Деймон Раньон

Профессор идет домой

Однажды гуляем мы с Профессором по Бродвею перед рестораном Минди, болтаем о том о сем, как вдруг навстречу шагает рыжая куклёшка в каком-то рванье и предлагает яблоки по пять центов за штуку. Профессор выхватывает у нее из корзины яблоко — он у нас большой любитель яблок — и сует ей пятидолларовую банкноту.

А рыжая куклёшка, ей уж, поди, за тридцать перевалило, настоящая такая страшилка, недоверчиво косится на профессорову пятерку и говорит что-то вроде того:

— У меня сдачи с таких денег нет, — говорит. — Сейчас пойду разменяю.

— Не надо сдачи, — отвечает Профессор, откусывая чуть не пол-яблока, и берет меня под руку, чтобы дальше идти.

А рыжая куклёшка все смотрит на Профессора, и на глазах у нее ни с того ни с сего навертываются огромные слезы.

— О, благодарю вас, сэр! Благодарю вас, благодарю, — лепечет она. — Храни вас Господь.

А потом спешит вверх по улице, закрыв лицо руками, и плечи у нее вздрагивают, а Профессор удивленно оборачивается и смотрит ей вслед, пока она не исчезает из виду.

— Черт возьми! — говорит он. — Вчера я дал Дорис Клэр десять кусков, и хоть бы хны, а эта куколка из-за фунтовой бумажки так разволновалась.

— Может, — говорю я, — этот фунт нужен яблочной куклёшке гораздо больше, чем твоей Дорис десять тысяч.

— Конечно, — говорит Профессор. — Но ведь и Дорис дает мне взамен больше, чем яблоко и хранящего Господа. Дорис-то меня любит. А по моим прикидкам, не родился еще тот малый, который платил бы за любовь больше меня.

— По моим тоже, — отвечаю я, и, вероятно, мы оба прикидываем правильно. Даже по самому грубому подсчету за год Профессор укладывается в триста кусков — экономненькое веденьеце любовного бизнеса — хотя, у Профессора целых три куколки, помимо вечно любящей жены — это известно всем и каждому.

Иногда его даже называют Профессором любовных наук, но только за глаза, так как Профессору приятно думать, что его любовные похождения для всех, кроме пары-тройки друзей — великая тайна, но я знаю только одного малого в нашем городе, который не в курсе похождений Профессора, да и то лишь потому, что бедняга глух, слеп и нем от рождения.

Как-то раз я прочел сказку о малом по имени царь Соломон. Он жил в стародавние времена, и было у него сразу тысяча куколок — размах, что надо, но могу гарантировать: все соломоновы куколки вместе взятые не обходились так дорого, как любая профессорова.

Одни только накладные расходы на Дорис Клэр свели бы с ума среднего американца, а Дорис еще довольно бережливая по сравнению с Синтией Хэррис и Бобби Бэкер.

Кроме того имеется вечно любящая жена Шарлотта, она помешалась на высшем свете и желает безостановочно выглядеть настоящей леди, а для этого ей во все времена года нужны башли и нехилые. Слышу однажды, Профессор рассказывает Бобби Бэкер, как его вечно любящая жена все время чем-то хворает. На самом деле у Шарлотты ничего серьезного, и пара новеньких побрякушек всегда поможет ей избавиться от недуга, хотя, конечно, точно так же обстоят дела с любой куколкой в нашем мире, которая слегка прихворнет.

Если бы какой-нибудь малый слонялся по Бродвею столько, сколько Профессор, он бы наверняка подцепил пару-тройку куколок, однако, обычному малому удается подцепить только одну куколку за раз, а когда она его бросает, как все бродвейские куколки, он находит другую, и так далее, и так далее, пока ему не стукнет лет сто, а тогда уж не до куколок, правда, я знаю малых, которым и этот возраст не помеха.

Но уж если Профессор подцепит куколку, то не расстается с ней, и она от него не удирает. И хотя любому другому она бы давно уже осточертела, Профессору такая жизнь нравится — ведь он воображает, будто имеет огромную притягательную силу.

— Они не виноваты, что влюбляются в меня, — говорит как-то Профессор. — И я ни за что на свете не причиню им страданий.

Мне, конечно, смешно — такой остряк, как Профессор, и вдруг выражается таким высокопарным языком, но может, он и в самом деле верит в свои слова, ведь во все времена года он о себе самого лучшего мнения. Однако другие малые утверждают, что Профессор — эгоист, и только поэтому не отпускает своих куколок, хотя лично я не позаимствовал бы у Профессора ни одной — кроме, разве что, Бобби Бэкер — даже если Профессор давал бы за них приданое наличными.

Но как бы то ни было, он не расстается со своими куколками и вдобавок тратит на них уйму денег — покупает им автомобили, меха, бриллианты и роскошные дома, самое главное, роскошные дома. Как-то раз я посоветовал Профессору в целях экономии снять один дом и запихнуть в него всех куколок — пусть живут большой счастливой семьей, какой смысл разбрасывать их по городу, но Профессору моя идея не нравится.

— Во-первых, — говорит он, — они не знают друг о друге, только Дорис, Синтия и Бобби знают о Шарлотте, а она о них нет. И каждая думает, что она у меня единственная. А если я загоню их в одно место, они будут ревновать меня друг к другу. И вообще, — говорит Профессор, — такая расстановка аморальна и противозаконна. Лучше я буду держать их в разных местах. Сам подумай, сколько у меня домов, если я вдруг захочу пойти домой. И верно, — добавляет Профессор, — домов у меня больше, чем у любого бродвейского малого.

Все это так, но зачем Профессору столько домов, не понятно — он так редко туда ходит — ведь если сидеть дома, считает Профессор, обязательно пропустишь самое интересное. И вообще Профессор почти никуда не ходит. Никогда не показывается на людях со своими куколками, разве что, раза два в год с вечно любящей женой Шарлоттой, а в последнее время даже с ней не показывается — это, видите ли, не нравится личным друзьям Дорис Клэр.

Профессор женился на Шарлотте задолго до того, как стал крупнейшим владельцем игорных домов на Востоке и трижды миллионером, но сидеть дома и пережевывать с женой всякую чушь, как другие мужья, он никогда не любил. К тому же вначале ему приходилось жить в дальнем районе для бедных, куда очень неудобно добираться, и в конце концов он вовсе отвык туда ходить.

Шарлотта тоже оказалась не из тех куколок, которые могут высидеть дома, разглядывая картины на стенах, больше двух лет, тем паче, что картины на стенах ее дома изображают исключительно пасущихся коров и занесенные снегом дома, поэтому и Шарлотта не ходит домой без дела. У нее свои друзья, и она вполне счастлива, особенно с тех пор, как Профессор разбогател и стал бесперебойно снабжать ее деньгами.

Да, вот еще что я хотел сказать о Профессоре и его куколках: Профессор никогда не цепляет страшилку. Глаз у него наметан, даже вечно любящая жена Шарлотта и та не страшилка, хотя уже не так молода, как прежде. А Дорис Клэр в свое время была одной из самых известных красавиц варьете Зигфельда, а так как ее время еще не стало вчерашним днем, не говоря уже о позавчерашнем, выглядит она отлично. Ей не дашь больше тридцати трех, если заранее скостить пару лет, она очень привлекательна и остается блондинкой несмотря ни на что.

Вообще-то, Профессору все равно, блондинки его куколки или брюнетки: у Синтии Хэррис волосы чернее, чем волчья душа, а Бобби Бэкер — светлая шатенка, так что ее можно назвать промежуточной. Синтия Хэррис появилась на сцене гораздо позже Дорис и выступала в варьете Кэррола. Говорят, она впервые приехала в Нью-Йорк как участница конкурса красоты и победила бы — зуб даю — если бы другая мисс не подмигнула бы одному из членов жюри.

Конечно, Синтия и сама не преминула подмигнуть члену жюри, но он оказался всего-навсего журналистишкой, не имеющим в конкурсе права голоса.

Тут мистер Кэррол жалеет Синтию и берет ее к себе в варьете, где ей разрешается разгуливать нагишом. Там-то ее и замечает Профессор, и вот Синтия уже разъезжает в шикарном заграничном автомобиле размером с истребитель и воображает себя пупом земли.

Что касается Бобби Бэкер, то лично мне она нравится больше остальных профессоровых куколок, хотя внешность у нее средняя, и по сцене она не носится, как Дорис Клэр и Синтия Хэррис, и не выставляет свои прелести перед всякими малыми, вроде Профессора — таких преимуществ у нее в жизни нет. Бобби Бэкер начинает с нуля, с личной секретарши одного малого на Уолл-Стрит и уж, конечно, не расхаживает нагишом, правда, одежды на ней не больше, чем носит любая куколка в наши дни, то есть не слишком много.

Насколько мне известно, как-то раз у Профессора заводятся дела с этим малым на Уолл-Стрит, там он знакомится с Бобби, и она тут же начинает заливать Профессору, как она о нем много читала и слышала, да как она всегда жаждала с ним познакомиться, и что он, мол, именно такой, каким она его себе представляла — романтичный и привлекательный.

Должен вам сказать, я был и остаюсь джентльменом и поэтому никогда не назову куколку вруньей. Может, Бобби Бэкер всерьез считает Профессора романтичным и привлекательным и не врет, произнося эти слова, но, мне кажется, такое с ней случается только в минуты крайнего возбуждения. На мой взгляд, самое большее, что можно сказать Профессору, если хочешь сделать ему комплимент, это — «Какой у тебя отличный костюм».

Профессору лет сорок или около того, и у него уже начинает завязываться животик, а все потому, что он так много сидит за карточными столами и не занимается спортом, только прогуливается перед сном около ресторана «Минди» с малыми вроде меня. Правда, лицо у него гладкое, так и пышет здоровьем, зубы превосходные и приятная улыбка, если он соизволит улыбнуться, чего, однако, никогда не делает при встрече со своими должниками.

О Профессоре можно сказать: вот личность. Он прекрасный рассказчик, правда, он же и герой всех своих историй, но самое главное, Профессор знает тысячу и один способ, как понравиться куколке. У него неплохое образование, и хотя куколки вроде Синтии, Дорис, да и Шарлотты тоже, гораздо охотнее заимели бы счет в ювелирном магазине Картье, чем все образование Ейля и Гарвада вместе взятое, Бобби Бэкер любит всякую заумь, которой она и набирается от Профессора в больших количествах.

Ну вот, вскоре после знакомства с Профессором Бобби тоже начинает разъезжать на автомобиле — и ее автомобиль, между прочим, больше, чем у Синтии, хотя, конечно, самый большой у Дорис — и флэтбушские девчонки — это местечко, где она родилась, из зависти распускают о ней сплетни по всей округе, а сами только и мечтают, как бы заполучить большой автомобиль. Лично я считаю: взяв куколку из такой дыры как Флэтбуш, Профессор упал в глазах общества, особенно после того, как Бобби стала интересоваться всякими там газетными писаками и прочими пижонами из Гринвич Виллидж.

Не буду отрицать, малышка Бобби необычайно умна: за четыре-пять лет пребывания у Профессора в куколках ей удалось вытянуть из него больше денег, чем всем остальным куколкам вместе взятым, а все потому что она безостановочно бубнит ему, как она его любит, да как она без него не может, а Дорис Клэр и Синтия Хэррис забывают напоминать ему о своей любви чаще двух раз в месяц.

Так, и что же случается однажды ночью? К Профессору подваливает малый по имени Дэффи Джек и всаживает ему перо в левый бок. По-моему, его нанял Хоумер Свинг, этот субъект задолжал Профессору кучу монет в одном деле и все бесился, когда Профессор торопил его с платежом. Ну вот, Дэффи Джек целится Профессору в сердце, но попадает немного ниже, хоть и считается профессионалом по части пера, в результате в боку у Профессора появляется дырка, которую нужно срочно залатать.

В это время — часа в два ночи — мы с Большим Нигом, игроком в кости, стоим на пересечении Пятьдесят второй стрит и Седьмой авеню, ни о чем особо не болтаем, и вдруг нам навстречу, по Пятьдесят второй стрит, ковыляет Профессор, падает прямо на Большого Нига и заливает кровью его с иголочки новое пальто, за которое Большой Ниг заплатил 60 долларов всего два дня назад. Большой Ниг, конечно, вне себя, но мы видим, что сейчас не время говорить с Профессором о таких мелочах, как залитое кровью пальто Большого Нига. Мы видим, что Профессора здорово поцарапали, и ему очень плохо.

Мы не сильно удивляемся, увидев Профессора в таком переплете — в нашем городе за ним уже давно охотились, и некоторым малым просто не терпелось сделать с ним что-нибудь этакое — но мы никак не ожидали, что Профессора зарежут, как индюка. Если бы в него всадили пару-тройку пуль, тогда ладно, но пускать в ход нож — это уж слишком.

Пока мы с Большим Нигом перевариваем ситуацию, Профессор говорит:

— Позовите Гимми Вайссбергера и доктора Фриша и отвезите меня домой.

Конечно, такой малый как Профессор хочет сперва повидаться с адвокатом, а там уж можно и врача вызвать, тем более что Гимми Вайссбергер чувствует себя на редкость уверенно в этой жизни и уже не раз вытаскивал Профессора из разных передряг.

— Сейчас мы отвезем тебя в больницу, — говорю я, — и все будет о'кэй.

— Нет, — отвечает Профессор, — из больницы наверняка доложат легавым, а если дело всплывет, мне крышка. Везите меня домой.

Я, естественно, спрашиваю, куда именно — вечно я путаюсь в профессоровых домах — он с минуту раздумывает, будто такой вопрос нельзя решить сразу, и наконец говорит:

— Парк-авеню.

Большой Ниг ловит такси, мы помогаем Профессору залезть в машину и объясняем шефу, что нам нужен дом на пересечении Парк-авеню и Шестьдесят четвертой стрит — там живет вечно любящая жена Шарлотта.

Когда мы подъезжаем, я прикидываю, что лучше мне пойти первым и подготовить Шарлотту — я же понимаю, какой это удар для вечно любящей жены, если ей среди ночи привозят мужа с пером в боку.

Однако швейцар и лифтер не сразу пускают меня наверх, в квартиру Профессора, говорят, там какая-то вечеринка, и только когда я объясняю, что Профессор болен, они уступают. Звоню, дверь открывает толстый лакей огромного роста, и я вижу — в квартире полно куколок в вечерних платьях и разных малых в смокингах, и кто-то очень громко поет.

Лакей пытается доказать, что мне никак нельзя увидеться с Шарлоттой, но в конце концов я его убеждаю. Вскоре она протискивается к двери и, надо сказать, выглядит очень неплохо во всех своих побрякушках. Я для начала напускаю тумана — надо же ее как-то подготовить — а потом говорю с Профессором, мол, произошел несчастный случай, внизу он, в машине и спрашиваю, куда его положить.

— Как куда? — отвечает она. — Конечно, в больницу! У меня сегодня очень важные люди, не могу же я втащить к ним больного. Везите его в больницу и скажите, приеду завтра утром и привезу бульон.

Я пытаюсь объяснить, что Профессору нужен не бульон, а хорошая кровать, но она вдруг вспыхивает и захлопывает перед моим носом дверь, успевая, правда, сказать:

— Говорю вам, везите его в больницу. Тоже мне, нашел время являться домой. Он уже двадцать лет так рано не приходил.

Пока я жду лифта, она приоткрывает дверь и спрашивает:

— А что там с ним? Что-нибудь серьезное?

Я говорю, мол, не знаю, она снова захлопывает дверь, я спускаюсь вниз, иду к машине и думаю, какая же она бессердечная куколка, хотя понимаю — ей в самом деле было бы неловко свернуть эту вечеринку.

Профессор сидит откинувшись на сиденье в углу машины, и хотя Большой Ниг, вроде, приостановил кровь платком, Профессор как-то вяло на меня реагирует: он немного приподнимается, пока я забираюсь в машину, и, когда я говорю, что вечно любящей жены нет дома, он слегка улыбается и шепчет:

— Везите меня к Дорис.

Дорис живет в большом доме на Восточной Семьдесят второй стрит около Ривер-Сайд-Драйв, и, пока я объясняю шефу, куда ехать, Профессор начинает дремать. Тут Большой Ниг наклоняется ко мне и говорит что-то вроде:

— Бесполезно везти его туда, — говорит Большой Ниг. — Вечером я видел, как Дорис выходила из дома, вся в горностаях, и с ней этот ее актеришка, Джек Уэйлен. Ты же знаешь, скандальная интрижка… Давай отвезем его к Синтии, — говорит Ниг. — Она добрая куколка и будет рада его принять.

У Синтии роскошные апартаменты в большом отеле неподалеку от Пятой авеню, которые стоят Профессору пятнадцать кусков в год; Синтия из тех куколок, которые предпочитают жить в деловой части города, а иначе как поспеешь к самому интересному. В отеле я нажимаю кнопку селектора, говорю Синтии, что мне нужно срочно ее видеть насчет одного важного дела, и она разрешает мне подняться.

Времени уже, наверное, четверть четвертого, к тому же я несколько удивлен, застав Синтию дома, но тем не менее она дома и, надо сказать, выглядит очень неплохо в домашнем платье и с распущенными волосами — у Профессора губа не дура. Она довольно приветливо со мной здоровается, но как только я объясняю, зачем я здесь, она строго поджимает губки и говорит что-то вроде того:

— Послушай, — говорит она, — у меня и так полно неприятностей: вчера были гости, двое парней из-за меня подрались, и полицейскому пришлось их разнимать. По-моему, вполне достаточно. Сам подумай, какая у меня будет репутация, если дело вскроется? А что обо мне будут писать в газетах?

Через десять минут я понимаю — спорить с ней бесполезно, ведь она говорит быстрее меня, и смысл ее слов сводится к тому, что станет с ее репутацией, если она пустит Профессора, поэтому я ухожу, а она все еще стоит на пороге в домашнем платье и все еще выглядит очень неплохо.

Теперь нам ничего не остается, как везти Профессора к Бобби Бэкер; она живет в двухэтажной квартире в Саттон-Плейс недалеко от Ист-Ривер, где всякие шишки понастроили себе пижонских домов в центре старой трущобы, и вот, мы туда едем. Профессор откинулся на сиденье и еле дышит. Я наклоняюсь к Большому Нигу и говорю:

— Слушай, Ниг, — говорю, когда приедем к Бобби, нужно сразу тащить к ней Профессора, без предупреждения, и кинуть его там, тогда ей уже некуда будет деваться, хотя, — говорю, — Бобби Бэкер прелестная малютка и сделает все, что надо, ведь Профессор платит за ее квартиру целых пятьдесят кусков.

Ну вот, такси останавливается перед домом Бобби, мы вытаскиваем Профессора из машины, взваливаем его себе на плечи, ползем наверх, к Бобби, и я звоню в дверь. Бобби сама открывает, и я вижу, как в комнату прошмыгивают мужские ноги, хотя в этом, конечно, ничего особенного, тем более, что ноги одеты в розовую пижаму.

Бобби, разумеется, страшно удивлена при виде меня, Большого Нига и болтающегося между нами Профессора, однако войти не приглашает, и я в дверях объясняю ей, что Профессора пырнули ножом и что его последними словами было: «К моей Бобби». Тут она прерывает меня, прежде чем я успеваю закончить свой грустный рассказ, и говорит что-то вроде:

— Если вы сейчас же не увезете его отсюда, я вызову полицию, и вас, мальчики, арестуют как соучастников.

Потом она захлопывает у нас перед носом дверь, и мы тащим Профессора обратно к машине, понимая, что Бобби права и что если нас застанут с изрезанным Профессором, и ему вдруг вздумается откинуть коньки, нам не сдобровать — легавые обычно не верят малым вроде меня и Большого Нига, что бы мы ни говорили.

К тому же, когда мы вытаскивали Профессора из машины, наш шеф, очевидно, тоже кое-что прикинул, и теперь его и след простыл. И вот мы ранним утром стоим у Ист-Ривер, на горизонте ни одного такси, и в любую минуту может появиться легавый.

Нам ничего не остается, как убраться подобру-поздорову. Мы разворачиваемся и медленно идем — я держу Профессора за ноги, а Большой Ниг подмышками, услышав шаги, прячемся в подворотнях. Отойдя несколько кварталов от Саттен-Плейс, мы попадаем в трущобы с многоквартирными домами, и вдруг из какого-то подвала выскакивает куколка.

Она замечает нас раньше, чем мы успеваем спрятаться, и, надо сказать, нахальства в ней больше, чем положено иметь куколке: она идет прямо на нас и смотрит сначала на меня и Большого Нига, а потом на Профессора, который где-то успел посеять шляпу, и теперь его бледное лицо можно разглядеть даже при таком тусклом свете.

— Невероятно! — восклицает куколка. — Да ведь это тот самый добрый господин, который дал мне за яблоко пять долларов и спас моего Джонни. Что с ним?

— Ничего страшного, — отвечаю я куколке, которая все в том же рванье и такая же рыжая, — только если мы сейчас же не пристроим этого малого, он отбрыкнется прямо у нас на руках.

— Так несите его ко мне, — говорит она, указывая на подвал, откуда только что вылезла. — Комнатушка моя, конечно, не бог весть что, но вы можете его там устроить, пока не подоспеет помощь. А я как раз снова иду за лекарством для Джонни, хотя теперь он уже в безопасности, спасибо этому господину.

Ну вот, мы тащим Профессора по ступенькам в подвал, а куколка шагает впереди, показывая дорогу, и приводит нас в комнатенку. Вонь в ней стоит, как в китайской прачечной, и весь пол уложен спящими малышами. И только одна кровать, вернее, не кровать, а развалюха, с какой стороны ни глянь, а на ней — малыш. Рыжая куклёшка перекатывает его на одну сторону развалюхи и кивает нам, чтобы мы клали Профессора рядом с малышом. Потом берет мокрую тряпицу и начинает прикладывать ее к профессорову котелку.

В конце концов, он открывает глаза, смотрит на нее, и она, очень довольная, улыбается ему во весь рот. Теперь мне кажется, Профессор догадывался, почему мы таскали его с места на место, только молчал, хотя, может, у него не было сил ворочать языком. Так, значит, переводит он взгляд на Большого Нига и говорит что-то вроде:

— Приведи мне Вайссбергера и Фриша, да поскорее, — говорит Профессор. — Самое главное Вайссбергера. Мне нужно ему кое-что сказать, пока я жив.

Профессор ранен очень тяжело, и выздоровление ему не светит. Через три дня он умирает в этом самом вонючем подвале, и все три дня рыжая куклёшка ухаживает за ним и за своим больным малышом; а остается он в этом подвале потому, что док Фриш, старая зануда, говорит, что Профессора нельзя перевозить, а то он откинется еще раньше. И вообще, док Фриш недоумевает, как Профессор до сих пор жив после того, как мы всю ночь мотали его по городу.

Прощание с телом происходит в Виггинском зале траура, там собирается весь Бродвей, и, надо сказать, я никогда в жизни не видел столько цветов. Ими завален весь гроб и пол по колено, и некоторые букеты, наверняка стоят бешеных денег — такие уж сейчас цены на цветы в нашем городе. Вдруг среди этого обилия огромных дорогих цветов я замечаю букетик красных завядших гвоздик не больше кулачка; они лежат рядом с охапкой фиалок, размером с лошадиную попону.

К гвоздикам привязана бумажка с надписью: «Доброму господину», и мне приходит в голову, что среди всех цветов, стоящих тысячи долларов, увядшие гвоздики — единственный искренний букетик. Я делюсь своими мыслями с Большим Нигом, и он отвечает, что, по всей вероятности, я прав, но там, куда собрался Профессор, ему не пригодится даже единственный искренний букетик.

Любой вам скажет, что вечно любящая жена Шарлотта может заслуженно гордиться умением пускать слезу на похоронах, но куда ей до Синтии Хэррис, Дорис Клэр и Бобби Бэкер — они кому хочешь дадут сто очков вперед. Собравшиеся начинают подумывать, не увезти ли домой Бобби — так она громко рыдает.

На похоронах профессоровы куколки плачут здорово, но вы бы слышали, что они закатывают, когда выясняется, какую штуку выкинул перед смертью Профессор: он попросил Гимми Вайссбергера составить новое завещание, по которому все его деньги достаются рыжей куклёшке в рванье, вдове каменщика с пятью ребятишками, которую зовут не то О'Хэллоран, не то еще как-то.

Ну, сначала все жители Бродвея восхищаются поступком Профессора и говорят, эта история послужит хорошим уроком вечно любящей жене, Дорис, Синтии и Бобби. Они так восхваляют Профессора, что можно подумать, будто они собираются ставить ему памятник за щедрость к рыжей куклёшке в рванье.

Но недели две спустя после похорон бродвейские жители начинают поговаривать, мол, скорее всего рыжая куклёшка в рванье не кто иная, как одна из давнишних профессоровых куколок, и дети, мол, тоже его — просто перед смертью Профессора замучила совесть, вот он и оставил им все деньги. Таков Бродвей. Но лично я знаю — все это чушь: чего-чего, а совести у Профессора никогда не было.

Деймон Раньон (1880–1946) — один из наиболее популярных журналистов и авторов первой половины двадцатого века. После его смерти в 1946 году Джо Сверлинг и Эйб Барроуз адаптировали истории и персонажи Раньона для бродвейского мюзикла «Малые и куколки». Премьера состоялась в 1950 году (всего прошло 1200 спектаклей). Пять лет спустя мюзикл экранизировали. В главных ролях снялись Марлон Брандо и Фрэнк Синатра. Впоследствии звезда Раньона закатилась. Однако при жизни он был широко признан как эксцентричный юморист.

Перевела с английского Ольга Слободкина-фон Брэмзэн

© Copyright Слободкина Ольга (slowboat@mail.ru)

Content

Деймон Раньон
Профессор идет домой