в руках лекаря остро заточенный нож, Филь сообразил, что за этим последует, и изо всех сил впился зубами в ветку.

Лица Ирения и Яна, склонившихся над ним, выражали сильную озабоченность. Для чего они здесь, Филь понял, когда лекарь принялся тащить наконечник, застрявший в бедренной кости. Филь выгнулся дугой, пытаясь вырваться из рук друзей, затем опять провалился в беспамятство.

Второй раз он очнулся от того, что кто-то трогает его лоб губами. В комнате царила темнота. Темно было и за открытой всем ветрам бойницей. Из неё доносились веселые крики — видимо, в замке внизу вовсю развлекались.

От постели, на которой лежал Филь, укрытый до подбородка лоскутным одеялом, тянуло затхлым прогорклым запахом. На краю постели со свечой в руке сидела чумазая девушка и с интересом наблюдала за ним.

— Здравствуй, Филь, — сказала она. — Вот мы и снова встретились!

Её голову покрывал привычный здесь у женщин белый платок. Филь увидел, что она старше его — наверно, лет двадцати — и очень красивая. Большие серые глаза смотрели прямо на него. У него сам собой раскрылся рот.

В лице Эши не было отрешенности, присущей ей пять лет назад, ни внутреннего напряжения, которое чувствовалось в ней в прошлом году. Она выглядела довольно беззаботно, как любая юная служанка. И одета она была тоже как служанка.

Филь приподнялся и сел в постели. Насколько он видел, во всех трех комнатах не было ни души. Раненая нога под плотной повязкой ничем не давала о себе знать.

— Привет, — сказал он и расплылся в улыбке, обрадованный нечаянной встрече. — А чего ты здесь делаешь на английской стороне? Ты ж в последний раз направлялась к французам в гости!

Она рассеянно улыбнулась, превратившись в знакомую ему Эшу.

— А ты, Филь, ничуть не изменился, никогда не поинтересуешься ни о житье-бытье, ни о здоровье, сразу к делу!

— А чего время терять, — сказал он, — ты в этом замке не с мирным визитом, правильно? Иначе можно найти место и почище! Или ты ищешь свое женское счастье в этой помойке?

Она распахнула в удивлении глаза, затем рассмеялась:

— Ты что-то очень быстро взрослеешь! Но ты прав, с выражением лица «все козлы и пьянь вокруг» счастья не сыщешь. Мне пришлось улепетывать с французской стороны за слишком явное выражение чувств и уже здесь учиться держать лицо. Я жду возможности подобраться к кастельяну замка Бейнак и ужасно рада видеть тебя здесь, потому что ты можешь мне помочь.

— К кому? — переспросил Филь.

Усаживаясь поудобней на комковатой постели, он скривился: раненая нога решила вдруг напомнить о себе, пусть не так сильно, как утром. Еще он почувствовал, что ему что-то мешает во рту, и выковырял из зубов кусочек древесной коры.

— Он следит за исправностью оружейного арсенала замка, что находится на той стороне реки, — сказала Эша, отсутствующе глядя в сторону бойницы. — Он остался мне должен.

Произнесла она это довольно угрожающе. «Поди опять, как с Андреа», — решил Филь, которому были неинтересны сердечные дела его сестры, и из вежливости спросил:

— Это из-за него ты сменила рыцарское облачение на юбку?

Эша наградила его взглядом человека, неожиданно вернувшегося к реальности, вздохнула, помолчала и сказала:

— Мои описательные способности отказывают в эпитетах, которыми надо раскрашивать глубину пропасти, куда может угодить женщина. Одно я вынесла: внешние атрибуты в этой жизни не главное. А выданное Мастером облачение я сменила в Бейнаке в тот день, как попала туда. Прикидываться рыцарем, как оказалось, куда легче в походных условиях, и то недолго. В замке, где господ одевают и раздевают их пажи, отхожее место одно на всех, и обычные слуги спят вповалку, свой пол не скроешь. Спасибо доброй душе, положившей в Хальмстеме в подседельную сумку простое женское платье. Всё остальное я была вынуждена бросить, разве что попрятала кое-какое оружие по укромным закуткам Бейнака. Им я и воспользуюсь, чтобы снести башку Вальраму Арлонскому!

Судя по решительному тону и блеску в глазах, она верила в то, что говорила. Филь заключил, что Эша опять сошла с ума. Юная девушка в белом платьишке с мечом в руках против взрослого мужчины, в обязанности которого входит поддержание в готовности арсенала замка, стоящего на фронтире против другого вражеского замка — это было бы смешно, если б не было грустно. Зная, что рассеивать её иллюзии — дело для него бесполезное, он только спросил:

— Он тебя поймал и прижал там, что ли, в тех закутках?

На что Эша выпрямилась и поднялась на ноги с выражением лица, какое было в прошлом году у Анны, бегущей мстить Филю за обман.

— Вальрам Арлонский будет наказан за организацию нападения на Империю, сожженную Катаоку и множество других вещей, которые он совершил, воспользовавшись доверенными ему знаниями! — выдохнула она, сравнявшись цветом лица со своим платьем. — Вальрам Арлонский должен умереть, — глухо заключила Эша.

Пришла очередь Филя подкинуться на кровати, но вернувшаяся боль в ноге его успокоила.

— С-сатана, — прошипел он, скорчившись и нянча рану, злой от предательства организма и глупости своей сестры. — Эша, так, получается, это ты виновата во вторжении! Кто тебя тянул за язык рассказывать о Новом Свете местному жителю? А если он теперь разнесет это по всему свету? Твой язык такой же длинный, как твои ноги!

Приняв вид Лентолы, проглотившей мачту, Эша задрала подбородок.

— На людях, пожалуйста, обращайся ко мне «Пиппа», это мое местное имя, — холодно ответствовала она. — Если решишь помочь, тебе стоит знать, что в Бейнаке меня зовут «Филиппа». Но учти, твои инсинуации я выслушивать не буду. Станешь настаивать — займусь этим делом сама!

Филю стало ясно, что она еще не обсуждала свои дела с Яном и Ирением. Спросив, виделась ли она с ними, он услышал:

— Только издалека… Они с обеда пьянствуют в главном зале с этим невозможным принцем и его шайкой рыцарей. Не думаю, чтобы у них был выбор принимать приглашение, так что они просидят, как обычно, до утра. Лекарь, у которого я служу, старик Ллевелин, тоже там. Судя по крикам, принц хочет придумать, как еще насолить Бейнаку и как выкрасть оттуда свою очередную любовь, леди Камиллу, которую французы захватили на днях, когда эта редкая бестолочь заблудилась на конной прогулке. Еще принц обсуждает планы, как выдворить французов с той стороны реки и вообще из этой части Франции. Ищет, у кого еще прикупить оружия, за которое он щедро платит из кармана своего отца, короля Эдварда III. Выглядит всё так, что обе стороны готовятся к сражению, и месяца через два надо будет убираться отсюда. Но я думаю успеть!

Отложив на память идею продать что-нибудь принцу, дабы нагреть руки, и более не видя смысла спорить, Филь сказал:

— Вылечи меня поскорей, и мы втроем тебе поможем. Мы сюда явились за тем же самым!

О том, что шевалье Арлонский нужен г-ну Клементу живой, он умолчал.

— Ты уже вовсю выздоравливаешь, — заверила его Эша, повеселев, — через пару дней будешь на ногах. Старик Ллевелин хороший хирург, хотя посредственный лекарь, так что я сама обработала тебе рану, когда он ушел на обед, и влила в тебя сердарский настой. Не забудь хромать, когда встанешь, чтобы меня не обвинили в ведовстве!

Филю стало понятно, отчего он провалялся без памяти с раннего утра до поздней ночи. Эша вручила ему склянку.

— Еще одна порция тебе не повредит!

— Сначала помоги мне перебраться вон туда, — сказал он, показав на бойницу. — А то я скоро задохнусь тут от вони.

Обняв Эшу за талию, он проковылял к стене и уселся там на плаще под струей свежего воздуха.

— Давай сюда свою отраву, — пробормотал он, протянул руку и безропотно выпил содержимое склянки.

Эша присела перед ним на корточки, умиленно глядя на него.

— Как же я по всем вам соскучилась, — тихо сказала она.

— И по Лентоле? — удивился Филь.

Не ответив, Эша испарилась из комнаты. Ночью Филь почуял, как его лишили свежего воздуха, заменив его крепким перегаром, подняли на руки и куда-то несут. Ощутив под щекой грубое полотно солдатской рубахи, он сказал, не открывая глаза:

— Положи, где взял.

Ирений послушался, и Филь заснул опять.

— 24 —

«В то, что произошло тогда с ними летом 1346-го года в Старом Свете, я полностью поверила только через два года, когда наша Эша вдруг сделалась легендой…»

Габриэль Фе, Детские воспоминания,

Из архива семьи Фе

Эдвард Вудстокский, принц Уэльский, герцог Корнуэльский и старший сын короля Эдварда III, был энергичным юношей, про которого говорили, что «он рожден с мечом в руках». Золотоволосый и стройный, как клинок, верный последователь идеалов рыцарства, он в шестнадцать лет боялся только своего знаменитого отца, а ко всем остальным трудностям подходил просто и решительно.

За молодостью лет не заслужив звания рыцаря, он не владел собственным войском, но имел много друзей, которые везде следовали за ним. Это были в основном младшие сынки из известных английских семей, шансы которых унаследовать титул были небольшие, а проявить себя в хорошей драке хотелось. И принц Эдвард неустанно предоставлял им такую возможность.

Вот и сейчас вся компания надеялась неплохо развлечься при вызволении красавицы Камиллы из французского плена. Сожжение крестьянских хижин являлось частью придуманного плана.

Бароны Бейнака запросили за выкуп у принца деньги, которых у него не было, а обращаться за помощью к отцу было бессмысленно: Эдвард III свято верил, что одной его персоны достаточно для счастья, и смеялся над теми, кто платил за любовь. Тогда, недолго думая, принц Эдвард решил идти напролом.

Его слуга, пройдоха Гурней, уже побывал в Бейнаке, с разрешения баронов отвезя туда сундуки с личной одеждой тоскующей Камиллы, и выяснил, что добраться до неё не составит труда. Её покои не охранялись, а только закрывались на ключ. Дверь показалась Гурнею достойной пинка здоровяка Джеффри Мортимера. Выделенные леди Камилле французские служанки тоже не представляли угрозы.

Принц Эдвард решил проникнуть в Бейнак под видом торговца вином и овощами. Его люди спрячутся в бочках, въедут в замок, ворвутся в покои Камиллы, освободят её и убегут. Чтобы им не отсекли обратный путь, принц придумал оставить часть людей в бочках сидеть и слушать, что происходит у ворот, а в случае тревоги выскочить с заряженными арбалетами и свалить охрану. После чего держать оборону ворот, пока остальная компания не покинет Бейнак. В лесу напротив замка их должна была ждать подмога.

В настоящий момент предполагаемые участники тренировались на поле у городской стены. Стрелки освежали искусство попадать с первого раза в настенную мишень, а те, кто рассчитывал на рукопашную, бились в стороне на мечах на разгороженной веревками площадке.

Несколько зевак отирались вокруг, наблюдая за действием. Среди них были новосветские посланники с Эшей, которая держалась с видом, будто находится здесь для оказания первой помощи, если таковая понадобится. Она опять была чумазая, а руки её были в земле, словно она недавно ими копала. Предосторожности, как сообразил Филь, не были лишними в этом обществе: мокрые от пота фехтовальщики находили время кидать на Эшу оценивающие взгляды. Дрались они без лат, в одних кольчугах, в которых утром отправятся в Бейнак, надев сверху дешевые плащи.

Ужиная в главном зале, пусть в самом темном углу, «итальянские гости» были в курсе задуманного дела, которое принц не скрывал ни от кого. Ян не верил, что у того это выйдет. Филь верил в то, что принц одумается к утру.

Ирений с усмешкой высказался:

— Блестящий план, полный дыр и предположений. Я удивлюсь, если этот малый доживет до совершеннолетия!

Одна Эша держала свое мнение при себе. С лекарской корзинкой в руках, она стояла с отсутствующим видом, покачивалась на носках. Её нос, однако, был направлен в сторону стрелков из арбалета. В соответствии со своим положением, Эша держалась с Филем в стороне от Яна, изображавшего господина, и от Ирения, стоявшего на той же, только бедной ступени.

Памятуя об отношении женской части семьи Фе к Хозекам, Филю было любопытно, как Эша станет вести себя с Яном. Он не отказался бы от наблюдения за их пикировкой ни за какие деньги. Но, будучи знакомы с детства, эти двое лишь обменялись сухими поклонами.

Ян спросил Филя, что его сестра здесь делает, узнал, что её послал сюда Мастер Хальмстема, выслушал новость, что им более не нужно искать лиходея, устроившего вторжение, и скептически хмыкнул при известии, что Эша ищет способ снести ему голову. Ирений отнесся к новости куда серьезней, высказав идею не спускать с Эши глаз, но услышал, что Филь уже вызвался ей помочь, так что без них она туда не отправится.

Глядя на молниеносные, перетекавшие одно в другое движения мечей на площадке, Филь испытывал тяжкие сомнения, что им четверым хватит ума и изворотливости выйти живыми из Бейнака, нагруженными багажом в виде Вальрама Арлонского. Клинки в руках тренирующихся звенели, сталкиваясь каждую секунду, если не быстрее. Высокие мускулистые юноши не жалели сил на хлесткие удары сплеча, выпады, парирования и контрвыпады. Не бывая на турнирах и впервые присутствуя на подобной тренировке, Филь жадно смотрел на дерущихся, ощущая просыпающуюся в сердце черную зависть: ему никогда не научиться владеть мечом с таким мастерством. Кажется, он сказал это вслух.

— Я бы на твоем месте не стала переживать, — рассеянно возразила Эша. — Тебе всего пятнадцать, успеешь научиться.

— Да ты глянь, какие они высоченные и мощные, мне никогда таким не стать!

— Возможно, ты не будешь таким высоким, — согласилась Эша, — но сил у тебя через пять лет будет не меньше. Ты сын богатого торговца, с рождения хорошо питался, постоянно двигался и три года отмахал в отрочестве кувалдой. Тебе лишь надо научиться управлять тем, что у тебя уже есть.

Филь решил по возращении в Алексу договориться с Харпером Атли об уроках фехтования. Он был готов даже платить за них, если понадобится и если он выйдет живым из заварухи, в которую его безжалостно втолкнул г-н Клемент.

Эша неожиданно для него пробормотала, наблюдая за стрелками:

— Человек склонен создавать себе иллюзии… И часто сердится, если его иллюзии разбивают. Филь, я не хочу им говорить, что они дураки, у меня сердце разрывается от любви к себе. Но лучше будет всем нам, если они осознают, что скорость и точность стрельбы из арбалета не позволяют предотвратить опускание ворот. В Бейнаке они опускаются одним движением рычага и их охраняют два рыцаря в латах!

Филь придвинулся ближе к Эше.

— Там вокруг город, зачем ему такая охрана?

— Бейнакские бароны — большие параноики, — сказала она.

Её беспокойство за здоровье отправляющихся выручать Камиллу не обмануло Филя.

— Что у тебя на уме? — ухмыльнулся он.

— Передай, что у меня есть четыре наконечника для стрел, способных пробить латы. Обычный лук заряжается быстрей и стреляет точней.

— Наши с Ирением наконечники?

— Они самые. Выпросила в тот день у Мастера. Держи один!

Серый невзрачный наконечник перекочевал к Филю, от него отправился к Яну и во время перерыва в изматывающей тренировке оказался в руках одного из приближенных принца, Ричарда Фитцсаймона.

Вбитое в сознание Филя годами жизни в Старом Свете стремление избегать общения с вельможами, дабы случайно не навлечь на себя их раздражения, заставило его стоять в стороне, пока наконечник переходил из рук в руки. Насаженный на стрелу Ричардом, он вонзился в железный нагрудник, прислоненный к стене рядом с мишенью. Точнее, он вонзился в стену, проделав дыру в нагруднике.

Дюжина пар глаз выставилась на Эшу. Она покраснела до корней волос и потупилась. Мокрый от пота принц Эдвард воткнул меч в землю. Глаза его возбужденно блестели. Он шагнул к девушке с вытащенной из нагрудника стрелой.

— Я первый раз вижу, как стрела, выпущенная из лука, пробивает панцирь! Милая, ты где взяла это?

Эша робко прощебетала:

— Я взяла его у соседа-кузнеца на память о родном городе в Италии.

Она не поднимала глаз. Было очевидно, что перед принцем стоит скромница, каких свет не видывал.

— Ты можешь добыть еще? — спросил он.

— В любой момент, когда вам будет благоугодно, мой лорд, если тот кузнец еще жив.

Принц оглянулся на соратников, на чьих лицах читалась алчность воинов к хорошему оружию. Рыжий Джеффри даже облизнул губы. У Филя защекотало в носу.

— Я заплачу по четверти нобля за штуку, — проговорил принц, понизив голос, — если через месяц у меня будет пять тысяч таких же.

Посчитав в уме, Филь отрывисто выдохнул: вельможа оценивал заказ в четыреста английских фунтов, полный сундук золота. Сундук наконечников за сундук золота.

— Ирений! — пискнул он, опасаясь, чтобы кузнец не сорвал наметившуюся сделку.

Возглас вышел писклявым, потому что Филь страшился привлечь к себе внимание вельмож, но смолчать был не в силах. Ирений должен был оценить объем предлагаемой работы — отливать по две сотни наконечников каждый день целый месяц — и вполне мог отказаться.

Кузнец среагировал на писк, дернув бровью, затем проговорил в спину Яна, делая вид, что бормочет себе под нос:

— Мы знаем этого мастера, он возьмется за работу.

Ян почтительно донес это до принца. Тот бросил взгляд в сторону Ричарда Фитцсаймона, получил короткий кивок в ответ и сказал:

— Тогда собирайтесь не мешкая, вы отправляетесь завтра. Вас станут сопровождать для пущей скорости и безопасности. Как вернем Камиллу, — сказал он уже Ричарду, — сразу в путь!

Крепкий, с ручищами до колен Ричард сверкнул белками глаз, будто искал, кому дать в ухо. Разглядывая долговязого воина, Филь заключил: «Этот, пожалуй, сопроводит… Перережет нас всех на обратном пути как цыплят…»

Оставалось надеяться, что французы дадут завтра этому Ричарду по башке так, что он будет не в состоянии сидеть на коне. И тут Филь услышал:

— Мой лорд, возьмите меня с собой за леди Камиллой, — взмолилась Эша, — мне очень нужно попасть в тот замок!

Принц опешил.

— Ты, детка, назначаешь странную цену за свое посредничество! Я могу выдать тебя замуж за какого-нибудь сквайра, назови лишь имя. Зачем тебе именно туда?

— Перерезать горло одному своему обидчику, — ангельским голосом ответила Эша.

— Незаурядная идея, — поразился принц Эдвард. — А как ты унесешь оттуда ноги? Тебя же повесят там на следующий день за прелестную шейку!

Эша смутилась и, потерянно глянув на принца, снова потупилась.

— Ой, об этом я еще не думала, это у меня совершенно вылетело из головы!

— Дорогая моя, ты изумительна, — сказал принц, покровительственно улыбаясь. — Конечно, ты едешь с нами!

Вечером в лекарских покоях, отведенных новосветским гостям, случилось короткое обсуждение, пока старик Ллевелин ходил вниз приводить в чувство перебравшего вина рыцаря.

— Какого беса ты собралась туда завтра, другого времени не нашла? — сердито проговорил Ирений, не сводя глаз с открытой двери, из которой неслись пьяные крики молодых дворян. — Тебя зарежут там за компанию с принцем и его бездельниками!

Филь возразил, заедая отваренные бобы гренками, макая их в плошку с оливковым маслом:

— Принца крови резать не станут, его в худшем случае вернут за выкуп. Принц как раз в безопасности и знает это.

— А, вот почему он такой храбрый! — засмеялся Ян.

Он поделился с Филем куском мраморного пекорино, едва поддающегося ножу. Эша тоже взяла себе обломок сыра и закусила его сладкой редькой.

— Но даже они гибнут иногда, — заспорил недовольный Ирений.

— Только если поднят красный шелк священной Орифламмы, — отозвалась Эша жуя. — Красный флаг, — лениво пояснила она, — означающий «пленных не брать». Это редко бывает. Что касается меня, пусть сначала поймают в той кутерьме, которую там наведет завтра наш бравый принц со своей бандой. Поэтому, без углубления в перспективу, но я всё равно сделаю так, как считаю нужным. Хотите — присоединяйтесь. Вместе должно быть веселее!

Посланники г-на Клемента переглянулись: в предложении был смысл. Заваруха наверняка случится, и выполнить поставленную перед ними задачу может стать проще, принимая во внимание, что Эша отлично знала замок. К тому же они не могли позволить ей в самом деле зарезать того, кто им нужен.

— А ты не думала вытащить обидчика оттуда живым и расправиться с ним уже в Новом Свете? — спросил её Ирений. — Это будет правильно и справедливо.

— Я только и делаю, что об этом думаю, — покривившись, ответила Эша. — Это часть моего процесса на пути в безупречность…

* * *

Они стояли на открытой площадке перед замком, которая пестрела разноцветными одеждами крестьян и торговцев. Было ранее утро, от реки тянуло промозглой сыростью.

Очередь ждала, когда откроют ворота, притопывая от холодка, болтая и переругиваясь. На стоявшую в хвосте телегу с шестью винными бочками никто не обращал внимания.

За телегой на лошадях восседали новосветские посланники вместе с Эшей, одетой как служанка и приютившейся в седле за спиной Ирения. За ними в лесу, от которого их отделяли сотня шагов, укрылась дружина Ричарда Фитцсаймона. Принц Эдвард, в просторном монашеском плаще с капюшоном, правил телегой.

Заскрипели ворота, поползла вверх решетка-портикул. За воротами показались солдаты в зеленых с черным одеяниях. Они выглядели неприветливо, держались настороженно и скомандовали ожидающим заходить. Тут они заметили винные бочки и, повеселев, крикнули что-то на французском, на что принц бросил им что-то добродушное. В ответ раздался хохот.

Телега беспрепятственно въехала в ворота, за которыми всё было примерно как в Кастельно. И вторые этажи строений, выдвинутые так, что почти смыкались над мостовой, и вымощенные булыжником кривые улочки, поднимающиеся наверх, и площадь, и крытый рынок, и замковый корпус впереди, и еще одни ворота с поднятой решеткой. Решеткой, которой нельзя было дать опуститься.

Замки в Старом Свете были центрами деловой и общественной жизни, туда постоянно приходили и уходили люди, которым нужно увидеть правителя или доставить товары. Охранять их днем не было причин. Но ворота этого замка охраняли четверо ратников. У Филя защемило в груди от плохого предчувствия.

Проникшие в замок воины в монашеских плащах тихо покинули бочки на пустынном участке очередной улочки. Часть из них отстала и исчезла из виду. Затем принц Эдвард соскочил с телеги и направился вверх по ступеням главной лестницы, рядом шагал верный Джеффри Мортимер.

Эша слезла с седла и поспешила следом, не оглядываясь. Бросив коней на произвол судьбы, Ян, Ирений и Филь старались не отстать.

«Идем как к себе домой», — беспокойно думал Филь, ошеломленный беспорядочной роскошью вокруг. Её тут было больше, чем у англичан: полотнища сверкающих золотым и серебряным шитьем гобеленов покрывали стены, отбрасывая блики на высокий потолок. Помещения были так красиво и богато оформлены, что больше напоминали женские покои.

Они вошли в большой зал с гигантским изукрашенным камином, чья позолоченная решетка сверкала так, что резала глаза в утреннем свете. Перед камином стоял стол, накрытый когда-то белым полотном, уделанным соусами и вином, с грудами обглоданных костей на нем и заляпанной жиром золотой посудой. Под столом на полу храпело человек двадцать слуг вперемешку с несколькими господами, судя по одежде.

Было заметно, что погуляли здесь на славу. Выпили, наверно, даже вино, что предназначалось на долю рядовых ратников, то-то они обрадовались. Джеффри Мортимер сделал принцу знак следовать за ним и нырнул в малозаметную нишу с лестницей в левой стене зала. Эша повела остальных дальше.

В замке было тихо. Никто не встретился им на недолгом пути к тяжелой двери, обитой металлом, в два раза выше Филя.

Скупо улыбнувшись, Эша достала из недр платья увесистый ключ и сунула его в скважину. Ирений обнажил солдатский меч. Ян достал свой, держа его в опущенной руке, чтобы не выдать неумение им пользоваться.

Раздался щелчок, и Эша толкнула дверь ногой. Филь уставился внутрь квадратной комнатки без окон, свет в которую проникал через узкие наблюдательные щели.

С обширной кровати, состояние которой свидетельствовало о беспокойной ночи, на визитеров смотрел сильный красивый мужчина. В его руке был зажат короткий меч. Мгновение он сидел недвижимо, оценивая обстановку, затем вскочил на ноги, сорвал с лежавшей рядом девицы простыню и обмотал её вокруг левой руки. В остальном он был в чем мать родила.

Одежды на девице было не больше. Проснувшись и вскрикнув от испуга, она, не имея ничего под руками, прикрылась густой копной волос.

— Здравствуй, Вальрам, — тихо сказала Эша с порога. — Помнишь меня?

Она бросила пару фраз девице. Без знания языка было ясно, что Эша недвусмысленно приказала ей убираться. Та подобрала с пола платье и вылетела в открытую дверь. Вальрам Арлонский проводил её взглядом и застыл статуей, не шевеля ни единым мускулом.

— Ну конечно, Филиппа, — ответил он с укоризной. — Как я мог тебя забыть?

— Прошло столько времени, что в этом не было бы ничего странного!

— Никогда, Филиппа, — заверил он с убежденностью, способной поколебать любое сомнение. И тут же сдержанно осведомился: — Ты пришла меня убить?

— Нет, — сказала Эша, вскинув голову как её старшая сестра, когда отчитывала Филя. — За то, что ты совершил, ты предстанешь перед судом Нового Света.

Глаза шевалье расширились от удивления. Он еще раз смерил взглядом Ирения, Яна и Филя, затем пожал плечами и спросил:

— Штаны я могу надеть?

Разрешение было даровано, и, положив меч на постель, он принялся одеваться. Его покладистость тревожила Филя, свидетельствуя об уверенности, что замок им не покинуть. Пусть у Эши в рукаве имелась пара козырей, но еще неизвестно, удастся ли ей зажечь здесь раковину.

— Жаль, — проговорил тем временем шевалье Арлонский. — Ты уверена, что это не исправить? Я готов поделиться с тобой добычей от реализации твоей идеи!

Он натянул сапоги и, проигнорировав рубашку, взялся за меч. Лицо Эши вспыхнуло от гнева, и, поднеся руку ко рту, она с силой выдохнула. В голый торс шевалье вонзился маленький дротик. Откуда Эша доставала всё это — сначала ключ, затем духовую трубку — Филь не успевал заметить.

Шевалье покачнулся, вытащил дротик, скорчил болезненную гримасу и мешком повалился на пол. Эша глухо проговорила, подступая к нему:

— Проданных сюда с окрестных деревень на черные работы детей ты вместо Нового Света отправил к своему дяде-изуверу и теперь называешь это «моей идеей»?

Шевалье что-то пробормотал и закрыл глаза. Казалось, он был без сознания. Эша вызволила дротик из его пальцев, осмотрела и бросила под кровать.

— Не протухли, значит, — удовлетворенно заключила она.

— Так что, несем? — сказал Ян.

Он первым пришел в себя после стремительного завершения знакомства с тем, кого им поручили доставить в Новый Свет.

С момента пересечения Врат Ян большей частью молчал, только наблюдал и слушал и вообще смахивал на тихоню из захолустья. Он словно пытался понять, где оказался, как тут всё работает и чем это грозит. Сейчас, судя по его виду, ему решительно всё надоело, и он созрел для действий.

Эша распахнула дверь и, придержав её, отошла в сторону. Без долгих слов Ирений поднял пленника за плечи, Филь с Яном взялись за ноги.

Оказавшись в коридоре, они услышали над собой истошный визг и грохот падающей мебели. Предостерегающие крики заполнили помещения замка, и на переносчиков неудобного груза из-за поворота вдруг вылетела дюжина крепких молодцов, одетых кто во что горазд, с оружием в руках.

В воздухе мелькнула сеть, которую нечего было думать разрезать мечом. Запутавшиеся в ней Ирений, Филь и Ян повалились на шевалье. По ним протопали ногами те, кто побежал дальше, а часть осталась и не пожалела пинков и зуботычин похитителям, прервав их столь удачно начавшееся мероприятие.

* * *

— Где она? — орал благородный шевалье, брызгая слюной на пленников. — Где эта грязная водяная крыса, глиста кабацкая, сучья пиявка?

Зелье Эши определенно успело потерять большую часть своей силы, потому что шевалье Арлонский быстро очнулся и метался теперь словно раненый зверь.

Когда пленников втащили в обеденный зал, спящие там слуги мгновенно испарились, забрав с собой изгаженную скатерть с посудой. Не тратя времени, пленников поставили посередине спинами друг к другу и стянули им шеи общей веревкой, которую, перекинув через потолочную балку, привязали к каминной решетке.

Малейшее шевеление вызывало у них удушье. Шевалье бесновался у них под носом. Охрана с обнаженным оружием держалась позади, образовав круг.

Замок более не казался сонным. Из-за окон слышались команды, проклятия, звон мечей. Судя по удалявшемуся шуму, принцу удалось задуманное, и сейчас он прорывался по тесным улочкам к воротам. Но всё, что волновало шевалье Арлонского, это куда внезапно подевалась Филиппа-Эша.

Филь знал, где она: едва они перенесли добычу через порог, Эша, заслышав шум погони, захлопнула дверь в комнату. Если её не нашли, значит, шевалье следовало искать потайную дверь в собственной комнате вместо того, чтобы тыкать мечом в лица пленникам и угрожать смертью тем, кто освободил его.

Разномастная, не первого эшелона, солдатня выглядела испуганной. Их дыхание смердело гнилыми зубами, чесноком и застарелым винным перегаром. Оружие было направлено на пленников, но нечистые лица большей частью глядели в пол. От этих вояк ничего не стоило убежать, если бы не толстая колючая веревка и полное отсутствие чего бы то ни было, чтобы её перерезать.

Ирений смирно ждал дальнейшего развития событий, явно надеясь на Эшу. Филь, опасаясь возможного скорого суда, конец которого мог быть только один, тоже старался не переживать, памятуя давнее приключение в монашеской обители.

Заметно помятый, пока их вязали, Ян отрывисто спросил:

— Что теперь, знаток местных обычаев? Нас сварят живьем, посадят на кол или повесят? Чего нам ждать, говори.

Он без промедления получил кулаком по носу от вооруженной деревенщины, другим кулаком по губам и крякнул, но промолчал. Ответ Филя, казалось, интересовал его более всего.

— Я жду Эшу, — ответил тот и добавил горячим шепотом: — Она придет и нас спасет!

За это Филь получил по уху. Ян, хлюпнув носом, недоверчиво протянул:

— Во как!

У него имелись сомнения, и они должны были усилиться, когда в зал возвратились участники погони за принцем. С ними вошел мужчина с волосами чернее воронова крыла.

Борода его курчавилась вокруг властно сжатого рта. На широком поясе висел длинный меч, украшенный крупным рубином на рукоятке, а высокий стоячий воротник и манжеты были оторочены красным шелком. Руки его с большими пальцами, заткнутыми за пояс, выглядели очень сильными. Шевалье перестал метаться и согнулся в поклоне.

— Ваша милость, барон!

От вошедших распространялся тяжелый дух угрозы. Их вид свидетельствовал, что они были заслуженными воинами и на своем веку повидали всякое.

— Я вижу, пособников уже поймали, — процедил барон и скупо спросил: — Всех?

— Бездомной шлюхе удалось сбежать, — доложил шевалье. — Остальные здесь.

— Всех немедля пытать, — не думая ни секунды, вынес решение барон, — вызнать, куда сбежала, после чего повесить с остальными на воротах. Узнайте, откуда они взяли эти стрелы, мы потеряли из-за них воротную стражу.

Вельможа протянул шевалье обломок стрелы со знакомым наконечником и вышел. Филь ощутил уважение к английским стрелкам и их лукам: Эша говорила, что у неё остались всего четыре наконечника, значит, все четыре нашли свои цели.

Из троих пленников Филь один стоял лицом ко входу в зал. Прыгнув к нему, шевалье сунул ему под нос стрелу так, что почти воткнул её в ноздри.

— Где вы, ублюдки, взяли это? — прорычал благородный рыцарь, опять плюясь слюной. — Ответишь — повесим без мучений. Не ответишь — пожалеешь, что родился на свет!

Он прищелкивал зубами от злости. Визит барона ввел его в раж посильней, чем бегство Эши. Те, кто пришел с бароном, однако, были из иного теста. В них и без лат угадывалась стать соратников принца Эдварда.

Одетый в кольчугу на простую рубашку — видимо, всё, что успел натянуть, — худой лицом и телом малый с колотой раной в плече шагнул к пленникам и повис здоровой рукой на веревке, привязанной к каминной решетке.

Решетка скрипнула, у Филя потемнело в глазах. Ян с Ирением захрипели рядом, дергая ногами, вцепившись пальцами в веревку.

— Не стоит с ними церемониться, Вальрам, — сипло произнес малый. — Советую одному выколоть глаза, другому отрубить руку и третьему ногу. Увидев потоки своей крови, они станут сговорчивей, вот посмотришь!

— Подожди минутку, Жоффруа, и ты получишь куда большее удовлетворение за потерянных сегодня друзей, — прервал его увенчанный шапкой кудрявых волос гигант, правая сторона лица которого была покрыта заскорузлой кровью. — Жак уже близко, слышишь?

В отдаленных покоях раздался тихий перезвон. По лицу Вальрама скользнула улыбка. Выгнув шею, как гусь, обходя кругом пленников, он зловеще произнес:

— Пыточный мастер несет свой мешок… Ну что, будем сейчас говорить или потом, когда он его откроет? В моей власти помешать ему насладиться вашими криками, но мне нужна правда!

На сей раз он остановился напротив Яна.

— Клянусь богом, сударь, это предложение мне по душе, — ответил Ян. — Не то, чтобы я на него согласился, но от него на целую милю отдает благородством дворянина. Давайте разберем, какая именно правда вам нужна?

Зловещее звяканье сопровождали покряхтывание, шуршание платья, охи и перешептывания. Судя по ним, мастер Жак заслужил здесь у многих страх и уважение. Филь подавил тошнотворное ощущение в животе, напомнив себе, что, пока Эшу не поймали, спасение к ним придет.

Дернув плечами, Ирений буркнул в бороду, что Жака он берет на себя, пусть только тот подойдет поближе, а там видно будет. В то, что будет видно что-то хорошее, Филь всё меньше верил, принимая во внимание количество озлобленных вооруженных людей. Потом он увидел, кто вошел в зал вместо пыточного мастера, что за звон это был, и так двинул локтями Яна с Ирением, что вышиб из обоих дух.

— Человек пытается въехать в рай, затаптывая пеших с уже малознакомыми лицами, — певуче протянула Эша, одетая в платье, которое Филь не мечтал бы увидеть на ней в самых причудливых снах, — целенаправленно, эгоистично, окруженный удобствами… Я пришла проводить тебя в дальнюю дорогу.

Она обращалась к шевалье, ступая босыми ногами по камню, простоволосая, в коротком прозрачном платье без рукавов, с вышитыми серебряной нитью узорами, сделанном из ткани, которая подчеркивала каждое движение и будто шевелилась сама. Из всего, что Филь мог причислить к нормальной одежде, покрывающей тело, на Эше был широкий небесно-голубой пояс, туго перехватывающий её в талии, усеянный различными блестяшками. В руках у неё был бубен.

Своим появлением она заворожила всех, от обычной солдатни до второпях одетых рыцарей, включая шевалье. Эша скользила среди них, остолбенелых, открывших рты, жадно пожирающих её глазами, покачиваясь, словно колыхаемая ветром, легонько касаясь то одного, то другого пальцами в чудаковатых кольцах, соединенных цепочками с железными напальчниками. С распахнутыми глазами она шагала как сомнамбула, словно корабль без руля и ветрил, не знающий, куда пристать. Обойдя весь зал, она остановилась напротив шевалье.

— Явилась насладиться пытками? — спросил он, пряча за усмешкой похотливую гримасу. — Ты поторопилась, теперь мы вас просто повесим. Сначала позволим тебе смотреть на смерть тех, кого ты сама привела сюда, затем вздернем следом. Хотя, по-моему, ты заслужила сожжения, ибо я верю, что ты колдунья. Пусть не черноволосая, как положено, но от этого еще более опасная, потому что способная творить зло скрытно, и только твоя красота выдает тебя. Посмотри, что сделало с людьми одно твое появление!

В другое время и в другом месте Филь посмеялся бы при виде Яна, вывернувшего шею с обалделым выражением лица, какого сроду на нем не бывало. Филь подозревал, что его собственное сейчас не лучше. У остальных присутствующих разве что слюни не текли от вожделения, их взгляд остановился.

Кузнец, не в силах увидеть Эшу, воспользовался моментом и железными руками ослабил удавку на их шеях, выбрав слабину узла, и снова передернул плечами. Это было похоже на подготовку к действиям.

Филь очнулся от наваждения, и ему стало страшно: он разом осознал, что не представляет, как голая Эша будет их спасать из лап вооруженной челяди.

Он вдруг ощутил себя полным дураком за веру в подобную глупость. Глупостью с самого начала было согласиться на это безнадежное дело. Из множества способов спасти Яна от казни Филь выбрал худший, послушно пойдя на поводу г-на Клемента, как баран на заклание. И теперь они умрут здесь под чужим солнцем, ничего их не спасет, и хорошо, если обойдется без пыток.

Взмокнув от пробившего его пота, Филь проклял г-на Клемента и принца Эдварда, борясь с затопившим его отчаянием, шаря глазами по залу, ища щель, в которую они могли бы ускользнуть, не находя её и суматошно решая, на кого тогда стоит напасть, чтобы ему без долгих мучений снесли голову. Но выбирать было не из кого — окружающие превратились в совершенных болванчиков с пустыми лицами, и только лицо Эши вдруг исказилось до неузнаваемости, когда она вплотную придвинулась к шевалье.

— Мое появление сделало с ними то, на что я рассчитывала, — прошипела она ему в лицо, бросив на пол жалобно звякнувший бубен, — а явилась я, чтобы спасти тех, кого должна спасти, и вернуть тебе твое обещание: «Убей меня, если я когда-нибудь предам тебя!».

Говоря это, она взяла его за руки, но на последних словах отшатнулась. Сдернув что-то с пояса, она сиганула к веревке, удерживающей пленников. Под носом Филя мелькнул миниатюрный кинжал, затем Ирений рывком порвал надрезанную Эшей веревку. Шевалье глянул на свои ладони, на которых появились тонкие порезы. Из них выступила кровь.

Выставив руки перед собой, Эша ударила запястьями друг о друга, открыв замки на тонких железных браслетах с цепочками и напальчниками, и отшвырнула их подальше, словно они ядовитые. Шевалье проводил их недоуменным взглядом, и тут где-то в дальнем конце зала послышался глухой лязг, а из коридора раздались крики и проклятия.

Глаза ближайшего стражника закатились, он осел на пол, как мешок, закашлялся и с хрипом повалился на спину. И сразу, словно гнилые деревья под порывом ветра, остальные воины стали падать на пол один за другим.

Кровь бросилась шевалье в лицо. С рыком «Ведьма, ты нас всех отравила!» он кинулся на Эшу. Ирений остановил его, ударив ногами в грудь, повиснув на болтающейся перед носом веревке. Удар послал шевалье к оконному проему, который тот без труда преодолел, пробив головой стекло и упав во внешний двор замка.

Эша бросилась к окну и с сатанинским смехом высунулась в него.

— Давайте сюда, — крикнула она недавним пленникам, — тут низко!

Растерянные от столь крутого поворота событий, Филь с Яном поспешили за Ирением, который быстро обозрел из окна каменные стены, окружавшие двор.

— Трое на стенах, двое внизу, — сказал он. — И уйма брошенных без присмотра лошадей. Сможешь зажечь там Врата под градом стрел, которые нас ожидают?

Один из стражников в зале начал подниматься, встряхивая головой, чтобы прогнать окутывавший его мозги туман.

— Ничего особенного нас не ожидает, — фыркнула Эша самоуверенно, — я не зря припрятала здесь кое-какой сердарский арсенал. Гляди!

Она сняла с пояса духовую трубку и зарядила её коротким дротиком. Очнувшийся стражник снова погрузился в сон, когда дротик вонзился ему в щеку. Следом малозаметному бесшумному обстрелу подверглись солдаты во дворе и на стенах.

— Путь свободен, — доложила Эша и, зажав в ладони раковину, встала в окне. — Ну что, прыгаем?

— Нам придется забрать с собой Вальрама Арлонского, — сказал Ирений, глянув вниз и в последний раз оглядев стены, на которых уже никого не было.

— Если он еще жив, — хмыкнула Эша. — Там много крови вокруг его головы. Он выглядит так, будто приземлился прямо на неё.

В её голосе не было ни малейшего сожаления. Ян выглянул следом за ней в окно.

— Ты выбираешь себе неудачных любовников, — вполголоса заметил он, обращаясь к Эше в первый раз с момента, как переступил Врата.

— Обманул, негодяй, заморочил, — угрюмо пробормотала она, отводя глаза.

Ян скептически ухмыльнулся. Филь улыбнулся:

— А где ты так быстро раздобыла этот дикий наряд?

— В покоях леди Камиллы осталось много сундуков, — ответила Эша, — я схватила первое, что попалось под руку.

Она сжала в ладонях раковину и, когда та засветилась, прыгнула из окна. Ирений, Ян и Филь последовали за ней. Раненая нога Филя выбрала неудачное время взвыть от боли при приземлении, и он повалился на бок, потом на спину. С неё он увидел, как на стене огражденного со всех сторон колодца, которым являлся внешний двор замка, выросла качающаяся фигура стражника с арбалетом в руке, за ней другая.

Эша была уже за порогом Врат, через секунду к ней присоединился Ян. Ирений тем временем шагнул к неподвижному шевалье, из горла которого торчал обломок стекла.

Филь вскочил на ноги и заорал:

— Ирений, шевели задницей! Стрелки на стенах!

Опасаясь, что стражники попадут в раковину и тогда они с кузнецом останутся здесь навсегда, он загородил собой Врата, раскинув для надежности руки, зажмурился от страха и заорал пуще:

— Ирени-ий!

Что-то ударило его по правой голени и левому плечу, затем кто-то ухватил его за плечи и изо всех сил швырнул оземь.

Вытаращив глаза, переполненный ужасом увидеть окруженный стенами колодец, Филь увидел склоненные к нему тревожные лица друзей, заметил торчащий из своего плеча арбалетный болт, еще один из голени и заплакал от боли.

— 25 —

«Самый хороший учитель в жизни — опыт. Берет дорого, но объясняет доходчиво…»

Янус Хозек, из манускрипта «Биография предательства»,

Библиотека Катаоки

Опираясь на палку, Филь стоял по пояс в сочной траве и смотрел, как на обгоревшие заросли чилики с реки наползает туман. Массивный трехэтажный угрюмый дом господина Хозека не было отсюда видно, как и значительно поредевшую старую дубраву. Значит, Филя тоже было трудно обнаружить.

Смеркалось, на ясном небе высыпали первые звезды. Эша обещала, что вернется к опушке леса в любое время дня не позже заката. Сегодня кончилась неделя, как она отправилась с Ирением в Кастельгард с грузом наконечников для принца Эдварда. Филь не мог составить им компанию и теперь снедал дни в тревоге, сгорая от нетерпения узнать результаты экспедиции. Своей кривой палкой и здоровой ногой он протоптал уже целую тропу вдоль опушки.

Он был не в силах помочь кузнецу с заказом, но тот справился сам, обещав половину барыша своему бейнакскому «спасителю». Хозеки посмеивались над Филем за его финальный истошный вопль с закрытыми глазами, однако Ирений рассудил иначе, а потом в Менону приехала Габриэль, и смешки стихли.

Собственно, в Меноне к середине лета собралась целая компания: вернувшиеся из Алексы Анна с Метой, Ян, Филь, Эша, Ирений, Габриэль и г-н Хозек, спасший поместье тем, что при приближении врага поджег всю чилику, которая так заполыхала, что за стеной огня, казалось, не осталось ничего, что стоило бы грабить. Железный забор он приказал завалить стволами дубов, которые тоже поджег.

Филь и Эша с Ирением очутились здесь по воле раковины, открывшей им Врата в двух шагах от поместья Хозеков. А Габриэль, собравшись ехать из Алексы в Кейплиг, чтобы скоротать летние дни в уцелевшем замке с матерью, Лентолой и Руфиной, узнав о ранении Филя, приехала его лечить.

Г-н Клемент тоже посетил Менону, узнал о смерти виновника нашествия, заставил Филя нацарапать рапорт о поездке, забрал у него остаток выданных на дорогу денег, побеседовал о чем-то с Эшей и убрался восвояси. По его словам, Кейплиг можно будет восстановить не ранее следующего лета, и то вряд ли. Бассанскую армию распустили, в Хальмстеме велись ремонтные работы, жизнь входила в обычную колею. И только у Филя с возвращением из Старого Света началась не жизнь, а кошмар.

Костоправ г-на Хозека выправил сломанную голень, чтобы она правильно срослась, и Ирений с помощью оттиска из глины соорудил железный лубок. Но ходить было больно, а когда Филь пытался шевелить левой рукой, у него едва искры не сыпались из глаз. Позже к этим бедам добавилась Габриэль, принявшись остервенело лечить брата.

Первым делом она раздобыла полосу полотна и туго примотала поврежденную руку Филя к туловищу так, что было трудно вздохнуть. Три раза в день она поила его горькими отварами, сырье для которых без устали искала в лесу, и пять раз в день кормила отвратной жижей из костей с мясом, которые ведрами варила ей повариха. Кроме жижи, Филю разрешалось пить настой выдержанных в сладкой воде ячменных зерен, от которого у него всё качалось перед глазами, и поедать в любых количествах творог. Так, с набитым мерзкой пищей животом и полупьяный, он провел долгие четыре недели.

Эша не принимала в этом участия, умотав с Ирением в Бассан. А в день, когда она с ним и грузом наконечников отправилась в Старый Свет, Филь обнаружил, что ключица, разбитая арбалетным болтом, срослась и ничуть не болит. Нога тоже срослась, побаливая только при долгой ходьбе. Филь вырезал себе палку и стал дни напролет пропадать у лесной опушки.

Младшие Хозеки занимались здесь обычными делами: носились на лошадях, купались в речке, читали книги, играли в Юку. Время от времени они навещали своего друга — чаще это оказывались Ян с Габриэль, — но Филь каждый раз отказывался присоединиться к ним. В конце они махнули на него рукой, и Габриэль обозвала его колченогим маньяком.

Филь не мог покинуть пост, не наложив сначала руки на причитающуюся ему половину сундука с золотом. Он еще не нашел ему применения, но уже заручился разрешением оставить его у себя. Империя после нашествия нуждалась в деньгах, и г-н Клемент милостиво пошел Филю навстречу за обещание уплаты пятипроцентной мзды. Торг вышел нелегким, и Филь жалел, что разрушения в столице ограничились городом, миновав Кейплигский замок.

Была еще одна причина, по которой Филя было трудно согнать с опушки: если молодые Хозеки посмеивались над ним из-за ничтожности ожидаемой им суммы, г-н Хозек считал, что вторжение неминуемо ввергнет семью Фе в полную нищету. Ведь дом Фе также пострадал, а на его восстановление не было денег, учитывая, что от Катаоки остались одни угольки. Количество членов семьи Фе, гостивших в Меноне, также не улучшило характер г-н Хозека.

Филь терпел его насмешки из последних сил, более всего желая треснуть его по лысине своей палкой. Но лучше было придумать, как значительно приумножить полсундука золота, чтобы натянуть нос хозяину Меноны.

В небе показалась новорожденная луна, и деревья стали отбрасывать угольно-черные тени. С тяжким вздохом Филь направил стопы к дому: очередной день ожидания закончился ничем. И тут он ощутил на шее знакомое покалывание. С замиранием сердца он обернулся.

— Принимай, братец, блюдо с золотым яичком, — окликнула его чумазая Эша с отчаянно скрипевшей телеги.

На телеге стоял сундук, в котором неделю назад груз наконечников покинул Новый Свет. На сундуке восседал заросший, с длинной бородой, ухмыляющийся Ирений.

— Заждался, наверное? — спросил он Филя.

Тот кивнул, опираясь на надоевшую ему палку, едва не плача от счастья.

— Мы вынуждены были ехать почти до Италии, — сказала Эша, — пока не удалось сбежать от благодарного сопровождения, чтобы они не заметили Врата!

Она соскочила с телеги и, выдернув раковину из земли, погасила Врата.

— Сколько там? — пожирая взглядом сундук, выдохнул Филь.

— Несколько больше, чем рассчитывали, — ухмыльнулась Эша. — По колено в золоте, по локоть в серебре. Принц был вне себя от радости, когда мы появились, он уже не верил в наше возвращение.

— Дела там, похоже, идут к войне, — прибавил Ирений. — Осенью будет жарко. Ты уже придумал, что станешь делать с этими деньгами?

— По колено в золоте, по локоть в серебре, — прикипев взглядом к сундуку, повторил Филь, не смея поверить, что их сумасшедшая затея удалась даже лучше, чем ожидалось. — Нет, Ирений, я еще не придумал! Но ты знаешь, что? Я обязательно придумаю. Я непременно придумаю такое, что сделает нас очень богатыми, вот увидишь!

От избытка чувств он запулил палку в небеса и, прихрамывая, побежал к телеге, забрался в неё и крепко обнял Эшу так, что она возмущенно пискнула. Потом встал рядом с Ирением, ухватил его одной рукой за пояс, и сказал:

— Поехали быстрей, а то в потемках трудно карабкаться по лестнице! Г-н Хозек решил, что мы жжём слишком много свечей, так что он всех гонит спать с закатом.

— А он что, здесь? — беспечно поинтересовалась Эша, трогая телегу. — Он вроде собирался в Кейплиг, когда мы уезжали.

— Он там успел побывать три раза за это время, — сказал Филь. — Сегодня должен был снова вернуться к вечеру.

— И как, всё такой же желчный? — спросил Ирений.

— Сами завтра увидите, — с кривой усмешкой ответил Филь.

* * *

Утром Ирений разбудил Филя с первыми петухами.

Кузнец не желал везти золото в Бассан и компаньоны договорились сложить его в хальмстемском Хранилище, пока не придумают, что с ним делать. Филь был уверен, что Мастер не откажет хозяину замка в этой услуге. А если откажет, то г-н Клемент не получит свои отступные. Убежденный, что не мытьем, так катаньем он добьется своего, Филь вознамерился составить Ирению компанию, тем более, что давно пришла пора проверить, как обстоят дела в Хальмстеме с ремонтом и затянувшимся строительством.

Пока они умывались в серых сумерках у колодца, на крыльце дома нарисовался хозяин в ночном колпаке с соколом в руках. Отпустив птицу, он кивнул гостям и скрылся обратно.

— Ни «здравствуйте», ни «до свидания», — хмыкнул Ирений. — Интересный отец у твоих друзей. Хоть бы поинтересовался, как мы съездили!

Филь ничего не сказал на это. Он представлял, как работает голова у г-на Хозека, и был уверен, что тот заметил тяжелый сундук, который они для сохранности оставили на ночь в гостиной, поэтому не стал задавать вопросов. А пускаться в разговоры из вежливости было не в его привычках. Оставалось понять, зачем г-н Хозек поднялся в такую рань и кому предназначалось письмо, которое он послал с соколом.

Г-н Хозек оказался настолько добр, что лично выставил для них на стол кружки, кувшин с можжевеловым квасом и пироги с рыбой, оставшиеся со вчера. Приглашающе поведя рукой, он налил себе квасу, прищурился на Филя и сказал:

— Что-то ты сегодня зеленей обычного. Ну, хоть больше не передвигаешься, как черепашья задница.

— Доброе утро, — сказал Филь.

Далее завтрак продолжился в полной тишине. Спустя какое-то время Филь обратил внимание, что Ирений с хозяином смотрят на него, словно у него на лбу вырос рог. Тут он заметил, что смолотил все пироги, до которых смог дотянуться. Кузнец поднялся из-за стола и хлопнул Филя по плечу.

— Гляжу, ты уже выздоровел! Иди собирайся, я пойду займусь телегой.

Когда он вышел, г-н Хозек хмуро заметил:

— Явились, не запылились и сразу положили глаз на чужое добро.

— Это его телега, — не желая спорить, напомнил Филь. — Он её пригнал из Бассана и ездил на ней в Старый Свет.

Он поднялся, чтобы поскорей убраться в свою комнату.

— Подождем, пока император Флав услышит об этом, — угрюмо пробормотал г-н Хозек.

Последнее замечание никуда не лезло: г-н Хозек был осведомлен о договоренности с Клементом. И вдруг Филь сложил, наконец, вместе странные приступы скупости хозяина поместья с его внезапно испортившимся характером.

— Что он у вас забрал? — выпалил он по наитию.

Г-н Хозек скривился как от приступа зубной боли.

— Булимонскую поляну, — произнес он в кружку, — которая была моей на задах Кейплигского замка. Еще не забрал, но через два дня я буду вынужден подписать купчую. Ему, видите ли, приспичило расширяться, и он теперь выкручивает руки всему городу, пользуясь положением и скупая земли за бесценок.

Филю пришла в голову страшная мысль, его сердце оборвалось.

— Это ему вы отправили письмо?

— Я был вынужден… — сбивчиво начал г-н Хозек.

Не дослушав, Филь вынесся во двор, гонимый ужасом.

— Ирений! — завопил он на всё поместье. — Торопись, нас вот-вот ограбят! В Хальмстем нам больше нельзя, поехали в Бассан!

После истории, случившейся с ними два года назад, сомневаться не приходилось: император мог легко наложить лапу на их золото, наплевав на любые договоренности.

Ирений в конюшне поднял голову, отвлекаясь от осмотра тележных колес, и озадаченно спросил:

— Кто собрался нас грабить?

— Флав! — выпалил Филь.

Он пересказал недавний разговор с г-ном Хозеком. Слушая его, Ирений снимал с телеги колеса, которым было пора менять железные ободья.

— Не понимаю, чего ты боишься, — сказал он. — Император женат на твоей сестре и, возможно, хотел получить для неё весть из первых рук, что мы вернулись.

Не веря ушам, Филь воскликнул:

— Соколиной почтой? В двух часах от столицы? Ирений, не глупи! Он хотел точно знать, когда мы станем богаче на несколько тысяч золотых, чтобы тут же послать за нами зеленые береты! Зуб даю, что они уже несутся сюда во весь опор!

Ирений скосился на подпрыгивающего от нетерпения компаньона.

— Успокойся и дай мне закончить работу! Как закончу, так поедем.

Филь понял, что кузнеца не удастся переубедить, и заметался по конюшне.

— Тогда я сейчас спрячу свою долю! Ты мне поможешь? Знаешь, куда здесь можно спрятать, чтобы никто не нашел?

Сбив обод с одного колеса, кузнец взялся за другое.

— Прячь на здоровье, хотя бы вон под сено. Только помогать тебе мне некогда.

Филь метнулся к копне сена, но куча показалась ему слишком незначительной для того, чтобы хоронить там драгоценный клад. Недолго думая, Филь вынесся вон.

Заскочив в стоявший рядом амбар и оценив его как более подходящий, он побежал в дом, чтобы набить карманы золотом. Там он лоб в лоб столкнулся с Габриэль. Умывшись, приодевшись и заплетя косы, она выглядела как свежее румяное яблоко.

— Чего ты разбегался? — сказала она.

Вместо приветствия Филь отодвинул её с дороги.

— А почему ты без палки, позволь спросить? — не унималась Габриэль. — Вся моя работа пойдет насмарку, если ты где-нибудь оступишься!

Не обращая внимания на сестру, Филь нырнул к сундуку.

— Филь, ты сошел с ума! Всего неделю, как встал на ноги, и уже прыгаешь козлом… Ах!

Она замерла с ладонью у рта, когда он открыл сундук. Филь отметил про себя, что сестра ни на йоту не верила в его идею, коли так удивилась, и стал нагребать монеты в подол рубахи.

— Это всё твое? — сдавленно спросила Габриэль. — Что ты будешь с этим делать?

Филь снова отметил, что с ней бессмысленно вести разговоры по делу, потому что она их не запоминает.

— Наша — половина, — напомнил он. — Её надо срочно спрятать!

— Зачем? — не отставала Габриэль.

Филь метнулся во двор. В амбаре он стал искать куда сунуть золото, споткнулся о вилы, лежавшие на земляном полу, и рассыпал монеты. Следом в полутемный амбар сунулась Габриэль.

— Так для чего тебе сдалось его быстро спрятать? — спросила она, глядя, как Филь в смятении бегает кругами.

Он наконец обнаружил, что искал: в углу амбара были свалены в кучу старые колоды. Отвалив в сторону самую большую из них, Филь чуть не свалился в обширную яму. Это было именно то, что нужно.

— Спрятать, схоронить, — кряхтя, ответил Филь, собирая с пола монеты и кидая их в яму.

Он вынесся обратно во двор, чуть не свалив Габриэль, открывшую рот в очередной раз, а затем и Мету, которой, видать, стало интересно, что Габриэль делает в амбаре.

— Прошу прощения, — походя буркнул он им и понесся в дом.

Сегодня явно был не лучший его день: влетая в дом, он столкнулся лбом с Анной. Она вскрикнула от боли в ушибленной брови и отшатнулась в сторону. Филь прыгнул к сундуку. Анна фурией забегала вокруг него, но он, не слушая её, торопливо нагреб монеты в подол рубахи. В это время из ствола дуба появился заспанный Ян.

— Наш общий друг совсем рехнулся, — завидев его, сказала Анна, потирая бровь. — Он меня едва не покалечил!

Не говоря ни «здраствуй», ни «до свидания», придерживая подол, Филь нырнул к закрытой двери, собираясь ударить в неё ногой. Но она сама открылась перед ним: на пороге стоял хозяин со своими собаками, вернувшись с утренней прогулки. Не видя возможности избежать столкновения, Филь подался вправо и, шибанув плечом в створку двери, скатился с крыльца. Дверь с пушечным грохотом ударилась в стену.

— Святой Один, — сказала Анна, хватая ртом воздух, — в этом доме можно с ума сойти!

Бежать по двору Филь был вынужден зигзагом, чтобы не влупиться в Габриэль с Метой, которые, в свою очередь, торопились к дому.

— Ты куда? — крикнула Габриэль ему в спину.

— Филь, что случилось? — присоединилась к ней Мета.

— Сокрыть, зарыть, закопать! — ответил он им на бегу.

Он подбежал к яме и ссыпал в неё золото. Он ожидал, что кучка будет куда больше, и увидел, как монеты проваливаются куда-то вниз одна за другой.

Взвыв от отчаяния, Филь спрыгнул в яму, чтобы спасти, что еще можно, и сам провалился под землю. Чёртова яма оказалась забита хворостом, прятавшимся под слоем листвы, и тело Филя проделало путь сквозь него почти до самого дна.

Шипя от боли в нещадно расцарапанной коже, Филь вскинул голову и похолодел, поняв, что ему ни за что не дотянутся руками до краев ямы. Надежды спасти золото оказались похоронены.

— Яри-яро!! — дико завыл он.

— Ты что, сдурел? — заглянула Габриэль в яму.

— Всё пропало! — продолжал завывать Филь.

— Филь, ты живой? — спросила его подоспевшая Мета. — Что ты там делаешь?

— Неужели не понятно, что живой, коли орет как оглашенный, — сказала, показавшись у края, Анна. — Никогда ничего глупей не видела!

И тут завывания прекратились: подошедший к яме Ян опрокинул в неё ведро воды.

— Остыл? — спросил он сверху. — Что на тебя напало? Чего ты орешь?

Всхлипнув, Филь бросился собирать монеты, пока их не покрыло жидкой грязью, образовавшейся в яме. Шарахаясь в полутьме, обдирая руки о хворостины, он простонал:

— Флав положил глаз на мое золото! Сейчас сюда прискачут его головорезы, и я хочу успеть спрятать хоть часть!

— С чего ты взял, что прискачут? — удивилась Мета.

— Потому что я знаю Флава! — ответствовал Филь. — Скотина аскеманская, лопух, невежда, нашел кому верить!

В яме сделалось совсем темно, когда к собравшимся присодинился хозяин. Некоторое время он с интересом смотрел вниз на вымокшего до нитки, хныкающего и ругающегося сквозь зубы Филя, потом сказал:

— Это он от слез такой?

Филь сгреб монеты в кучу, решив, что здесь для них будет самое место, не тащить же их наверх. Затем стал карабкаться наверх сам. Он выбрался из ямы с помощью Яна, который его немедленно спросил:

— Объяснения будут, что именно с тобой происходит сегодня и зачем ты чуть не выбил глаз моей сестре?

— Будут тебе объяснения, — огрызнулся Филь, — когда сюда прискачут зеленые береты! Пусти, я спешу!

Ян посторонился, давая ему дорогу. Филь припустил к дому за следующей порцией монет.

— Он же сейчас натащит туда грязи! — возмутился ему вслед г-н Хозек. — Остановите его!

— Папочка, он меня обидел, спусти на него собак, — сказала Анна.

Что ответил на это хозяин поместья и двое других близнецов, Филь уже не слышал. Мокрый, весь в липкой грязи, он торопился спасти, что еще можно было спасти.

Очередной груз он ссыпал в яму и, поворотившись, увидел, что выход из амбара перегорожен Хозеками в компании с дорогой сестрицей. Все смотрели на него хмуро, кроме хозяина, глядевшего на Филя, словно тот был рыночной обезъянкой. Определенно, его собрались учить жизни.

— Чего уставились? — выпалил он вызывающе. — Разобрало любопытство к чужому горю? Или хотите подкинуть денег?

— Следи за языком, — угрожающе проговорила Анна.

— Брось эту затею, — сказал Ян. — В ней нет никакого смысла, ты забыл про эмпаротов.

— Всё равно, что просить лису отпустить цыпленка, — пробормотала Мета себе под нос.

Лицо Филя вспыхнуло, когда он осознал, что Ян прав.

— Да, я об этом забыл! — гаркнул он в полнейшем отчаянии. — Но могли бы и напомнить, пока я всю кожу на себе не ободрал!

В замкнутом помещении его голос прозвучал оглушительно. Девицы вздрогнули, Ян поморщился. Г-н Хозек сменил выражение лица на крайне неприязненное. Не дожидаясь, пока его начнут отчитывать, как в прошлый раз, Филь вернулся к яме и завалил её прежней колодой.

— Дорогой Филь, если желаешь добиться успеха в имитировании человека разумного, учись привыкать к мысли, что окружающий мир существует не только для тебя, — первой сказала Анна.

— Тебе уже говорили, чтобы не смел на нас орать, — подключилась к ней Мета.

— Чёрт горластый! — продолжила Габриэль.

— Луженая глотка, — поддержал Ян.

— В общем, это приключение можно считать исчерпанным, — заключил г-н Хозек. — Только прежде вымойте его, пожалуйста. Хотя бы окатите его еще раз водой из колодца, а то он загадит нам всю гостиную!

Вместо колодца Филь в угрюмом одиночестве отправился на речку, вымылся там с головы до ног, вернулся, переоделся и только собрался присесть на крыльце передохнуть, как те, кого он ждал, подъехали к дому. Без лишних раздумий он забрался в ободранную кибитку.

— Филь Фе? — вопросил его зеленоберетник, соскакивая с козел и заглядывая в открытую дверь.

Филь мрачно кивнул.

— Знаешь, где Ирений Вайларк?

Филь молча показал рукой в сторону конюшни.

— Что-то ты какой-то неприветливый, чай не арестовывать мы вас приехали!

Он скрылся из виду, но следом перед Филем нарисовался второй.

— Нам еще поручено сундук забрать. Где сундук?

Филь показал на дом.

— Пошли, тащить поможешь!

— Сам тащи, — сказал Филь. — Это уже деньги казны, а я на неё не работаю.

Сконфуженный почтовой взбежал на крыльцо, с которого ему навстречу спустилась Эша. Внимательно оглядев понурого Филя, она тихо сказала:

— Не советую в этот раз драться, братик.

Судя по всему, она уже всё знала.

— Не собираюсь, — пробормотал он. — А полезный совет у тебя найдется?

— Тебе придется за два часа придумать, как вывернуться так же, как ты вывернулся с Хальмстемом.

— Никаких шансов, — сказал он, глядя под ноги.

— Ты вывернешься, — сказала она.

Он поднял на неё больные глаза. Цветущая с дня возвращения из Бейнака Эша кивнула, улыбнулась и, протянув руку, взъерошила ему волосы на макушке. Потом отступила в сторону, давая возможность Ирению забраться в кибитку. Следом двое почтовых заволокли в неё сундук.

Филь поставил на него ноги, по опыту зная, что иначе можно приехать с переломанными костями и, уже трогаясь, заметил близнецов Хозеков и Габриэль, высыпавших из дома вслед за сундуком. Лицо Яна было бесстрастно, словно у него не было не малейших сомнений в способности друга выйти сухим из этой воды. Филь поморгал, вздохнул и повернулся к Ирению.

— У нас есть два часа, чтобы придумать, как вырвать наши деньги из лап Флава. Но я думать не могу, я от злости аж чешусь! Поэтому давай ты будешь предлагать всё, что тебе взбредет в голову, и будем надеятся, что меня осенит.

— Хорошо, — согласился Ирений. — Тогда для начала мы переберем по памяти, что наш император успел сделать в Империи с момента прихода к власти. Надо понять, на чем мы можем его поймать…

* * *

Филь, набычившись, стоял, опершись кулаками о стол, перед г-ном Хозеком и ждал решения. Они толковали об одном и том же битый час, и он начинал терять терпение.

На дворе давно наступила ночь. Прислуга выставила на стол свечи и убрала посуду. Близнецы Хозеки и обе сестры Филя, не помышляя о сне, стратегически рассредоточились по гостиной на расстоянии, позволявшем подслушивать и шептаться.

— Я говорил, что придумает, — возбужденно проговорил Ян.

— Мне не нравится выражение лица папочки, — прошептала Анна. — Какое-то оно у него… чрезвычайно озадаченное.

— Я бы тоже озадачилась на предложение стать самым богатым человеком в Империи, — вполголоса заметила Мета.

— Самым богатым станет совсем не он, а наш жулик-император, — не согласилась Анна.

— Я не вижу в этом нужды, — возразила Эша. — У него уже в кармане вся казна.

— Судя по тому, что мне рассказывала Руфина, казна в кармане совсем не у императора, а у г-на Клемента, — высказалась Габриэль с усмешкой.

— И как ему только удалось их уговорить? — пробормотал Ян.

— Так он же там устроил такую перепалку, что оставил им только выбор согласиться с ним или немедленно отрубить ему голову, — сказала Габриэль. — Во всеуслышание обозвать императора близоруким, а г-на Клемента — узколобым, да я бы его на месте убила!

Это определенно должно было задеть некоторые струны их души, — отметила Анна.

Мета передернулась:

— Сказать такое я бы, наверное, осмелилась при нужде, но затем умерла бы от страха!

— Я бы бежал из Империи, — сказал Ян. — Остается надеяться, что Филь знает, что делает.

— Ирений тоже за словом в карман не лез, как мы слышали, — напомнила Эша, — после проезда по Кейплигу, полному бандитов и грабителей, выпрыгивающих на тебя из-за развалин. Насколько поняла, закон и право ужались там до территории замка. Спасибо, хоть согласились укрыть в нем матушку, а то с её характером ей давно перерезали бы горло в разоренном доме!

— В драке с которыми он вмиг заработал себе должность примипила Чрезвычайного трибунала, — усмехнулась Анна. — Теперь за Кейплиг можно не переживать!

Г-н Хозек поднял голову, смерив недовольным взглядом расшумевшихся детей.

— И ты веришь, — он постучал пальцем по лежавшим перед ним бумагам, — что мой пустырь, права на который ты требуешь отдать, снюхавшись с императором, принесет мне больше, чем если я сам продам его?

— Значительно больше, — подтвердил Филь, прикусив язык, чтобы не брякнуть, что без Булимонского пустыря затея вообще обречена на провал. — Через два года тот кусок земли будет ежегодно чеканить по сундуку с золотом, который я отдал сегодня за нашу долю в сорок процентов.

— Сколько там моего? — спросил г-н Хозек.

— Пять процентов, я уже говорил, — со вздохом сказал Филь.

Г-н Хозек не бросал попытки вздуть цену, но Филь давно уперся в потолок, рассчитанный им с Ирением, и твердо стоял на своем.

— Пять процентов за то, что я позволю врыть на том пустыре гигантскую бочку с дерьмом!

— Не бочку, а котёл, — вяло возразил Филь, ибо разговор шел уже по пятому кругу.

— Хорошо, гигантский котёл с дерьмом!

— Деньги не пахнут, — в очередной раз повторил Филь.

— Но почему именно сейчас?

— Потому что сейчас там оставшиеся в живых спешно отстраиваются, откладывая прочее до лучших времен, с деньгами у всех туго, и литейные мастерские сидят без работы. Флав посчитал, что на обновление канализации замка ему понадобится десятая доля того, что он заплатил бы до вторжения.

— А дерьма там хватит на освещение замка?

— С избытком! Флав расширяет замок, и скоро в нем будет сидеть уйма народу.

— А как ты собрался возращать свои деньги?

— С момента, как котёл заработает, ежемесячная сумма за свечи станет поступать мне, пока я не верну себе столько, сколько было в том сундуке. Как только верну, далее прибыль станет распределяться в соответствии с долями участия.

— И кто же всё это будет контроливать?

— Вы!

— Но я же архивариус!

— Вот вам и вожжи в руки! Ни одна имперская бумажка мимо вас не проскочит. Флав без уговоров согласился на порядок оплаты и на вашу должность контролера, считая это справедливым.

Г-н Хозек криво усмехнулся.

— То, что делает император, не имеет никакого отношения ни к справедливости, ни к порядку. Я бы скорее оперировал понятиями "произвол" и "дышло", под которые ты меня подвел, не спросясь, и тем самым поставил в отвратительное положение!

Измочаленный двойной поездкой за день в почтовой кибитке, Филь, у которого от усталости отваливались ноги, сердито воскликнул:

— Вы мешок репы, что ли, что вас ставят то туда, то сюда? Скажите спасибо, Кейплиг в руинах, а в карманах у Флава свищет ветер, не то нам ни за что не обломился бы такой сладкий кус!

— Посмотрим…

Г-н Хозек обвел взглядом детей.

— Цаца, Колючка, Эпигон, сбегайте наверх и принесите бутылку вина из правого отделения моего стола. Я думаю, нам есть, за что выпить сегодня.

— Ну, наконец-то! — Анна первая устремилась к дуплу, Мета за ней.

— Пап, — обернувшись на полдороге, сказал Ян. — А почему это я «Эпигон», что я непозволительного совершил?

— Это я еще не отошел от вида, в котором присутствующая здесь девица Фе спасала твою шкуру в Бейнаке, — махнул рукой г-н Хозек. — Иди!

Когда Ян скрылся, Эша пробормотала себе под нос:

— Эка невидаль в нашей Империи, достаточно пройтись по Пассифону…

— В каком это виде ты спасала их, дорогая? — заинтересовалась Габриэль.

— Молода еще знать, — огрызнулась Эша, чем лишь разожгла любопытство сестры.

Габриэль стала есть Эшу глазами. Г-н Хозек выставил стаканы на стол и, не обращая внимания на сестер Фе, словно они были пустым местом, сказал, устраиваясь напротив Филя, севшего за стол сразу, как было достигнуто соглашение:

— Молодой человек, я слышал от своего сына, что вы хотите стать моим зятем?

Филь обалдел от неожиданного вопроса. Надо было срочно выкручиваться: кому-кому, а этому господину нельзя показывать ни смущения, ни неуверенности, иначе он сживет тебя со свету.

— Честно говоря, нет, — мужественно ответил он, — но я не вижу другого пути жениться на вашей дочери.

Г-н Хозек ничего не ответил, только приподнял бровь, словно засчитал этот раунд за противником. Филь упустил из виду остальных, кто находился в комнате, но ему напомнили.

— Опа-на, — тихо сказала Эша.

— Филь, ты с ума сошел, тебе только шестнадцатый год! — потрясенно воскликнула Габриэль, обойдя стол и вылупившись на брата в упор. — У тебя помутнение рассудка, как в прошлом году?

— Да и ноша может оказаться неподъемной, — ехидно заметил г-н Хавелок.

«Пропала моя жизнь в Алексе, — огорчился Филь. — Теперь от Габриэль проходу не будет!» Единственной защитой от неё он видел возросшую к ней благосклонность Яна после приключений в Бейнаке.

— Чего накинулась? — сказал он. — У меня нет ни денег, ни положения, а Мета — не Агуста, чтобы подкатываться к ней с пучком дикого лука! Будет то и другое, тогда поговорим!

— Ну, ну, — непонятно сказала Эша. — Какой ты стал практичный, Филь.

— Всегда такой был! — рявкнул он в сердцах, донельзя смущенный разговором.

«Яну надо башку за это отвернуть», — присовокупил он про себя, заливаясь краской.

— Филь опять повышает голос? — осуждающе заметила Мета, появляясь в гостиной.

— Что случилось на этот раз? — спросил Ян.

— Судя по его виду, папочка обсуждал с ним его матримониальные планы, — ухмыльнулась проницательная Анна, ставя запыленную бутылку на стол.

— Нечего тут обсуждать, — невозмутимо сказала Мета, усаживаясь рядом с отцом, — ему надо сначала закончить третий год в Алексе. Филь не умеет одновременно крутить любовь и учиться. Потом, у него всё еще может поменяться несколько раз, его очередные матримониальные планы надо просто переждать как болезнь!

Эша странно глянула на неё, потом на Филя, ничего не сказала и молча села за стол. Г-н Хозек протянул руку, ухватил бутылку и поднялся.

— Итак, — сказал он, щедро наполняя стаканы, — я определенно не знаю, за что мы пьем — за гениальность нашего гостя или за его глупость, но что сделано, то сделано, не спорить же нам с императором. Одно точно: сегодняшний день заложил камень чему-то ранее невиданному в Империи, возможно, что невиданному богатству. Ты сегодня совершил очень дерзкий шаг, — он повернулся к Филю, — какой будет следующий?

— Расчет котла и отходящих труб, — ответил тот, — Флав хочет получить их к концу января. Говорит, что вдвое урежет мою долю, если ошибусь, он собрался посылать мои расчеты для проверки в Падую.

— Звучит так, что тебе придется сделаться лучшим другом Лонергана, — сказал Ян, и первый поднял стакан.

— А то непонятно, — рассмеялся Филь, радуясь, что всё на сегодня кончилось. — Вкалывать мы там будем в этом году, не приседая, можешь не сомневаться!

— 26 —

«Иногда один день, проведенный в других местах, дает больше, чем десять лет жизни дома…»

Габриэль Фе, Детские воспоминания,

Из архива семьи Фе

— Жрать хочу, — пожаловался Филь, поднимая голову от тетради. Ян, сидя на кровати, оторвался от доставленного утром письма.

— Опять? — удивился он.

— Опять! Сифоны Лонергана и котёл Флава высосали из меня все соки.

— Боишься, что не поспеешь к сроку? — спросил Ян поднимаясь.

Он свернул письмо и сунул его в сундук под кроватью.

— Вот еще пустяки, — сказал Филь. — Я не боюсь ни капли. Но дело-то делать надо!

Ян вдел руки в плащ, который определенно был ему мал, и стал натягивать ботинки.

— Пойду поймаю Якоба, пока окончательно не стемнело, попрошу у него краюху хлеба для тебя! К слову, отец пишет, что наш друг кузнец тоже успел многое. Доказал Почтовой гильдии, что для их же семей будет лучше, если зеленоберетники в свободное от службы время займутся очисткой окрестностей столицы от скопившейся там нечисти, выловил с их помощью разбойников, отправил их на эшафот, а потом с разгону занялся чисткой замка. В прошлый понедельник закончился суд, на котором Флав с Клементом были потрясены, поняв, что имеют дело не с обычными старосветскими бродягами, а с настоящими матерыми разведчиками из разных концов Старого Света. Кузнец выудил их всех, до единого, и лично наблюдал, как их повесили. Теперь, говорят, в Кейплиге тишь и благодать.

— Вот и славно, — рассеянно заметил Филь, опять уткнувшись в тетрадь. — К лету, глядишь, там можно будет жить, а пока нам и тут неплохо!

Весеннее вторжение и последующее восстановление столицы оставило казну без средств, и Флав отказался оплачивать поезд на зимние каникулы. Ученики были вынуждены остаться в Алексе.

Пищевой рацион им урезали вместе с одежным, и приходилось донашивать то, что носили в прошлом году. Рубахи у многих трещали по швам, штаны не доходили до середины щиколотки, руки торчали далеко из рукавов, а в декабре Алексу опять сковал мороз. Учебу не отменяли, и школяры носились теперь с лекции на лекцию еще быстрей, чем раньше. Осталось их здесь чуть больше половины от того количества, с которого начиналась Алекса, так что и на лекциях Патиосоца больше не было нужды толкаться.

Возникший поначалу ропот стих после леденящих душу рассказов тех, кто прошел через летние ужасы. Все быстро осознали, что сейчас лучше сидеть в безопасной Алексе, пусть без солдат и деревенских обходчиков, на которых Флав тоже решил сэкономить. Дополнительного страху нагнал Филь, пустив фантазию в полет и рассказав всем, как они с Яном и почтовыми разбили наголову шайку свирепых разбойников, напавших на них на пути в Бассан, и как Филь едва не истек там от крови, лившей ручьем из его жестоких ран, и как его лечил потом личный лекарь г-на секретаря. Где Филь на самом деле получил свои раны, Хозекам и Фе было приказано молчать под страхом смерти.

Кафедра естествознания понесла в этом году потери в лице Лофтуса-Ляпсуса, чей отец угодил под «огненный дождь», обрушенный Флавом на головы бандитов, наивно полагавших с ходу захватить замок. Спасаясь от огня, Ляпсус-старший нашел убежище в чьем-то огороде, где провалился в отхожее место. От пережитого ужаса той ночи у него выпали все волосы и он тронулся умом. Ляпсус-младший не решился оставить сумасшедшего отца на младшую сестренку и полубольную мать. Более в Алексе ничего не изменилось.

Филь уже укладывался спать, когда в комнату вернулся Ян и принес каменной консистенции кусок пирога с брусникой. От высохших ягод тянуло кислятиной. Не рискнув это пробовать, Филь подумал, что хороший сон вполне может послужить заменой еде, и растянулся на постели, упершись ступнями в нагретую печкой стену.

— Сколько же Якоб хранил эту несъедобную окаменелость? — поинтересовался он.

— Это не Якоб, — сказал Ян. — Это Габриэль хранила в своем сундуке с самого сентября, то есть этому пирогу пошел пятый месяц, а отказываться было неудобно.

— Звучит так, будто к ней вернулась её безголовость, — пробормотал Филь и погрузился в сон.

Утром на завтрак их кормили пшенной кашей, сваренной на воде: бледным месивом с отвратительным вкусом. На обед, Филь был уверен, случится бобовая похлебка и она же, с малым количеством мяса, на ужин. Флав затянул всем пояса так, что уже было трудно вздохнуть.

— Прошли наши золотые деньки в Алексе, — вздохнул Филь, принимаясь за еду.

Её надо было съесть, как лекарство, иначе вмиг задубеешь на улице: он усвоил это за прошедшие тоскливые месяцы осени и начала зимы. С другой стороны, скучать в этом году было потрудней, чем в прошлом, невзирая на гадкую пищу и отмену турнира в Юку из отсутствия хоть сколько нибудь активных растений в округе.

Филь заменил игру фехтованием с Харпером Атли на палках, а когда настали морозы, решил, что пришла пора для газового котла. Дело оказалось трудное, и, грызя гранит науки, Филь не заметил, как начался январь. У него оставалось три недели до данного Флавом срока, зато потом непременно будет легче. А еще через пять месяцев их всех ожидала свобода!

— Где сейчас твоя сестра Эша с матерью? — спросил Ян. — Всё еще в кейплигском замке?

— Уже перебрались в дом, — сказал Филь. — Эша куда-то собирается, кажется, опять в Старый Свет.

— Как бы ей там голову не сложить, — давясь, как его друг, кашей, сказал Ян. — Больно она девушка… э-э… необузданная. А что про эти передвижения думает её мать?

— Понятия не имею! Знаю, что Ирений очень против, и, будь его воля, он запретил бы любые перемещения через Границу без разрешения, а то вообще выставил бы там кордон. Клемент с ним вроде согласен.

— А император?

— А Флав говорит, что у него нет денег. Раздумывает, наверное, где их взять! Как придумает, так останется крепче держать карманы и ушами не хлопать. Знаешь, чем он обосновал свое решение лишить меня тогда заработанного? Тем, что я получил эти деньги, находясь на службе, и поэтому они принадлежат казне. Но у него ничего не вышло: я вспомнил кое-что из заклинаний Патиосоца и напомнил, что рапорт, который требовал у меня Клемент, когда я едва шевелился от боли, содержал в себе также отчет о потраченных казенных деньгах, а остатки я сдал. Приняв рапорт и деньги, Клемент тем самым освободил меня от дальнейшей службы.

— Клемент, я уверен, заметно этим расстроился, — сказал Ян.

— Вид у него сделался кислый, да. Так я отбил у Флава сундук, но мне не понравилось выражение его лица, и я решил, что уйти живым он мне не даст, поэтому быстро свернул на идею, которую придумал с Ирением.

— Прости, мой друг, — сказал Ян поднимаясь, — но твою идею разбогатеть на дерьме я не ставлю ни в грош. В неё даже Лонерган не верит. А сейчас пойдем почтим уважением лекцию нашего Патиосоца!

— Тебе не надо её высоко ставить, — сказал Филь, вставая следом, — ты и так богатый. А Лонерган просто старый, оттого плохо видит, что у него под носом!

Патиосоц, как обычно, ворвался на лекцию и обежал глазами аудиторию.

— Сегодня мы с вами, — громогласно заявил он, — разберем с позиции морали случившуюся этим летом трагедию. Я не хотел касаться её ранее, но так вышло, что она сама коснулась меня: недавно после долгих страданий умер один из моих близких друзей, получив тяжелые ожоги от «огненного дождя», который император Флав без предупреждения обрушил катапультами на головы нападавших, а также головы своих горожан. Горшки с его смесью, как известно, пущенные в беспорядке со стен замка, долетали до жилых кварталов, и много людей погибло от них.

— Профессор, — прервал его Ян, знавший от отца точные цифры погибших при вторжении, — я бы не стал характеризовать три сотни пострадавших как «много». Разбойников там полегло в десять раз больше, и после этого они уже не покушались на замок.

Филь видел пострадавшие дома вокруг замка. Они принадлежали богачам и у них были каменные стены, а у многих и крыша была черепичной. Пострадали они не столько от «огненного дождя», сколько от разбойников, обосновавшихся в них, когда первая атака была отбита. А знать укрылась в замке, побросав дома. Был еще рынок, который сгорел дотла, но если за день предупрежденные торговцы не убрались оттуда, то кто им виноват. Поэтому Филь не мог взять в толк, чем вызваны переживания профессора.

Патиосоц парировал, не моргнув глазом:

— А сколько пострадавших будет «много», ответьте, Хозек! Вы упорно сидите у меня в категории «замшелая колода», так ответьте — и станете «свежим пнем».

«Ха! — едва не воскликнул Филь. — Ай, да Ян! Кто бы подумал, что у него оценки чуть выше моих по этой муторной науке…» Он стал предвкушать, как всласть поиздевается над «замшелой колодой» за обедом.

Не успел Ян открыть рот, как любимица профессора Роланда, Бенни Тендека, выскочила с вытянутой рукой.

— Надо было применять другие методы обуздания агрессора, а не разваливать до основания город, — заявила она. — Парламентские методы!

— Гы-гы, — против воли вырвалось у Филя.

От нынешней еды Бенни приобрела остервенелый вид, растеряв привычную пухлость и розовый цвет лица. Вместе с пухлостью она растеряла, видимо, последние соображения, если поверила, что нападающего разбойника можно обуздать разговорами.

— Фе, ты в защиту чего, собственно, гыкаешь? — выставился на него профессор. — У тебя есть, что сказать?

— А как же! — ухмыльнулся Филь. — Я гыкаю в защиту здравого смысла. Надо совсем не обладать умом, чтобы заявлять то, что выдала Тендека. — Он повернулся к ней. — А с напавшим на тебя в подворотне насильником ты тоже будешь разговоры разговаривать? Ну, так он тогда еще завтра придет!

Бенни залилась краской до ушей и крикнула на Филя:

— Дурак!

— Вон! — сказал ему профессор и показал пальцем на дверь.

Пока Патиосоц не передумал и не выставил его из самой школы, Филь вылетел из аудитории, в которой поднялся шум и гам. Желая не упустить продолжения возникшей перепалки, он припал ухом к двери.

— Право слово, вы странные вещи говорите, профессор! — раздался отчетливый голос Яна.

— Может, ковровую дорожку нужно было расстелить? — сказал Том Рафтер.

— Эй, ты там, чего разоспался безмятежно? — гаркнул вдруг Патиосоц. — Как клоп, придавленный бревном моей науки! Вставай, спускайся вниз, будешь стоять рядом, я стану охранять тебя ото сна!

Кто это был, Филь не успел разобрать, потому что следом раздался голос Меты.

— Профессор, надо уважать своих оппонентов, даже если они того не заслуживают!

Поднялся еще больший шум. От мысли, что Мету сейчас тоже выгонят, Филю стало хорошо.

Тут вступил Фрисл Бристо и высказал что-то про пафос и эмоции. Бенни исступленно заорала на него, с ней стала ругаться Мета, между ними попытался встрять профессор. «Надо же, какую я войну развязал!» — удовлетворенно улыбнулся Филь.

Послышался злой голос Анны, и галдеж вдруг стих.

— Что вы сказали? — переспросил её профессор.

— Вы над нами издеваетесь, — повторила Анна, — когда хотите уверить, что если вас заставят под стрелой арбалета подписать дарственную на кошелек, это придаст ограблению легитимность.

— А вы, видимо, считаете, что мы должны благодарить за гуманитарную миссию посылания огня на наши головы, — воскликнул профессор, — когда триста жителей столицы были заживо сожжены!

— Считаю, — сказала Анна. — Я считаю, что это вышло гуманно по отношению к оставшимся в живых.

Патиосоц издал звук, будто подавился, затем продолжил сиплым шепотом:

— Так может, вы и сердарам способны дать амнистию за их гуманизм, при котором мы теряли по четверти населения каждые десять лет?

— Про сердаров ничего не скажу, — ответила Анна, — я не владею достаточной информацией.

— Я скажу! — послышался голос Габриэль. — Сердары тысячелетие поддерживали здесь искусственный отбор, выпалывая, как сорняки, тех, кто нес в себе страсть к насилию, нелюбовь к детям и неуважение к закону, прерывая их род в веках. И да, я считаю, это гуманно по отношению ко всему остальному населению!

Патиосоц издевательски воскликнул:

— Дорогая, называй уж тогда вещи своими именами! Тут собралось столько великих гуманистов, что не будем стесняться говорить «рубили головы»!

— Профессор, а будут еще какие-нибудь аргументы, кроме морального судилища? — прервала его Анна с сарказмом в голосе.

Предложенная ученикам диета сказалась на её характере больше, чем на ком-либо другом: Анна легко выходила из себя и огрызалась по любому поводу. Профессор в ответ привел ей тот же аргумент, что до этого Филю.

Когда красная от злости Анна рванула на себя дверь, то бросила, не понижая голоса:

— Дурак какой-то!

На что профессор без лишних слов подскочил к порогу и со всей мочи захлопнул за ней дверь. Не успев покинуть аудиторию, Анна получила крепкий удар по затылку и ласточкой нырнула вперед, свалив Филя с ног.

Поднявшись, он оглядел её, недвижимую, но совсем не бездыханную, и решил, что Патиосоца не помешает как следует попугать. Заглянув в аудиторию, Филь проговорил трагическим голосом:

— Профессор, вы треснули её так, что, кажется, убили!

* * *

— Филь, — повторила Мета, — из-за твоей выходки с «убийством» Анны у профессора будут большие неприятности!

Она с неприязнью подчеркнула слово «убийство», Филь это заметил. Отобрав нужные ему для занятий с Лонерганом тетради, он ответил:

— А я повторяю, это сущая ерунда! Анна через минуту очнулась, и только шишку набила на голове. А за панику, которую ты учинила с профессором, с посылкой в Кейплиг сокола и всей этой беготней, я не несу ответственность. Анна уже была на ногах, когда ты бросилась звонить в колокола. И кто тебе в этом виноват?

Он сунул тетради за пояс и сдернул с гвоздя плащ, Ян следом снял свой.

— Конечно, ты виноват, — отрезала Мета и уселась на кровать брата.

По её виду было ясно, что она не уйдет, пока не выскажет всё, что жаждет высказать.

— Родственники по крови всегда превыше всего, — сказал Ян. — Филь, в тот момент у Меты был только один приоритет — здоровье её сестры, вот она и кинулась её спасать.

Не желая более вдаваться в спор, который успел испортить ему обед, Филь сказал:

— Замечательно, я это приму к сведению. А пока нам пора идти на естествознание!

— Мета, ты идешь? — спросил Ян. — В самом деле, с Анной всё нормально. Она сказала, что мы тут ходим все полуголодные, поэтому немудрено упасть в обморок с одной затрещины.

— И давно усвистала на лекцию к ректору, — напомнил Филь.

— Мне некуда идти, ты лишил меня преподавателя, — ответила ему Мета.

— Тогда сиди здесь или попросись к Патиосоцу в Печальный карцер!

— Колода невоспитанная, — услышал Филь уже в коридоре.

Профессор Лонерган, как всегда, начал занятия с вопросов.

— Как поживают наши сифоны? — спросил он, обведя класс озорным взглядом. — Вы, олухи, придумали, наконец, как заставить отверстие внешнего колена оставаться ниже поверхности воды, чтобы поток не останавливался? Вы потратили на это три недели, пора и честь знать!

Находившийся ближе к нему Николас Дафти протянул свою тетрадь. Профессор глянул в неё и отдал обратно.

— Чушь, — сказал он. — Кто следующий?

— Почему «чушь»? — обиделся Николас. — Я взял это решение у Герона Александрийского!

— Сперли, хотите сказать? — ухмыльнулся профессор, просматривая работы у остальных. — Чушь, потому что его решение трудозатратно. Я с ходу могу придумать лучше.

Николас надулся.

— Профессор, вы считаете себя умней Герона Александрийского? — со значением спросил Фристл Бристо.

— А как же, — сказал профессор. — Хотя бы потому, что я старше его на пятнадцать веков. Которые, кстати, вам самому, Бристо, нисколько не помогли!

Теперь уже Фристл надулся, обиженно уставясь в свою тетрадь.

— Это уже третий вариант, — застонал он. — За что вы нас не любите?

— Не переживайте, Бристо, вы тут не при чем, — ответил Лонерган. — Я просто так злой, совершенно бескорыстно.

Он остановился напротив Филя, забраковал его работу, как у остальных, затем поинтересовался:

— А как поживает твой горшок с дерьмом? Ты определил материал для него?

— Медь, кажется, будет лучше всего, — сказал Филь, пропуская мимо ушей обидный эпитет, которым Лонерган пользовался для обозначения кейплигского котла. — Только чертовски дорого!

Он отдал профессору три густо исписанные тетради с заключительными расчетами. Если Лонерган не затянет с проверкой, Филь должен успеть в срок.

— Медь, — задумался профессор, взвесил на руке тетради, затем швырнул их в кресло за своей спиной. — Что ж, пусть будет медь. В крайнем случае твой горшок превратится в круглый шар и выпучится из земли перед тем, как разнесет всё вокруг. Будем надеяться, что это вовремя заметят.

Николас Дафти, с осени замучив Филя вопросами на тему, как именно тот собрался зарабатывать лютые деньжищи на продаже вонючего газа, очнулся от обиды и завопил в экстазе:

— Фе попадет в историю, взорвав Кейплиг! Он снесет с лица земли город и войдет в историю!

Профессор скривился.

— Дафти, прекратите клоунаду! К вашему сведению, решение, которое я от вас ожидал, находится всего в нескольких страницах от места, с которого вы сперли ваш ответ. Приложи вы чуть больше старания, сейчас у вас был бы уже зачет по этому разделу.

Николас немедленно и тяжело задумался, вспоминая, видимо, откуда стащил ответ.

— Что до попадания в историю, — продолжил профессор, — всем собравшимся будет интересно знать, что запальную смесь на основе эскарбукля, которую Рафтер, Хозек и Фе изобрели в конце прошлого года и довели до ума в начале этого, император придумал намазывать на концы тонких щепок, которые легко зажечь, чиркнув по пергаменту, пропитанному серой. Таким образом, трое участников моей кафедры создали надежную и компактную замену огниву. В историю вы попадете, но денег вы не получите, — сказал профессор трем героям, которые, зардевшись, сидели крайне довольные тем, что удалось завершить такое трудное дело.

Николас очнулся от раздумий.

— А почему это без денег? — заинтересовался он. — В прошлом году Фе получил кучу золота за взорванную кузню, а в этом за куда более полезное дело — ни шиша. Нелогично!

Профессор изогнул длинные брови.

— Дафти, Одина ради, не поминайте логику всуе! Я с ней недавно беседовал, она на вас жаловалась, сказала, что боится и бегает от вас. А денег нет, потому что ни для кого их нет. Вот сделаем дюжину тяжелых петард с «огненным дождем», которыми император задумал оснастить на всякий случай Хальмстем, за это мы получим кое-что. Материалы уже в пути. Пока же давайте вернемся к нашим сифонам — я хочу вам продемонстрировать, как с помощью небольшого куска пробкового дерева легко достичь того, на что вы безрезультатно угробили целых три недели!

Профессор вернул Филю тетради через день с незначительными пометками, и тот отослал их с регулярной почтой в Кейплиг. С этой же почтой Алексу покинул профессор Роланд, отозванный по требованию ректора, который разделил обязанности Патиосоца между собой и отцом Бруно.

Последнее привело к тому, что теперь после занятий по морали и праву с монахом Мета приходила в себя в трапезной, сидя на лавке, обхватив голову руками и мыча сквозь зубы нечто, очень похожее на сдержанные ругательства. Монах в самом деле нёс полную околесицу, это даже Филь понимал, но факт, что Мета способна ругаться, сильно заинтересовал его. Он решил попробовать при удаче довести до этого Лентолу, вдруг ей тоже присуще что-то человеческое.

Ответ от Флава прибыл в конце февраля, когда на улице уже пахло весной. Она не тронула пока снег, но тот скоро должен был начать массово таять. Пробная петарда с «огненным дождем» была готова, и профессор Лонерган торопился провести ее испытания. Он надеялся, что, если петарда полетит не туда, снег на крышах Алексы спасет здания от пожара.

Испытания были назначены на обеденное время в поле за воротами школы. Не упуская возможность поразвлечься в ясный воскресный день, население Алексы дружно выстроилось вдоль стены на холме — спускаться на поле кому-либо запретил ректор Иллуги. Петарду должны были доставить на телеге профессор Лонерган с помощью Якоба.

Толпа в ожидании представления нетерпеливо мяла снег ботинками, возбужденно переговариваясь. Справа от Филя стояли Мета с Анной, слева — Ян с Габриэль.

— Ян, послушай, — сказал Филь, в последний момент теряя уверенность в своем творении, — а если петарда в самом деле взорвется над Алексой?

Его друг ответил не думая:

— У меня на это имеется вполне законченное и оформленное мнение: мне плевать. Надоело мне это место, скорей бы убраться отсюда. Я собираюсь поселиться в столице и более оттуда ни ногой.

Румяная с легкого морозца Габриэль сказала:

— А я тоже буду жить в Кейплиге, здесь я от скуки скоро с ума сойду!

Анна смерила обоих косым взглядом, усмехнулась чему-то и, сморщив нос, опять уставилась на поле.

— Ну, с вами всё понятно, — угрюмо произнесла она. — А я, признаться, сатанею от отсутствия перспектив на приличное замужество. Что мне делать, когда закончится это наше мучение-обучение? Возвращаться под крыло к папочке? С тем же успехом я могла бы портить жизнь какому-нибудь красавчику! Филь, ты не возьмешь меня замуж? — повернулась она к нему.

От такого будущего Филь разом забыл о возможной неудаче с петардой. Ему представилась Анна размером с недавно родившую Руфину, и он выпалил:

— Я не красавчик и жениться не буду! Жена — это счастье, которое с годами становится очень полным!

Мета расхохоталась так, что на неё заоглядывались, став такой же румяной, как Габриэль.

— Я тебя люблю, — чмокнула она Филя в щеку. — Никогда не знаешь, что ты отмочишь в следующую секунду!

Покрасневший Филь, всё еще испуганный до того, что у него дрожали колени, сердито бросил Анне:

— Порти жизнь своему обалдую, о котором ты рассказывала нам в прошлом году!

— Обормоту, — смеясь, поправила Мета, — и в позапрошлом году.

Анна скосилась на них так же, как до этого на Яна с Габриэль, и мрачно проговорила:

— Да уж… Кто асимптота с графиком, кто касательная, а мы с обормотом параллельные прямые, только он никак от меня не отвяжется!

Ян заметил с усмешкой:

— Я гляжу, твоей математике известна настоящая драма.

Ни черта из этого не поняв, Филь ухватил главное.

— А ты предложи ему выйти за него замуж, — сказал он Анне, — чтобы отпугнуть!

— Вот они! — сказала Габриэль.

Из ворот выкатилась телега, на которой в куче соломы лежала петарда раз в десять больше тех, которые когда-то спасли Хальмстем. За телегой шагал профессор Лонерган. Якоб вел коня в поводу. Они остановились в сотне шагов от подножия холма и осторожно поставили петарду в снег. Затем профессор сказал что-то Якобу, и тот, вскочив на телегу, развернул ее в ожидании.

Профессор достал из кармана короб с новым огнивом в виде тонких деревянных палочек, которые он называл «спички», и чиркнул одну из них о короб. Спичка ярко вспыхнула и загорелась.

— О-о! — возгласы удивления покатились с холма по полю.

— Фе, Хозек, Рафтер, вы гении, что изобрели такую штуку, не надо больше возиться с огнивом! — крикнул Фристл Бристо.

Филь приосанился и с гордостью огляделся — вся школа смотрела на них с восхищением. Ян сохранил невозмутимое выражение лица и только слегка поклонился в сторону Фристла.

Профессор поджег запальный шнур и прыгнул в телегу. Якоб гикнул, конь понес их к воротам. Едва они убрались с поля, петарда выстрелила.

— А-ах! — выдохнули стоявшие на холме, когда в воздух вонзилась огненная змея, расширяясь к голове.

Филя окатило могучей волной восторга и он замер, не дыша. Впереди было самое трудное: чтобы основной заряд не взорвался раньше времени, а сначала достиг максимальной высоты. И когда тот расцвел красным цветком, как было рассчитано, Филь рявнул на всё поле, пугая окружающих посильней, чем петарда.

— СРАБОТАЛО!

Вышло это столь оглушительно, что друзья шарахнулись от него. В следующее мгновение раздался истошный крик Лонергана:

— Всем немедленно укрыться за стенами, кто не хочет сгореть заживо!

Желая достичь максимального эффекта, Филь переборщил с основным зарядом, и «цветок» получился шире, чем нужно. Огненные капли, которые он расплескивал вокруг, неминуемо должны были задеть учеников. Все бросились к настежь открытым воротам.

Размер ворот Алексы спас их от столпотворения, и в список понесенных жертв попали только подолы плащей Яна и Николаса Дафти. Ян сразу сбросил свой с себя, зная, что это пламя так просто не потушить. С Николаса плащ сорвал профессор Лонерган.

Над полем повис дым и пар от многочисленных очагов огня в снегу, который, казалось, не причинял вреда сатанинской смеси, способной плавить металл. Дым и пар также валили из-за стен, перед воротами образовалась огненная полоса. Пламя дожирало брошенные там плащи.

Народ попятился в глубь двора. Профессор Иллуги повернулся к Лонергану и проговорил укоризненно:

— Дорогой мой, вы же уверяли меня, что этого не случится? Я вижу, что Империя теперь… э-э… в безопасности, но нам же еще надо где-то детей учить!

Профессор Лонерган наградил Филя таким взглядом, что стало ясно: в чем причина несчастья, тот успел понять. Николас Дафти с опаской наклонился над останками своего плаща, высунулся за ворота и вдруг дико заорал:

— Эй, наши стены горят! Люди, мы сейчас сгорим здесь все внутри!

— Ну вот, — удрученно заметил профессор Иллуги.

Не раздумывая, три «поджигателя» сломя голову понеслись к Первой лаборатории, где с осени стояло корыто с песком, заготовленное профессором Лонерганом как раз для таких случаев. На полдороге их догнал Якоб. Когда с корытом в телеге они прискакали обратно, не осталось сомнений, что стены в самом деле занялись там, где на них попали капли адской смеси.

Не жалея ботинок, которыми «поджигатели» были вынуждены ступать в очаги пламени под стеной, они принялись забрасывать её песком, сдирая с неё горячие капли лопатой. Филь старался более всех и в результате так разошелся, что остался один, в который раз проверяя, не упустил ли он чего. Ему сильно не хотелось возвращаться на двор под очи Лонергана.

Он был вынужден это сделать тогда, когда почувствовал сквозь подошвы ботинок, что может остаться без ног. Вбежав во двор, он содрал с себя ботинки и запулил их подальше в поле для безопасности. И тут он увидел, что по склону холма к воротам во весь опор скачет коляска. Колеса её дымились.

Дав ей дорогу, Филь остолбенело уставился на возницу в зеленом мундире Почтового командора. Ян и Том занялись тушением колес коляски, а возница спрыгнул с неё и, безошибочно определив в толпе ректора, доложил:

— Я назначен сюда новым учителем по морали и праву, меня зовут Ирений Вайларк.

Пока ректор читал врученную ему бумагу, Ирений бегло глянул на Филя, стоявшего в снегу в одних чулках. В глазах бывшего кузнеца застыл немой вопрос. В ответ Филь шмыгнул носом и пожал плечами.

— У вас интересные рекомендации, — сказал ректор, возвращая бумагу, — сразу от двух высших должностных лиц Империи. Что ж, добро пожаловать в нашу… э-э… обитель!

Филь почувствовал, как мгновенно возрос интерес к новому гостю среди всех, собравшихся во дворе. Даже Анна смерила Ирения новым, совсем не времен Меноны, взглядом.

— А что здесь произошло? — спросил тот, с интересом осматриваясь.

— А попробуйте предположить виновника, — иронично произнес профессор Лонерган, который знал, что Ирений является совладельцем «горшка с дерьмом». — Отсюда будет легко вывести, что произошло.

Новый учитель не стал скрывать, что было у него на уме.

— Судя по последствиям, это должен быть Филь Фе, но я не понимаю как.

Точность его попадания и невозмутимый тон заинтересовали Лонергана.

— Неплохо, — протянул он, обнял Ирения за плечи и повел его вверх по улице Колодников, — у вас, кажется, более интимное понимание его движущих сил. Я расскажу, как он это сделал, — он обернулся и погрозил Филю кулаком, — а заодно провожу и покажу ваше жилье!

За ними двинулась остальная профессура, оживленно обсуждая, откуда на них неожиданно свалился этот учитель, выглядевший как заправский офицер: прямая спина, широкие плечи, короткая стрижка и гладко выбритое лицо. Филь успел осознать, что Ирений опять скинул с себя десять лет, избавившись от копны на голове и привычной бороды, до того, как его одобряюще хлопнули по спине.

— Отлично получилось, — похвалил его Фристл. — И спасибо тебе от нас всех, что пощадил нашу школу!

Еще несколько крепких хлопков послужили подтверждением, что на Филя не держат зла, хотя после кулака профессора Лонергана ни у кого не оставось сомнений в том, кто виновник того, что всем пришлось сегодня спасаться сломя голову. Довольный собой, Филь снова приосанился.

— А расскажите-ка вы мне, — проговорила Анна, не отрывая оценивающий взгляд от спины, затянутой в зеленый мундир, — кто что знает про этого господина. Филь, ты первый!

Тот быстро перебрал в голове возможные последствия романа между ней и Ирением, решил, что в крайнем случае будет очень весело, и неожиданно вспомнил, что стоит в снегу без ботинок.

— Обойдешься, — сказал он, — хотя… Я дам тебе один полезный совет, если ты к концу обеда найдешь мне подходящую обувь.

После испытания петарды Филь боялся идти просить ректора о новых ботинках, лучше пусть этим займется Анна.

— Хорошо, — легко согласилась она, — договорились!

Происшествие на поле оказало сильное воздействие на обитателей Алексы, у всех разыгрался нешуточный аппетит. Виновников приветствовали, не стесняясь профессуры. Филю досталось более всех, когда разлетелась новость, что это он намудрил с основным зарядом.

За столом кафедры естествознания было особенно шумно, и Филь даже не заметил, как прикончил отвратительное бобовое месиво. В конце обеда за его спиной вырос Ян, который до этого исчез куда-то с Анной, протянувшей Филю запасные сапоги брата.

— Итак, — сказала она, усаживаясь рядом на лавку и беспардонно двинув в сторону Фристла, — свое обязательство я выполнила, очередь за тобой.

Филь склонил к ней голову и сообщил, что ей следовало знать. Анна немедленно убралась за свой стол.

На улице, более не имея причин торопиться с ногами, обутыми в теплые сапоги, Филь придержал Яна за рукав.

— Она подходит к этому делу как охотник. Я хочу посмотреть!

— Думаешь, она немедленно возьмет быка за рога? — спросил Ян.

— Ну, не любовь же ей к себе пробуждать, — пробормотал Филь.

На Башенную площадь из трапезной повалил народ. Ни Ирения, ни Анны среди них не было.

— Любовь — недавнее изобретение человечества, и ещё не доказало свою полезность, — сказал Ян с видом, словно его самого недавно назначили профессором.

— Это поэтому ты появляешься вечерами с пирогами от Габриэль? — скосившись на друга, спросил Филь.

Прикипев взглядом к двери в трапезную, Ян ответил:

— Чёрт… А ведь Мета считает тебя ребенком!

На пороге показался Ирений, его обогнала стайка девиц. Среди них была Анна, которая, забежав вперед, с очень серьезным видом заступила бывшему кузнецу дорогу.

— Профессор, — проникновенно и тихо сказала она. — Научите меня ковать металл!

— 27 —

«Ибо взнуздан уже конь бледный, и вложил ногу в стремя всадник его…»

Из лекции отца Бруно

В середине марта на большом пальце Анны появилось грубо выкованное кольцо из темной меди. Потом оно исчезло, и вместо него появилось другое, сделанное, судя по виду, уже из серебряного аспра.

Анна развлекалась ковкой, пока не смастерила, наконец, нечто, не царапающее ежеминутно кожу, и на этом успокоилась.

И вдруг кольцо перекочевало на безымянный палец Ирения. Заметивший это Ян споткнулся на пороге в лекционную, где читались мораль и право.

— Ну, если таково её решение, — пробормотал он. — Хотя я не понимаю, когда они успели это провернуть! Филь, ты видел, чтобы они покидали Алексу? Ты их вообще видел где-нибудь вместе?

— Нет, — ответил тот, не менее удивленный скоростью развития событий. — Только в кузне, но там, как ты знаешь, с прошлого года нет стен.

— Тогда это неофициально, — с облегчением выдохнул Ян. — А то я уже не знал, как к нему обращаться! Шурин, что ли?

— Ментор, — проворчала появившаяся поблизости Мета. — Он говорил, что назначен Ментором, с чем я соглашусь, слушая, как он второй месяц рассказывает нам прописные истины. «Активная воля — это внутренняя свобода, власть — внешняя свобода, невроз — внешняя несвобода, фобия — внутренняя несвобода», — процитировала она, пробираясь по рядам. — Небо решило нас наказать и послало нам Вайларка!

Как в предыдущие два года, Мета при приближении летних экзаменов ударилась в такую учебу, что растеряла свежесть лица и даже немного ссутулилась. Филь, которого сентенции Ирения не раздражали, а скорее удивляли краткостью и точностью, ухмыльнулся: его друзья не провели много лет в обществе кузнеца, занимаясь общим делом, оттого не знали, что в ипостаси облеченного властью Ирений более всего был склонен давать простые инструкции. Зато они были безошибочные и всегда вели к хорошему результату. В процессе же работы спорить с ним было бессмысленно. Если Мета желала обсуждений, ей следовало ловить Ирения после лекций, но сделать это было трудно, пока Анна занималась с ним ковкой.

Ян тоже не упустил возможность с ехидством процитировать нового преподавателя:

— «Слабость порождает страх, страх порождает бунт и агрессию, агрессия порождает хаос и войну, война порождает смерть!». Он как колышки вбивает, воистину кузнец. Что до Анны, мне интересно, когда именно она наиграется, и что после этого случится. Я предвкушаю славную словесную битву её с нашим Ментором, но она всё никак не разразится.

— Меньше думай о лекциях, по которым нам не надо сдавать экзамены, — сказал ему Филь, — и больше о естествознании!

Он нервничал при мысли, что им предстоит весной сдавать Лонергану общий экзамен по всем темам сразу, а еще надо было успеть сделать десять больших петард. В качестве экзаменационной задачи профессор решил использовать барометр — это всё, о чем он предупредил.

Опасаясь сесть в лужу на экзамене, Филь в свободное время штудировал, что можно делать барометром за исключением того, чтобы стукнуть им по голове противного профессора. Поэтому что именно происходит в Алексе у кого на любовном фронте, ему было наплевать — его преследовало ощущение, что сразу несколько важных запущенных им стрел должны сойтись вместе к грядущему лету. Окончание строительства Хальмстема, и закладка газового котла, котлован под который уже начали рыть на Булимонском пустыре, и окончание учебы, после которой Филь понятия не имел, чем заняться. Он хотел встретить этот момент во всеоружии и не желал отвлекаться на пустые вещи.

Следующая неделя прошла без происшествий, однако в её конце Филь обратил внимание, что в супе, который варила Анна с Ирением, прибавилось ингридиентов: вокруг Ментора Алексы поднялись на крыло и стали сужать круги еще две девицы. Одна из них, тощая дылда Глория Дроди, с кафедры профессора Иллуги, была особенно настойчива. Она даже осмелилась явиться на пару занятий по морали и праву в выходном платье, каждый раз другом, объясняя это тем, что неудачно упала в весеннюю лужу в ученической одежде. Анна, которая вроде остыла по отношению к Ирению, не стерпела этого, и впервые за три года Филь воочию увидел, на что она способна и о чем давно предупреждал его Ян.

В первое появление тщательно причесанной Глории в платье, будто сошедшей с картинки о деревенской пасторали, Анна, дождавшись паузы в «забивании колышек», сказала отчетливо на всю аудиторию, делая вид, что обращается к Мете:

— Мне нравится такая Дроди, но ей не хватает щек, кос и груди. Как же ей хорошо, когда она причесывается и волосы убирает с лица! Сразу перестает быть дояркой без платочка.

Филю пришлось приложить усилие, чтобы не гоготнуть в голос. Остальные присутствующие оказались куда щедрее на веселье. Глория метнула в Анну озлобленный взгляд. Ирений полностью проигнорировал происшедшее.

К концу лекции Глория отошла от нанесенного удара и разулыбалась, обсуждая что-то вполголоса со своей соседкой, кудрявой Леппикой Клема, кривясь только когда её взгляд натыкался на Анну. Второй удар не заставил себя ждать.

— Глория сегодня очаровательна, — подгадав момент, опять сказала Анна громогласно, — мила, естественна. Хотя не красавица, что уж говорить. Лицо такое, будто всю родню схоронила.

— Дура белобрысая! — парировала Глория неуспешно, ибо Анна ухом не повела, старательно конспектируя Ментора.

Этот раунд закончился, но главная драка была впереди. Через три дня, на очередной лекции по праву, на которую Глория заявилась в еще более неуместном платье, Анна вздохнула, опустив голову, словно молясь за здоровье противницы.

Филь от нетерпения подпрыгивал в ожидании развязки, но она случилась, только когда у него уже болела шея от постоянного выворачивания её назад. Глория временами морщилась, словно платье ей было неудобно, и в какой-то момент, когда в аудитории стало тихо, раздался отчетливый голос Анны:

— Мета, ты обращала внимание, какое у Дроди сиротско-несчастное выражение лица? Всё время кажется, что её обижают, и она еле сдерживается, чтобы не расплакаться. Форма глаз, что ли.

Это было бревно, которое переломило спину Глории. С криком «Ах ты, мерзкая крыса!» она кинулась на Анну, сидевшую рядом ниже.

— Белоглазая уродина! — уточнила она в полете.

— Сося Икс! — успела обозвать её Анна.

Они вцепились друг другу в волосы, и Мета шарахнулась в сторону, чтобы дать им место. Остальная аудитория вскочила на ноги, чтобы ничего не пропустить из небывалого зрелища.

— Ух ты, прям бешеные кошки! — завопил от восторга Николас Дафти и принялся скандировать: — Да-вай, да-вай, му-тузь!

Аудитория подхватила за ним, хлопая в такт, Ян с Метой тоже хлопали. Видимо, это был один из тех случаев у них, когда «каждый за себя».

Представление прервал Ментор, подлетев к дерущимся и растащив их в стороны за шиворот. Он понес их к выходу на вытянутых и расставленных в стороны руках. Девицы вырывались, но мало что могли сделать с кузнечной хваткой. Вернулся он через пять минут, держа в руках ключи.

— Э… Ментор, где моя сестра? — сдержанно поинтересовался Ян.

— Обе в Печальном карцере, — ответил тот, словно ничего особенного не произошло, бросил ключи на кафедру и поднял веселые глаза на учеников. — Что ж, продолжим!

Быстрая эффективная расправа подняла его популярность среди учащихся, и более всего среди девиц. Но никто из них уже не рисковал оказывать ему знаки внимания. «Доярка без платочка» и другие эпитеты, которыми Анна наградила Глорию, внушали ужас точностью попадания, и желающих попасться на язык ей не находилось.

Анна с Глорией просидели два дня в карцере и вышли оттуда изрядно охолонувшие. Ирений еще прочитал Анне какую-то лекцию на развалинах кузни, и она совсем присмирела. Возвращаясь с обеда, Филь не преминул спросить её, на какую тему её воспитывали.

— Он отчитал меня, как маленькую, — усмехнулась Анна. — Заодно не упустил возможность прочитать лекцию на тему, какими законными способами может мстить оскорбленная девица. Я еле удержала серьезное выражение лица!

Она вдруг присмирела.

— А скажи-ка ты мне, дорогой, что мне со всем этим делать. Я не умею мыслить утилитарно, как ты, а сейчас мне нужен именно деловой совет. У меня есть два давних ухажера — твой друг-кузнец не среди них, — и в обоих мне что-то не нравится. Мне не нравятся бедные мужчины, а один из них беден. Другой не хочет детей. И обоих я при всем желании не могу назвать привлекательными. Но замуж-то выходить мне надо!

Филь дернул плечом, показывая, что не понимает, над чем тут долго размышлять.

— Вот еще беда, — сказал он. — Есть двое: один богатый, другой бедный. Одному плюс, другому минус. Оба не нравятся, значит, каждому по минусу. Один хочет детей, второй нет. Первому плюс, второму минус. В итоге у каждого по одному минусу. Может стоит поискать третьего?

Утилитарность ума, однако, не помогла самому Филю. Едва зазвенела апрельская капель и потекли ручьи, он забыл обо всем. Выходя с очередной лекции по праву, Леппика Клема проскользнула мимо него, сказав «Филь Фе, пропустите меня, я тороплюсь!», он вдохнул запах её волос и пропал.

У Леппики было прелестное лицо, стройное тело, и двигалась она с поразительной грацией. Нежную бледную кожу её лица оттенка слоновой кости обрамляли шелковистые волосы, завивавшиеся крупными кудрями. Они умилительно торчали над высоким лбом, более мелкие, но такие же хорошенькие. Широко расставленные глаза под прямыми аристократическими бровями смотрели задорно и лукаво.

Сначала Филь хотел обожать её издалека, но решил, что ничего из этого не получится. Как бы ни желал он избежать «обезглавливания», об этом уже было поздно скорбеть: Леппика снилась ему ночью, чудилась ему днем, и временами даже профессора на занятиях разговаривали её голосом. Филь собрался с духом и после очередной лекции, не оставившей у него в голове следа, догнал девушку.

— Привет, — сказал он, — хочешь кочерыжку?

Она обернулась на него, взгляд её стал удивленный, словно она не верила своим глазам, затем отвернулась, рассмеявшись, и сказала:

— Нет, спасибо!

Ничуть не обескураженный Филь пустил в ход тяжелое оружие, которое надеялся сохранить для неё же на завтра.

— А яблоко?

Сунув кочерыжку в рот, он нырнул свободной рукой в карман и достал оттуда желто-зеленое сокровище, распространяющее вокруг себя одуряющий аромат. Оно обошлось Филю в перековку всех коней школьной конюшни. А у какого джинна его стащил Якоб, его меньше всего интересовало.

— Ух ты! — карие глаза Леппики вспыхнули от восторга. — Такая красота ранней весной! Конечно, хочу!

Филь дал ей яблоко, не упустив возможность пожать её пальцы.

— Так, — сказала она, отдернув руку. — Об этом мы не договаривались.

— Я только хотел проверить, что ты настоящая, — виновато произнес он. — Уж больно ты красивая!

Её глаза с новым вниманием обежали его. Она чуть заметно порозовела.

— Что ж, это простительно. Только тебе надо знать, что я дочь начальника стражи порта, накоплений у нас нет, и, если я позволю неуважение к себе, мне придется остаться в семье, которая довольно большая.

Непонимающий взгляд Филя вызвал к жизни легкую усмешку:

— Это просто! Один раз посеяв сомнения, я могу обнаружить себя в ситуации, когда устраивающие меня кандидатуры окажутся недоступны.

— Я доступен! — выпалил Филь. — Что ты хочешь обо мне знать?

Новый взгляд прелестных глаз обежал его с еще большим вниманием. Леппика сдержанно проговорила:

— В силу известных тебе положений имперского Семейного Уложения, ни одна девушка в Алексе не упустит из виду вероятного жениха вроде тебя или твоего друга Яна. Так что можешь быть уверен, что за прошедшие три года вас изучили вдоль и поперек. В Империи есть специальные конторы, занимающиеся только этим, и состояние Яна, например, более ни для кого не составляет здесь секрета. Ты некоторое время представлял собой загадку, потому что из-за отсутствия семейной истории, которую можно выверить, не было понятно, чего от тебя ожидать, но это обычная история с сиротами. Поэтому тщательно следили за твоими делами, которые показывают, что ты надежный человек и у тебя легкий характер.

Поразмыслив над сказанным и припомнив историю г-жи Фе, Филь заметил:

— Интересно, почему меня тогда оставили в покое, а не устроили за мной охоту? Я ведь знаю, как тут живется одиноким женщинам!

— Дорогой Филь, — рассмеялась Леппика, — а с чего ты взял, что на тебя не было охоты? Была, да еще какая, только ты, во-первых, чуть не самый занятой ученик в Алексе, а во-вторых, ты ничего вокруг себя не видишь за исключением того, что тебе самому интересно. За последние два года многие здесь пришли в отчаяние из-за твоей толстокожести, истощив на тебя весь арсенал кокетства, но ни один многозначительный взгляд до тебя не достал. Ты их просто не видишь!

Подозревая, что Леппика права, Филь решил сгладить впечатление, уж больно ему не хотелось выглядеть толстокожим слепцом.

— А может, я нарочно никогда не пытался добиваться девушек, которые имели бесстыдство посмотреть на меня особым взглядом? Что я, женщин, что ли, не знаю? Посмотрела на меня — посмотрит и на другого, не говоря уже об остальном. От взгляда до измены один шаг.

— Филь Фе, не рассказывайте мне сказки, — усмехнулась Леппика.

Благодаря скупости Флава, Филь мог наблюдать в этом году куда больше, чем в прошлом: изящные ножки с тонкими лодыжками легко несли прелестную фигурку его спутницы. Если её поместить в ряд с Эшей и Метой, она должна была занять место между ними. Ума у неё, судя по всему, тоже было достаточно. Филь почувствовал, как погружается в розовый туман.

— Леппика, — с трудом выговорил он, — ты мне ужасно нравишься. Давай поцелуемся и поклянемся, что поженимся сразу после отъезда из Алексы. И тебе больше не придется искать мужа!

— Не выйдет, — сказала она. — Гражданский кодекс признаёт недействительными договора, в которых содержатся заведомо невыполнимые обязательства, такие, например, как вечная любовь. Другими словами, любой брак считается имеющим срок. А у меня в родословной нет смертей при родах, то есть я могу прожить достаточно долго.

Филь, как мог, привел свои мысли в порядок. Повторив про себя, что сказала Леппика, он сообразил, что ему не отказывают, но требуют гарантий. Он ощутил, как розовый туман сменяет восхищение: Леппика была искренней, смелой и красивой. Сам он ни за что не пошел бы на такое в Империи, будь он девицей.

— Готов обсуждать? — услышал он и согласно помычал. У Леппики заалели уши.

— Я всегда буду на твоей стороне, что бы ты ни натворил, — сказала она, — и обязуюсь иметь детей только от тебя. За что ты должен обеспечивать меня до тех пор, пока наш брак в силе. Если ты останешься со мной до их совершеннолетия, то будешь обязан обеспечить их будущее. Если с тобой что-нибудь произойдет и я останусь без твоего обеспечения, мне понадобится капитал. Сколько именно, я хочу знать сейчас.

Она выкладывала перед ним карты с полной откровенностью и представляла невиданный контраст с той же Палеттой или Ёлкой. Не сбейся она под конец, он мог бы подумать, что разговаривает с г-жой Фе. Эта её сторона заметно царапала его, но и упускать девицу, которая говорит, что думает, он не хотел. Он подсчитал в уме, что через три года вполне потянет по Хальмстему в год.

— По пятьдесят тысяч серебром за ребенка, — пробормотал он вслух и, разглядев в её глазах следующий логичный вопрос, добавил: — Плюс двадцать тысяч тебе сразу после заключения брака на случай, если на меня на следующий день упадет метеорит.

Последней суммы у него не было, но он решил занять её у кого-нибудь, когда придет время, в крайнем случае продав концессию на обслуживание Хальмстема.

Леппика подумала и сказала:

— Согласна.

Душа Филя наполнилась блаженством. Он улыбнулся широко, до ушей, а в следующее мгновение встал перед девушкой и обхватил её за талию.

— Я думаю, наше соглашение надо закрепить!

Леппика ничуть не возражала, и две пары юных губ слились в горячем поцелуе. Ощущение, что он держит в объятиях оформившуюся девушку, вызвало у Филя бурю в крови. Ему показалось, что из его ушей сейчас ударит пар. Следом чья-та сильная рука крепко сжала его ухо и потащила куда-то, а голос профессора Лонергана сказал:

— Ментор, пожалуйста, пока я волоку его в карцер, отправьте туда же и юную леди, у вас это как-то особенно хорошо получается!

От выкрученного безжалостной рукой уха глаза Филя наполнились слезами и он покорно пошел за учителем, осознав, что совершенно упустил из виду, что они целуются прямо посреди Башенной площади.

* * *

Когда узники опять получили свободу, Филь узнал, что за прошедшую неделю в Алексе произошел еще один инцидент с поцелуем в общественном месте между Фристлом Бристо и Бенни Тендека. Закончился он не столь благополучно: поймавший их Якоб попытался растащить их, за что получил от Фристла тумаков, и был вынужден успокоить виновника оглоблей. Фристла немедленно выставили из Алексы, а Бенни забылась в жестоком горе.

С того дня мадам Гарпия обходила несколько раз за ночь девичьи дормитории, Якоб получил от ректора задание проделывать то же в мужских. И вышел строжайший запрет на любое общение между девушками и юношами в отсутствие учителей. На Алексу опять опустилась тирания.

Новые порядки сильно огорчили Филя, но не расстроили Леппику, которая беззаботно заявила, что от трех месяцев без поцелуев еще никто не умер. Бенни Тендека добавила огорчений, обвинив Филя сразу за порогом Печального карцера в том, что это он во всём виноват. Казалось, вся Алекса теперь дуется на него, включая его друзей.

Забежав перед ужином к себе в комнату, он застал их там в полном составе в обществе Ирения, примостившегося в углу на табурете. Анна с Габриэль сидели на кровати Филя, Ян с Метой — на кровати Яна.

— А вот и наш герой-любовник, — вместо приветствия проговорила Анна. — Рассказывай, как тебе удалось столь кратко, по военному, приволокнуться за недотрогой Лёпой. Я глазам не поверила, увидев вас на Башенной площади!

Решив не откладывать дело в долгий ящик, Филь сказал:

— Я не успел тогда сообщить новость: я в неё влюблен!

Ян сдержанно улыбнулся.

— Ты говоришь, что у тебя есть «новость», какая же это новость?

— Апрель на дворе, ты без того опоздал на месяц, — заметила Мета.

— Вся Алекса знает, что в марте у тебя сносит голову, — сердито добавила Габриэль. — Но раньше ты хотя бы не целовался у всех на виду. А теперь благодаря тебе и полоумному Бристо нас всех лишили жизни!

Ирений молча сидел в углу, наблюдая за происходящим со спокойным непроницаемым выражением лица, только его глаза стреляли от одного к другому. Ирений был здесь для порядка, но, взорвись сейчас Филь, он найдет способ его успокоить.

Не желая еще и Ментора подключать к судилищу, Филь высказался сдержанно, хотя у него было, о чем напомнить им в ответ на их кислые лица. Может, он слепец в отношении себя, но его острое зрение и слух еще ни разу не подвели его ни в отношении Анны, ни Яна, ни Габриэль.

— Что такого, что я сделал это у всех на виду! Не могу же я испрашивать вашего разрешения каждый раз, как захочу целоваться! Придется вам потерпеть три месяца и уж потом устраивать свою жизнь. Времени полно — я свою устроил всего за час!

Это заявление пригвоздило к нему взгляды всех в комнате. Потом они заговорили разом, но Филь их перебил:

— Неделю назад я получил согласие Леппики на брак со мной.

— Ой, — сказала Габриэль, вытаращив на него удивленные глазищи.

— Неплохо ты скоротал тогда время между лекциями, — отметил Ян.

— Можно узнать условия, на которые она согласилась? — спросила Мета.

Обращенные к нему лица поразил румянец разной степени насыщенности, кроме Ирения, в глазах которого появился сдержанный интерес. Филь кратко перечислил условия, и Ментор вдруг совсем по-ребячески присвистнул.

— Ты обговорил с ней это? — встрял он в разговор. Филь подтвердил.

— Тогда ты, можно сказать, уже женат, осталась пустая формальность, — сказал ему Ян.

Анна произнесла восхищенно:

— Ай, да Лёпа! Настоящий мужчина всегда добьется того, что хочет женщина!

— Леппике ума не занимать, — согласилась Мета.

Сообщение Филя, казалось, её задело. Молчавшая до сих пор Габриэль, чей румянец делался всё ярче, воскликнула обиженно:

— Филь, а ты подумал о нас с матушкой? У Леппики в семье всеми делами заправляет мать, она и крайта не дает никому без отчета, у них там законченный матриархат, а ты разбрасываешься такими деньгами! Нам что теперь, по миру идти?

Анна протянула с философским видом:

— Да, яблоко от яблони недалеко падает.

— Не вижу причин расстраиваться, — сказал вдруг Ирений. — Названные нам суммы составляют только половину дохода семьи Фе максимум через два года, а то и быстрей. Господин Клемент перепроверил примерные цифры, с которыми мы торговались, и решил, что для казны будет лучше подмять под Газовую гильдию всю столицу. Это должно учетверить наш доход.

Ян зевнул и потянулся.

— Я всегда говорил, что Филь самый умный среди нас… А вообще, не пора ли нам на ужин? От разговора о деньгах у меня просыпается аппетит. Ментор, предлагаю вам возглавить наш маленький отряд, чтобы ни у кого не возникло мысли, что мы тут занимались непотребством.

Габриэль хихикнула, давая дорогу Ирению в тесной комнате, и куда благосклонней посмотрела на Филя.

— Я тебе говорил, что ты напрасно боишься, — буркнул тот. — Не успеешь состариться, как будешь в состоянии купить себе любого мужа.

Габриэль потупила взгляд и вспыхнула. Ян заметил вполголоса:

— Уверен, что её будущий муж сам купит кого угодно.

Габриэль, сделавшись свекольного цвета, протиснулась мимо Филя и выпорхнула из комнаты. Мета удивленно спросила, вставая:

— Так, я что-то пропустила?

Анна оборвала её:

— Это тебе рано знать, а то ты всё растрезвонишь папочке. Его надо сначала подготовить!

— Что мне рано знать? — потребовала Мета.

— Помолчи, Цаца-пеца! — снова оборвала её Анна.

Не успел Ирений встать, как она оказалась у двери, вытолкав в коридор остальных, и заступила ему дорогу.

— Ментор, — произнесла она низким голосом и, шагнув к Ирению, оказалась прямо перед ним. — Теперь, когда вы будете скоро богаты, я хочу вам сообщить, что в любой момент готова выслушать ваши условия!

Пришла очередь Ирения порозоветь.

— Через два месяца, — пообещал он, так же прямо глядя на неё. — Сейчас не имею права.

Анна порывисто развернулась и вынеслась в коридор с воплем:

— Ура!!

Она побежала скачками по коридору. Мета замерла в остолбенении, глядя ей вслед.

— А ЭТО когда произошло? — воскликнула она потрясенно.

— Пока ты училась до зеленого цвета лица, моя дорогая! — донесся до неё счастливый голос сестры.

Так Филь выступил катализатором счастливого завершения сразу двух романов в Алексе. Включая его собственный, выходило три, и новость об этом разнеслась со скоростью лесного пожара.

Выпадение троих лиц мужского пола из списка холостяков ввергнуло в отчаяние многих девиц. Филь никогда бы не подумал, сколько интересного можно узнать о ком-то, просто объявив о помолвке с ним. И что Леппике уже семнадцать, и что её мать смахивает характером на армейского сержанта, а значит, дочь тоже рано или поздно станет такая же, и сколько у них в семье детей, и как бедно они живут, то есть и от Леппики не стоит ожидать особых манер.

От всего этого Филь был вынужден укрыться в лаборатории естествознания на пару с Яном, заканчивая там заказ Флава на десять тяжелых петард. Профессор Лонерган обращался к ним теперь исключительно как «женихи», но свое отношение к происшедшему оставил при себе. Том Рафтер сказал, что у него других дел по горло, и отказался составить им компанию.

Оказавшись наедине с Яном в памятный вечер, Филь спросил его, что тот думает про брак с Леппикой.

— Твое дело, — сказал Ян. — Я не слышал про неё плохого от Меты, которая учится с ней на одной кафедре. Может, ты не поймал журавля, но синица из неё выйдет достойная.

— А мне что надо думать про тебя с Габриэль? — слегка покраснев, спросил Филь. — Ты извини, я ни черта не понимаю в этих делах.

— А нечего тут думать, — сказал Ян. — Наш отец пусть думает. Если он упрется, я всё равно ничего не смогу сделать. Но рассчитываю, что не упрется, особенно после номера, который выкинула Анна!

Не прошло несколько дней, как на Алексу посыпались письма от встревоженных родителей. Филь свои, не читая, складывал на подоконнике, так же поступал Ян. Судя по состоянию окна, у друзей оказалось удивительно много корреспондентов, которые то ли радовались за них, то ли проклинали, не имело значения, потому что иначе оставшийся срок в Алексе пришлось бы провести за написанием ответов. И вдруг поток писем прервался.

Что случилось, стало ясно, когда разлетелась новость о помолвке Тома Рафтера с Бенни Тендека: Том и Бенни перевели огонь на себя. Как эти двое умудрились договориться, осталось тайной, но следующим вечером спавший с лица профессор Иллуги поднялся в трапезной из-за стола и жалобно произнес:

— Дорогие мои, имейте совесть! Алексу закроют, если вы будете продолжать в том же духе. Вам это, допускаю, уже неинтересно, но у многих из вас имеются младшие братья и сестры, которым вы навсегда закроете сюда дорогу, если случится еще одна так называемая помолвка. Я должен признать, что у меня вчера состоялся крайне неприятный разговор с секретарем императора, г-ном Клементом, и, уверяю вас, я с большим трудом уговорил его отложить в сторону перо, уже нависшее над приказом об эвакуации школы. Благодарю вас, — закончил он и устало опустился на скамью.

В трапезной установилась гробовая тишина. Пристыженные школяры, испуганные возможной эвакуацией, закончили поедать невкусный ужин и молча разошлись по дормиториям.

Заходя в комнату, Ян сказал:

— Филь, у меня не идет из головы сегодняшняя речь нашего ректора. Каким образом он мог беседовать с г-ном Клементом, сидя в Алексе, да так, что даже знает, что за документ лежит у того на столе?

Филь шагнул к порогу, проверил, что за дверью никого нет, и тихо сказал:

— Это значит, что Железная книга до сих пор в Алексе.

Ян кивнул:

— Но наш ректор слишком щуплый для неё! Ему надо держать её наготове, а в кабинете у него нет места.

— Вчера я видел его выходящим из Сигнальной башни, — подумав, сказал Филь. — Может, она там? Якоб говорил, что там в основании — большой подвал, где он ранее держал фрукты и овощи, пока нас не стали кормить бобами с кашей. Мне, честно говоря, не по себе, что эта штука так близко от нас.

— Мне тоже, — сказал Ян. — Мне тоже…

Речь ректора погасила разгоревшийся пожар помолвок, и до конца мая на этом фронте не произошло ничего нового. Затем по Алексе пронесся слух, что юка в новом году куда живее, чем в прошлом, и все стали спешно готовиться к турниру. Экзамены должны были состояться после него.

В первый день тренировок, едва Филь вылетел на поле в предвкушении как следует поразвлечься, к нему из толпы зрителей подбежала Леппика.

— Филь, ты до сих не прочитал свою кучу на подоконнике, — укоризненно сказала она. — Почему ты не читаешь, что тебе посылают?

— Потому что там наверняка одна ругань и проклятия, — заулыбался он. — Вот еще, время на это терять!

— В этом письме тебя никто не ругает, — сказала она, вручая ему маленький квадратик, доставленный голубем. — Здесь приглашение от моего отца посетить наш дом в Унсете и обговорить предстоящее бракосочетание. Он согласен!

Девушка стояла перед ним зардевшаяся, смущенная и такая хорошенькая в ясный весенний день, что у Филя заныли зубы от невозможности схватить её в охапку и поцеловать. В прошедшие восемь недель им удалось остаться наедине всего два раза, и каждый раз он потом много часов был не в состоянии думать ни о чем другом. В те дни, сидя на занятиях, Филь был на волосок от того, чтобы согласиться с мнением противного Клемента о раздельном обучении.

— Хотя я совершенно не возражаю против Пассифона, — тихо сказала Леппика, — если тебе неудобно заезжать к нам. Говорят, его уже отстроили.

Филь быстро сунул письмо в карман и огляделся: казалось, за ними никто не наблюдает. Он сделал шаг, но в следующую секунду над полем разнесся сигнал конца подачи.

— БАМ-З!

Вскинув голову, Филь заметил на холме Яна, вцепившегося в рукоятку флютига, и стоявшую рядом с ним Мету, чья рука лежала на той же рукоятке поверх ладони брата. Леппику унесло с поля как порывом ветра.

В этот день тренировка не получилась: обе найденные в лесу юки оказались бешеного нрава и поднимали игрока в воздух, едва тот вцеплялся в них. Не получив ни малейшего удовольствия и только измучившись, расстроенные команды направились к воротам Алексы.

Филь шагал рядом с Харпером Атли, подающим «Секунды», который в начале года учил его фехтованию, пока не стало сильно холодно. Многому Филь от него не научился, но хоть не держал теперь меч как дубинку.

— Что-то странное сегодня, — сказал Харпер. — В жизни такого не видел!

— Может, когда юку придавит июньской жарой, она успокоится, — предположил Филь.

— Только на это и остается надеяться!

Жара пришла через неделю как по заказу. Но в ночь на воскресенье на Алексу надвинулись тучи и заволокли всё небо. Они повисли низко и застыли недвижимо, будто решили обосноваться здесь на века.

Утром Филь одним из первых вышел за ворота, глянул в угрожающее предгрозовое небо, выругался и побежал в лес в поисках подходящей юки. Тренировка, похоже, не получится, однако можно хотя бы проверить, в каком настроении сегодня демонское растение.

Возвращаясь с юкой подмышкой, он крикнул Харперу с Габриэль, которые успели выйти на поле:

— Я думаю, с этой можно попробовать, пока гроза не началась! Она крепко треснула меня по лбу, но в небо не потащила!

Из распахнутых ворот повалили игровые команды вместе с учениками. Судя по всему, Алекса дружно решила размяться невзирая на погоду. А навстречу им из леса выехала измученная коляска с двумя усталыми лошадьми, в которой сидел никто иной, как архитектор Хальмстема Андреа Триссино.

— А этому что здесь надо? — поразился Филь, отдал юку Габриэль и поспешил наперехват, больно ему не хотелось уходить с поля.

Андреа заметил его и, остановив лошадей, соскочил с коляски.

— Ты должен мне семь империалов за это путешествие, — с ходу заявил он, выглядя крайне утомленным и рассерженным.

Филь немедленно заключил, что в Хальмстеме стряслась большая неприятность: Андреа бывал таким, только когда что-то выводило его из себя. Они не виделись год, и Филь протянул ему руку. Андреа проигнорировал её.

— Ты не отвечаешь на мои письма, игнорируешь требования подписать счета, и я не могу получить расчет, — заносчиво произнес он. — А ваши вельможи наотрез отказались оплатить мне сюда дорогу. Эта ужасная коляска — всё, на что у меня хватило денег. Я тебя умоляю, съезди со мной в Хальмстем, подпиши документы, и я смогу получить последние двадцать тысяч!

Тут Филь сообразил, что произошло.

— Черт меня побери, Андреа, прости, пожалуйста, — протараторил он на итальянском. — Ты же знаешь, у нас не было каникул. Конечно, подпишу! Через неделю мы отсюда уезжаем, и я сразу, минуя Кейплиг, поеду в Хальмстем. А ты что, полностью закончил его?

— Он уже два месяца стоит законченный, — взвился архитектор, — а ты два месяца не отвечаешь на мои письма! Что ты с ними сделал?

— Они лежат у меня на подоконнике, — признался Филь. — Но ты знаешь, тут столько всего произошло…

Его смущение возымело успокаивающий эффект на Андреа.

— Да уж вижу! У вас тут чёрт знает какая погода, эта дрянь на небе преследует меня от самого Кейплига. А я смотрю, ты неплохо устроился, — расцвел он вдруг в обаятельной улыбке, — какие у вас тут раскрасавицы обитают!

Филь не заметил, когда их успели окружить. Андреа вмиг забыл о делах и принялся рассыпать комплименты собравшимся вокруг девицам, привлеченным появлением поджарого темпераментного юноши, чьи руки так и летали при разговоре. Обаятельный незнакомец притянул к себе даже игроков в юку, и недавних собеседников обступила толпа.

Возникшую идиллию вдребезги разбил профессор Иллуги, который появился вдруг ниоткуда в компании с профессором Лонерганом и Якобом.

— Э-э… Простите меня, молодой человек, вы кто такой и откуда? — поинтересовался ректор.

Якоб протиснулся мимо учеников к лошадям, окинул их опытным взглядом и сразу напустился на Андреа, который рта открыть не успел.

— С чего они у тебя такие мокрые? Гнал сюда, что ли, всю дорогу? И бросил их прямо на поле, как бездельник какой, даже до конюшен не довел. Они же заболеют! Кто их потом будет лечить? Что за напасть сегодня: сначала кошки на меня окрысились, скачут по крыше, как бешеные, потом всё молоко прокисло, теперь еще этот приехал с мокрыми лошадьми!

Филь обратил внимание, что лицо ректора вдруг заострилось, на нем явственно проступила тревога. Он обменялся быстрым взглядом с профессором Лонерганом и обернулся к Якобу.

— Что ты сказал, милейший? Молоко прокисло, кошки как бешеные, лошади мокрые?

— Ну, — утвердительно протянул конюх, — так оно всё и есть, профессор!

Ректор слепо пошарил в кармане плаща и шагнул к коляске.

— Якоб, — слабо пробормотал он, усаживаясь, — гони-ка ты, миленький, к башне…

Конюх испуганно послушался и хлестнул лошадей так, что выдрал вожжами клочья из их шкур. В руке отъезжающего ректора сверкнул серебром Арпонис.

В этот момент на Сигнальной башне ударили в набат.

— 28 —

«Линия между добром и злом может быть очень тонкой. А при эмоциональном возбуждении её почти невозможно увидеть…»

Янус Хозек, из манускрипта «Биография предательства»,

Библиотека Катаоки

Яростный перезвон наводил на мысль, что в башне в веревках запутался медведь, и теперь он рвался оттуда на свободу, грозя расколоть колокола.

Профессор Лонерган, достав свой жезл, обвел взглядом растерянных учеников.

— Прячьтесь, — скомандовал он, — все в лес!

— С какой стати? — спросил его Ян.

— Мы под атакой демонов, — ответил профессор.

Его слова заглушил ветер. Он дунул от леса в сторону Алексы с такой силой, что заставил многих покачнуться.

— Откуда это известно? — крикнул Том Рафтер, стараясь перекричать его.

Ворота Алексы, в которые только что проехал профессор Иллуги, вдруг с грохотом захлопнулись. Чья-то лапа с когтями невиданной длины показалась над воротами и пошатала их, проверяя на прочность.

— Вот поэтому! — гаркнул профессор Лонерган.

По периметру зубастого забора сгустилась тьма. Небо опустилось и накрыло Алексу, словно на котел одели крышку.

— Кто там остался внутри? — проорал Ментор.

Последнее слово у него вылетело, когда ветер внезапно стих до ощутимого бриза, который более не оглушал.

— Оглядитесь вокруг, кого вы не видите? — торопливо повторил он.

Из толпы учеников послышались выкрики:

— Нет отца Бруно и мадам Гарпии! Маленький Дафти тоже не здесь! Нет также обеих Хозеков, ни Анны, ни Меты! И Леппика Клема еще там, она как раз собиралась…

Имена тяжело повисли в воздухе. Ян с мертвым лицом обернулся к похолодевшему от страха Филю. Рядом терся испуганный Андреа, бормоча себе под нос по-итальянски.

— А теперь все немедленно в лес! — повторил профессор Лонерган.

Взгляд Яна сделался умоляющим. Филю не надо было объяснять, что тот просит придумать, как пробить блокаду. Он сам ломал голову над тем же. Нужно было что-то, что способно запулить человека с жезлом через ворота, которые не сломать никакой силой. Тут Филь увидел Харпера Атли с юкой в руках.

— Харпер, брось её вверх! — крикнул он.

Пока никто не понял, что он задумал, и не уцепил его за штаны, Филь ухватил юку «петлей» и с облегчением почувствовал, как она тащит его за собой. Ветер быстро понес обоих к воротам.

Филь разобрал за собой отчаянные крики и поджал ноги из опасения, что за них схватятся. А через мгновение уже пожалел, что его не успели остановить, — юка угрожающе раздулась и стремительно понеслась в небо.

От встречного ветра, а может, от страха у Филя навернулись слезы на глазах. Он сжался всем телом, заметив, что пересекает забор Алексы на высоте Сигнальной башни, и в панике отпустил юку.

Камнем полетев к земле, он снова вцепился Арпонисом в чёртов шар, который опять потащил его вверх. Филь стал судорожно искать место, куда приземлиться, пока юка не взорвалась над ним в небесах.

Сгустившийся туман у Башенной площади прорезали частые вспышки Арпониса от «дельты», никаких «стрелков». В тумане зловеще носились черные тени. Кто-то свирепо защищал от них вход в башню, размахивая чем-то вроде оглобли, а сверху на него падали новые тени. И всё так же оглушительно продолжал бить набат.

Вспышки Арпониса вдруг прекратились. Перед защитником с оглоблей, будто из-под земли, выросли три черные высокие фигуры. Одна из них взмахнула рукой, и Филь зажмурился.

— Конец Якобу, — прошептал он и ощутил, как падает вниз.

Филь пробил собой какую-то крышу, пролетев мимо поддерживающих её балок, приземлился спиной на стол и скатился на пол. Весь ободранный, но с целыми костями, он вскочил на ноги и увидел, что находится во Второй лаборатории естествознания, где вдоль стен выстроились готовые к отправке тяжелые петарды.

До него донесся далекий девичий крик, затем опять, с другой стороны. Филь потерянно закрутился на месте, понимая, что не в силах помочь, губы его затряслись.

Еще один крик и умолкнувший набат привели его в чувство. Всхлипывая, он бросился к тайнику, в котором они с профессором Лонерганом прятали спички от любопытных глаз, и трясущимися руками зажег все десять запальных шнуров.

— Будьте вы прокляты, — пробормотал он.

Выбежав на улицу, он поднял лицо к черному небу и крикнул:

— Будьте вы все прокляты!

Вдавив «дельту» на Арпонисе, он выставил перед собой жезл и понесся к Сигнальной башне. Расчищая дорогу вспышками, Филь считал про себя секунды, оставшиеся до запуска петард. Его главный враг и его же спасение ждали его сейчас в башне, единственной выстроенной здесь из камня.

Он споткнулся, но устоял, когда за его спиной раздался рев, по очереди вырвавшийся из десяти адских глоток. Его собственная смерть занесла над ним руку, и Филь стал умолять свои ноги бежать быстрей. Башня показалась впереди, окруженная тварями всех видов с нергалом во главе. Второй нергал парил над ней на огромных крыльях.

«Сейчас, скотина, ты превратишься у меня в жаркое!» — мелькнула у Филя злорадная мысль.

Первым он свалил из Арпониса стоявшего на ногах нергала, как самого опасного, не ожидавшего его появления, затем разметал остальных. Тяжелая крышка подвала в основании башни была открыта, и Филь с разбегу прыгнул туда, приземлился на каменные ступени и дернул крышку на себя. Алексу залил кровавый свет упавшего на неё «дождя».

В обширном подвале, освещенном одинокой свечой, стоявшей на грубо скороченном столе, с Железной книгой в руках находился еще один нергал. Увидев школяра с Арпонисом наизготовку, он попятился к стене. Филь тоже чуть не попятился: перед ним стоял чёрт, который повстречался им здесь в лесу год назад.

— Вот мы и опять встретились, — тихо сказал демон.

Его глаза приклеились к Арпонису. Снаружи послышались звуки, похожие на завывания ветра, перемежаемые звериным визгом с воплями, которые быстро стихли.

Демон с удивлением поднял глаза к потолку.

— Они все мертвы, — со злобой сказал ему Филь, занимая место у противоположной стены так, чтобы между ним и нергалом оказался стол. — Твои… соратники. Я зажарил их всех!

В бездонных зрачках демона плеснулся огонь. Его пальцы, державшие книгу, удлинились, по железу заскрежетали когти. Он угрожающе проговорил, двигая одними губами:

— У тебя нет сердца.

— Это у тебя его нет! — выпалил Филь. — Там наверху у входа я видел нашего конюха с перерезанным горлом! За что вы убили его, за этот кусок металла?

— Это наша собственность, — ответил нергал.

Филь чуть не пальнул ему в грудь из Арпониса, и тот быстро сказал:

— Я не выходил отсюда с момента, как спустился сюда. Это дело моих братьев.

Филь вызверился на него:

— Чтоб им гореть в аду, твоим братьям!

В подвал стал проникать дым от пожарища, слышался отдаленный треск. Демон прикрыл глаза веками.

— Кажется, не им одним…

Это мысль растревожила Филя, успевшего отойти от приступа отчаяния, поразившего его в лаборатории. Что, если кто-то из обитателей Алексы остался в живых? Он же отрезал им путь! Если только они не успеют добежать до ворот, на защите которых вряд ли остался стоять хоть один живой демон. Получалось, Филь обеспечил им немного времени для спасения: от момента, как сверху обрушится «дождь», до того, когда стены домов начнут пылать в полную силу. Это если выдержат подошвы ботинок беготню по залитой дьявольской смесью земле.

Он окончательно приуныл, расслышав снаружи не треск, но гул огня. Началось самое страшное — Алекса превратилась в огромный кузнечный горн. В подвале становилось трудно дышать от жары и дыма. Не имея понятия, сколько всё будет гореть, Филь начинал терять надежду, что ему удастся выйти отсюда живым. Нергал, который, казалось, ничуть не устал держать в руках такую тяжесть, пристально посмотрел на него.

— Я могу купить нам время, — сказал он, — если ты позволишь.

— Позволяю, — процедил Филь, не имея под руками ничего лучшего.

В подвале сразу сделалось тише. Старый дым остался висеть в воздухе, но новый сюда больше не проникал.

— Я также могу усилить пожар, — сказал демон. — Через полчаса всё будет кончено. Но ты должен поклясться, что не убьешь меня, пока я делаю это.

— Хорошо, клянусь, — вынужденно согласился Филь.

Последнее слово прозвучало неожиданно гулко, и демон закрыл глаза. Через минуту пол подвала мелко задрожал, словно снаружи задул такой ветер, от которого пригнулась сама башня. Это продолжалось еще долго после того, как демон снова открыл глаза.

— Что ты сделаешь со мной? — спросил он неожиданно для Филя.

— Убью, если обнаружится, что от ваших когтей сегодня погиб еще кто-нибудь. Убью, и рука моя не дрогнет!

— А не ты ли три года назад дрался в Кейплиге с превосходящим тебя по всем статьям противником только для того, чтобы защитить свою собственность? Скажи, что ты чувствовал при этом.

— Бешенство, — признал Филь.

Он утер пот с лица. Воздух в подвале стал горячим, как в хорошо протопленной бане.

— Та же эмоция посещала меня каждый раз, когда я думал, как вернуть похищенную у нас Железную книгу, — тихо произнес нергал. — Но теперь она у меня, и я могу тебя спасти, открыв прямо здесь проход в Кейплиг или в Хальмстем по твоему выбору. И этим спасусь сам.

Если жара отбирала силы у Филя, то явно добавляла их нергалу. Тот уже не пялился испуганно на Арпонис и в целом выглядел куда оживленней.

— Обойдешься, — сказал Филь угрюмо. — А сделаешь попытку, я вышибу из тебя дух.

— Даже под угрозой собственной смерти?

— Перед тем, как умирать, тоже вышибу, — пообещал Филь.

Он поймал себя на мысли, что более не боится этого чёрта, какие бы замысловатые формы тот ни принимал. Филь ощущал это так, как будто у него что-то сгорело внутри.

Демон продолжал пристально глядеть на него, но это не беспокоило Филя. Он был уверен, что успеет ударить первый.

— Что ж, тогда пришло время дождя, — сказал нергал.

Несколько минут снаружи всё отчаянно шипело и трещало, затем дождя оказалось столько, что он просочился в подвал, сбегая ручейками по ступенькам.

«Где ты был с этим раньше?» — подумал Филь. Демонское отродье прочитало это на его лице.

— Ты превратил это поселение в место нашей скорби и позорища, я не мог позволить ему далее существовать, — сказал нергал.

Филь выругался и рявкнул в гневе:

— Ты тоже приложил к этому руку!

— Наоборот, я сделал всё, чтобы никто не пострадал, если ты дашь себе труд подумать. Мы выждали, пока вы все выйдете за ворота, и запечатали поселение. Не окажись рядом с башней девицы, которая узнала меня, всё прошло бы бескровно. Никто бы просто не успел ничего предпринять.

Кровь бросилась Филю в лицо: этой новости он не ожидал услышать. Получалось, что в набат били Мета или Анна.

Он заморгал и сбивчиво спросил:

— К-какая девица? Её цвет волос!

— Не знаю. Светлый.

Филь отрывисто задышал, опершись спиной о стену. «Значит, осталось найти Мету…» — от этой мысли ему сделалось больно в груди. Было понятно, где вероятней всего она окажется — в этой проклятой башне, рядом с сестрой.

— Я начинаю склоняться к мысли, что у тебя есть сердце, — с ухмылкой заметил нергал и чуть не заработал себе этим смерть из Арпониса, но в последний момент Филь сдержался.

— Заканчивай свой дождь, — сипло проговорил он. — Мы идем гулять.

Пустив демона впереди себя, Филь шагнул за ним на лестницу, и тут в подвал ворвался солнечный свет.

Зычный голос Ирения сверху спросил:

— Есть тут кто-нибудь?

* * *

— Когда над Алексой расцвели твои огненные цветы, стало ясно, что ворота скоро будет некому защищать. Атли притащил другую юку, перелетел и открыл ворота, пока не разгорелся огонь. Багила выскочила из них как ошпаренная — она пряталась в переулке Висельников во Второй Медицинской и чудом избежала ожогов. Из того же переулка позже выскочил Бруно с босоногим Дафти на плече, который подпалил ступни ног, но будет в порядке. У всех хватило ума отсидеться под крышей, пока огненные капли падали с неба. Бруно передал, что слышал женские крики то ли из башни, то ли из трапезной. Твой Лонерган понесся туда, я последовал за ним. Нам пришлось бежать по ковру из мертвых тварей — демонов того сорта, которые не испаряются после смерти, ты славно их проучил. У трапезной мы наткнулись на ректора, ему ничем нельзя было помочь, у него было вырвано сердце. Якоба мы нигде не нашли. Вокруг башни налило особенно много огня, и туда мы не рискнули сунуться. Выпустили из конюшни лошадей и на них вернулись назад. Я был уверен, что три пропавшие девушки уже выбежали из Алексы. Филь, я был совершенно уверен в этом, прости меня, — закончил Ирений и заплакал.

Перед ними на покрытой густым пеплом земле лежали Анна, Мета и Леппика. Одежда на сестрах Хозек была местами подпалена, но целая. Одежда Леппики спеклась с ней и обуглилась. У Анны на шее чернели пятна запекшейся крови, как след от укуса. У Меты были прокушены оба предплечья.

— Эта мертва, — сухо доложил профессор Фабрициус, отходя от Леппики. — Судя по состоянию костей грудной клетки, задолго до пожара.

Профессор Лонерган так же сухо кивнул. Филь с трудом оторвал взгляд от несчастной Леппики, заметив, как через открытый Железной книгой проход на пепелище шагнули два офицера замковой стражи Кейплига.

Они потрясенно оглядели завалы из кое-где недогоревших бревен, потрескавшуюся от жара Сигнальную башню и останки внешней стены, от которой торчали одни обгорелые пеньки. Над ровным темно-серым полем, в которое превратилась Алекса, висел горький дым.

— Профессор, мы начинаем эвакуацию, — морщась от дыма, доложил один из офицеров Лонергану.

Тот в ответ кивнул:

— Чем быстрее вы отсюда всех выведете, тем лучше.

Профессор Фабрициус склонился над Метой, проверил её зрачки, пульс, приложил ей ухо к груди и сказал:

— Эта вряд ли выживет, у неё обожжены легкие, но самое главное, она отравлена неизвестным мне ядом. Я не разбираюсь в ядах демонов.

Отец Бруно, который держал нергала под прицелом Арпониса, ткнул того жезлом.

— Говори, сатана, что это за яд!

— Не трогай меня, монах, — ответил слабым голосом демон. — Она отравлена, она умрет. Это всё, что тебе надо знать.

Покинув подвал, Филь думал, что он уже никогда не сможет испытывать никаких чувств, но при этих словах он похолодел.

Один из офицеров стал строить запорошенных пеплом учеников в колонну и с помощью мадам Багилы препровождать их по одному на ту сторону в Кейплиг. Каждый перед тем, как переступить порог, оборачивался на нергала и три недвижимых тела перед ним. Некоторые хлюпали носом. Филь не увидел среди них Яна и Габриэль, однако не придал этому значения.

— Эта тоже не жилец, — указал Схизматик на Анну, — её состояние еще хуже. Её вряд ли вылечит даже Арпонис.

И тут Филь заметил Яна: его лицо было такое же мертвое, как на поле, где Филь видел его в последний раз. Он размеренно шел с Габриэль на руках со стороны, где когда-то располагались ворота. Голова девушки безжизненно моталась из сторону в сторону. За ними шагал Андреа с видом, словно недавно испытал самый большой свой ужас. Он затравленно озирался, сжимая в руке заметно дрожавший жезл.

— Арпонис, — с надеждой воскликнул Ирений, — У нас ведь имеется и жезл и живой демон!

Филь взял его за плечо и довернул к Яну, показывая, что никакого демона не хватит разом оживить столько людей. Затем в плечо самого Филя впились длинные пальцы нергала.

— Приснится тебе сотни раз это мертвое поле, — зловеще выдохнул демон, — и разлука с одним из твоих самых верных друзей!

Ирений ударил его наотмашь по лицу. Не сразу придя в себя, демон прищурился.

— Не трогай меня… кузнец. Ты не знаешь, но я могу тебе пригодиться.

Он опять нагло водрузил руку на плечо Филя.

— Слушай меня, сын моряка, слушай! Безысходный просчет, что ты совершишь поневоле, расправивший крылья черной… птице судьбы твоей… — последнее он прохрипел, потому что Ирений вцепился ему в горло.

Он непременно задушил бы демона, но в этот момент Ян опустил Габриэль на слой пепла рядом с мирно лежавшей Анной. Филь жалобно пискнул и зажмурился.

— Я ничего не могу здесь сделать, — услышал он Схизматика. — Никто не может. Как это случилось?

— Гадина прыгнула на неё из Уголка Палача, — дрожащим голосом произнес Андреа. — Видимо, пряталась там с самого начала…

Ян молчал. Филь зажмурился еще крепче. «Меня Габриэль зовут, а тебя? Ой, какое имя забавное! Ужас какой, так ты теперь сирота! Это иссоп, у нас его пьют, когда кто-нибудь заболеет. Красивый цвет, правда?» — ее голос из детства прозвучал словно наяву.

— Филь, мы еще успеем спасти кого-нибудь из них, — услышал он Ирения. — С такими ранами демон сможет вылечить одну и облегчить состояние другой!

— Он объявил меня своей добычей, ему и делать выбор, — возразил нергал.

Кошмар того, что предлагалось, заставил Филя очнуться.

— Вы что, хотите, чтобы я выбрал, кому из них жить? — спросил он, не веря ушам.

— Не кто иной, как ты, оставил меня в живых, — недобро усмехнулся демон.

Филь содрогнулся всем телом и собрался было бежать, куда глаза глядят, когда услышал Ирения:

— Он еще ребенок, он не готов! Предоставь сделать это мне. Вылечи… Анну, — Ирений запнулся, — Меттину просто избавь от яда. Я жизнь положу, чтобы поставить её потом на ноги, я знаю людей, способных поднять любого со смертного одра!

Нергал медленно повернул к Филю голову. Под тяжестью его взгляда тот покрылся мурашками.

— Он больше не ребенок, — сказал демон. — Дай ему шанс, кузнец.

Филь остро пожалел, что не убил его в подвале, но слабый росток надежды уже пустил корни в его душе. Мелодичный голос Меты зазвучал в его ушах, заставив сильно колотиться его сердце: «Ян, кто это, ты его знаешь? Рада встрече. Внешне ты не маленький, особенно твои кулаки, ты лобастый и широкоплечий. Но в душе-то ты ребенок! Ну кто еще хватает мороженое такими кусками?»

Он быстро глянул на Яна, тот отвернулся.

— Ты умный, демон, ты долго жил и знаешь, чем это заканчивается, — с отчаянием проговорил Ирений. — Он будет проклинать потом себя за этот выбор всю жизнь и уже никогда не будет счастлив!

— Кузнец, он больше не ребенок, — повторил нергал.

Здесь Филь вспомнил слова эмпарота, произнесенные два с половиной года назад, и его сердце сжалось от боли: «Четвертый близнец, Анна… единственный друг той, чье имя Анастасия… Анна кашляет, лежит в постели… сделала куклу… вручает его сестре… горе… Это горе и эта кукла всё еще с ней…»

Он вдруг осознал, что это должна быть Анна.

— Что ж, — опустил голову Ирений. — Делай свой выбор, Филь.

Только на самом деле выбора у Филя не было. Он зажмурился и сказал:

— Габриэль…

Когда демон закончил свою работу, Филь оторвал мутный взор от земли, и отец Бруно поторопился унести Габриэль в Кейплиг. Демона не надо было больше охранять: он полумертвой кучей лежал в пыли. Его хватило на одну жертву, более он никому не смог помочь. Ян ушел вслед за Бруно.

Второй прибывший ранее офицер, закончив опрашивать учеников, подошел к стоявшему столбом Ирению.

— Ментор, у меня есть важная новость: один из двух предположительно сгоревших нергалов остался в живых. Кое-кто заметил, что он успел спикировать в сторону деревни, подпалив только крылья.

Ирений пробудился к жизни.

— Вот как? — тихо сказал он. — Дай мне свой меч, Денард.

Получив меч, он зажал его в правой руке, держа в левой жезл, и зашагал к пенькам внешней стены. Через минуту он скрылся из виду на склоне холма.

От открытого книгой прохода в Кейплиг вдруг донесся знакомый Филю голос:

— Пропустите меня… Пустите, я хочу это видеть!

Очередь давно рассосалась: на поле остались только два офицера стражи, мадам Багила, профессор Лонерган, толкавшийся с потеряным видом Андреа, профессор Фабрициус, Филь и два недвижимых тела перед ним. Леппику уже унесли. И всё же Флаву, казалось, тесно здесь, настолько крутые он принялся закладывать зигзаги, словно фокстерьер на охоте. Ни с кем не здороваясь, он обежал вокруг Сигнальной башни, откуда убрали останки Якоба, залез на колокольную площадку, слез, осмотрел через пеньки стены игровое поле, затем с другой стороны оглядел деревню за рекой и только потом, игнорируя всех, подлетел к профессору Фабрициусу. С момента появления здесь императора тот наблюдал за ним со всё возрастающей тревогой.

— Фабрициус, — проглатывая слова, сказал Флав, не замечая стоявшего рядом Филя. — Я скоро перестану что-либо соображать, поэтому…

— Простите, сир, — перебил его потрясенный Схизматик, — вы что, выпили моего эликсира?

— Выпил, — невнятно ответил Флав. — Услыхал, что произошло, затем выпил ваше последнее «прости», которое вы оставили мне на память, и поспешил сюда. Так вот… О, а это что за тела?

Он наконец удосужился заметить, что было у него под самым носом. Едва не наступив Анне на руку, он рывком склонился вперед и забрал у Филя его жезл.

— Чего застыл, как истукан? — пробормотал он и без промедления окатил Мету из жезла голубым пламенем.

Девушка застонала, и Флав, отшатнувшись, погасил жезл.

— Извините, сир, — подался к нему Схизматик, — но если вы решили вылечить её, то это надо делать так!

Под его управлением Флав медленно провел пламенем по конечностям к телу, обвел тело по часовой стрелке и завершил проведением от головы к сердцу. После чего император стал ни на что не годен: у него закатились глаза, и он готов был упасть и уснуть.

— Страшные эликсиры ты варишь… Фабрициус, — чуть слышно пролепетал он, поддерживаемый могучим Схизматиком. — Я прискакал молодым козлом… а ухожу полумертвый.

Подскочившему к нему Лонергану он сказал:

— А, это ты… А ты создаешь страшные вещи… Если всё вокруг натворили твои десять петард, я награжу тебя, дай только выспаться.

— Награждайте его, — ответил профессор Лонерган, кивая на оставшегося позади Филя. — Это его рук дело!

Флав свесил кудрявую голову, глядя на Филя из подмышки. Толстые ноги его не шли, и к порогу его потащили два офицера.

— А тебе приказываю явиться в Кейплиг быстро, как сможешь, — сказал напоследок император и, кажется, захрапел.

Фабрициус бережно поднял на руки порозовевшую, крепко спящую Мету. Лонерган вскинул Анну. Филь поднял с земли брошенный Флавом жезл. Прошло совсем немного времени, и на поле не оказалось никого, кроме его с Андреа, которого книга не пустила на ту сторону, а Филь решил и не пытаться. Никто не сказал им «до свидания», все просто ушли, унеся с собой Железную книгу.

Ощущая опустошение в душе, Филь сказал:

— Пойдем, полдень скоро, а нам еще ловить коней, твои-то сгорели нераспряженные. Продадим одного в деревне, денег раздобудем. Может, даже хватит на седла. Нам надо успеть до заката доехать до первой заставы. Пойдем, Андреа!

Обескураженный понурый итальянец побрел за ним в ту сторону, где когда-то находились ворота. Они сгорели, за исключением пяти угловых столбов. Пламя пощадило также примыкавшую к ним каморку, где давно никто не жил, а еще до этого жил палач. На усыпанной пеплом земле лежали какие-то ошметки.

— Оттуда выпрыгнула эта гадина, — сказал Андреа, — а твоя сестра застыла столбом от страха с Арпонисом в руках. Ян вбил свой жезл гадине в глотку и только потом выстрелил. Я не подозревал, что у этого юноши такой темперамент. Филь, а что теперь будет с этим местом? Тут хороший грунт и выход камня неподалеку, можно строить всё, что пожелаешь, даже очень большое.

Они вышли за линию ворот, и Филь оглянулся. Место в самом деле было славное, а если немного стесать холм, то и очень обширное. Здесь можно было легко разместить дюжину Хальмстемов.

— Хочешь построить здесь новую Алексу? — спросил он и задумался. — Что ж, я замолвлю за тебя словечко.

— 29 —

«В библиотеке Хальмстема хранятся характеристики, данные владельцу замка некоторыми имперскими вельможами того времени. Среди них можно встретить такие: «упрямый, как баран», «неуправляемый, как Катаклизм», «не признает поражений и не осознает их», «вечный мальчик». Читая подобное, я испытываю недоумение: летом 1347 года те же вельможи поручили этому юноше дело, в успехе которого перечисленные качества сыграли ключевую роль…»

Клариса Гекслани, «История Второй Империи, Комментарии»,

1-е издание, репринт, Хальмстемская библиотека

Через пять дней добравшись до Кейплига, Филь с Андреа не застали там никого ни в доме Филя, ни в замке. Из записки на столе в доме они узнали, что накануне вся знать отправилась на торжественную сдачу Хальмстема. Филю с Андреа предписывалось без промедления прибыть туда.

— Провалиться, — выругался Филь, — еще десять часов в седле. Нет, господа, сначала я высплюсь и дам отдохнуть своему замечательному коню!

За прошедший год Ветер вырос так, что стало ясно: в этом коне течет кровь Почтовых лошадей. Он проехал от Алексы до столицы, даже не вспотев, и мог бы при желании пролететь всю дорогу в полтора дня, если бы кобыла Андреа не тащилась так медленно.

Филь вывалил перед Андреа свой небольшой гардероб, предложив выбирать, что тому по душе, затем достал из тайника деньги и вернул долг в семь империалов. Прохрапев всю ночь, они на рассвете выехали в Хальмстем.

Когда они проезжали мимо поворота на Менону, сердце Филя сжалось от воспоминаний о проведенных там днях. Он был убеждён, что дорога туда для него теперь закрыта.

Он не считал себя виновным в смерти Анны, но, судя по всему, так считали все остальные. Иначе хоть кто-то сказал бы ему что-нибудь в тот страшный час, когда решались судьбы её, Меты и Габриэль. Он же, как прокаженный, полчаса стоял там, но не услышал ни от кого ни слова, кроме короткого доклада Ирения, чудовищных сентенций нергала и завершающего приказа Флава. А потом, словно он был пустым местом, его оставили, предоставив самому решать, как выбираться оттуда.

Дорогу от Меноны до Хальмстема они преодолели без происшествий. Филь очерствел душой или просто перестал бояться демонов, но он даже не счел нужным воспользоваться «дельтой», когда в самом опасном месте их почти облепили летающие «половики». Он разогнал их «стрелком».

У самой береговой линии, когда лесу оставалось несколько сотен шагов, на дороге им повстречалась Эша. Филь испытал сильнейшее дежа-вю, увидев её, бредущую по обочине в белом платье простого полотна и таких же простых сандалиях, собирающую цветочки.

— Привет, Филь, — сказала она, поднимая на него глаза. — Привет и тебе, Андреа. Как доехали?

Андреа залился до ушей краской и только низко поклонился в седле. Филь же подумал, что если его сестра будет с каждым годом хорошеть с имеющейся сейчас скоростью, ему вскоре придется вооружать их дом пушками.

— Привет, Эша, — ответил он и проницательно спросил: — Спасаешься от имперской знати?

Она одарила его улыбкой, которая была способна свалить с ног любого мужчину.

— Да дураки они какие-то все! Неинтересно мне с ними! Ты надолго?

— Как получится. Может, и на всё лето.

— Оставайся уж на всё, тебе понравятся твои апартаменты. Большая светлая комната на последнем этаже и совмещенный с ней маленький кабинет, а также личный выход на крышу. Андреа, а тебе придется пожить в его старой комнатушке, ты согласен?

— Непременно, — ответил тот невпопад, — абсолютно. Да!

— Вот и славно, — сказала Эша. — Тогда поехали!

Она вручила букет Андреа и, подойдя к Ветру, прошептала ему что-то в умную морду. Тот преклонил колени. Эша уселась на него за спиной Филя, бесстыдно обнажив ноги. Андреа наградил её потрясенным взглядом. Филь, догадавшись, что она мстит ему за прошлое, ухмыльнулся и тронул коня.

— Правь сразу к конюшне. Я покажу где, — сказала Эша. — Оттуда ты без помех доберешься до своего жилища. Вся знать сейчас сидит в Большой гостиной в предвкушении ужина, и я не думаю, что тебе интересно с ними встречаться.

— Ужин мне очень интересен, — сказал Филь. — Мы уже неделю хорошо не ели.

— Тогда я попрошу кухарку принести всего понемногу, но сидите тихо, если не хотите, чтобы вас немедленно не позвали под светлые очи императора. Он очень вами интересовался!

— А стража разве не доложит? — Андреа, наконец, обрел способность связно говорить.

— За стражу не беспокойтесь.

Наверху сверкающего медными листами нового моста стоял старый верный сержант Коди.

— С возвращением! — поприветствовал он Филя и кивнул Андреа.

Филь с удовольствием отдал ему честь. Замок выглядел шикарно, сверкая свежим камнем в закатных лучах. В огромном, в сравнении со старым, дворе не было ни людей, ни лошадей, ни экипажей. Филь сообразил, что император притащил сюда знать, воспользовавшись Железной книгой. А значит, эта железяка тоже здесь, что несколько подпортило ему настроение.

Войдя в замок через кухню, где царила суета, Андреа направился в бывшую комнату Филя, а тот пошел за Эшей наверх. В конце широкого коридора она толкнула дверь из мореного дуба.

— Ну как, нравится? — спросила она, заводя Филя внутрь.

Он застыл на пороге, испытав еще одно дежа-вю: перед ним была копия императорской опочивальни, которую он разгромил шесть лет назад. Через три огромных окна, настежь открытые, в комнату задувал свежий морской бриз.

Здесь также была кровать, на которой при желании можно было играть в юку. Филь шагнул к белоснежной постели, поднял одеяло, помял его в руках и хлопнул по легчайшей подушке.

— Кто обставлял комнату? — спросил он, понимая, что лишь один человек в Империи мог так точно попасть в «яблочко».

— Андреа по списку, предоставленному любимым тобой секретарем, — ответила Эша.

Филь кивнул, с трудом сдерживая слезы благодарности.

— А там что? — показал он на внутреннюю дверь, стоявшую приоткрытой.

— Кабинет.

Помещение оказалось значительно меньше, но здесь тоже имелось замечательного размера окно и даже маленькая библиотека. У небольшого стола стояло удобное кресло, а сам он был завален бумагой, сложенной стопками высотой в пару локтей.

— Это тебе подарки от Андреа, — сказала Эша, — ожидают твоей подписи. Чертежи, счета, жизнь тут не стояла на месте.

Филь обошел стол, открыл окно, выглянул туда, посмотрел направо, где скоро должен был заплодоносить сад, затем налево.

— Чёрт побери, — сказал он, встретившись глазами с г-жой Фе, выглядывавшей в соседнее окно.

— Да, тут высоковато, — сказала Эша.

Филь сел в кресло и мрачным взглядом обвел гору бумаг перед собой.

— Смотрю на этот стол и задаю себе вопрос: а куда ноги девать? — пробормотал он. — Тут явно некуда.

Эша улыбнулась:

— Правильность рабочего стола определяется задачами, которые за ним выполняются.

— Я слабо представляю задачи, где не нужно место для ног. Так куда удобнее работать с бумагами!

Эша рассмеялась и чмокнула его в лоб, когда он встал, уверенный, что сейчас сюда влетит г-жа Фе. Вздохнув, он вышел в первую комнату.

Г-жа Фе постучалась через секунду. Эша первая подскочила к двери и распахнула её. Её мать вошла, какое-то мгновение молча смотрела на Филя, потом отодвинула дочь в сторону, бросилась к нему, прижала его к своей груди и приникла губами к его макушке.

— Ты жив, — сказала она, отпуская его. — Спасибо тебе… за всё.

Филь заалел, как маков цвет, и смущенно произнес:

— Всегда пожалуйста. Здравствуйте!

Она нервно рассмеялась и сказала, украдкой смахнув слезу:

— Ты даже научился здороваться… И вырос ты как. Здравствуй, милый!

Что-то разноцветное и неотвратимое, как вихрь, ворвалось к комнату и закружило Филя. Он задохнулся в гриве черных кудрявых волос.

— Братик, миленький, как я рада, что ты приехал! — завизжала, приплясывая, Габриэль. — Ты приехал, ты приехал, ты приехал!

Она наградила его сочным поцелуем в губы, затем покрыла поцелуями его лицо.

— Как же я тебя люблю! — воскликнула она. — Спасибо, что спас меня в Алексе! А у меня новость, Филь, такая новость!

Она опять закружилась по комнате, на сей раз, к счастью, одна.

— Кажется, я знаю, что это за новость, — ухмыльнулся Филь.

— Да, да, да! — закричала Габриэль, не переставая кружиться. — Он сделал мне предложение!

Она попыталась вовлечь мать в кружение, но та остановила её.

— Габриэль, передохни, — сказала г-жа Фе. — В страшном сне мне только могло приснится породниться с Хозеками, вот так и отправляй детей на край света!

Это она сказала уже Филю. Приняв смиренный вид, Эша молитвенно сложила руки на груди.

— Мамочка, если ты меня отпустишь на год в Старый Свет, я тоже вернусь замужем!

— Езжай, — ответила г-жа Фе.

— Денег дашь? — немедленно поинтересовалась Эша у Филя.

— Дам, — сказал он. — А где Лентола с Руфиной?

Ему стало интересно, как Лентола смотрит на новости Габриэль.

— Руфина вот-вот родит, поэтому осталась в Кейплиге, — сказала счастливая Эша.

— О, — сказал Филь и сделал себе зарубку на памяти, что письма надо читать. Затем он протяжно зевнул.

— А Лентола внизу развлекает вельмож, — хихикнула Габриэль.

Г-жа Фе поймала её за руку и свободной рукой указала Эше на дверь.

— Хватит, мои милые! Дайте ему поспать, у него была долгая дорога. И если кто скажет хоть слово Лентоле, я буду очень сердита!

— В самом деле, — сказала Эша.

Габриэль горячо заверила:

— Филь, мы ей ничего не скажем! Ложись спать! Ты, поди, устал с дороги, ты же ехал от самой Алексы.

Мать выволокла её за руку, и Филь наконец остался один. Он сполоснулся в тазу, похожем на тот, что сыграл с ним когда-то жестокую шутку, и нырнул под одеяло. Оно оказалось именно таким, каким он его запомнил: теплым и невесомым, набитым легчайшим пухом. Он ткнулся носом в такую же подушку и со счастливым вздохом закрыл глаза.

Проснулся он с первыми лучами солнца, проспав двенадцать часов и чувствуя себя, как заново рожденный. На туалетном столике он обнаружил огромный поднос с кувшином можжевелого кваса, куском бараньей ноги и листами свежего салата. Наскоро закусив, он спустился в пустую кухню, пересек пустой двор и сбежал с моста, на ходу поприветствовав двух незнакомых стражников.

— Эй, ты кто? — бросил ему вслед один из них.

— Хозяин, — ответствовал Филь и устремился к морю.

Оно немного штормило, но это было даже лучше. Филь с восторгом погрузился в волны и быстро поплыл к мысу, которым заканчивалась хальмстемская скала. Он не был в море целую вечность, и ему стало настолько хорошо на душе, что он заорал в голос:

— Яри-яро!!

Взошло солнце, и он с удовольствием понырял там, где находился вход в пещеру, ведущую к Внутренней Границе, затем стрелой вернулся назад и стал кувыркаться в воде, наслаждаясь пеной и даже оплеухами, которые время от времени отвешивали ему волны. Когда он в очередной раз показался на поверхности, то заметил двух конников у берега.

Выходя на берег, он сказал им:

— Вы хотя бы отвернитесь, я ведь голый.

— С каких пор ты стал стеснительным, Филь? — улыбнулась Мета, но послушно поворотила коня.

Когда он оделся, она соскочила на землю. Сидевший на Ветре Ян последовал за ней.

— Славная у тебя лошадка, — оценил он. — Я обнаружил её, когда пошел за своей. Если не ошибаюсь, я с ней знаком?

— Это Ветер, — сказал Филь.

— Так и думал, — сказал Ян.

Филь смотрел на друга, не зная, как начать разговор. Выручила его Мета: она взяла его под руку и сказала:

— Пошли завтракать!

Это было именно то, что нужно. Шагая с ней рядом, Филь набрался мужества.

— Ян, скажи мне, если я перегнул с Алексой… Мне тоскливо, потому что я не понимаю, что там произошло. Мне интересно твое мнение, почему от меня все отвернулись после пожара.

— Филь, ты с ума сошел! — ахнула Мета.

Она встала, как вкопанная, развернула его к себе и уставилась на него, пораженная.

— Я говорил, что он это так воспримет, — усмехнулся Ян, останавливаясь в стороне.

— Филь, я глубоко благодарна тебе за содеянное, — сказала Мета, держа его за руки. — В противном случае нас бы там растерзали, просто разорвали бы на куски! Они не ожидали сопротивления, и это их взбесило, особенно тех нергалов, которые сгорели, как мы слышали. Это старшие братья третьего, с которым ты сидел в подвале… Филь, ты правда так думаешь?

Ему было трудно спорить с ней, стоявшей вплотную к нему в легкой батистовой рубашке и глядевшей на него своими прекрасными зелеными глазами.

— Ну, я так подумал, — пробормотал он. — А вот прямо сейчас я уже не знаю, что думать, я могу только чувствовать.

Ян хохотнул, отводя взгляд. Мета порозовела и слабо улыбнулась.

— Ну, так ты ошибаешься! — сказала она, подтянула к себе коня за повод и вскочила в седло. — Ян, пока вы возвращаетесь, я поскачу сказать, чтобы наш подарок перенесли в его апартаменты.

— Что за подарок? — спросил Филь, разглядывая удаляющуюся Мету и думая, что черный цвет сапог и бриджей делает её длинные ноги неотразимыми.

— Отец заказал тебе гардероб, который стоил ему немалых денег, потому что он потребовал, чтобы тот был готов в три дня. Небольшой такой сундучок.

— Вот здорово, спасибо! А сам он здесь?

— Сам он остался в Меноне. Он не отходит от дольмена Анны.

Ян помолчал, видя, как повлияло на Филя упоминание о трагедии Алексы.

— Друг мой, ты смотришь на это изнутри и поэтому не понимаешь, как это выглядело снаружи, — проговорил он. — Твоя решимость поразила тогда всех. На это наложилось потрясение от масштабов случившегося плюс известие о гибели профессора Иллуги, Анны, Леппики и Якоба. Никто не знает теперь, как к тебе относиться. Некоторые даже начали сомневаться, что ты человек. Предполагают, что ты сердар, и называют тебя «Палач демонов».

Филь некоторое время шел молча, задумчиво взбивая сандалиями песок.

— Я понимаю, что в свою очередь должен тебе подарок… Ты найдешь его в вашем амбаре в дыре под колодой, там около сотни золотых. А больше у меня ничего нет, да и не умею я делать подарки.

Ян недоверчиво хмыкнул.

— Дружище, я бы не торопился с такими заявлениями! Твоя железная роза третий год стоит на подоконнике в комнате Меты в Меноне.

— Правда? — восхитился Филь. — Ха!

Преисполнившись гордости, он выпалил:

— То ли еще будет!

Ян предложил позавтракать в его комнате, но Филь хотел похвастаться и повел друга к себе. Там они застали Мету, всё в тех же бриджах и рубашке, рядом с объемистым сундуком, в обществе невысокой круглолицей и конопатой подвижной девушки. Мета показывала ей, что выложить на постель, а что оставить в сундуке.

— Ой, — сказала конопатая, заметив Филя, — здравствуйте, господин. Меня Дебра зовут!

— Здравствуй, милая, — вместо Филя ответил Ян, — а принеси-ка ты нам что-нибудь поесть!

Дебра получила от Меты молчаливое разрешение и выбежала из комнаты. Ян повел глазами вокруг, прошел к окну, выглянул из него, затем осмотрел себя в зеркало.

— Незаурядно, — сказал он. — Обставлял мужчина с отличным вкусом. Ничего лишнего, и всё нужное под руками.

— Филь, иди сюда, — сказала Мета и обернулась к брату. — У меня сложилось похожее мнение.

Довольный Филь встал перед ней, и она сказала, показав на постель:

— Сегодня праздничный обед, так что надень вот это.

Он оглядел разложенную одежду, и, оказавшись в результате в тончайшей белой льняной сорочке, шоколадных бриджах и такого же цвета сапогах с ремнем из выделанной до полной мягкости буйволиной кожи, спросил:

— Ну как?

— Хорошо, — сказала Мета. — Тебе это идет. Ну, а теперь и мне пора переодеться!

Она упорхнула из комнаты, а Ян заглянул в кабинет. Количество бумаг на письменном столе потрясло его настолько, что он сказал:

— Не говори мне, что ты должен изучить это всё к завтрашнему дню и успеть наложить свою подпись.

— Примерно, — подтвердил Филь. — Тут не так много, это ведь последние фактические версии чертежей. Предыдущими идеями Андреа я мог бы заполнить этот кабинет до потолка.

Ян обернулся посмотреть, всерьез ли он это говорит.

— Подожди, так ты этим занимался здесь каждые каникулы?

— Ой, да ладно, — сказал Филь, — вот уж великое дело.

— Что бы сказал Лонерган, увидь он это! — воскликнул Ян. — Друг мой, ты сделан из железа!

— Вовсе нет, — сказал Филь, — я просто быстрый.

— Тогда я оставлю тебя, куй свое железо. Найдешь меня, когда освободишься!

К полудню Филь освободил часть стола от бумаг и оказался в состоянии взгромоздить на него ноги. После этого дело пошло веселей. Уничтожив имевшиеся в наличии квас и остатки завтрака, он вспомнил о торжественном обеде. Точнее, ему напомнили о нем возбужденные голоса на галерее внизу. Обреченно вздохнув, Филь направился к Большой гостиной.

Сменившаяся после завершения строительства охрана сделала попытку остановить его перед высокими двустворчатыми дверями. Филь сказал:

— Хозяина надо знать в лицо!

И, пока они раздумывали над этим, сам открыл двери. За ними он увидел, что ожидал: красиво оформленную гостиную процентов на двадцать больше, чем старая, и кучу празднично одетых людей, сидевших за длинным, буквой «П», столом, уставленным разнообразными яствами.

Филь знал примерно треть присутствующих: Флава с Клементом, Мастера Хальмстема с Лентолой, префекта Кейплига Лерера, Ментора Эрке, госпожу Фе, Габриэль, Яна, Мету, профессора Лонергана, Андреа Триссино, отца Бруно. Остальные были ему незнакомы.

Один из тех, кого он не знал, бледный, с плотно сжатым ртом и властными тяжелыми складками худых щек, тщательно выбритый вельможа спросил с нескрываемым любопытством:

— Это и есть тот молодец, которого мы поджидаем второй день? Ты где бродил, негодяй?

Филь не успел ответить, как из-за стола поднялся г-н Клемент. Он кратко сказал, будто отдал приказ:

— Иди сюда.

Не зная, чего ждать, Филь с опаской приблизился и замер, не дыша, напротив кресла г-на секретаря. Тот перегнулся, взял Филя за уши, притянул к себе и поцеловал его в лоб.

— Спасибо, — сказал он. — Садись!

Он указал на свободное место рядом с императором. Сильно покраснев и чувствуя себя, как муха под обстрелом, Филь пошел туда.

— У меня есть для тебя дело, которое мы обсудим позже, — негромко произнес Флав и в этот вечер более ни словом об этом не обмолвился.

Только что проделанное г-ном секретарем послужило, видимо, достаточной причиной, чтобы Филю более не задавали глупых вопросов.

Остаток вечера он провел, улыбаясь налево и направо так, что у него занемели щеки. Он мало что понял из обсуждаемых высоких материй, но догадался, что сегодня здесь присутствуют члены имперского Совета, о котором он кое-что слышал, хотя ни разу никого из них не видел, кроме его председателя г-на Клемента.

На следующий день Флав заперся в той же гостиной со всеми вельможами, не показываясь на белый свет и требуя себе только еду. Прождав императора до обеда, Филь решил выгулять Ветра.

Волей случая Ян в то же время решил прогуляться по берегу моря с Метой, одетой в потрясающей красоты зеленое платье. Для охраны они взяли с собой замковых собак.

Филь нагнал их у скалы со сквозным гротом. На скале в привычном белом платье сидела Эша и рисовала что-то на куске бумаги. Она издали замахала брату. Хозеки это заметили и обернулись.

Эша сбежала навстречу им со скалы, остановилась поодаль и стала корчить рожи и махать руками до тех пор, пока Ян не сообразил отойти в сторону. Затем она быстро сделала набросок и снова замахала руками, показывая, что закончила, после чего снова забралась на свою скалу.

Едва друзья повернули назад, они увидели императора, шагавшего под ручку с секретарем. Когда путники сблизились, Флав, игнорируя присутствие Меты и Яна, бросил Филю:

— Я целовать тебя не буду, даже не мечтай. Слышал, ты стал таким смельчаком, что по часу беседуешь с нергалами в закрытых помещениях?

Г-н Клемент молча буравил Филя грачьими глазами. Тот неловко поклонился обоим.

— В последнее время меня столько целуют в лоб, что я вот-вот воспарю в небо от полученных благословений, — сказал он. — А смелым быть хорошо, но страшно!

Флав, хмыкнув, обменялся с г-ном Клементом многозначительными взглядами.

— Вот видите, Клемент, он совсем не без головы. Хорошо быть смелым, но страшно, а, каково сказано?

Он приобнял Филя за плечи и повернул к замку. Клемент пошел рядом. Ян с Метой, приотстав, последовали за ними, ведя в поводу Ветра.

— Благословления тебе могут понадобиться там, куда я тебя посылаю, — сказал Флав.

Филь не успел задать вопрос, куда именно его собрались послать, как г-н Клемент проговорил с сомнением:

— Всё-таки решили его отправить туда, сир? Пусть и после Алексы, он еще слепой щенок. А для требуемой работы нужен матерый и опытный профессионал, который будет брать и делать.

Флав возразил:

— Дорогой Клемент, для этого и нужно брать щенков, волкодавы не рождаются метр в холке! Потом он уже не щенок, а скорее подмастерье.

— Сир, но вы уже второй раз мобилизуете его своей волей! Вы знаете, что в следующий раз мы должны будем дать ему постоянное воинское звание в соответствии с выполненными заданиями и соответствующей пенсией?

— А с чего вы взяли, что он до неё доживет? — усмехнулся Флав.

Филь навострил уши: судя по репликам, дело предстояло интересное. Ян с Метой тоже приблизились. Клемент вздохнул, словно давно устал спорить.

Флав, помолчав, сказал:

— Так вот что, друг сердечный! У тебя обнаружились таланты, которых я не ожидал. Девяносто восемь человек из ста со страху убили бы того нергала, с которым ты сидел в подвале. Ты этого не сделал. Поэтому я выбрал тебя для работы, связанной с его сбежавшим братом. Зная о его делах, могу сказать, что дело будет трудное. Этот нергал не чета тому, с которым ты общался, он жесток. В ярости он может даже пересекать Врата, что проделал здесь пару дней назад, когда я отсылал посылку в Старый Свет. Была ночь, и мы его не сразу заметили. Твой Вайларк всё еще где-то болтается, до сих пор не объявился, я бы послал тебя с ним, но, видимо, не суждено. Поедешь один. Ты должен найти эту тварь!

Филь провернул в голове условия задачи и испытал сильнейшие сомнения в том, что она решаема. Проклятый демон мог ведь где угодно спрятаться в Старом Свете.

— Я знаю, куда были открыты Врата, — продолжил Флав. — Близко к Universitas Artistarum университета Падуи, я учился на этой кафедре. Выдашь себя за наемника или еще за кого, мне неинтересно. Понадобятся деньги — обратишься к монаху в базилике Святого Антония, его тоже зовут Антоний. Скажешь ему, что ты — от меня, только не называй меня по должности. Поймаешь нергала — волоки сюда, если сможешь, тот же монах поможет тебе открыть Врата. Или убей на месте. В конце концов оправдаешь прозвище, которым тебя наградили, — усмехнулся император.

— А что же с Газовой гильдией? — спросил Филь.

— За ней от твоего лица присмотрит этот Андреа Триссино, архитектор Хальмстема, у вас с ним отлично получается работать на расстоянии. Я уже получил запорную арматуру из Старого Света, мы можем начинать строить. Должен заметить, что мой архивариус, твоей волей ставший еще и казначеем гильдии, вымотал уже из меня все жилы.

«Так тебе и надо, великий жулик!» — улыбнулся Филь про себя. Вслух он сказал:

— Андреа хочет возвести новую Алексу.

— Закончит с Кейплигом — пусть строит, что хочет. Тогда у меня будут деньги. А пока — нет!

На этом разговор с обоими вельможами у Филя закончился. До своего отбытия они больше не сказали ему ни слова. Мастер де Хавелок получил, видимо, от них инструкции и на следующий день, когда все гости должны были покинуть Хальмстем, известил Филя, что его конь перекован, снаряжение собрано и небольшой кошель с итальянскими флоринами ждет его в кабинете. Таким образом Филю дали понять, что пора убираться.

Сожаление, что ему не удалось как следует отдохнуть после Алексы, сменилось желанием разделаться с порученным делом как можно быстрее, едва Филь выехал за ворота и увидел Мету, одетую в точности, как два года назад в Меноне. Поддерживая её за руку, рядом не меньшим франтом стоял Ян. Габриэль с Эшей тоже находились здесь в обществе г-жи Фе. Все были разодеты как на праздник.

Остальные гости, собравшись у опушки леса, чтобы последний раз бросить взгляд на новый замок, держали в руках бокалы с вином и вели светский разговор. Эша вздернула вверх маленькую раковину, показывая Филю, что она будет открывать ему Врата. Профессор Лонерган подмигнул ему, Габриэль послала воздушный поцелуй, а отец Бруно исподтишка перекрестил. Затем Лентола отсалютовала ему бокалом с таким видом, словно её руку тянули вверх за привязанную к ней веревку. У Филя не осталось сомнений в том, что здесь нет ни одного человека, кто бы не знал, куда он отправляется.

Ян сделал ему знак отъехать в сторону, и сам отошел туда с Метой. Они определенно спорили, однако Ян не сильно упорствовал. Филь подъехал и услышал его последнюю фразу:

— Ты понимаешь, что это будет публичное заявление вроде того, которое Филь устроил в Алексе? Ты готова к этому?

— Мы не можем отпустить его ни с чем, — сказала Мета. — Я должна дать ему что-то, что поможет ему драться.

Ян показал другу, чтобы тот спешился, взял под уздцы его коня и отошел, оставив Филя с Метой одних. Девушка сделала шаг, и Филь вдруг обнаружил, что стоит вплотную к ней, а её руки лежат у него на шее.

— Ты самоуверен, упрям и жаден, — тихо сказала она, устремив на него прямой бесхитростный взгляд. — Ты также порядочный обжора, грубиян и ворчун. Твое любопытство не знает границ, а разрушительные способности поражают воображение. Но помыслы твои чисты, душа открыта и сердце отзывчиво. Я знаю, что ты неравнодушен ко мне, и не хочу отпускать тебя, не сказав: невзирая ни на что, ты мне очень нравишься. Я буду ждать тебя, Филь Фе!

Тут он не выдержал, схватил её в охапку и запечатлел на её губах самый горячий поцелуй их всех, которые когда-либо дарил. У Меты подогнулись колени, и он обнял её еще крепче и в то же время нежнее.

— Кузнец… — отрываясь от него, прошептала она. — Ты всё-таки законченный кузнец!

Она покраснела, смерив его взглядом, в котором читалось, что она любит его всем сердцем.

Филь так же тихо сказал:

— Можешь на это рассчитывать, я не собираюсь забывать это ремесло.

Он протянул руку, забрал у Яна поводья, вскочил на коня и повернул в сторону, где его уже ожидали открытые для него Врата.

август 2010 г. — апрель 2013 г.

Content

Дмитрий Таланов
Школяр

— 1 —

— 2 —

— 3 —

— 4 —

— 5 —

— 6 —

— 7 —

— 8 —

— 9 —

— 10 —

— 11 —

— 12 —

— 13 —

— 14 —

— 15 —

— 16 —

— 17 —

— 18 —

— 19 —

— 20 —

— 21 —

— 22 —

— 23 —

— 24 —

— 25 —

— 26 —

— 27 —

— 28 —

— 29 —