Видиа С. Найпол

Ч. Вордсворт

Каждый день в одно и то же время возле гостеприимных домов на Мигель Стрит появлялись трое нищих. Около десяти часов проходил индус в дхоти[1] и белой куртке, и мы насыпали ему банку риса в заплечный мешок. В двенадцать приходила старуха, дымя глиняной трубкой, и получала один цент. В два мальчик приводил слепого, и тот уносил пенни.

Изредка забредал какой-нибудь попрошайка. Один раз зашел человек и сказал, что хочет есть. Мы накормили его. Потом сказал, что хочет курить, и не уходил, пока ему не поднесли спичку. Больше он не показывался.

Но самый странный посетитель появился однажды после обеда, часа в четыре. Я уже вернулся из школы и успел переодеться. Он спросил:

— Сынок, можно зайти к вам во двор?

Роста он был невысокого и одет аккуратно. На нем была шляпа, белая рубашка и черные брюки. Я спросил:

— А что вы хотите?

Он ответил:

— Хочу посмотреть ваших пчел.

У нас во дворе росли четыре карликовые пальмы гру-гру, а на них лепились тучи незваных пчел.

Я взбежал по лестнице и крикнул:

— Ма, там какой-то дядя. Говорит, что хочет посмотреть пчел.

Мать вышла, глянула на него и спросила неприветливо:

— Что вы хотите?

— Хочу посмотреть ваших пчел.

Он так правильно говорил по-английски, что это звучало даже неестественно, и я видел, как мама встревожилась. Она сказала мне:

— Оставайся здесь и присмотри за ним, пока он будет глазеть на пчел.

— Спасибо, мадам, — сказал он. — Вы сделали доброе дело.

Он говорил очень медленно и очень правильно, будто каждое слово стоило денег.

Мы с ним смотрели на пчел примерно час, сидя на корточках возле пальм. Он сказал:

— Мне нравится смотреть на пчел. А тебе, сынок, нравится смотреть на пчел?

— Мне некогда, — ответил я.

Он грустно покачал головой и сказал:

— А я люблю смотреть на них, просто смотреть. Могу часами смотреть на муравьев. Ты когда-нибудь наблюдал за муравьями? А скорпионы, а сороконожки, а саламандры — за ними ты наблюдал?

Я помотал головой. Потом спросил:

— Кто вы, мистер?

Он поднялся и сказал:

— Я поэт.

Я спросил:

— Хороший?

— Величайший в мире.

— А как вас зовут, мистер?

— Ч. Вордсворт.

— Ч. Значит Чарльз?

— Черный. Черный Вордсворт. Белый Вордсворт[2] — мой брат. У нас с ним одна душа. Даже на такой маленький цветок, как ипомея, я могу смотреть и плакать.

Я спросил:

— А плакать зачем?

— Зачем, сынок? Зачем? Узнаешь, когда вырастешь. Ты ведь тоже поэт, да-да. А раз ты поэт, значит, и плакать можешь обо всем.

Мне не было смешно. Он спросил:

— Ты любишь мать?

— Когда не бьет.

Он вынул из кармана листок с отпечатанным текстом и сказал:

— На этом листке написано величайшее стихотворение о матерях, и я хочу продать его тебе за четыре цента. Почти даром.

Я зашел в дом и спросил:

— Ма, хочешь купить стих за четыре цента?

— Скажи этому бездельнику, пусть убирается прочь с моего двора, слышишь? — ответила мать.

Ч. Вордсворту я сказал:

— Мама говорит, у нее нет четырех центов.

— Такова участь всех поэтов, — ответил Ч. Вордсворт и спрятал листок в карман. Казалось, он не сильно огорчился. Я сказал:

— Странно вот так ходить и торговать поэзией. Так делают только сочинители калипсо[3]. А много у вас покупают?

— Пока еще ничего не купили.

— Так зачем же ходить?

— Так я многое вижу и всегда надеюсь встретить поэтов.

— А что, правда, что я тоже поэт?

— Такой же великий, как я, — сказал он.

И когда Ч. Вордсворт ушел, я молился, чтобы опять встретиться с ним.

Неделю спустя, возвращаясь из школы, я встретил его на углу Мигель Стрит. Он сказал:

— Я уже давно поджидаю тебя.

Я спросил:

— Вы что-нибудь продали из своих стихов?

Он покачал головой и сказал:

— У меня во дворе растет самое лучшее манговое дерево в Порт-оф-Спейне. А сейчас плоды спелые, и рыжие, и очень сладкие, и сочные. Я ждал тебя здесь, чтобы сказать об этом и пригласить отведать моих манго.

Он жил на Альберто Стрит в убогом домишке, стоявшем посреди участка. Двор был весь в зелени. И там росло большое манговое дерево. И кокосовая пальма, и слива. Место казалось диким, как будто находилось далеко за городом. И оттуда не было видно больших бетонных домов.

Он сказал правду. Плоды манго были сладкие и сочные. Я съел штук пять или шесть, и желтый сок манго тек по рукам к локтям и по подбородку и капал на рубашку.

Когда я вернулся домой, мать спросила:

— Где это ты пропадал? Вообразил, что стал взрослым, и теперь можно шляться по всей округе? А ну-ка, срежь мне прут.

Она больно отстегала меня. Я выбежал из дома, поклявшись себе, что никогда не вернусь обратно, и отправился к Ч. Вордсворту. Я ужасно злился, из носа текла кровь. Ч. Вордсворт сказал:

— Не плачь, пойдем лучше погуляем.

Я перестал реветь, но еще всхлипывал. Мы пошли гулять. Мы шли по Сент-Клэр-Авеню к «Саванне»[4] и вышли к ипподрому. Ч. Вордсворт сказал:

— Давай, ляжем на траву и будем смотреть в небо, и я хочу, чтобы ты задумался, как далеки от нас вон те звезды.

Я сделал, как он велел, и тогда понял зачем. Мне казалось, я стал пустой, и в то же время я чувствовал себя таким огромным, таким великим. Я забыл про обиду, и слезы, и побои.

Когда я сказал, что мне уже лучше, он стал показывать звезды и говорить их названия, и я особенно хорошо запомнил созвездие Ориона-Охотника, даже не знаю, почему. Я и сейчас могу найти его на небе, хотя остальное давно забылось.

Неожиданно глаза ослепил свет фонарика, это был полицейский. Мы встали с травы. Полицейский спросил:

— Что вы здесь делаете?

Ч. Вордсворт ответил:

— Я задаю себе этот вопрос вот уже сорок лет.

Мы подружились, Ч.Вордсворт и я. Однажды он сказал:

— Ты никому не должен рассказывать обо мне и о манговом дереве, и о кокосовой пальме, и о сливе. Ты должен держать это в тайне. Если ты расскажешь кому-нибудь, я все равно узнаю, потому что я поэт.

Я сдержал слово.

Мне нравилась его маленькая комнатка. Мебели в ней было не больше, чем у Джоржа в передней, но выглядела она чище и опрятнее. И в ней жило одиночество. Однажды я спросил:

— Мистер Вордсворт, зачем вам столько кустов во дворе? От них ведь такая сырость.

Он ответил:

— Послушай, я расскажу тебе одну историю. Когда-то давным-давно юноша встретил девушку, и они полюбили друг друга. Они любили друг друга так сильно, что поженились. Оба были поэты. Он любил слова, а она траву, и цветы, и деревья. Счастливо зажили они в маленьком домике, и вот однажды девушка-поэт сказала юноше-поэту: «Скоро у нас в семье будет еще один поэт». Но маленький поэт не родился, потому что девушка умерла, и он умер вместе с ней, внутри нее. Юноша сильно опечалился и сказал, что не тронет и травинки в саду девушки. Так сад и остался, разросся и одичал.

Я поднял глаза на Ч. Вордсворта. Казалось, он постарел, пока рассказывал мне эту чудесную историю. И я все понял.

Мы совершали долгие прогулки вместе. Ходили в ботанический сад и сад камней. В послеполуденное время забирались на Чэнселлор Хилл, смотрели, как сумерки спускаются на Порт-оф-Спейн, и видели, как в городе и на кораблях зажигаются огни.

Он делал все так, словно впервые в жизни. Он делал все так, словно совершал церковный обряд. Бывало, спросит меня:

— А как насчет мороженого?

И когда я кивал, он становился очень серьезным и говорил:

— Так, а какое кафе мы почтим своим присутствием? — будто это было так важно. Потом задумывался ненадолго и наконец произносил:

— Думаю, мне удастся договориться о покупке вон с тем заведением.

Мир наполнился волшебством.

Однажды, когда я был у него во дворе, он сказал:

— У меня есть великая тайна, и я хочу открыть ее тебе.

— Настоящая? — спросил я.

— Да.

Я посмотрел на него, и он посмотрел на меня. Он сказал:

— Только это между нами, запомни. Я пишу поэму.

— А… — я был разочарован. Он сказал:

— Но это не обычная поэма. Это величайшая поэма в мире.

Я присвистнул. Он сказал:

— Я работаю над ней уже пять лет. Значит, закончу года через двадцать два, если буду писать в том же темпе.

— Наверное, уже много написали?

— Не очень. Я пишу только одну строку в месяц. Зато знаю точно, что это хорошая строка.

— А какую хорошую строку вы написали в прошлом месяце?

Он поднял глаза к небу и сказал:

— Прошлое глубоко.

— Красивая строка.

— Я хочу выбрать самое главное из жизни за месяц, — сказал Ч. Вордсворт, — и выразить это одной поэтической строкой. Так, через двадцать два года я напишу поэму, которая будет близка всему человечеству.

Я был изумлен.

Наши прогулки продолжались. Однажды мы гуляли вдоль парапета в Доксайте, и я спросил:

— Мистер Вордсворт, если я брошу булавку в воду, она потонет?

— Наш мир неизведан, — ответил он. — Брось свою булавку, и мы увидим, что получится.

Булавка утонула.

— А как поэма в этом месяце? — спросил я, но больше он не прочел мне ни строчки, только сказал:

— О, я уже чувствую ее приближение…

Иногда мы сидели на парапете и смотрели, как лайнеры заходят в гавань.

Но о величайшей в мире поэме я больше ничего не слыхал.

Я понял, что он стареет.

— Как вы живете, мистер Вордсворт? — спросил я однажды.

— Ты хочешь спросить, на что я живу?

Когда я кивнул, он делано рассмеялся.

— Пою калипсо в сезон калипсо.

— И этих денег хватает вам на год?

— Этого достаточно.

— Но вы же не станете самым богатым в мире, когда напишете величайшую поэму?

Он не ответил.

Однажды я зашел в маленький домик проведать Ч. Вордсворта и застал его в маленькой постельке. Он выглядел таким старым и слабым, что мне захотелось плакать. Он сказал:

— Поэма что-то не идет.

Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно на кокосовую пальму и говорил так, будто меня не было.

— Когда мне было двадцать лет, — сказал он, — я чувствовал в себе силы.

Потом я увидел, как он начал стареть, — прямо у меня на глазах — словно устал от жизни.

— Но это было очень, очень давно, — сказал он.

А потом — я почувствовал это очень остро — так, будто получил пощечину от матери. Я видел это ясно на его лице. Любой бы увидел. Смерть на сморщенном лице.

Он перевел на меня взгляд, заметил мои слезы и сел на кровати.

— Иди ко мне, — сказал он. Я подошел и сел к нему на колени. Он посмотрел мне в глаза и прошептал:

— А… ты тоже видишь… Я всегда знал, что у тебя глаза поэта.

Он не был даже грустным, и от этого я в голос заревел.

Он прижал меня к своей впалой груди и сказал:

— Хочешь, я расскажу тебе смешную историю? — и улыбнулся одобряюще.

Но я не в силах был ему ответить.

Он сказал:

— Только обещай: когда я закончу свой рассказ, ты уйдешь и больше не будешь ко мне приходить. Обещаешь?

Я кивнул. Он сказал:

— Хорошо. Ну, слушай. Помнишь, я рассказывал тебе историю о юноше и девушке, поэтах? Так вот, я ее выдумал. И все насчет поэзии и величайшей в мире поэмы тоже выдумка. Правда, смешно?

Его голос оборвался.

Я вышел на улицу и побежал домой, плача обо всем, что видел, как поэт.

Через год я снова очутился на Альберто-Стрит, но от домика поэта не осталось и следа. Он не исчез просто так. Его снесли, и на том месте выросло большое двухэтажное здание. Манговое дерево, сливу и кокосовую пальму срубили, и теперь везде был кирпич и бетон.

Словно Ч. Вордсворт никогда и не жил на свете.

Перевела с английского и составила примечания Ольга Слободкина-фон Брэмзэн

© Copyright Слободкина Ольга (slowboat@mail.ru)

Примечания

1

дхоти — индийская национальная одежда: материю оборачивают вокруг чресел и стягивают узлом у пояса.

2

Уильям Вордсворт (1770–1850) — английский поэт-романтик, представитель «озерной школы».

3

калипсо — народная песенно-танцевальная импровизационная форма, популярная на Тринидаде, с использованием ударных и скребковых инструментов.

4

«Саванна» — название парка.

Content

Видиа С. Найпол
Ч. Вордсворт

Примечания