Майкл Прескотт

Когда отступит тьма

Барк приближался. Смерть и Смерть

Играли в кости, сев на жердь.

Их ясно видел я.

И с хохотом вскричала та,

Чьи красны, точно кровь, уста:

«Моя взяла, моя!»

Погасло Солнце — в тот же миг

Сменился тьмою свет.

Уплыл корабль, и лишь волна

Шумела грозно вслед[1].

Сэмюэль Тейлор Кольридж. «Сказание о старом мореходе»

Пролог

Дети, а не окровавленные трупы на полу вспоминались ему впоследствии.

Шел обычный сентябрьский вечер, зима уже напоминала о себе первым холодком, а в старом полицейском управлении захолустного города Барроу переносной черно-белый телевизор был настроен на бейсбольный матч, проходивший в семидесяти милях, в Питсбурге. Шестой иннинг, базы заняты, двое игроков запятнаны, отбивающий с битой наготове, и тут на столе дежурного зазвонил телефон.

— Клод, тебя, — произнес сидевший на вращающемся стуле Пол Элдер.

— Тьфу ты, черт. — Клод Уилк потащился к телефону. — Ну, если кто-то звонит по пустякам…

Отбивающий промахнулся по мячу, иннинг окончился, и сквозь шум разочарованной толпы послышался странно дрожащий голос Уилка:

— Лейтенант. Это по вашей части.

В 1974 году пятидесятидвухлетний Пол Элдер носил это звание. Вверх по служебной лестнице его вели обстоятельства, а не честолюбивые устремления. Он был доволен должностью патрульного лейтенанта в захолустном городишке.

Элдер нажал кнопку, поднял трубку и услышал пронзительный женский крик.

В те дни автоматических определителей номера абонента не существовало, и Элдеру пришлось попросить женщину говорить внятно.

— Успокойтесь, мэм. Мы вас слышим. Успокойтесь. — Кто-то выключил звук телевизора. — Успокойтесь, прошу вас…

Женщина продолжала кричать или почти кричать, голос ее прерывался, будто слабый радиосигнал. В этой невнятице Элдер мог разобрать лишь одну фразу, повторяемую с маниакальным упорством: «Это ужасно».

— Назовите свое имя, мэм.

Ему пришлось трижды повторить просьбу, прежде чем она ответила:

— Мэри Бет Сквайрз.

Имя показалось Элдеру знакомым, но он не мог вспомнить, кто эта женщина.

— Мэри Бет, откуда вы звоните?

— Из Грейт-Холла.

Элдер оцепенел, а Уилк, слушавший по своему аппарату, вскинул голову, глаза его были широко раскрыты.

Мэри Бет Сквайрз немного успокоилась, уже не кричала и, хотя дыхание ее оставалось частым, неглубоким, обрела способность произносить законченные фразы.

— Я здесь домработница. У Леноры Гаррисон. Она убита. Ленора убита. И доктор Уайетт тоже… Кейт Уайетт — ее жених. Они собирались пожениться в октябре. И оба убиты. Миссис Гаррисон и доктор Уайетт, оба убиты.

Уилк стал продолжать разговор с Мэри Бет Сквайрз, а лейтенант Элдер повел трех патрульных полицейских к выходу.

1974 год оказался скверным для Барроу и для всей страны. Президент Никсон ушел в отставку в августе, и страна, дезориентированная этим позорным падением, все еще пребывала в растерянности. Десятилетняя война во Вьетнаме завершилась без победы. Погибли многие, но мало кто мог объяснить, во имя чего. Люди говорили о революции. Время было тяжелым, мучительным, исполненным дурных предзнаменований. Кассандры на улицах и перекрестках предвещали конец.

Эти события задели Барроу лишь вскользь. От происходящего в большом мире городок большей частью отгораживался. Однако даже здесь в последнее время творилось нечто странное. Началось с прошлогодней трагедии, тоже в Грейт-Холле. И вот теперь еще одна.

По пути к гаррисоновскому имению Элдер прихватил с собой еще две патрульные машины. Подъезжая к кованым железным воротам, он возглавлял уже целый отряд.

Большинство окон особняка ярко светилось. На подъездной аллее не было чужих машин, и Элдер не обнаружил на парадной двери следов взлома. Она была заперта, но поскольку полицейское управление оказывало миссис Гаррисон любезность, проверяя ее дом всякий раз, когда она бывала в отъезде, у Элдера имелся запасной ключ.

С пистолетом в руках Элдер и пятеро полицейских вошли в холл, потом остановились у порога гостиной.

Убийство произошло здесь, в огромной, напоминающей пещеру комнате, по которой дом получил свое название. В камине пылал огонь, изгоняя осенний холод. Отсветы его плясали на высоких балках и хрустальных люстрах, трепетали на двух больших, причудливой формы лужах крови.

Кровь была различима только по блеску. Цветом она не отличалась от темно-пурпурного ковра. Элдер несколько секунд смотрел на блестящую, словно лакированную лужу крови, медленно впитывающуюся в густой ворс ковра. Потом перевел взгляд на лежавшие в неестественных позах трупы.

Они лежали вместе — Ленора Гаррисон, владелица Грейт-Холла, и доктор Уайетт, ее жених. Там, где раньше царили изысканность, утонченные разговоры, остроумные пикировки, теперь была лишь путаница сплетенных конечностей и слипшихся от крови волос. На Леноре была только ночная рубашка и одна туфля, другая, как у Золушки, потерялась. Через несколько часов она отыщется, однако найдет ее не прекрасный принц, а лысый очкастый эксперт из шерифского ведомства. Туфля лежала у двери в библиотеку, вся в ярких брызгах крови.

На Кейте были нелепые синтетические брюки и свитер. Лежал он с голыми ступнями. Мэри Бет Сквайрз впоследствии сказала, что Кейт любил ходить по дому босиком даже в холодную погоду. Где-то, скорее всего в одном из журналов по нетрадиционной медицине, которые любил читать, он почерпнул убеждение, что обувь оказывает неестественное давление на ступни и оно может привести в старости к болям в пояснице.

Старость, разумеется, теперь не грозила ему.

До этого вечера лейтенант Пол Элдер за двадцать шесть лет службы в полиции Барроу видел только три убийства. Одно произошло во время неудавшегося ограбления банка, кассир получил в лицо заряд дроби. Два других явились итогом домашних ссор. Его поразило, что способна натворить кухонным ножом женщина, выйдя из себя. Элдер счел и это домашней ссорой, но иного порядка. Ножи здесь в ход не шли. Он много охотился на оленей, навидался огнестрельных ран и не удивился, когда эксперты, разъединив тела, обнаружили в правой руке Леноры Гаррисон «кольт» тридцать восьмого калибра.

К тому времени Элдер уже разговаривал с Мэри Бет Сквайрз, найдя ее на кухне, сидящей на корточках с телефонной трубкой в руке, — она не заметила, что вся обвита длинным спиральным проводом, словно майское дерево лентой.

В начале вечера она ушла по своим делам, вернулась в десять часов, вошла в боковую дверь для прислуги. Странная тишина насторожила ее. В доме редко бывало тихо, сказала она. Кейт и Ленора вечно скандалили, он упрекал ее за то, что пьет слишком много, она велела ему заткнуться при этих чертовых детях…

Тут выражение лица Мэри Бет изменилось, она взглянула на Элдера с новым ужасом и прошептала:

— О Господи… дети.

— Мои люди уже ищут их, — сказал Элдер.

Мэри Бет горько разрыдалась. Элдер взял ее за руку и больше не спрашивал ни о чем.

Потом она дорассказала и остальное, немногое. Обеспокоенная тишиной, Мэри Бет принялась осматривать дом и в большой гостиной обнаружила Ленору и Кейта. В страхе бросилась оттуда и позвонила из кухни в управление полиции, найдя его телефон в списке номеров срочного вызова, написанном мелом на доске возле аппарата. О детях даже не вспомнила.

Они являлись первой заботой Элдера, и он отправил своих людей на поиски. Полицейские очень долго звали детей, но не получали ответа.

Потом со второго этажа из глубины дома донесся крик молодого полицейского Бланшара:

— Нашел!

Элдер взбежал по лестнице, преодолевая две ступеньки в один шаг — в те годы это ему было еще по силам, — и промчался по коридору в заднюю спальню, где находились остальные полицейские.

Дети Гаррисонов, двенадцатилетняя девочка и девятилетний мальчик, забились в дальний угол большого стенного шкафа среди висящей одежды и сложенных одна на другую картонных коробок.

Как и те двое внизу, они жались друг к другу, безмолвные, неподвижные. Но были живы.

— Я займусь ими, — сказал Элдер. Бланшару велел спуститься и дожидаться треклятой санитарной машины, которая никак не приезжала. — Врачей быстро веди сюда.

Юношей Пол Элдер участвовал в боях на тихоокеанском театре военных действий в последние яростные месяцы большой войны. Повидал не один шок. Дети Гаррисонов были сильно травмированы, последствия могли оказаться затяжными, даже непроходящими.

Элдер вошел в шкаф и пригнулся, чтобы выглядеть не таким высоким, менее угрожающим. Лампочка под потолком была слабой, и смутно различимая одежда отбрасывала тени. Он двинулся дальше в полумрак.

— Не бойтесь, дети. Никто вас не тронет.

Ответа Элдер не ждал и не получил.

Дети были в пижамах. Девочка в голубой с изображением цветка, похожего на гвоздику. Ее братишка в костюме супермена, стилизованная буква «С» четко выступала на эффектно сужавшейся книзу курточке.

— Дети! Успокойтесь. Все хорошо.

Мальчик смотреть на взрослого не хотел. Уткнулся лицом в плечо сестры. Пижамная курточка его пропиталась потом и липла к телу.

Но девочка как будто отвечала Элдеру взглядом. Глаза ее казались огромными на худеньком личике. И все же она была не совсем ошеломленной. Элдер уловил в ее взгляде осмысленность и, мало того, боль, резкую, мучительную, как при открытой ране.

— Эй, маленькая леди, — сказал Элдер с деланной улыбкой, причинявшей ему страдания, — ничего страшного нет.

Девочка принялась покачивать братишку.

— Он выстрелил в нее, — произнесла она монотонным голосом сомнамбулы.

— Ладно-ладно. Не нужно об этом говорить.

— Выстрелил в нее. Доктор Уайетт. Дядя Кейт. Он говорил, чтобы мы называли его дядей Кейтом.

Она нежно покачивала братишку, держа его в объятиях.

— Выстрелил из пистолета. В маму. Выстрелил, и она громко закричала.

Элдер надеялся, что девочка не видела этого, только слышала стрельбу издали.

Она умолкла. Снаружи доносилось громкое завывание. Наконец-то приехала санитарная машина.

Элдер не думал, что девочка пострадала еще и физически, но уверенным быть не мог. И осторожно потянулся к ней.

— Болит что-нибудь? — спросил он и коснулся ее руки.

Девочка вздрогнула, покачивание прекратилось.

Элдер ощутил тепло, влажность.

Кровь.

И тут разглядел ее — красные брызги на пижаме — узор, который принял за набивное изображение гвоздики.

И на пижаме Роберта был тот же узор, трудно различимый на синем фоне.

Кровь пропитала их одежду. Не своя. Этого не могло быть. Им бы не выжить, потеряв столько крови.

Они находились в одной комнате с Ленорой и Кейтом. И когда началась стрельба, их обдало горячим красным дождем.

— Ой, дети, — прошептал Элдер, — бедные вы мои детишки.

— Кейт и нас бы застрелил, — прошептала девочка. — Я знаю. Но…

Элдер, вспомнив «кольт» в руке Леноры, завершил ее мысль:

— Она выхватила у него пистолет.

Кивнув, девочка закрыла глаза и долго не открывала их.

— Мама спасла вас от смерти, — сказал Элдер. — Она любила вас. Не забывайте этого. Вам это будет поддержкой. Мама очень, очень любила вас обоих.

Никакой реакции не последовало. Кроме одного — по щеке мальчика скатилась прозрачная капля, единственная слезинка, мерцавшая в неверном свете.

* * *

Санитарная машина увезла детей и трупы, сирена ее рыдала в ночи, словно потерявшийся ребенок. Элдер остался в большом старом доме с полицейскими, экспертами и горьким запахом крови.

— Что такое с этим домом? — недоуменно произнес фотограф. — В прошлом году скверная история. А теперь и подавно.

— Люди говорят, все дело в Гаррисонах, — ответил один из полицейских. — Слишком много денег, слишком много власти.

Кто-то сказал ему, что он не на митинге.

— Я не про политику веду речь, — возразил полицейский. — Тут, как бы это сказать, воздаяние. Если тебе привалило счастье, жди какой-то беды. Все должно уравновешиваться.

— Этим детям большого счастья не привалило, — сказал фотограф. — Что уравновешивается у них?

Полицейский-фаталист пожал плечами.

— Я не говорю, что это справедливо.

Другой полицейский сказал, что знает, как воспримут горожане случившееся.

— Они назовут это проклятием, вот как.

Его Предсказание встретили возбужденными возгласами.

— Я просто говорю, что люди скажут.

— Ну и что же проклято? — спросил какой-то скептик. — Дом? Он что, с привидениями? Или весь гаррисоновский клан?

— Ленора не гаррисоновской крови, — сказал кто-то. — Она не всегда носила эту фамилию.

— А проклятие можно получить, выйдя замуж? — поинтересовался фотограф, и послышался смех.

Говоривший о воздаянии полицейский спросил у Элдера, что думает он.

Элдер стоял у одного из высоких окон, разглядывал, подняв голову, лунный серп, свет его был ясным, холодным.

— Раньше я думал, за всем кроется какой-то смысл, — заговорил он, и что-то в его тоне изгнало из комнаты шутливость, напомнило всем, что это место смерти. — Считал, если видеть то, что видит Бог, все бы казалось разумным. Теперь не знаю. В наши дни нет ничего разумного.

Но все это было несущественно. Все эти поиски высшего смысла, философские споры не стоили выеденного яйца.

Важна была судьба детей. Детей в окровавленных пижамах, с бледными лицами, на которых застыл ужас.

Глядя на луну, Элдер задумался, что станется с ними, какое будущее может их ожидать. Но знал одно.

Злую судьбу, проклятие, нелепую случайность — чем бы ни объяснять то, что стряслось здесь сегодня вечером, — искупать придется детям.

Глава 1

Конечно же, это миф, просто-напросто волшебная сказка, но удивительно прекрасная.

К царской дочери Леде, купавшейся в Евроте, явился влюбленный бог Зевс в облике лебедя. Фантастическое слияние, на обнаженную женщину взгромоздилось огромное существо с клювом и перьями, похожие на ходули птичьи ноги переплелись с женскими, сладострастный изгиб шеи пернатого утопает в ее спутанных волосах.

Причудливая, приводившая в замешательство скульптура, но Эрика Стаффорд находила ее и странно волнующей — возможно, она напоминала о давней близости человека с природой, дружбе с обитателями морского берега и леса, утраченной теперь в давке и толчее этого вечно спящего мира.

А возможно, трогало Эрику просто мастерство скульптора, воплотившего эту сцену в полированном бронзовом изваянии восемнадцати дюймов высотой на десятидюймовом пьедестале.

Как бы то ни было, вещь обладала неотразимым очарованием. Эрика продала уже девять копий и этим утром должна была продать десятую.

В том, что скульптура будет куплена, сомнений не было. Эрика видела, что покупатель заинтересовался. Это был невысокий человек в круглых очках, за которыми глаза казались величиной с блюдечко. Он расхаживал по ее магазину минут двадцать, устремляя пристальный взгляд на каждый блестящий бюст и статуэтку, однако неизменно возвращался к бронзовой Леде в углу.

Эрике посчастливилось найти эту скульптуру. Произведение талантливого молодого неаполитанца, с которым она познакомилась в недавнем туре по Средиземноморью. Все его статуи обладали легкостью, тонким изяществом.

Эрика, запинаясь, сказала это ему на своем скверном итальянском. В Соединенных Штатах у нее есть художественная галерея. Скульптор наверняка вообразил себе утонченное заведение на Пятой авеню или Родео-драйв, а не две комнаты в переоборудованном складе в частично реконструированном деловом районе городка Барроу, штат Пенсильвания, в семидесяти милях от ближайшего небоскреба.

Эрика не стала разрушать его иллюзий. Когда скульптор радостно пригласил ее к себе в мастерскую, она пошла. Он лепил, отливал и обжигал скульптуры в сарае на задворках многоквартирного дома на извилистой окраинной улице. Леда находилась там, глина была еще влажной, покрытой отпечатками пальцев. Даже незавершенная, она явно была лучшей его работой, чувственной и необычной, неиспорченной дешевой эротикой, маленьким шедевром.

Ее заказ десяти репродукций явился для него очень крупной сделкой. В тот же вечер после ужина он мягко попытался заманить Эрику к себе.

— Я замужем, — твердо сказала Эрика, — и слишком стара для тебя.

Скульптору было от силы двадцать шесть лет, на десять меньше, чем ей.

Его восхищение ее красотой и обаяние вызвали у нее только смех, но проникнутый печальной ноткой. При расставании скульптор взял ее за руку и сказал, что она не похожа на большинство американцев, которых он знал.

— Почему? — спросила Эрика, ожидая услышать еще один комплимент.

— Потому что, — ответил он, — вы страдали. Я это вижу. Вижу в душе у вас мучительную боль.

Эрика не знала, что ответить, и промолчала.

— Это замечательная вещь, — обратился к ней в тишине магазина невысокий круглолицый человек.

Она с трудом вернулась к настоящему.

— Не правда ли? Скульптор — молодой итальянец, необычайно проницательный.

Покупатель решительно взглянул на свисающий ценник.

— Дороговато, — сказал он, но лишь потому, что считал себя обязанным проявить характер.

Эрика улыбнулась:

— Их количество ограничено. Будет сделано всего двести копий. Каждая подписана и датирована скульптором. Я заказала десять. Это последняя.

— Идут нарасхват?

— Ну не совсем. Я получила их в ноябре. Сегодня у нас что, двадцать пятое марта? Так что где-то по две в месяц.

— Не подумал бы, что дела у вас идут так хорошо. То есть магазин замечательный, но расположен как-то на отшибе. Я бы не заметил его, если б не остановился перекусить.

— В теплые месяцы торговля идет неплохо. Люди ходят по магазинам в поисках, скажем, антиквариата. Зимой вяло, но я получаю заказы по почте.

— У вас есть каталог?

Покупатель, судя по всему, заинтересовался.

— Купите эту вещь и непременно окажетесь среди моих подписчиков.

Покупатель сдался.

— А вы умеете убеждать.

— По-моему, вы уже сами убедили себя.

Покупатель расплатился кредитной карточкой, и Эрика упаковала скульптуру, на ее тонких, сильных руках проступали очертания тугих мускулов, когда она заклеивала липкой лентой картонную крышку коробки.

— Заправляете тут всем в одиночку? — спросил он.

— Да. Работаю пять дней в неделю.

— Продайте еще несколько таких скульптур и сможете позволить себе нанять помощника.

Эрика лишь пожала плечами, не считая нужным говорить этому человеку, что деньги ее не заботят. Магазин был ей нужен для души, а не для кошелька. Она любила эту работу за доставляемое ею сознание ежедневной занятости, за повод путешествовать, разведывать, уходить от опасной безмятежности своей жизни в более широкий мир риска.

Покупатель ушел, и Эрика, оставшись одна, вновь стала протирать свои скульптуры. Часы показывали четверть второго. В час тридцать у нее была назначена встреча за обедом с Рейчел Келлерман. Рейчел была сплетницей, невежей, постоянно стремящейся произвести приятное впечатление в самой неприятной манере, но Эрика не обладала талантом заводить близких друзей. В жизни у нее ни с кем не было душевной близости, даже с мужем.

Эрика поморщилась. Особенно с мужем.

И стала тереть еще напористее, вкладывая в эту работу какую-то гневную силу. Ей пришло в голову, что будь она способна выбирать друзей так же мастерски, как произведения искусства, то…

Какой-то шум.

Повернув голову, Эрика прислушалась.

Из глубины магазина доносился негромкий скрип дверных петель.

Она же заперла заднюю дверь!

Может быть, и нет. Утром приехала взволнованная, расстроенная. Дома было не все ладно. То, что Эндрю сделал с ней… в душевой…

Сейчас было не до Эндрю. В магазине кто-то находился.

Снаружи по Мейн-стрит то и дело с шумом проносились машины. Сияло ясное небо, на его фоне виднелись деревья без листвы, кирпичные дома с высокими крышами, далекая водонапорная башня.

Было двадцать минут второго буднего мартовского дня, она находилась в центре многолюдного города. Бояться было нечего.

И все-таки Эрика перед тем, как идти в задний коридор, зашла в кабинет и нашла острый нож, которым резала упаковочную ленту.

Дверь была распахнута, проем ее заполнял голубой дневной свет. В коридоре стоял полумрак, были видны темные боковые двери. Незваный гость мог прятаться в кладовой, в чулане с принадлежностями для уборки, в туалете.

Эрика остановилась на пороге коридора.

— Эй? Кто здесь?

Нож в ее руке дрожал. Она сомневалась, что сможет пустить его в ход.

Вызвать полицию — вот что следовало сделать, ну а если дверь просто распахнулась от ветра? Она оказалась бы в глупом положении.

Ну что ж… в глупом так в глупом. Не рискуй.

Эрика чуть было не повернула назад. Но вдруг, удивляясь собственной смелости, шагнула вперед.

Она стояла напротив кладовой. Дверь была закрыта. Хватит ли духу открыть ее?

Не было никаких причин идти на такой риск. Кроме одной… Эрика ненавидела страх. Ненавидела эту остолбенелость, это нерешительное колебание между «что, если» и «почему бы нет». Находиться под властью чего бы то ни было, даже собственных чувств, казалось постыдной слабостью, выносить ее она не могла. Левой рукой Эрика резко распахнула дверь.

Кладовая была загромождена коробками, оберточной пленкой, не отправленными каталогами и только.

Она заглянула в чулан, потом в туалет и не обнаружила там ничего необычного, ни привидения, Ни грабителя в маске.

Значит, дверь, слава Богу, действительно распахнул ветер. Эрика закрыла ее, заперла, потом повернулась и увидела его. Из груди ее вырвался вскрик, которого она даже сама испугалась.

Какое-то мгновение человек представлял собой лишь безликий силуэт, высокий, драный, косматый.

Потом Эрика узнала его.

— Роберт? — еле слышно произнесла она.

Он двинулся вперед, сделал шаг, другой и в конце концов подошел так близко, что Эрика ощутила запах плесени от его куртки. Какой-то частью сознания поняла, что брат ее спрятался в магазине, когда она зашла в кабинет за ножом, потом ждал, чтобы подкрасться сзади. Теперь она оказалась в ловушке у запертой двери, которую никак не успеет открыть, прежде чем он подойдет к ней вплотную.

Но Роберт не причинит ей вреда.

Прищуренные глаза его дымно серели на загорелом, обветренном лице. Губы в окружении нечесаной бороды виднелись сероватой линией, они едва шевелились, когда он произнес:

— Проклятая.

Эрика попятилась. Нож она все еще держала в руке, но знала, что не сможет пустить его в ход против Роберта.

Опять:

— Проклятая.

— Роберт. Почему ты здесь? Что ты…

— Проклятая, отзови их!

Его неожиданное бешенство потрясло Эрику. Она была не в силах ответить.

— Отзови! — Роберт вскинул руки, пальцы были согнуты, как когти, и Эрика решила, что он бросится на нее, примется душить или бить, — но нет, он запустил руки в густую гриву собственных волос. — Отзови своих проклятых собак, прогони их!

Мука исказила лицо Роберта, в его глазах Эрика видела глубочайшее страдание. Не думая о себе, она инстинктивно протянула к нему руки.

— Роберт, я хочу помочь…

— Ты хочешь убить меня, дрянь. Хочешь свести с ума!

Но Эрика знала, что он уже сумасшедший, в течение многих лет.

— А теперь, — заговорил он, перемежая речь резкими вздохами, — слушай меня. Отзови своих злобных зверей, утихомирь, прогони. Я не в силах больше выносить этого, не в силах, не в силах!

Роберт зажал уши, спасаясь от звуков, слышимых только им.

— Ты должна их унять. — Голос его упал до шепота. — Иначе я ни за что не отвечаю. Понятно? Не буду в ответе за то, к чему они принуждают меня.

Наступила тишина, и Эрика задала вопрос, который витал в воздухе.

— В ответе за что, Роберт? К чему они тебя принуждают?

Роберт либо не слышал, либо не захотел ответить. Он молча проскользнул мимо Эрики — она невольно отвернулась от запаха застарелого пота, — и дверь раскрылась, в коридор ворвался поток яркого света.

Заморгав от внезапно навернувшихся слез, Эрика смотрела, как Роберт неуклюже спускается по ступенькам в переулок за домом. Он был без пальто, словно не ощущал зимнего холода, и она смутно осознала, что уже несколько лет не видела его в пальто, какая бы ни была погода.

За ее припаркованным «мерседесом» виднелся грузовик Роберта — старый «форд-пикап», весь в грязи и вмятинах, с почти стертым протектором шин. Роберт сел за руль, мотор грузовика с грохотом и ревом заработал. Грузовик тронулся, оставляя за собой темную струю выхлопных газов.

Когда он скрылся, Эрика закрыла дверь, заперла ее и подергала, убеждаясь, что замок надежен.

— Господи, — прошептала она. — Роберт, Роберт…

Мышцы ее после долгого напряжения постепенно расслабились. Эрика направилась обратно в торговый зал магазина, зашла в кабинет положить нож. Она с необычайной ясностью отдавала себе отчет в каждом движении, однако в голове не было ни единой мысли. Осталась только тишина и ощущение внутренней опасности.

Эрика положила нож в ящик письменного стола, задвинула его, и ей в голову неожиданно пришло полностью сложившееся решение.

«Сделаю это сегодня. Немедленно».

Она кивнула, утверждая это, и достала из кабинетного шкафа пальто, перчатки и шарф.

В главном зале, запирая переднюю дверь, Эрика внезапно замерла, потом повернулась посмотреть на себя в зеркало, занимающее большую часть дальней стены. Увидела в нем высокую женщину тридцати шести лет в сапогах, джинсах и полосатой рубашке с закатанными рукавами. Белокурые волосы ее были густыми, распущенными, глаза — расширенными от страха перед тем, что она собиралась сделать.

— И твердо решила? — обратилась Эрика к отражению в зеркале.

Отражение задумалось и ответило кивком.

Она должна пойти на этот риск. Должна выяснить. После двух месяцев сомнений и беспокойств она должна узнать.

Эрика надела пальто и выбежала из галереи, забыв даже выключить свет.

Из рации на ремне Бена Коннора изредка слышались позывные сигналы, никаких серьезных сообщений не было. В это время дня на патрулировании находилось всего две машины, каждая с одним полицейским, колесившие в черте города Барроу, штат Пенсильвания, с населением семь тысяч триста двадцать один человек.

Город был основан в колониальные времена и потом забыт. Находился он в сельской глубинке штата, у тридцать шестого шоссе, к югу от восьмидесятого, соединяющего Пенсильванию с другими штатами. Питсбург находился в семидесяти милях к юго-востоку, Филадельфия — примерно в двухстах, в противоположной стороне. А тут, в этом пустынном районе, лишь всхолмленные поля, бурые долгой зимой, леса и несколько мутных озер.

Далеко до Манхэттена, подумал Коннор с равнодушной улыбкой.

— Получили какие-то новости?

Этот вопрос вывел Коннора из задумчивости. Он глянул на человека, сидящего напротив него за столом, и кивнул:

— Да, получил. — Стремление к театральности побудило его откусить от бутерброда с индюшкой, глотнуть пепси-колы и лишь потом продолжить: — Из ФБР пришел психологический портрет.

— Портрет? — Сидящий напротив пренебрежительно фыркнул, словно Коннор вел речь о послании с Марса. — Думаете, эта ученая чушь стоит хотя бы плевка?

Коннор улыбнулся:

— На нее тратятся наши налоги, шеф.

— Не называйте меня так.

— Виноват.

— Начальник полиции теперь вы, а не я. Вы единственный, кто должен отзываться на это обращение.

Как всегда в подобных обстоятельствах, Коннор смутился, как ребенок, которого пожурили за дурное поведение. И аналогия не являлась совсем уж неуместной. В свои сорок два года он был отнюдь не ребенком, но человек, сидящий напротив него в отдаленной кабинке кофейни «Либерти», по возрасту годился ему в отцы.

Черт возьми, в семьдесят шесть лет — чуть ли не в дедушки.

— Ну и что следует из этой галиматьи? — спросил старший, с заметной неохотой после того, как Коннор подразнил его кратким молчанием.

Обычно Коннор не обсуждал секретных подробностей в общественных местах. Но здесь, среди суеты и шума спешивших поесть людей, громких, торопливо выполняемых заказов, стука подносов о столики, подслушать никто не мог. Коннор и его собеседник, укрывшись в углу, негромко разговаривали, не боясь быть услышанными.

Однако другие посетители кофейни подслушать были бы не прочь.

Коннор уловил немало любопытных взглядов, брошенных в его сторону. Дважды люди досаждали ему тем, что подходили к столику наскоро поздороваться, и приветствия каким-то образом переходили в расспросы о расследовании убийства Шерри Уилкотт. Коннор отделывался стандартным ответом: «Мы напряженно работаем над этим делом — вот и все, что могу вам сказать».

Он подумал, долго ли еще этот ответ будет удовлетворять любопытство обывателей.

— Психологи рассматривают разные факторы, — заговорил Коннор, чуть понизив голос. — Как она была похищена. Как убита. Как избавились от трупа.

— По всем этим данным они проникают в разум человека и дают ответы на вопрос, кто он такой?

— Этого, к сожалению, сделать не могут. Сообщают только, с какого рода человеком мы имеем дело.

— Это и я могу сказать. Дурного.

— Они стараются копнуть поглубже.

— Ну так будьте добры, расскажите об этом портрете.

Коннор видел, что собеседник, несмотря на свой скептицизм, заинтересован. Это был явно первый психологический портрет, составленный для полицейского управления Барроу. Но мало того, убийство Шерри Уилкотт было первым подобным преступлением в городе.

Шерри Уилкотт была двадцатилетней гибкой пепельной блондинкой с пухлым личиком, жила с родителями и отличалась тем, что никак не могла удержаться на работе в прислугах. Из развлечений предпочитала выходить на тридцать шестое шоссе и голосовать, ездить по разным местам с незнакомцами. Времяпрепровождение это не самое безопасное, и может, в одной из таких поездок ее убили. Может, и нет. Никто понятия не имел, что случилось с Шерри.

Известно было только, что родители видели ее последний раз вечером четырнадцатого января. Она поужинала, затем пошла в свою комнату смотреть телевизор, но, заглянув к ней потом, мать увидела, что телевизор включен, а комната пуста. Шерри исчезла.

Следов взлома или борьбы не было. Родители ничего не слышали. Сначала все решили, что Шерри покинула дом по своей воле, а телевизор включила, чтобы отвлечь родителей. Она и раньше потихоньку ускользала из дома. Где бывала, как добиралась туда и что там делала, ни мать, ни отец не знали и не хотели знать.

Они решили, что дочь появится утром, может, в подпитии, может, в растрепанном виде и, как всегда, начнется скандал. Но Шерри все не появлялась, и когда уже шла вторая половина дня, отец испугался и позвонил в полицию.

Поначалу этим делом занимались спустя рукава, полагая, что Шерри сбежала с каким-то парнем, в конце концов треклятой девчонке уже больше восемнадцати. И все-таки было странно, что она не собрала чемодан или хотя бы большую сумку.

Неделю спустя электрик-пенсионер и его девятилетний внук шли по берегу речушки Барроу-Крик с удочками на плечах, и мальчик наступил на что-то мягкое, распухшее, оказавшееся кистью левой руки Шерри Уилкотт.

Ее голое тело лежало прибитым к берегу, ничком в грязи. Впоследствии установили, что Шерри пролежала там несколько дней, подвергаясь воздействию солнца и насекомых. Вскрытие не дало убедительных результатов: многочисленные ушибы и разрывы тканей могли быть причинены либо убийцей до или после смерти, либо камнями на дне реки, когда тело несло вниз по течению. Следы травм в области гениталий были совместимы и с жестоким сексуальным насилием, и с укусами каймановых черепах, обитающих в старицах Барроу-Крик.

Не вызывала сомнений только причина смерти. Горло Шерри Уилкотт было аккуратно перерезано от уха до уха. Такой раны не могли оставить ни острые камни, ни голодная черепаха. Роковой разрез был сделан ножом.

Коннору сказали, что это первое убийство в Барроу за пять лет. Когда-то давно произошла нелепая ссора между соседями, один из них схватился за дробовик. Никакой тайны. Но смерть Шерри Уилкотт представляла собой загадку, детективную интригу, и местные жители, не привычные к более серьезным проявлениям насилия, чем драка в баре, испытывали острое любопытство, смешанное с чувством вины, и тайный страх.

Выдвигались различные версии. Шерри похитил из ее комнаты злоумышленник, проникший в дом через запертую дверь. Шерри улизнула покататься с каким-то парнем, возможно, с одним из мотоциклистов, в компании которых ее иногда видели, тот одурел от наркотика и прикончил ее в безумной ярости. Шерри тайком уехала и собиралась вернуться на попутке, ее посадил к себе в машину какой-то мерзавец, может, случайно проезжавший по шоссе, может, кто-то из местных — так или иначе, психопат, изнасиловал и убил.

Домыслам не было конца. В первые недели после обнаружения тела все сочиняли разные сценарии произошедшего. У полицейских были свои догадки, у обывателей — свои, и местная газета публиковала их все в специальных выпусках. Однако на самом деле все знали только, что девушка исчезла и была найдена убитой.

А теперь эксперты в Квонтико[2] утверждали, что знают еще что-то.

— Хорошо, — сказал Коннор, чуть откинувшись назад, чтобы выглядеть непринужденно. Он знал, что людей не так будет тянуть к подслушиванию, если они сочтут, что разговор ведется на обыденные темы. — Первым делом, ее исчезновение. Она могла сесть в попутную машину или пойти к шоссе пешком, но мы оба знаем, что это маловероятно.

Дело в том, что сумочка Шерри осталась дома, в сумочке лежал запас противозачаточных таблеток, а ее приятельницы клялись, что она никогда с ними не расставалась.

— Если убийца проник в дом, он либо открыл замок отмычкой, либо обнаружил незапертую дверь. И в том и в другом случае он мог наткнуться на девушку и похитить ее — совершенно бесшумно. Тогда нам нужно искать взрослого мужчину, а не парня.

— Какого возраста?

— Эксперты считают, что лет от двадцати семи — двадцати восьми до тридцати семи — тридцати восьми.

— Они пришли к этому заключению только потому, что он уходил на цыпочках?

— Есть и другие основания. То, как убийца обошелся с ней. Это указывает, что он владел собой. Вы знаете о путах.

Хотя это скрывалось от газетчиков, Коннор и его собеседник знали, что Шерри была связана по рукам и ногам. Веревки или ремни оставили вмятины, заметные даже после значительного разложения тела.

— Убийца связал ее, — сказал Коннор. — Это означает, что он считал себя хозяином положения. Видно, был совершенно спокойным. Не исступленным, не колотящим остервенело, как можно ожидать от подростка.

— Может быть, он уже убивал раньше.

— Эксперты не исключают этого.

— В таком случае он может опять совершить убийство.

— Тоже не исключено.

Старший помолчал, обдумывая услышанное. Потом, отодвинув тарелку с недоеденным бутербродом, спросил:

— Какими еще перлами мудрости радуют нас друзья из Виргинии?

— Они могли бы дать нам больше сведений, если б мы знали, подверглась ли девушка изнасилованию или пыткам. По тому, чем мы располагаем, они могут только сказать, что рана на шее тоже согласуется с представлением об убийце как о владевшем собой, дающим отчет в своих действиях человеке. То, как нанесена рана — одним взмахом, вполне расчетливо, без полосования ножом, — свидетельствует, что убийца был, как это у них называется, организованным.

— Организованным. Нашли же словечко.

— Он бросил тело туда, где его не скоро найдут. И полагал, что в реке оно станет неузнаваемым. Эксперты считают, что он умен. К тому же убийца снял с трупа одежду, спрятал или сжег ее. Это может также свидетельствовать, что он умен, ему хватило сообразительности не оставлять улик. Или о фетишизме, болезненном влечении хранить одежду жертвы как сувенир.

— Сувенир. — Старший издал нечто среднее между кашлем и грубым смехом. — Этот тип организован и собирает сувениры. Совсем как мой дядя Нат. Он был коммивояжером, дом содержал в безупречном порядке, коллекционировал спичечные коробки из всех отелей и ресторанов, где только бывал. Организованный, любитель сувениров.

— Собственно говоря, — сказал Коннор, — в портрете есть еще кое-что. Только… там все гипотетично.

— В отличие от предыдущего, так, что ли?

— Более гипотетично. Эксперты полагают, что мы имеем дело с нелюдимым человеком. Без интимных связей. Он живет один, замкнуто. Не реализует своих способностей — умственное развитие у него выше среднего, но он безработный или работает нерегулярно.

Коннор почти дословно цитировал документ, который прочел всего час назад.

— Откуда они все это взяли?

— Они считают, Шерри была схвачена дома. Убийца, судя по всему, не подвозил ее на машине. Тихонько проник в дом и схватил ее. По словам экспертов, это демонстрирует отсутствие навыков общения.

— Отсутствие навыков общения. Они, чего доброго, вскоре начнут выставлять ему отметки, как школьнику.

Но хотя выражение лица Пола Элдера было неприязненным, он не засмеялся, и Коннор понимал почему.

— По мнению экспертов, на него мог оказать воздействие распад семьи. Скандальный развод, когда он был еще ребенком, или… утрата одного из родителей. Такие происшествия могут оказывать длительное влияние на способность устанавливать интимные отношения.

Пол Элдер молчал.

— Очевидно, в его жизни не было романтических увлечений. Возможно, у него извращенный взгляд на женщин вообще. Он может идеализировать их, или ненавидеть, или и то и другое вместе на свой патетический манер.

— Откуда эксперты это знают?

На сей раз вопрос прозвучал без иронии.

— Об этом говорит метод убийства. Он убил Шерри, будто корову на бойне. Полоснул один раз ножом по открытой шее. Это может означать, что он видел в девушке животное, бессловесное существо. Или же наоборот — убийство было своего рода ритуалом. Понимаете? Он мог презирать ее, или почти обожать, или питать к ней сразу оба этих чувства.

— Наподобие того, как лишившийся матери ребенок может обожать ее память и ненавидеть мать за то, что она от него ушла.

Коннора поразила эта проницательность.

— Вы, кажется, и сами немного разбираетесь в психологии.

— Во всяком случае, могу понять, куда ведут эти выводы. На кого по логике вещей падает подозрение.

Коннор снял мясо индейки с недоеденного бутерброда и стал не спеша есть, оставив черствый хлеб.

Собравшись с силами, он подтвердил очевидное:

— Психологический портрет подходит к нему. Да. Но может подойти и к другому.

— К кому-то из местных вряд ли.

— Мы не уверены, что убийца — местный житель.

— У нас нет оснований предполагать иное.

— Все равно мы не можем арестовать человека без улик. А психологический портрет не улика, просто мнение. Как вы сказали, гипотеза.

— Но вы полагаете, что это он. Так ведь, шеф?

Коннор предвидел этот вопрос, но не успел подобрать уклончивого ответа, поэтому решил сказать чистую правду:

— Да, но мне бы не хотелось, чтобы убийцей оказался он.

— Мне тоже. — Пол Элдер покачал седой головой. — Знаете, он мне до сих пор кажется мальчиком — в пижамке супермена, с широко раскрытыми глазами, в крепких объятиях сестренки. Гаррисонам пришлось немало перенести. Я не хочу, чтобы Роберт оказался виноватым в этом убийстве.

У Коннора тоже были личные причины не хотеть этого.

— Может, и не виновен, — произнес он безо всякой убежденности.

Элдер не слышал его.

— И дело тут не только в Роберте. Все это отразится на ней. Если Роберта арестуют, ее изведут толками.

— Толки уже ходят.

— Это еще цветочки.

— Она вынесет их. Она сильная.

Элдер глянул на Коннора.

— Эрика? Конечно, сильная. Раз перенесла то, что выпало на долю ей и братишке. Но есть тяжести, которые даже самым сильным лучше бы не взваливать на плечи.

— До этого может и не дойти. Я имею в виду арест. — Коннор отложил мясо и вытер руки бумажной салфеткой. — К аресту мы сегодня не ближе, чем в тот день, когда было обнаружено тело.

Глаза Элдера насмешливо блеснули.

— Могу я повторить эти ваши слова?

— Да, конечно. Именно этого я и добиваюсь. Городской совет моментально восстановит вас в должности начальника полиции.

— Я откажусь от нее. Предпочту смотреть со стороны, как вы мучаетесь.

Но Коннор понимал, что Пол Элдер даже в семьдесят шесть лет охотно бы занял свой прежний пост, если б не обстоятельства дома, заботившие его гораздо больше.

Элдер и так не оставался в стороне. Эти встречи за обедом раз-два в неделю были обоим на руку. Элдер находился в курсе дел, узнавал не разглашенные подробности расследования, Коннор, новый человек в городе, узнавал, чем дышат местные жители.

К тому же обоих тянуло друг к другу. Сближало их и то, что вынуждало Элдера находиться дома. Навалившееся на него некоторым образом напоминало беду, случившуюся с Коннором два года назад в Нью-Йорке.

Оба знали, что такое горе, что такое утрата. Каково тянуться к руке, которой нет.

— Бен Коннор — как раз тот, кого я надеялась найти.

Коннор, подняв глаза, увидел Рейчел Келлерман, склонившуюся к нему с несвойственной ей вымученной улыбкой.

— Привет, Рейчел, — сказал он.

Элдер добавил:

— Добрый день, миссис Келлерман.

Та состроила гримасу:

— Он знает меня двадцать лет, и я для него миссис Келлерман.

Коннор улыбнулся. Элдер славился своей несгибаемой педантичностью, отражавшейся в его прямой осанке, неизменной обходительности, даже в одежде — костюме, галстуке и прочем, когда обедал не дома. Он и сейчас был при галстуке, в кофейне, заполненной людьми в джинсах и майках.

Потом Коннор вспомнил первую фразу Рейчел.

— Почему я тот, кого вы искали?

— Вообще-то искала не вас. Мне были нужны не именно вы. А с другой стороны, вас. Вот тебе на, — беспомощный смешок, — у меня в голове все перепуталось. Можно присесть?

Элдер поднялся.

— Собственно, я как раз собирался уходить. Сколько я вам должен, шеф?

Коннор ответил, что расплатится сам. Он всегда расплачивался за обоих, и Элдер неизменно позволял ему. Коннор понимал, что дело тут не в скупости; медицинские счета съедали сбережения и пенсию этого человека.

Элдер распрощался, и Рейчел заискивающим голосом выразила надежду, что он уходит не из-за нее. Элдер резко отверг это предположение. Коннор сдержал улыбку. Он прекрасно знал, что Элдер терпеть не может пустышек, лицемеров, прилипал всех разновидностей и обоих полов.

Она поспешила сесть в обитое искусственной кожей кресло напротив Коннора, сумочка ее болталась, руки бессмысленно двигались. Коннор знал ее неплохо, как и всех в городе. Она входила в число влиятельных лиц Барроу, если такое понятие было здесь применимо. Муж ее, Леонард, был видным торговцем недвижимостью, и Рейчел, как она не уставала объяснять, принимала участие во всех благотворительных мероприятиях.

Обычно она извергала непрерывный поток болтовни и сплетен, но тут, даже усевшись, молчала добрых полминуты.

— Что-нибудь случилось? — спросил Коннор.

— Да, пожалуй, нет. То есть я не вижу в этом чего-то серьезного. Но я условилась встретиться за обедом с Эрикой. Эрикой Стаффорд. И она не появилась.

Коннор нахмурился.

— Стало быть, найти вы хотели ее?

— Вообще-то да. Понимаю, не явиться к обеду кажется пустяком, но это совершенно не в характере Эрики. Разумеется, вы не знаете ее так, как я, но если б знали, то поняли бы, что она в высшей степени пунктуальна и надежна.

— Может, на Эрику в магазине навалилась куча дел, и она забыла о назначенной встрече.

— Знаете, это было и моей первой мыслью. Вышколенные умы думают одинаково. Как полагаете, смогла бы я служить в полиции? Сыщиком, как вы?

Коннор сыщиком не был. Он всю жизнь занимался патрулированием. Собственно, в полицейском управлении Барроу состоял на жалованье лишь один сыщик, занимался он квартирными кражами, ничего более серьезного ему не поручали. В расследовании убийства Шерри Уилкотт основные обязанности лежали на сыщиках из шерифского ведомства и полиции штата, патрульные Коннора были у них на побегушках.

Но все-таки Коннор не стал возражать ей.

— Из вас вышел бы первоклассный сыскарь, — с готовностью ответил он. — Получше многих дармоедов, которых я знал в Нью-Йорке. В магазин не звонили?

— Звонила два раза. Включался автоответчик. А Эрика всегда снимает трубку, когда находится там. Не хочет, знаете ли, упускать возможность что-то продать. Не дай Бог, позвонит кто-то, готовый примчаться за статуей Венеры, которую насилует кентавр, или какой-то еще, а она не подходит к телефону. Право же, она настоящая динамо-машина. Мой Леонард говорит: будь у него парочка таких энергичных агентов, как Эрика Стаффорд, он легко распродал бы все земельные участки в своем списке за неделю.

Коннор понимал, что Рейчел расстроена. Конечно, эта женщина болтунья, но обычно речь ее бывала более гладкой, чем этот неуправляемый поток ассоциаций.

— Рейчел, — мягко спросил он тем тоном, каким разговаривал в Нью-Йорке с жертвами преступников и свидетелями, — вы подъезжали к галерее?

Тон подействовал. Она заметно овладела собой.

— Да. Подъехала. Нажала кнопку звонка. Никакого ответа. Дверь заперта, но свет внутри включен. Потом я позвонила ей домой.

Какая-то часть ее беспокойства передалась Коннору. Он почувствовал, что сердце его забилось чаще.

— Домой? — напомнил он ей.

Кивок.

— Ответила домработница, как там ее, Мария. Сказала, что Эрика поехала на работу, как обычно. Эндрю отправился в теннисный клуб. Никто из них не звонил. Так что я и не знала, как быть. Потом увидела вашу машину, стоящую снаружи, и подумала… ну… что вы можете знать, где она.

— Откуда?

Рейчел засмеялась, на лице ее появилась слабая, беспомощная улыбка.

— Вы же начальник полиции.

Коннора не совсем удовлетворял этот ответ, но он не подал виду.

— На какое время у вас была назначена встреча?

— На полвторого.

— Где?

— В ресторане «Нью хоуп».

— Может, вы поспешили уехать и разминулись с ней? Возможно, Эрика сейчас там.

— Бен, я не идиотка.

— Я не говорил…

— Послушайте, я прождала там до четверть третьего, черт возьми.

— Ладно, ладно. — Коннор взглянул на свои часы. Они показывали двадцать восемь минут третьего. — Когда подъезжали к магазину, не заглянули в переулок, стоит ли там ее «мерседес»?

На лице Рейчел появилось глуповатое выражение.

— Даже в голову не пришло. Видимо, я все, же не гожусь в сыщики.

— Я тоже. Дважды не смог пройти этот чертов тест. — Коннор встал и положил деньги за обед на столик. — Знаете что? Я съезжу, посмотрю, там ли ее машина. Может, поговорю с владельцами других лавочек.

— Я тоже могу поехать.

— Пожалуй, лучше я сам.

Рейчел уставилась на него.

— Вы… вы не думаете, что там что-то серьезное, правда?

— Не вижу причин для беспокойства, — спокойно ответил Коннор, хотя долго служил в полиции и знал, какие трагедии могут быть связаны с тем, что к телефону никто не подходит. Но в этом городе весть о пропавшей женщине не была бы воспринята легко.

Эта мысль подгоняла Коннора, когда он направлялся к выходу. Его остановил голос Рейчел:

— Бен, вот что еще.

Он повернулся к ней, скрывая раздражение.

— Слушаю.

— Я наткнулась на брата Эрики. Он тоже ее не видел.

— Вы встретились с Робертом? Я думал, он не приезжает в город.

Рейчел ответила легким пожатием плеч.

— Он приезжает в гастроном Уолдмена примерно раз в месяц. Запасается продуктами. Я случайно увидела его на автостоянке. Его грузовик… — Она брезгливо сморщила нос. — В общем, бросался в глаза.

— И он не видел сегодня Эрику?

— Нет. Я вспомнила об этом потому, что он такой, ну, странный. Эрика исчезла… а тут еще разговоры о Шерри Уилкотт…

Договаривать Рейчел было не обязательно. Коннор понял скрываемый смысл. Если Эрика в самом деле исчезла, Роберт Гаррисон будет явным подозреваемым. Разве что у него окажется алиби.

— Он только что подъехал к магазину? — спросил Коннор.

— Нет, уже собирался уезжать. Грузил мешки с продуктами в кузов. Судя по тому, сколько их накупил, он провел в магазине не меньше часа.

— Когда это было?

Снова пожатие плеч.

— Десять минут назад. Примерно в два двадцать.

В таком случае Роберт, видимо, сможет дать отчет, где находился примерно с часа пятнадцати до двух двадцати. Коннор кивнул, снова пошел к выходу, потом вспомнил, что надо задать еще один вопрос.

— Как он среагировал?

Рейчел сосредоточенно наморщила лоб.

— Знаете, Роберт выглядел очень расстроенным. Неожиданно разволновался. Будто его очень встревожило, что Эрика куда-то уехала. — Она развела руками. — Не думала, что они так близки.

— Она его сестра, — сказал Коннор. — Естественно, что он забеспокоился.

— Судя по всему, так оно и было. Видели бы вы, как он суетился, хлопал глазами, И очень быстро уехал. Оставил мешок с продуктами. Я окликнула его, но он не обернулся. Попадись Роберт вам на глаза, вы остановили бы его и оштрафовали за превышение скорости. Он несся по Мейн-стрит, будто ведьма из ада.

Глава 2

В трех милях от города Эрика свернула с шоссе на старую лесную дорогу. По ней когда-то возили дрова.

Дуб уцелел. Она была в этом уверена.

Эрика глянула в зеркало заднего обзора, бессмысленно ища среди солнечных бликов и трепетания теней признаков погони. Нет, он никак не мог устремиться за ней, не мог догадаться, что она поедет сюда.

В конце концов сюда никто не ездил. Дорога была давно заброшенной, эта часть леса представляла собой негостеприимные дебри, без озер, заповедников или холмов, способных привлечь туристов. Появиться там могли только охотники, идущие по следам оленя.

Летом деревья бывали убраны пышной зеленью, но сейчас были похожи на ряды скелетов, голые ветки их блестели в прозрачном мартовском воздухе.

Эрика дрожала. Обогреватель был включен и работал вовсю, но внутри у нее стоял непроходящий холод.

Подобного страха она не испытывала с детства, представить себе не могла, что снова будет так испугана.

На изгибе дороги ее руки в перчатках повернули оплетенный руль. Солнечные лучи кольнули ее сквозь просвет между деревьями, будто сосульки.

Она как бы наблюдала за собой со стороны. Видела за рулем в профиль Эрику Стаффорд, белокурую, с зачесанными назад волосами. С высоким лбом, выступающими скулами, изящной челюстью, с гладкой обветренной кожей, припорошенной у глаз крошечными веснушками. Видела красный шарф на шее, пальто с горностаевым воротником, кожаную сумочку на пассажирском сиденье.

Элегантно одетую женщину в белом «мерседесе», несущуюся по грунтовой дороге через пенсильванский лес невесть куда.

— А чем плоха эта картина? — произнесла Эрика и вздрогнула, собственный голос испугал ее, будто неожиданное прикосновение.

Вспышка страха вызвала смешок, и она слегка успокоилась.

Однако взгляд ее то и дело устремлялся в зеркальце, она поглядывала, нет ли позади машины. Грузовика… синего пикапа…

Эрика сделала еще один поворот, и слева у обочины дороги взгляду ее предстал белый дуб. Узловатый, расщепленный, неправильной формы, раскидистый, толстые ветки его уродливо клонились к земле. В 1970 году удар молнии расколол его пополам, и с тех пор гниение вело свою отвратительную работу, гниль разъедала дерево изнутри, заставляла обламываться сухие ветки. Ствол густо покрывал серый мох, напоминавший Эрике патину древней бронзы.

Дуб менялся со временем. Однако же оставался мгновенно узнаваемым, как памятный ей ориентир.

Эрика затормозила. Из-под задних колес полетела пыль, белая в бледном свете, будто мука.

Она вышла из машины в бодрящий холод. Было всего пять градусов, свежо было на ветру в мозаичных тенях платанов и вязов.

Эрика взяла из сумочки тюбик губной помады и бросила ее на водительское сиденье. Дверцу она не заперла, ключ зажигания не вынула. Почему-то казалось, что следует быть готовой к быстрому отъезду.

Дверца захлопнулась с громким, похожим на выстрел стуком. Этот звук внезапно напомнил Эрике о лесной тишине и своем одиночестве. Она находилась далеко от города, в нескольких милях от городской черты. Здесь не было ни домов, ни телефонов — а она упорно отказывалась установить сотовый телефон в «мерседесе». Тишину нарушали только дующий холодными порывами ветер да негромкий шум машин на шоссе, идущем параллельно лесной дороге. Сознание, что незнакомцы проносятся мимо этой части леса всего в полумиле и вместе с тем совершенно отрезаны от нее, заставило Эрику почувствовать себя еще более одинокой.

Одинокой и беспомощной.

Ей никак не верилось, что наконец она за это принялась. В течение двух месяцев она колебалась, страшась взяться за дело. Двух месяцев с тех пор, как к берегу речушки прибило тело Шерри Уилкотт, нашедшей смерть от ножа.

Эрика вспомнила, как прочла в городской газете «Реджистер» сообщение о находке тела. Они с Эндрю завтракали в солнечной комнате. Сквозь доходящие до пола окна светило январское солнце, снаружи на солнечных ветках каркали вороны, и она услышала голос — собственный голос, — шепчущий в глубине души мрачное подозрение: «Это может быть делом его рук».

Роберт безумен. В городе его знали все, хотя предпочитали нелицеприятной правде уклончивые слова вроде «эксцентричный» и «странный». Может, кое-кто и считал, что он безобидный чудак, достаточно богатый — владеющий половиной гаррисоновского состояния, — чтобы вести сумасбродный образ жизни, какой только вздумается.

Эрика знала, что это не так. Она часто навещала Роберта, слушала его речи. Он чересчур много времени проводил в разговорах с собой и в конце концов выработал новый язык и новый образ мыслей, путаный, фантасмагоричный, метафорический, извращенный.

Возможно, ее брат своего рода гений. Но безнадежно больной гений, у которого точка пересечения с действительностью находится в какой-то новой плоскости.

И он способен на убийство. Да.

Когда она в последний раз приезжала к нему — последний раз пыталась наладить с ним отношения, — Роберт разозлился на нее и даже набросился с ножом, невесть откуда взявшимся в руке, будто по волшебству. Она пустилась наутек, забыв о достоинстве, и уже в машине, в безопасности, разрыдалась. Никому, кроме Эндрю, об этом не говорила. И больше не ездила к брату.

Шерри Уилкотт была убита ножом. Так сообщалось в газете. Ее убил Роберт? Эрика не знала. Но это было возможно. И беспощадно неотвязная мысль об этой возможности преследовала ее два долгих, беспокойных месяца.

Сегодняшняя встреча наконец подвигла Эрику к поездке. Она больше не могла закрывать глаза на свои подозрения.

«Я ни за что не отвечаю, — сказал он. — Не буду в ответе за то, к чему они принуждают меня».

Роберт ее брат, но есть долг, который сильнее голоса крови. И если убийца он, — если! — тогда она выдаст его и твердо встретит последствия, ждущие их обоих.

Эрика сошла с дороги. Встав под дубом, оглядывала кору, пока не обнаружила инициалы. Вырезанные так глубоко, что даже двадцать с лишним лет спустя мох не совсем заполнил их.

Э. Г.

Р. Г.

Эрика Гаррисон и Роберт Гаррисон. Сестра и брат, навсегда объединенные выемками в дубовой коре.

Эрика вздрогнула, какое-то пронзительное чувство, слишком мучительное, чтобы определить его, сжало ее сердце.

«Господи, — подумала она, — Господи, пусть это окажется бессмысленной затеей, всего лишь нелепым, ужасным заблуждение».

Альтернатива обернется раной, такой глубокой, что, как и буквы на дереве, никогда не затянется.

И Эрика нетвердой рукой полезла в дупло. Страстно надеясь, что оно будет пустым. Но пустым оно не было.

Из дупла она вытащила старую, туго завязанную брезентовую сумку. Дрожащими руками развязала узел, и сумка раскрылась, обнажив свое содержимое.

Небольшой моток веревки с узлами через каждые несколько дюймов. Увесистый молоток. Пакет металлических колышков. И большой фонарик.

Эрика включила его. В тени задрожал бледно-желтый конус света.

Веревка, молоток, колышки хранились там больше двадцати лет. Но фонарик был новым, судя по всему, с недавно установленными батарейками.

Значит, Роберт, как она и боялась, приезжал сюда.

И возможно, в одну из ночей два месяца назад привозил Шерри Уилкотт.

— Не может быть, Роберт, — прошептала Эрика, в глазах у нее помутилось, инициалы стали расплываться, как смутное воспоминание. — Нет, ты этого не совершал. Ты не мог.

Но она знала, что мог.

Эрика бросила последний взгляд на дорогу, убеждаясь, что погони по-прежнему нет, и устремилась в лес.

Шарф похлопывал по лицу Эрики, быстро шедшей по лесной тропинке, на которую она не ступала с детства.

На земле не было ни снега, ни льда, но лесная подстилка еще не оттаяла. Сапоги Эрики скрипели. Сшитые на заказ из мягкой кожи, украшенные медными пряжками, предназначенные для фойе с ковровыми дорожками и расчищенных аллей, они казались ей здесь совершенно непригодными.

Выбирая утром одежду, Эрика полагала, что пробудет на открытом воздухе всего минуту-другую. Пальто ее с меховым воротником было довольно теплым, но под ним находились лишь тонкая хлопчатобумажная рубашка и джинсы в обтяжку без пояса.

«Эрика, — подумала она, — ты одета совсем не для таких дел».

Она пробиралась между сосен и болиголова, компасом ей служили интуиция и память, вскоре впереди показался каменистый выступ, поднимавшийся, как серая спина кита.

Когда Эрика быстрым шагом вышла на поляну, конец веревки, свисавший с мотка, за что-то зацепился и едва не стал причиной падения. Она опустилась на колени, поставила брезентовую сумку возле кучи камней и после недолгих поисков нашла расселину среди скал.

Памятное ей отверстие в известковой поверхности холма, устье узкой норы, уходящей вниз, в темноту.

Этот лаз представлял собой тайну, известную только Роберту и Эрике. Она не видела его уже двадцать четыре года.

Но в детстве они бывали здесь часто, иногда каждый летний день. Веревка и прочее снаряжение, унесенное с чердака Грейт-Холла, хранились у них в дупле дуба.

Они спускались в своеобычный подземный мир, где не появлялись взрослые, поскольку никто из них не знал пути туда.

В пещеры Барроу.

Некогда существовал большой вход в них, но в 1922 году оползень закрыл его навсегда. Воспоминания со временем тускнели, и пещеры становились чем-то полулегендарным. Теперь об их существовании никто не вспоминал.

Эрика с Робертом нашли этот лаз случайно. Они заехали на велосипедах далеко в лес, потом слезли с них и стали исследовать местность пешком. Немного пройдя, разделились, и Эрика, очарованная цветущими нарциссами, отошла далеко от дороги. Когда цветы кончились, она увидела в скале ведущую вниз расселину.

Они с Робертом сразу же решили, что место это принадлежит им, и только им.

Если Роберт убил Шерри Уилкотт, то наверняка здесь, в укрытии, в полной оторванности от мира. Улики нужно было искать в пещерах.

Эрика проворно высыпала содержимое сумки на каменную землю, взяла колышек и молоток.

Деревьев вблизи не росло, привязывать веревку было не к чему. Чтобы закрепить ее, требовалось вбить колышек рядом с краем расщелины.

Эрика поискала клочок земли среди камней, нашла твердое песчаное место и воткнула в него острие колышка. Придерживая одной рукой колышек, взмахнула молотком. Три удара, четыре. Звук их походил на приглушенные ружейные выстрелы.

Она перестала стучать, увидев, что колышек согнулся посередине и не углубился в землю. В детстве они с Робертом бывали здесь только в теплую погоду. Теперь земля была мерзлой, и у нее не хватало сил забить туда заостренную железяку.

Значит, ей все же не удастся спуститься вниз. Придется оставить эту затею. Уехать.

Она почувствовала облегчение, потом устыдилась его, и это подвигло ее на вторую попытку. Эрика Стаффорд не из тех, кто ищет себе оправданий.

Она взяла другой колышек, поискала место помягче, потом, твердо держа его левой рукой вертикально, принялась бить по нему молотком.

Порыв ветра снова хлестнул в лицо Эрики шарфом, слепя ее. Она с досадой сорвала его. Подхваченный ветром шарф, колыхаясь, полетел в лес красной, неуместно праздничной лентой. Скрылся из глаз.

— Черт с ним, — прошептала Эрика. — Он мне все равно не нравился.

На самом деле этот шарф был ее любимым, подарок Эндрю на первое совместное Рождество, в лучшие дни их супружеской жизни.

Сочетание расстройства, гнева и страха придало Эрике сил, внезапно она начала колотить по колышку с яростной неудержимостью и вогнала его в землю по самое ушко.

Готово. Она почувствовала неистовое удовлетворение.

Теперь дело за веревкой. Пятнадцатифутовым мотком с узлами через восемь дюймов. Эрика кое-как продела ее в ушко, завязала тройным узлом. Проверила, выдержит ли она ее тяжесть.

Присев на корточки, она бросила веревку в расселину. Веревка, раскручиваясь, будто змея, исчезла в темноте.

Включенный фонарик послал в лаз длинный луч света. Эрика увидела, что конец ее болтается у белого дна, отбрасывая извилистую тень. Зрелище из ее детства, однако сейчас она не ощущала ни духа приключения, ни беззаботного веселья.

Никто не знал, что она здесь. Если веревка порвется и пещера превратится в ловушку…

Или, пока она занята поисками, появится Роберт…

Или, что страшнее всего, она обнаружит улики, указующие на Роберта как на убийцу Шерри Уилкотт, и отправит брата в тюрьму до конца его страдальческой жизни…

Сидя на корточках, ежась от холодного ветра, Эрика позволила себе в последний раз обдумать возможность вернуться. И вспомнила бронзовую Персефону.

Она стояла на пристани в греческой рыбацкой деревушке — статуя богини, дочери Зевса и Деметры. Впоследствии Эрике сказали, что это копия; оригинал давно отправили в музей. Но даже позеленевшая от соли копия производила впечатление древней.

Эрика не замечала этой статуи до того вечера, когда решила покончить с собой.

В памяти у нее всплыл далекий рев радиолы из бара у пристани. Где-то в дыму и полумраке рослые греки гладили мозолистыми руками женские тела, мокрые от вина губы сливались во взаимной страсти. Там были музыка, смех, похоть — но не для восемнадцатилетней Эрики Гаррисон, сидевшей в дальнем конце пристани.

Там, у кромки воды, глядя на черную гладь Эгейского моря, Эрика планировала последние минуты своего существования, проецировала их, словно диафильм на какой-то внутренний экран. Она бросится в воду с пристани и поплывет к далекому острову, видневшемуся зубчатыми очертаниями на фоне звездного неба. Будет плыть и плыть, рассекая сильными руками воду, пока не устанет настолько, что не сможет ни продолжать плавание, ни вернуться. И тогда в восторге изнеможения позволит черной воде поглотить себя.

Да. Это будет просто.

Подернутые рябью волны плескались о корпуса нескольких рыбацких лодок, оставшихся пришвартованными к пристани. Большинство их вышло в море и не вернется до утра. Обнаружит ли кто-нибудь из рыбаков ее, плавающую опутанную водорослями, с маской из зеленой слизи на лице?

Эрика содрогнулась, и от ветра с моря, освежающего жаркую ночь, ее голые руки покрылись гусиной кожей.

Намерение ее было необъяснимым. Она часто рисовала в воображении самоубийство, но представляла себе, что этот поступок будет вызван какой-то непоправимой, жестокой обидой — чем-то ярким, необычным, потрясающим. Однако этот день прошел без всяких происшествий, вечер тоже. Она не переносила никаких страданий, кроме скуки, своей давней знакомой, да неумолчного печального внутреннего шума, лейтмотива ее жизни.

Если она могла переносить их тысячу дней и ночей, то что же с ней сейчас? Эрика не знала. Казалось, запасы ее духовных сил внезапно пришли к концу. После нескольких лет гнева, отчуждения, изгнания она окончательно выдохлась.

Теперь она была одна, и море манило ее.

Эрика медленно расстегнула блузку. К смерти она поплывет нагой. В глубине души она сознавала, что это всего лишь романтическая эскапада, до невозможности сентиментальная, и полицейские, выяснив, что произошло, печально улыбнутся и скажут: «Девушка была очень юной».

И все равно она скинула туфли, сложила одежду. Нагая, с развевающимися волосами, с сухими глазами, Эрика Гаррисон бросила последний взгляд на мир и увидела статую.

Статуя была небольшой, пониже человеческого роста, явно посредственной. Но в ту минуту, озаренная звездным светом, казалась удивительно привлекательной, видением из сна.

Тоже женщина, тоже нагая. И в ее зеленом лице тоже отчаяние, усталость… и еще нечто.

Медленно, не отдавая себе отчета в своих действиях, Эрика подошла к статуе. На постаменте были выгравированы слова, но в темноте она не могла их прочесть. Проведя кончиками пальцев по высеченным буквам, разобрала пи, эпсилон, ро, после чего поняла, что перед ней Персефона.

Эрика коснулась лица статуи. Персефона была самой трагичной из богинь, девушкой — юной, лет восемнадцати — обреченной проводить треть каждого года в подземном царстве как супруга Аида, владыка мертвых. Она без конца умирала и воскресала, и каждый час ее в свете дня был омрачен тьмой, в которую она погружалась и будет погружаться опять.

В лице Персефоны Эрика видела страдание, утрату, но в нем была и решительность, запечатленная в чуть вздернутом подбородке и ровной линии бровей.

И Эрика впервые подумала, что стойкость — это своего рода победа. Крепиться, не признавать себя побежденной — может, собственно, только в этом и заключается жизнь.

А если в жизни есть еще что-то, обрести это можно в свете дня, а не в черной воде.

Внезапно Эрика осознала, кто она, где находится и как выглядит. Нагая женщина, стоявшая перед бронзовой статуей, своим подобием, на ночной пристани, под созвездиями, названными в честь богов.

Эрика вернулась к своим шортам и блузке. Торопливо оделась в страхе, что какой-нибудь прохожий увидит ее. Потом ушла с пристани, не оглядываясь на статую.

На другой день и затем еще в течение многих дней и вечеров она возвращалась на пристань, разглядывала бронзовую Персефону в разном освещении. Статуя не раз обретала иллюзию жизни, одушевленности. Эрика обладала здравым смыслом и допускала, что стресс у нее вызывает нечто вроде галлюцинации.

Но воспринималось это не так, и в конце концов она была не совсем уж реалисткой. У нее было чувство, глубинное чувство, что в тот вечер ее спасла Персефона или некая охранительная благодать.

Сидя на корточках у разверстого рта в каменном лике земли, Эрика Стаффорд предавалась воспоминаниям о той истории и черпала в них силы.

Она толком не знала, верит ли в судьбу, в предопределение, но если ход вещей подчинялся какому-то замыслу, то ей надлежало быть здесь сейчас и делать то, ради чего приехала.

Эрика подышала на руки в перчатках, сунула фонарик в петлю для ремня на джинсах и шагнула через край расщелины, начиная спуск.

В городе воцарился страх.

Коннор ощущал его так же явственно, как зимний холод. Он был уверен, что до нынешнего года люди в Барроу жили без страха, но с обнаружением трупа Шерри Уилкотт город переменился.

Недобрый каприз судьбы взвалил на него это дело всего через две недели после того, как он принял должность начальника полиции. Что отнюдь не облегчало ему привыкания к новой работе, новому городу, новой жизни.

Горожане относились к Коннору дружелюбно, но он знал, что они думают: этот человек из Нью-Йорка не Пол Элдер. Элдер уже нашел бы убийцу.

Хотя Элдер за долгую службу на посту начальника не сталкивался ни с чем, подобным этому убийству. Хотя собственно расследованием занимались сыщики из шерифского ведомства и полиции штата.

Справедливо или нет, о Конноре судили по этому делу и пока что находили его оставляющим желать лучшего. Город, чувствуя себя без защитников, пребывал в страхе.

Да и сам он тоже. Потому что вслед за одной убитой девушкой могла появиться другая. В ближайшее время.

Коннор ехал по Мейн-стрит в служебной машине «шевроле», окрашенной в цвета полицейского управления Барроу, белый и зеленый. Мимо проплывала центральная часть города. Начиналась она с рядов двухэтажных коттеджей столетней давности, превращенных в конторы и магазины. Боковые жилые улицы представляли собой серые линии таких же построек с голыми деревьями перед фасадом, дальние ветки их, заходя одна за другую, напоминали размазанные отпечатки пальцев. Над щипцовыми крышами маячила водонапорная башня с написанным на ней названием города, от нее тянулись вниз трубы, черневшие на фоне бледного неба.

Затем появилось внушительное кирпичное здание пожарной охраны, площадка для игр, на которой не было детей, с бурой травой, ржавыми качелями и сухими листьями, застрявшими в проволочной сетке ограды. Потом ряд предприятий мелкого бизнеса: «Ремонт мотосаней» Харригена, «Трактора и фураж» Сэндлера и неожиданный в этом месте мексиканский ресторанчик Хосе. Подавали там горячую тамали[3] и пиво «Корона».

Впереди стоял перестроенный склад, где размещались единственные шикарные торговые заведения в Барроу, побуждавшие людей сворачивать с восьмидесятого шоссе и ехать туда в выходные дни по проселочным дорогам. Кое-кого привлекала реклама новых гостиниц у озера, но пока что они были заполнены главным образом ко Дню сурка[4], времени, когда туда наезжали туристы.

Склад был разделен на просторные помещения с большими витринами. Там находилась парикмахерская «Фасонная стрижка», пользующаяся хорошей репутацией, правда, Коннор предпочитал пожилого парикмахера с неторопливой речью в другом конце улицы. Книжный магазин, предлагавший наилучший подбор заглавий в пределах ста миль, магазин деликатесов, небольшое кафе. И наконец, там размещалась галерея Эрики Стаффорд.

Коннор проехал мимо нее, обратив внимание на ярко освещенный интерьер, свернул в переулок, где ставили машины владельцы заведений. Свободным там было лишь одно место, на котором обычно стоял белый «мерседес» Эрики.

Она явно куда-то уехала. Не домой, не на обед. Куда же?

Коннор поставил машину, вылез и толкнул заднюю дверь галереи, ожидая, что она окажется заперта.

От толчка дверь открылась, и он нахмурился.

— Эрика! — крикнул он в темноту.

Никакого ответа.

Коннор нащупал выключатель и зажег свет в заднем коридоре. Перед тем как войти, расстегнул кобуру и опустил правую руку поближе к рифленой рукоятке «смит-и-вессона». Восемнадцать лет службы в нью-йоркском управлении полиции научили его осторожности.

Он быстро прошел по заднему коридору в зал. Свет флуоресцентных ламп под потолком смешивался с льющимся в большие окна дневным светом и заливал помещение холодным белым сиянием. Вновь окликнул Эрику и услышал в ответ то, что ожидал: безмолвие.

Коннор неторопливо обошел галерею. Называлась она «Спасительная благодать». Этому странному названию Эрика дала объяснение на вечеринке, устроенной в честь Коннора в Грейт-Холле.

Искусство, сказала она, является спасительной благодатью человечества. И словно бы смущенная этой философской напыщенностью, добавила: «Во всяком случае, явилось моей».

Коннор зачем-то спросил: «От чего оно вас спасло?»

Ему вспомнился ее встревоженный взгляд, словно он коснулся чего-то сокровенного. Потом Эрика улыбнулась, оставив без ответа вопрос, как безобидный выпад.

Коннор знавал в Нью-Йорке похожих на нее женщин, демонстрирующих собственную утонченность. Но у них это было просто рисовкой, прикрытием пустоты, блестящим, как глазурь, и столь же поверхностным. В Эрике же он ощутил внутреннее содержание, нечто живое, подлинное, но тщательно оберегаемое, сокрытое от света.

Эрика сразу же понравилась Коннору. Сначала он решил, что она напоминает ему покойную жену, но сходства между ними не было.

Карен Коннор даже после выкидыша, лишившего ее возможности иметь детей, не утратила жизнеспособности, врожденного оптимизма. А в Эрике Стаффорд ощущалась травма, печаль, застарелая боль и незабываемая утрата. В конце концов он понял, что видел в ней себя, такого, каким был последние два года.

И она была привлекательной. Странно, как он перестал обращать внимание на женщин после смерти Карен, будто какая-то его часть умерла вместе с ней. Однако тем вечером он невольно залюбовался женой Эндрю Стаффорда с другого конца высокого, просторного зала. Напоминающую скульптуру из своей галереи, стройную, худощавую, с изысканно вылепленным телом — длинными ногами, узкой талией, тонкими мускулистыми руками, с высоко посаженной головой и нежным непроницаемым лицом.

Интересная женщина. Коннор поймал себя на том, что заглядывает к ней в галерею чаще, чем того требует учтивость. Хотя в искусстве он разбирался не особенно, обнаружил, что ему нравится ее вкус. Он не думал, что заведение, рассчитанное на богатых, культурных покупателей, может процветать в таком отдалении от больших городов, однако недооценивал энергичности Эрики Стаффорд. Она находилась в постоянном движении, активно участвовала в городских делах, часто принимала гостей и, однако же, успевала самостоятельно управляться с галереей пять дней в неделю, со вторника по субботу, и рассылать каталоги далеко живущим покупателям, делавшим заказы по почте.

«Ты акула, — сказал ей однажды Коннор и, пока она не успела обидеться, добавил: — Если перестанешь двигаться, умрешь».

Он подошел к парадной двери. Заперта. Однако рукописная табличка, которую Эрика вешала, уходя, — ОБЕДАЮ, СКОРО ВЕРНУСЬ, — лежала на подоконнике лицевой стороной вниз.

За прилавком он заглянул в кассу и обнаружил больше двухсот долларов.

Значит, ограбления не было.

Зашел в кабинет, увидел на письменном столе стопку вскрытых писем. Догадался, что они поступили с утренней доставкой. Письма обычно идут три дня, и почти на всех стоял штемпель трехдневной давности.

Коннор знал маршрут почтальона; письма доставлялись около половины первого. Эрика успела вскрыть их и рассортировать. Значит, она была в галерее по крайней мере до часа.

Он проверил автоответчик. На нем были записаны только настоятельные вопросы Рейчел Келлерман, заданные в час сорок пять и час пятьдесят семь.

Значит, вот тот отрезок времени, который он искал. От часа до часа сорока пяти. Где-то в этом промежутке Эрика покинула галерею.

Рейчел сказала, что звонила и в Грейт-Холл. Но существовало еще место, куда могла поехать Эрика, — коттедж на окраине города, в котором она любила уединяться.

Никто не подумал бы искать ее там. Никто, кроме него.

Коннор набрал номер и услышал на другом конце провода длинные гудки.

В коттедже ее не было. Во всяком случае, она не отвечала.

Он положил трубку и неподвижно застыл, пытаясь думать. Это было нелегко. Сосредоточиться мешали воспоминания, вызванные этой комнатой, ониксовые лампы на приставных столиках, кожаный диван, где она полулежала, разбросав стройные ноги с изящной небрежностью.

Интересная женщина. Коннор не ожидал, что Эрика заинтересуется им. С какой стати? Она красивая, богатая, замужняя, а он просто-напросто какой-то приезжий из Нью-Йорка, начинающий полнеть, с бременем вины и скорби, от которого никак не мог до конца избавиться.

Но что-то продолжало тянуть его в галерею, и как-то январским вечером он заглянул сюда перед самым закрытием. Просто поздороваться. По крайней мере убеждал себя в этом.

«У меня в кабинете варится кофе», — сказала она.

Они вошли сюда вместе, и Эрика налила две чашки черной дымящейся жидкости. Снаружи ветер свистел и выл, будто живое существо. Коннор заговорил о Нью-Йорке, о шумах этого города, реве клаксонов, столпотворении.

«Ты скучаешь по нему, да?» — спросила Эрика.

Коннор признал, что скучает, она спросила, почему он уехал оттуда. И он рассказал о Карен. О самой страшной ночи в своей жизни, о том, что с тех пор уже не был прежним. Говорил о травме, об утрате, и Эрика понимала.

Впоследствии Коннор узнал, как хорошо понимала, как много знала о страдании, жизненной катастрофе, какие жестокие уроки получила в детстве. Кое-что Эрика рассказала ему, кратко, туманно; кое-что добавили к этому местные слухи; а Пол Элдер выложил остальное.

Но тем вечером в конце января Коннор не знал, почему его история задела, расстроила Эрику. Она заплакала и на его вопрос, в чем дело, ответила, что ее брак просто видимость.

«Он использовал меня, — прошептала Эрика. — Мошенник-виртуоз. Женился на мне ради денег, не по любви. А я попалась на его удочку. Поверила ему. Глупо, до чего глупо…»

Коннор спросил, изменяет ли ей Эндрю.

«Нет, за ним этого не водится, — ответила она. — Я так не думаю. А там кто знает? Может статься, путается с домработницей. Мне все равно. Собственно, я никогда его не любила».

Тогда почему вышла за него?

«Может именно потому, что не любила. Так казалось… безопаснее. Если ничто не поставлено на карту, ничего не проиграешь. Есть в этом какой-то смысл?»

«Невозможно играть без риска все время», — сказал Коннор.

«Невозможно? А ты сам? Шел на риск после смерти Карен? — Эрика отвернулась, покраснев от смущения. — Извини, Я не должна была об этом спрашивать».

Коннор ответил, что извиняться не стоит. Нет, он не шел на риск. «Высказывать жизненные принципы у меня получается лучше, чем применять их».

У Эрики это вызвало улыбку. Они еще немного поговорили, он ушел, и все.

Только это было отнюдь не все. Потому что на другой вечер он снова появился перед закрытием галереи, и, увидев его в дверях, Эрика произнесла лишь: «Я надеялась».

Овладел он ею впервые в этом кабинете, на диване, рядом с булькающей кофеваркой и автоответчиком.

Потом они стали встречаться тайно, в коттедже. Находился коттедж на отшибе, при нем был двухместный гараж, вмещавший ее «мерседес» и его служебную или личную машину.

Раньше Коннор никогда не заводил интрижек. Думал, они покажутся дешевыми, пустыми. Но связь с Эрикой стала высшей радостью в его жизни, во всяком случае, после Карен, может, даже — святотатственная мысль — не только после.

Коннор любил Эрику Стаффорд, чужую жену. Он сказал ей об этом и услышал о ее ответном чувстве. Однако в ее голосе, во взгляде всегда сквозили обескураживающая сдержанность, холодок, отчужденность. Он понимал, что она по-прежнему избегает риска, опасается сродниться с ним и утратить свою индивидуальность. Эрика принадлежала ему, не целиком и полностью, как хотелось бы, но пока что в достаточной мере.

Теперь Эрика исчезла, и Коннор пребывал в страхе. Такого страха он не испытывал с того вечера, как попрощался с Карен, зная, что она не слышит.

Коннор снова поднял трубку и позвонил в Грейт-Холл, подумав, что Эрика могла приехать домой после звонка Рейчел. Но домработница Мария не видела ее.

— Нет, шеф Коннор, — ответила она сквозь гомон шедшей по телевизору «мыльной оперы», звук был до нелепого громким. — Миссис Стаффорд уехала утром и больше не появлялась. Что-нибудь стряслось? Вы не первый звоните.

Коннор успокоил ее.

— Я просто хотел спросить ее кое о чем, — непринужденно солгал он. — Ничего важного. Мистер Стаффорд дома?

— Он в теннисном клубе. Должен вернуться к трем. Вижу, у вас впрямь какое-то серьезное дело.

— Скажи Эрике, когда вернется, пусть позвонит мне, ладно?

— Из-за Роберта? Он арестован? О Господи, не стоило мне этого говорить.

— Никто не арестован. Пусть миссис Стаффорд позвонит в управление полиции. Или свяжется со мной по сотовому телефону. Номер она знает. Хорошо?

Из телевизора доносились громкие женские рыдания, и Мария, судя по голосу, была готова расплакаться.

— Хорошо, мистер Коннор. И… то, что я сказала о Роберте…

— Я уже забыл, — сказал Коннор с улыбкой, которая, когда он положил трубку, медленно увяла.

Роберт. Да. Все в городе считали его первым подозреваемым в убийстве Шерри Уилкотт. Ждали ареста. Они не понимали, что для взятия под стражу необходимы улики, нечто веское, определенное, а полиция пока что не располагала ничем.

Его нельзя было задержать даже как подозреваемого в связи с исчезновением Эрики. Этому препятствовал хронометраж. Возможно, у Роберта было какое-то время увезти Эрику в «мерседесе», спрятать где-то ее и машину, затем вернуться к бакалее Уолдмена, чтобы создать себе алиби.

Возможно. Но очень маловероятно.

И Рейчел сказала, что Роберт искренне удивился, услышав об исчезновении сестры. Поспешил уехать. Взволнованный, расстроенный.

Так что Коннор считал, что Роберт непричастен к исчезновению Эрики. Он сказал себе, что нужно этому радоваться.

Но если Роберт не увез ее, где же она?

Ответа не было. Коннор знал одно: он не может ее лишиться. Потеряв Карен, он только теперь стал приходить в себя. Без Эрики он уже не сможет. Ни за что. Ни за что.

Покидая галерею, Коннор бежал.

Глава 3

Эрика спускалась, медленно соскальзывая по веревке от узла к узлу, тонкие кожаные перчатки защищали ладони. Она зажала веревку между колен, чтобы не вся тяжесть тела приходилась на руки.

Спуск давался ей без особого напряжения сил. Дома у нее был маленький гимнастический зал. Нововведение Эндрю, правда, он редко им пользовался. А Эрика каждый день упорно занималась на снарядах.

И совершала утренние пробежки, четыре нелегкие мили по пересеченной местности, в любую погоду.

Этот режим помогал ей избегать лишнего веса; в тридцать шесть лет она была более подтянута, чем в юности.

Половина двенадцатифутовой расселины позади. Дневной свет тускнел, падающий вниз луч фонарика описывал безумные спирали по известняковым стенам. Веревка начинала раскачиваться, как только Эрика спускалась на очередные несколько дюймов.

Она надеялась, что края отверстия не очень зазубренные, надеялась, что натянутая веревка не трется о камень.

Если веревка оборвется, она перенесет падение, но выбраться наверх можно будет, лишь цепляясь за стенки расселины. Несмотря на проводимые в гимнастическом зале часы, Эрика была не уверена, что ей это удастся.

— Ничего не случится, — подбодрила она себя шепотом сквозь стиснутые зубы.

Осталось уже немного. Дно уже близко.

Легкая улыбка тронула ее губы. Что подумали бы горожане, если бы увидели ее сейчас? Эрика Стаффорд, владелица Грейт-Холла, устроительница самых утонченных приемов в Барроу, законодательница вкусов, спускается по веревке в пещеру.

Испытующе вытянув ноги, Эрика коснулась ими чего-то твердого. Убедясь, что это пол пещеры, а не выступ или сталагмит, осторожно встала на него и выпустила веревку.

Отверстие вверху превратилось в белый кружок величиной с монетку. Она стояла в отраженном снизу свете фонарика, тяжело дыша. Здесь было теплее, чем наверху. Дыхание не выходило паром. Эрика вынула фонарик из петли джинсов и, поводя лучом, отыскала боковой ход.

Он оказался более тесным, чем она думала. Пришлось втискиваться боком. Кальцитовые выступы цеплялись за воротник пальто, будто хватающие пальцы.

Продвинувшись таким образом на ярд, Эрика оказалась в более широком проходе, в главном известняковом коридоре этого лабиринта.

Ее охватило странное чувство, и она не сразу поняла, что испытывает чувство вины. Это место больше ей не принадлежало. Она была здесь непрошеной гостьей.

Эрика достала губную помаду и нарисовала на стене длинную стрелу, указывающую в сторону выхода. Без ориентировочных знаков она быстро бы заблудилась в этом лабиринте.

А теперь в какую сторону?

Эрика надеялась обнаружить какой-то след, но лабиринт был первозданно чистым. А коридор, она знала, тянулся в двух направлениях, разветвляясь на бесконечные ходы. Задолго до того, как обследует хотя бы десятую их часть, она израсходует все силы и губную помаду.

Но зачем обследовать все? Существовала одна особая пещера, которой воспользовался бы Роберт. Та, что больше всего нравилась им в детстве, в которой царило очарование.

Тронный зал.

Они так назвали ее из-за великолепия, созданного медленным просачиванием воды в течение многих веков. Пещера с высоким сводчатым потолком, чудесно отражавшим эхо, с закругленными углами, затянутыми известняковыми шторами, с гладко отполированным полом обладала величественными размерами дворцовой палаты.

Однако самой замечательной чертой этого помещения являлся трон, занимавший большую часть одной из стен, каскад расплавленных горных пород, чудесным образом принявший форму громадного монаршего креслах высокими подлокотниками, скошенными лишь самую малость, и стекающими складками покрывала, белого, как шелк.

Вот это место требовалось найти Эрике. И ей казалось, что она помнит дорогу.

Она пошла влево по широкому каменному пути.

Света, кроме конусного луча ее фонарика, не было нигде. Мир, в котором находилась Эрика, представлял собой мерцающий круг, пляшущий при каждом движении руки с фонариком.

Следуй за этим скачущим мячом.

Эрика читала о форме слепоты, при которой поле зрения сужается до размеров булавочной головки. Нечто похожее испытывала она сейчас. Непроглядная тьма вокруг и единственный кружок света, то расплывающийся в овал, когда луч вытягивался вдоль косой стены, то сжимающийся, то расширяющийся при падении на близкие и дальние поверхности.

Продвижение было медленным. После каждого осторожного шага Эрика останавливалась и описывала лучом дугу, вначале проверяя, нет ли в полу каких-то уступов или опасных трещин, в которых может застрять ступня, затем осматривая потолок, на котором могли оказаться кальцитовые выступы.

В детстве было по-другому. Тогда они с Робертом расставили по лабиринту старые керосиновые лампы, обнаруженные в одном из сараев усадьбы. Таким образом, все восемнадцать комнат Грейт-Холла были освещены. Пропажу никто не обнаружил, и, по счастью, не было штормов, при которых они могли бы понадобиться.

Лампы могли до сих пор находиться здесь. Разумеется, Эрика их не уносила. Но она не захватила свечек, а на поиски не было времени.

Она продолжала идти, шаг и остановка, шаг и остановка. В памяти у нее всплыл обрывок сведений, почерпнутых на давно прослушанном курсе лекций в Римском университете: элевсинские мистерии[5]. Тайные обряды, совершаемые в древности, посвящение в сокровенные истины. Главная часть этого ритуала представляла собой медленное продвижение по темным пещерам, посвящаемый ощупью находил дорогу с риском упасть и разбиться, когда пробирался по узким проходам и ненадежным каменным мостикам.

«Каждый ритуал представляет собой аллегорию, — объявил профессор на своем методичном итальянском, — а элевсинское посвящение — это аллегория самой жизни. Мы ищем смысла, блуждая во тьме, можем оступиться, можем погибнуть, но если достигнем цели, своей истинной, предначертанной цели, то предстанем в сиянии славы. Вот что познает посвящаемый. Вот что должны познать все мы. Так как этот поиск ведет каждый из нас».

Новостью для Эрики это не явилось. Ее поездки на Средиземноморье были частью этого поиска, как и одержимость искусством и красотой. Брак с Эндрю, «на радость и горе», тоже. Даже отношения с Робертом входили в него, и это стремление к цельности, к совершенству, к почти мистической трансцендентности, которую она испытала на пристани в греческой рыбацкой деревушке, стоя нагой перед бронзовой богиней.

В ту минуту она мельком увидела некую цель, смысл, порядок вещей, в течение последующих семнадцати лет оставшиеся недоступными.

Может, обрести их ей мешала занятость — вечная беготня, беготня. Подъем на рассвете для спринта по лесу даже в зимней темноте. Работа в галерее с десяти до пяти, составление каталогов, отправка заказов по почте. Всегда в движении, не сбавляя шага, как будто даже краткая остановка каким-то образом убьет ее.

Бен Коннор был прав, неожиданно подумала Эрика. Странно, что он сейчас ей пришел на ум.

Но, назвав ее акулой — вынужденной непрестанно двигаться, лишенной возможности передохнуть, — он сам не знал, до чего оказался проницательным.

Эрика задумалась, чего ищет и от чего бежит. В конце концов это может быть одно и то же.

И если она когда-нибудь найдет то самое… или оно найдет ее…

Содрогнувшись, Эрика отогнала эту мысль.

В пещерах было теплее, чем наверху, примерно десять градусов, постоянная подземная температура, и Эрика в зимнем пальто, в сапогах и перчатках неожиданно вспотела.

Возле бокового хода она заколебалась, потом решила, что нужно свернуть здесь. Пометила угол губной помадой и продолжала путь.

Новый ход был поуже, пол более неровным, с потолка угрожающе свисали сталактиты. Эрика шарила одной рукой, другой направляла фонарик. Ее мучили дурные мысли о том, что она заблудится, будет плутать, пока не сядут батарейки, затем, погребенная в кромешной тьме, умрет от голода.

Дышала она часто, но, странное дело, казалось, не могла вобрать в легкие воздуха.

Еще один осторожный шаг, еще. Повернув за угол, Эрика сделала их тридцать. Она вела счет шагам.

Несмотря на страх, беспокойство, Эрика находила нечто успокаивающее в таком окружении. Она много лет не думала об этих пещерах и не могла бы описать ни одной их детали, однако при виде каждой ниспадающей каменной завесы, каждой сломанной колонны с волнением узнавала их, словно они непрестанно хранились в ее памяти.

Почти наверняка Роберт испытывал бы то же самое, шел бы первым делом в эту часть лабиринта.

Постой.

Послышался какой-то шум?

Эрика замерла и, затаив дыхание, широко раскрыла глаза, стараясь прислушаться. Чувствовала, как волоски на затылке поднимаются дыбом.

Нет, просто игра воображения.

Она пошла дальше. Коридор еще больше сузился. Едва слышно доносился легкий пророческий шепот, на нижнем уровне системы пещер располагался водоносный горизонт, питавший водопады Барроу.

Водопады, в свою очередь, питали Барроу-Крик, речушку, вынесшую на илистый берег тело Шерри Уилкотт.

Пальто Эрики пропиталось потом, сердце учащенно колотилось.

Впереди смутно виднелся проем. Вход в просторную глубокую пещеру.

Тронный зал. Их особое убежище.

Она добралась до него.

* * *

Управление полиции Барроу располагалось на новой городской площади, в двухэтажном бетонном здании, к нему вели бетонные дорожки, недавно обсаженные елочками. Заслоненные от солнца елочки плохо росли, хвоя на чахлых нижних ветках высохла, железные перила наружных лестниц, тоже находящиеся в тени, были ледяными с января.

Коннор не касался перил, преодолевая в один шаг две ступеньки. За его спиной холодный ветер шумел в голых вязах на автостоянке, их сучковатые ветви чернели на фоне ясного неба.

Он распахнул застекленную дверь, сверкнувшую отражением солнца, и внезапно очутился в тепле электрообогревателей и свете флуоресцентных ламп.

Тим Ларкин, дежурный сержант, нахмурился при его появлении.

— Что за дела, шеф? У нас никого не осталось на улицах.

— Успокойся, сержант. Будет общее собрание. В комнате для инструктажа. Приходи.

Сержант Ларкин, двадцативосьмилетний и считавший, что обладает громадным опытом, не унимался.

— Незачем было вызывать сюда обоих патрульных. Радио…

— Разговоры по радио можно подслушать. В том, что я собираюсь сказать, есть секретные сведения. Чья сейчас смена? Харта и Данверз?

— Да. Оба приехали, кроме того, здесь Вуделл. Завершал какую-то писанину после смены. Я велел ему остаться.

— Хорошо. Он нам пригодится. Лейтенант Магиннис тут?

— У себя в кабинете.

— Скажи ей, пусть приходит в комнату для инструктажа. Нет, сиди. Сам скажу.

У Коннора хватало осложнений с Магиннис. Вызывать ее на собрание, будто провинившуюся школьницу к директору, значило бы только ухудшить положение дел.

Проходя мимо стола дежурного, Коннор вспомнил, что надо спросить, звонила ли Эрика.

— Миссис Стаффорд? — На широком рябом лице сержанта отразилось недоумение. — Нет.

Коннор кивнул. Он ожидал этого. Его сотовый телефон тоже молчал.

Уходя, он услышал у себя за спиной голос Ларкина:

— Шеф, может скажете, в чем дело? Каких радостей ждать?

— Терпение относится к числу добродетелей, Тим.

Пока что Коннор расследовал исчезновение Эрики собственными силами. Задал несколько словно бы случайных вопросов владельцам соседних магазинов, потом подъехал к коттеджу, где проходили их свидания. С болью в душе отпер дверь запасным, полученным от нее ключом.

Коттедж, как и ожидал Коннор, был пуст.

Он быстро осмотрел его, все было на месте.

А Эрика не звонила.

Оставалось только организовать всеохватывающие поиски. Подходя к кабинету Магиннис, Коннор взглянул на часы. Почти три. Эрика исчезла по крайней мере в половине второго. Полтора часа недолгое время при нормальных обстоятельствах, но пока не схвачен убийца Шерри Уилкотт, обстоятельства в Барроу нормальными не будут.

Марджи Магиннис сидела за письменным столом. И резко вскинула на Коннора взгляд, не дав ему сказать ни слова.

— Слышала вас по сканеру. Вы затребовали сюда обоих патрульных. Какая-то особая причина?

— Надо сообщить кое-какие сведения, — ответил он. — Не по радио. Желательно ваше присутствие.

Это было сказано не приказным тоном.

— А, черт.

Скрипнув по полу стулом, Магиннис встала. Это была рыжеволосая, худощавая, вечно сердитая женщина сорока одного года, всего на дюйм ниже Коннора.

Причины сердиться у нее были, во всяком случае, Магиннис так считала. Она прослужила двадцать лет в полицейском управлении Барроу и надеялась стать начальником полиции после отставки Элдера. Городской совет разрушил ее надежды, пригласив на эту должность чужака. В этой несправедливости Магиннис винила членов городского совета и, разумеется, самого Коннора.

Может, это и несправедливость, думал Коннор. Но существует еще и другое объяснение. Начальник полиции должен быть отчасти политиком, а главный талант политика заключается в умении заводить друзей. Судя по всему, талантом этим лейтенант Магиннис не обладала.

Коннор не ожидал в Барроу проблемы такого рода. Другое дело бюрократическое нью-йоркское управление полиции, где подмигивание и спасение собственной шкуры доведены до уровня искусства. Но в полицейском управлении Барроу бюрократизма не было. Там служили восемнадцать полицейских и двенадцать гражданских. Лейтенант Магиннис пришла туда раньше всех и являлась, по сути, заместителем начальника. Два других лейтенанта возглавляли послеполуночные смены, четверо сержантов — все примерно в возрасте Ларкина — менее беспокойные. В данную смену, длившуюся с двух часов до полуночи, по городу патрулировали только две машины, каждая с одним полицейским. В случае чрезвычайных обстоятельств можно было обратиться за помощью в шерифское ведомство или в полицию штата.

Коннор полагал, что тут невозможно создать никаких империй. Но он недооценивал склонность людей отхватывать себе территории и завоевывать престиж как при королевском дворе, так и в детской песочнице. Коннор занимал должность, которую Магиннис хотела получить, и она не прощала ему этого.

Ну и черт с ней. Сейчас у него гораздо большая забота. Он шел по коридору, Магиннис следовала за ним в демонстративном отдалении, любопытствующая, в чем дело, но слишком гордая, чтобы спросить. Подходя к комнате для инструктажа, Коннор расстегнул молнию виниловой куртки и снял ее. Не хотел появиться в боевой готовности, создать панику. Положение требовало спокойных действий.

В конце концов, может, это ложная тревога. У него не было никаких фактов, кроме пустой галереи, несостоявшейся встречи за обедом и бурлящего внутри отвратительного ужаса.

Харт и Вуделл опять принялись за свое, и Вики Данверз не знала, воспринимать это с удовольствием или с раздражением.

— Дайте мне минуту покоя, — кротко попросила она и подула на кофе.

Тодд Харт ухмыльнулся.

— Вики, я дам тебе все, чего ни пожелаешь.

— Он дал бы, — мягко произнес Рэй Вуделл, — будь у него что дать.

— Как у тебя язык поворачивается? — вскинулся с наигранным возмущением Харт. — Я могу дать Вики все, что ей нужно. Потому что умею обходиться с леди как положено.

— Я не леди, — отрезала Данверз и отхлебнула кофе. Все еще слишком горячий.

Харта это не остановило.

— Тут ты не права, Вики. У тебя природные задатки.

— У меня голова болит от твоих щедрот.

Вуделл засмеялся, но Харт увидел возможность пустить в ход новую тактику.

— Головная боль бывает от напряжения, — заговорил он. — Тебе надо бы отдохнуть, оттянуться. У полицейских ведь не жизнь, а сплошной стресс. Так вот, если б ты водила со мной компанию…

— Она не против компании, — перебил Вуделл, — только стоящей. — И озорно улыбнулся ей. — Я видел Тодда в раздевалке. Ты совершенно ничего не теряешь.

— Рей смотрел не на меня, а в зеркало, — сказал Харт. — Хочешь поговорить о компании…

Данверз отвернулась.

— Не хочу. Отвяжись. — Теперь она пришла в раздражение. — Известно вам, что такое сексуальное домогательство?

— Да, но это если клинья под тебя подбивает начальник. — Харт говорил с профессиональной ответственностью. — Мы с тобой в одном звании, так что это дозволительно.

Данверз сомневалась, что лейтенант Магиннис нашла бы это дозволенным, да и шеф Коннор тоже. Но этот довод держала про запас. Ей не хотелось создавать из происшедшего большой проблемы. Ребята вроде бы неплохие.

Собственно, Вуделл ей слегка нравился. Правда, внешностью он не блистал — его желтовато-бледное лицо вечно было в прыщах, под глубоко сидящими глазами темнели красноватые круги, — но был умнее, чем могло показаться по его поведению.

Она видела его читающим книги в обеденный перерыв. Серьезные — один раз «Преступление и наказание», другой — что-то по психологии. Вуделл не без застенчивости объяснил, что хочет разобраться в образе мыслей преступника. Его робкое смущение было гораздо привлекательнее, чем неуклюжая мужская самоуверенность, которую он напускал на себя, попадая в неустойчивую орбиту Харта.

Харт был остолопом. Вульгарный, упрямый, он не давал ей покоя с тех пор, как период ее обучения закончился и она перестала неотлучно находиться при Магиннис. Она по-прежнему отделывалась от него. К сожалению, пресекая заигрывания Харта, приходилось заодно отталкивать и Вуделл.

— В сущности, — продолжал Харт, — это не домогательство, а совсем наоборот, понимаешь? Товарищество. Укрепление морального духа. Хочешь быть моим товарищем, коллега Данверз?

Волосатая рука обвилась вокруг талии Вики, из ее чашки пролился кофе.

— Эй! — Она высвободилась. — Послушай, давай обойдемся без этого, ладно?

У Вуделл вид был смущенный, даже виноватый, хотя он не прикасался к ней. Ради него Данверз слегка смягчила тон, добавляя:

— Найдем лучше для разговора что-то другое.

И впервые увидела на лице Харта искреннее недоумение.

— А что может быть другое? — спросил он.

Дверь открылась, вошли Коннор с Магиннис, и Данверз была избавлена от необходимости отвечать.

— Садитесь все, — сказал Коннор, быстро проходя вперед.

В комнате, освещенной флуоресцентными лампами, в несколько рядов стояли откидные стулья. К шлакоблочным стенам были приклеены карты города и округа. За единственным окном росла сосна, ветви ее терлись хвоей о стекла.

Харт, Вуделл и Данверз сидели рядом, три бледных лица, три синих мундира. Коннор уже не в первый раз поразился, до чего юными они выглядят. В свои сорок два года он не был стариком, но эти трое — Господи, совсем дети. Старшему из них, Вуделлу, шел двадцать шестой год. Харт и Данверз на два года младше.

— Какая-то проблема, шеф?

Это спросил Харт, хороший парень, не особенно умный.

— Возможно.

— Нечего ходить вокруг да около, Бен. — Магиннис сидела в заднем ряду, сохраняя неприязненную дистанцию. — Раз приглашали нас сюда, так говорите начистоту. Что происходит, черт возьми?

Обращаться к начальству так не подобало, тем более при подчиненных, но Коннор никак не среагировал. Он по-прежнему пытался наладить с ней отношения. Ничего не получалось, но, сохраняя невозмутимость, Коннор по крайней мере испытывал легкое удовлетворение оттого, что способен владеть собой.

— Подождите минуточку, — ответил он. — Я попросил прийти сюда сержанта Ларкина.

Ларкин, легок на помине, торопливо вошел и сел в заднем ряду. Магиннис непонятно почему бросила на него презрительный взгляд, и он нахмурился.

— Отлично. — Коннор сделал глубокий вдох. — Слушайте. Возможно, — подчеркиваю, возможно, — у нас пропала без вести еще одна женщина.

В комнате сразу же воцарилась полная тишина.

— Так пропала или нет? — спросила Магиннис.

— Это нам предстоит выяснить, и как можно скорее.

— Ну и кто она?

— Эрика Стаффорд.

Вуделл прошипел ругательство, и в комнате сразу стало холоднее.

— Миссис Стаффорд, — негромко, словно думая вслух, произнесла Данверз. — Она очень великодушна… То есть была великодушна ко мне.

Голос ее замер. Коннору не понравилось, как она выразилась: была великодушна. Прошедшее время. Словно Эрика уже погибла.

— Вам понятно, почему я вынужден был собрать вас здесь, — сказал он, не сомневаясь, что это так. — О таком происшествии нельзя оповещать город. Сейчас имеет значение любое исчезновение. Но в данном случае оно особенно… секретно.

Сидевшие закивали. Эрика Стаффорд, наследница половины гаррисоновского состояния, владелица каменного дома, известного как Грейт-Холл, была наиболее заметной личностью Барроу.

Коннор дал им несколько секунд осмыслить сказанное, а потом сообщил детали: несостоявшаяся встреча в половине второго, незапертая задняя дверь галереи.

— Она могла куда-то уехать, потому что ей взбрело в голову, — сказала Магиннис. — Все равно эта галерея у нее просто хобби. Забава праздной богачки.

Коннор почувствовал, как у него вспыхнуло лицо.

— Насколько мне известно, в праздности миссис Стаффорд никто не упрекал.

— Ну, может, завела дружка на стороне. И забыла о встрече с Рейчел. Другими делами занялась.

Эти слова жалили, как осы. Коннор внезапно ощутил себя публично раздетым, словно Магиннис знала его тайну, знали все присутствующие и насмехались над ним и его потугами на скрытность.

Нет, она просто стервозничает, как всегда. Подтекста в ее словах не было.

Подавив злость, Коннор спросил:

— У вас есть основания для таких предположений?

Магиннис пошла на попятный.

— У меня? Нет, откуда? Я, в сущности, ее не знаю. И не уверена, что кто-то знает.

— Ее все знают, — возмущенно заявила Вики Данверз. — Она очень популярна в городе.

Магиннис заметно не понравилось это инакомыслие, тем более что она покровительствовала Данверз, единственной женщине в управлении, кроме нее.

— Конечно, люди знают миссис Стаффорд. — Магиннис пожала плечами. — Как можно знать политика. Но это лишь наружная оболочка. А что под ней, никто не может сказать.

Коннор понимал, что это справедливо, но не хотел доставлять Магиннис удовольствия, признавая ее правоту.

— Что ж, — сказал он, обрывая дискуссию, — будем надеяться, миссис Стаффорд куда-то уехала и забыла о времени. Но пока уверенности у нас нет, это исчезновение. А вы знаете, что может означать исчезновение в Барроу.

Собравшиеся знали.

— Она его сестра, — сказал Харт. — Может, первым делом устроить проверку ему?

— У Роберта, похоже, есть алиби. Кое-кто видел его в магазине Уолдмена.

— Да он хитрый сукин сын. — Харт не скрывал враждебности к Роберту. — Отшельник паршивый, лесной житель. Не доверяю я этим бирюкам. У них у всех винтиков не хватает. А когда они сообразительны, как он, то способны запутать следы.

— Он не мог находиться одновременно в двух местах, — раздраженно сказал Коннор.

Харт не ответил, однако неприязнь вкупе с ужасом на его лице намекали, что Роберт Гаррисон, может быть, способен нарушить основные законы природы.

Коннор знал, что многие в городе считали так же. В разговорах о семье Гаррисонов проскальзывало мнение, что Эрика и Роберт вместе с миллионом получили в наследство какую-то таинственную силу или жуткое проклятие.

— Вы разговаривали с ее мужем? — спросил Тим Ларкин, вернув разговор в сферу реального.

— Звонил ему домой, — ответил Коннор. — Домработница сказала, что он в теннисном клубе. В клубе мне ответили, что он несколько минут назад уехал. В машине у него, наверное, есть телефон, но я не знаю номера. Во всяком случае, уехал он один, Эрика не встречала его там.

— Говорите, она закрыла галерею? Заперла парадную дверь? — Это размышлял вслух Вуделл. Более умный, чем Харт, с более аналитическим мышлением, он надеялся перейти со временем в полицию штата, стать сыщиком. — Если она ушла по своей воле, это не совпадает с фабулой дела Шерри Уилкотт.

— Никто не видел, как она уходила. Это могло быть похищением.

— Среди бела дня?

— Машина Эрики должна была стоять на задворках, в переулке. Окон в задней части комплекса нет. Если ее вывели через заднюю дверь, никто не мог этого увидеть.

— Машина тоже исчезла? — спросила Данверз.

Коннор кивнул.

— Именно машину и нужно искать. Вы все ее знаете. Белый «мерседес-седан» девяносто седьмого года выпуска. Номерной знак «400-СЕЛ».

Он еще раз повторил номер, потом указал на карту Барроу.

— Район поисков — граница города плюс пятимильный радиус. Разделим его на квадраты. Харт, ты едешь на юго-восток, Вуделл на юго-запад, Данверз на северо-запад, сержант Ларкин на северо-восток.

Территория была невелика. Четыре машины могли объехать основные дороги и проселки в течение часа.

— Лейтенант Магиннис, — добавил Коннор, — вы начинаете обычную процедуру розыска пропавших. Обзвоните местные больницы, выясните в дорожно-патрульной службе, не было ли аварии на шоссе, свяжитесь даже с окружной тюрьмой.

— А какую задачу вы отводите себе? — язвительно спросила Магиннис.

— Я поеду в Грейт-Холл. Поговорю с Эндрю, когда он появится. И возьму фотографию Эрики — на тот случай, если придется расширять район поисков. Есть еще вопросы?

Ларкин спросил, не привлечь ли к поискам Харви Миллера, единственного сыщика в управлении. Коннор уже заранее отверг эту мысль. Миллер неплохо работал в своей сфере, но не имел дела ни с поиском пропавших, ни с убийствами.

— Тут ему нечего делать, — ответил Коннор. — Если миссис Стаффорд не будет обнаружена, придется обращаться в ведомство шерифа.

— Или если будет обнаружена мертвой, — добавила Магиннис.

Коннор вышел из терпения.

— Лейтенант…

— Успокойтесь, Бен. Миссис Стаффорд появится. Я по-прежнему считаю, что она завела дружка на стороне.

Магиннис вышла, не дожидаясь разрешения. Коннор отправил остальных, предупредив, чтобы в разговорах по радио были сдержанны.

Оставшись один, он снял фуражку и провел дрожащей рукой по редеющим волосам. Так можно и совсем облысеть.

Если будет обнаружена мертвой…

Голос Магиннис, язвящий его, холодный и неприятный, как царапанье сухого льда.

Эрика не мертва. Он не позволит ей погибнуть. Без Эрики его жизнь, начавшая вновь обретать смысл лишь недавно, пойдет кувырком.

Натужно вздохнув, Коннор расправил плечи и вышел из здания, направляясь на встречу с Эндрю Стаффордом, владельцем Грейт-Холла — и человеком, которого ему меньше всего хотелось видеть.

* * *

Эрика остановилась в проеме входа и принялась медленно описывать желтым лучом по тронному залу все более и более широкие спирали.

Как ей и помнилось, высокий потолок, гладкий пол, а у дальней стены изваянный, как горельеф, известковый трон, на котором они с Робертом усаживались по очереди, разыгрывая из себя повелителей подземного царства.

Все то же самое, такое, как прежде, за исключением неожиданного, сводящего с ума добавления.

Посреди зала стоял стол.

Четыре толстые ножки, плоский деревянный верх, накрепко привинченный болтами, головки болтов новые, блестящие.

Фонарик дрогнул, пальцы ее ослабели. От приступа головокружения она пошатнулась и чуть было не упала.

Помигивая, Эрика пришла в себя. Она же была готова к чему-то подобному. Не нужно ужасаться сверх всякой меры.

К тому же может существовать и другое объяснение. Возможно, этот стол — верстак. Возможно, Роберт здесь плотничал.

Но верстак не располагался бы наклонно, а тут передние ножки на фут короче задних.

И кроме того, ремни.

Четыре узких брезентовых ремня, испачканных, с обтрепанными краями, свисали с боков стола, к которым были прибиты чем-то похожим на толстые скобы. Концы ремней, связанных крепкими узлами, были измяты, словно папиросная бумага.

Один ремень для ног жертвы; другой, чтобы связать руки.

Внезапная жуткая мысль заставила Эрику опустить луч фонарика к полу, и она увидела рыжевато-коричневые брызги засохшей крови.

В ушах у нее застучало от ужаса, но сквозь этот звук ей слышались вопли Шерри Уилкотт, взлетающие к потолку и отражающиеся волнами эхо.

Это уже не тронный зал, место детской фантазии. Это подземная тюрьма, камера пыток — и Эрика не могла больше находиться здесь ни секунды.

От страха она чуть было не бросилась бегом, очертя голову.

Нет.

Если попытается бежать, она наткнется на стену или сталактит, ступит в трещину. Или заблудится в паутине ходов и не найдет пути обратно.

Эрика взяла себя в руки, обрела силы. Ей уже это удавалось. В душе у нее были запасы мужества, испытанного в минуты наибольшей нужды в нем. Теперь оно снова понадобилось ей.

Сердцебиение замедлилось. Она была спокойной или почти. Владеющей собой.

Теперь можно было идти. Вернуться по своим следам, вылезти на поверхность, ехать в город и сообщить, что обнаружила. Сообщить, хоть это и смертный приговор ее брату. Сообщить, чтобы ни одна девушка больше не гибла в этой тюрьме.

— Действуй же, — прошептала Эрика. — Иди. Ну!..

Поворачиваясь к выходу, она услышала шаги.

Глава 4

Эрика прикрыла ладонью фонарик, заслоняя его луч.

Повсюду внезапная темнота, нарушаемая лишь струйкой света сквозь краснеющие пальцы.

Как он мог оказаться здесь? Как он мог узнать?

Должно быть, ехал по лесной дороге, увидел ее стоящий «мерседес». Но с какой стати избирать ему этот маршрут? Пещеры далеко от его дома.

Эрике доводилось испытывать страх, но так она еще никогда не боялась.

Спроси ее кто-то до этой минуты, страшится ли она смерти, Эрика ответила бы — нет. Сказала бы, что видела смерть, осмыслила, научилась еще в детстве принимать ее жуткий деспотизм и конечную неизбежность.

Но она солгала бы, солгала бы даже себе. Потому что поиск ее не завершен. Она очень долго блуждала во тьме, но еще не нашла света, и было бы несправедливо умереть, не завершив поиска, умереть, даже не зная, что искала и как узнала бы найденное.

Шаги продолжали слышаться. Уже ближе.

На стене у входа в пещеру слабый, но становящийся все ярче свет. Фонарик.

Где Роберт взял его? Она забрала лежавший в дупле. Должно быть, держал запасной в машине. Обнаружил веревку, спустился и теперь идет сюда. Приближается по боковому коридору, ступает осторожно, как ступала она.

Видел ли Роберт луч ее фонарика? Пожалуй, нет. Чтобы глазам привыкнуть к темноте, нужно время, и этому мог помешать его фонарик. Даже если не видел луча, то должен был заметить стрелы, нарисованные на стенах губной помадой. Он точно знал, где она.

Что делать, что делать?

Можно просто стоять на месте. Ждать его появления. Поговорить с ним.

«Нет, оставь, это безнадежно. Ты видела стол, видела на полу мозаику засохшей крови. Он не из тех, кого можно уговорить».

Убежать? Если попытаться уйти по коридору, Роберт тут же ее обнаружит.

«Тогда прячься. Или ищи другой выход».

Эрика попятилась от входа. Чуть раздвинула пальцы на линзах фонарика, пропуская три узкие полоски света.

Слабое освещение, но его достаточно, чтобы ориентироваться, обходя тронный зал.

Слева известняковая стена с выступами, в ней ни украшения, ни хода для бегства.

Справа стол с ремнями.

Жуткое пыхтение было ее дыханием, вырывающимся сквозь сжатые зубы. Эрика чувствовала, как на лбу пульсирует жилка.

Уложит ее Роберт на стол? Убьет таким образом? Связанную, беспомощную…

Эрика замерла и на миг вновь превратилась в двенадцатилетнюю, сжавшуюся в шкафу, в окровавленной пижаме, ни живую ни мертвую от страха.

Встряхнувшись, она возвратилась к настоящему. Должен существовать какой-нибудь выход. Она не может лечь на стол, не может погибнуть таким образом от рук Роберта.

Эрика опять продолжала изучать стены пещеры, двигалась быстро, адреналин обострял все ее чувства.

Одна деталь моментально захватила ее внимание — они с Робертом измеряют свой рост, дожидаясь дня, когда он станет выше ее.

«Тогда у меня хватит сил справиться с тобой», — сказал он. Со смехом.

Это воспоминание, ясное и острое, как стекло, кольнуло сердце. Ее охватило нелепое чувство вины за попытку убежать. Убежать от брата — это ей казалось чуть ли не изменой.

Потом Эрика увидела его таким, как в коридоре галереи, необузданным, яростным, и поняла, что каким Роберт был в детстве, несущественно. Теперь он стал совершенно иным. Чужаком, убийцей, психопатом.

И приближался к ней.

Эрика сильно ударилась обо что-то коленом. Какой-то предмет мебели — самодельный, как и стол, шкафчик, которого она не заметила раньше. Неструганые доски, гвозди вбиты на разную глубину, под разными углами, некоторые согнуты пополам, грубая работа. Шкафчик был слишком мал, в нем нельзя было спрятаться, она лишь глянула на него и пошла дальше.

Задняя стена не оправдала надежд Эрики. Известняковый трон казался кинодекорацией. У основания этого скульптурного сиденья виднелось пятно, более черное, чем тень. Отверстие.

Эрика не помнила здесь никаких расселин, за годы, прошедшие с ее детских лет, просачивающиеся капли дождевой воды, видимо, растворяли камень, проделали щель, в которую она, возможно, уместится.

Быстро опустившись на колени, Эрика посветила в отверстие и увидела туннель, по которому можно ползти. Куда ведущий, она не могла догадаться, но по крайней мере это был выход, возможность спастись.

Она сунулась было внутрь, но плечо застряло. Щель оказалась слишком узкой. Не втиснуться. Разве что без пальто…

На коленях, извиваясь как безумная, Эрика нащупывала пуговицы, рывком расстегивала их. Фонарик стоял подле нее линзами на полу, чтобы света не было видно.

Пальто снялось, полетело в сторону, упало в углу бесформенным, мохнатым, пребывающим в спячке животным.

Эрика взяла фонарик. Из-за ее неуклюжести луч пронизал темноту ярким конусом.

Должно быть, Роберт на этот раз увидел свет.

Шаги совсем близко. И более частые.

«Лезь».

Опять в расселину, опять протискивание, на сей раз ей это удалось, и она поползла на животе, упираясь локтями.

Туннель был круглым, тесным, как гроб, тянувшимся прямо в какую-то даль, за пределы досягаемости луча фонарика.

Больше всего Эрика надеялась, что Роберт не последует за ней, не сможет. Он широк в плечах и, пожалуй, не протиснется.

Отчаянный страх соперничал со стыдом. Хотя это было и нелепо, Эрика не могла отделаться от мысли, что покидает брата. Снова.

Она дышала ртом, ощущала вкус пыли.

Кряхтела, продвигаясь по острым неровностям, мимо цепляющихся каменных выступов.

Извиваясь, Эрика рывком продвигалась вперед дюйм за дюймом, при каждом рывке фонарик вздрагивал, яркий белый луч метался кругами, головокружительно пульсировал. Как в том баре — прокуренном погребке в Афинах, куда она заглядывала много лет назад, — где ревел оркестр и все были пьяны.

Взгляд назад, в темноту.

Отсвета фонарика преследователя не видно. Бархатная темнота, полнейшая, сплошная.

Роберт, должно быть, уже достиг тронного зала. Наверное, увидел ее брошенное пальто, догадался, куда она скрылась. Может, он в самом деле не в состоянии протиснуться в расселину, как она и надеялась.

Надежда эта казалась слишком шаткой, но другого объяснения не было.

Эрика продолжала двигаться, решив не останавливаться, пока не достигнет тупика. Или покуда не истощатся воля и силы.

Она сделала рывок, начиная второй ярд пути, и ощутила, как рука брата сомкнулась на ее ноге.

Пол Элдер заколебался возле тепличных помидоров. По два девяносто девять фунт. Дороговато.

Но Лили любит помидоры, не дряблые, обычные в это время года, а сочные, налитые, как эти.

Выбрав четыре помидора, Элдер положил их в корзинку с покупками. Лили он теперь не отказывал ни в чем.

Элдер неторопливо двигался по узким проходам магазина Уолдмена, высокий, патрицианского вида, с редеющими седыми волосами и гордым, изборожденным глубокими морщинами лицом. На нем были пиджак, белая рубашка с галстуком. Привычка быть одетым строго въелась глубоко. Иногда по утрам он машинально тянулся к отглаженному синему мундиру под пластиковым чехлом, потом вспоминал, что теперь штатский.

После обеда с Коннором Элдер занялся хозяйственными делами, купил новую занавеску для душевой — он теперь пользовался ванной для гостей на первом этаже, чтобы находиться поближе к Лили, потом зашел в банк и, наконец, за продуктами. Каждое дело занимало больше времени, чем необходимо, так как приходилось останавливаться для разговора почти со всеми встречными.

Горожане знали Элдера, искали его общества — в последнее время, казалось, больше чем когда-либо. Словно бы тревога, вызванная убийством Шерри Уилкотт, пробудила у людей детскую потребность в успокоительных словах от кого-то старшего, авторитетного.

Положив в корзинку все, что значилось в небольшом списке, плюс еще кое-что, например, помидоры для жены и замороженный вишневый пирог для себя, Элдер направился к кассе. По пути взял свежий номер городской газеты «Реджистер», глянув на заголовок.

Очередное сухое сообщение, что в единственном уголовном деле, которое волновало горожан, никаких новых версий.

Элдер встал в очередь, поздоровался со стоявшей впереди миссис Дойл. Снова отказалась от диеты, судя по количеству коробок с мороженым и пирогами в ее тележке. Раньше она не ела много, но после того как ее Джимми отбился от рук, начал устраивать поджоги, портить школьное имущество и, наконец, оказался в колонии или как там теперь называются эти заведения…

Элдер вздохнул, слегка удивленный этим свободным потоком мыслей. Да, он знал этот город, знал как свои пять пальцев.

Собственно, знал о нем, и в особенности об одном его аспекте, больше, чем хотелось бы.

Но эта кошмарная история произошла много лет назад. Незачем больше думать о ней.

К тому же полицейские всегда видят темные стороны жизни. Ему вспомнилась прошлогодняя поездка в Филадельфию, где знакомый сыщик из отдела расследования убийств устроил ему экскурсию.

«За вот этим зданием, — рассказывал он, — мы как-то обнаружили торс женщины. Один только торс. Опознать убитую не смогли и назвали Шейлой в честь девицы из отдела личного состава — одни груди, без мозгов. Дело это так и не раскрыли…

Рядом, в этом отеле, мы взяли серийного насильника. Он одевался коридорным, женщины открывали ему дверь. Так сказать, обслуживание в номере…

А вот здесь…»

Отвратительная экскурсия, но Элдер был доволен ею, думал, что ничего подобного не может произойти в его маленьком, захолустном Барроу.

Разумеется, это было до убийства Шерри Уилкотт, положившего конец его тщеславию.

Он подошел к кассе, разгрузил корзинку. За кассой сидела Дженнифер.

— Добрый день, шеф.

Все в городе по-прежнему обращались к нему так, хотя он всеми силами старался положить этому конец.

— Как себя чувствует миссис Элдер? — спросила девушка, сочувственно улыбаясь.

— День ото дня лучше, — ответил он с грубоватой веселостью. — В два счета поправится. — Понизил голос до шутливого шепота: — Лично я думаю, у нее это притворство. Привыкла к легкой жизни, поскольку я у нее мальчик на побегушках.

Эта ложь далась легко. Элдер привык защищаться от жалости юмором.

Дженнифер засмеялась. Это была пухленькая девушка с круглым лицом и толстыми пальцами, из таких получаются хорошие жены, если удается найти взрослого мужчину, романтические фантазии которого не целиком сформированы девицами на обложках и разворотах журналов.

— Слегка поволновалась сегодня, — сказала Дженнифер, принимаясь осматривать его покупки.

— Вот как?

— Приезжал он.

Она говорила о Роберте. Делая такое ударение, девушка неизменно имела в виду его.

— Да? — У Элдера в душе шевельнулось дурное предчувствие, как всегда при разговоре на эту тему. — Давненько не появлялся.

— Угу. Больше месяца, наверное. Мы уж решили, он покупает продукты где-то в другом месте. И ничего не имели бы против. Такой жуткий тип.

— Просто другой, Джен.

Элдер произнес это машинально. Он всегда испытывал потребность оберегать и защищать маленького потрясенного мальчика в пижамном костюме супермена, хотя тот мальчик уже стал взрослым.

— Встал к моей кассе, — продолжала Дженнифер, ища ценовой код на коробке с крекером. — И непрерывно таращился на меня.

— Может быть, давно не видел людей.

— Да, видно. Только он такой странный. Вроде бы задумался, а потом я увидела, что во все глаза смотрит на газету «Уикли уорлд ньюс».

— Роберт и еще шестьдесят миллионов человек. Купил он ее?

— Нет.

— Ну что ж, выказал тут здравый смысл.

— Но главное, он был вроде зачарован ею.

Элдер обратил взгляд к бульварной газете на противоположном стенде возле плиток сникерса и астрологических справочников. Набранный громадными цифрами заголовок представлял собой грозное предостережение: УЧЕНЫЕ ГОВОРЯТ: СМЕРТОНОСНОЕ ЗАГРЯЗНЕНИЕ УНИЧТОЖИТ ВСЕ ЖИВОЕ В ТЕЧЕНИЕ ДЕСЯТИ ЛЕТ! Под ним помещалось «представление художника» об испуганной толпе, задыхающейся в черном дыму, в глубине смутно виднелись очертания Манхэттена. И маленькими буквами мрачная запоздалая мысль: «Выживут только тараканы!»

— Возможно, в этом есть смысл, — с улыбкой сказал Элдер. — Не была недавно в Нью-Йорке? Я бы держал пари на тараканов.

В разговор вступила Одри, девушка, сидевшая за соседней кассой.

— Скажи шефу, что случилось, когда он вышел отсюда.

— Ах да. — Дженнифер содрогнулась от ужаса. — Знаете Томми? Томми Стедсона, он у нас укладывает коробки и свозит на место тележки. — Элдер прекрасно знал этого парня, его родителей, дедушек и бабушек. — Так вот, Томми говорит, этот тип стоял возле своего грузовика и таращился на меня сквозь витрину. Прямо на меня, говорит Томми.

Одри потрясла головой.

— Услышав это, мы все перепугались.

Заговорил стоявший сзади в очереди толстяк, имени которого Элдер не мог припомнить.

— Почему, черт возьми, наш новенький, Коннор, до сих пор не арестовал этого ненормального?

Элдер за последние два месяца много раз слышал этот вопрос.

— Быть эксцентричным не преступление.

— А убийство девушки еще какое. Искромсать ее ножом…

— Мы не знаем, кто это сделал.

— Нетрудно догадаться. У меня есть дочь. Ровесница ей. — Толстяк указал на Дженнифер, та снова содрогнулась. — Дошло до того, что я не могу выпустить ее из дома.

— Все очень перепуганы, шеф, — сказала Одри, словно это являлось откровением. — Полиция должна что-то сделать.

— Он таращился прямо на меня, — повторила Дженнифер.

Элдер вскинул руки, призывая к молчанию.

— Послушайте. — Он говорил ровным голосом, глядя по очереди на своих оппонентов. — Этот бедняга живет рядом с городом большую часть жизни. Так ведь? Вырос здесь, учился в школе-интернате, потом вернулся.

Толстяк попытался перебить. Элдер угомонил его взглядом.

— И почти все это время, — спокойно продолжал он, — мы здесь его не хотели. Жалели, вот и все. Теперь, как говорит Одри, мы все перепугались. Перепугались, ищем злодея, а Роберт подходит для этой роли. Но это не Сейлем, и мы не будем здесь устраивать охоту на ведьм.

— С ним нужно хотя бы провести дознание, — сказал толстяк. — В конце концов кто может сказать, что Роберт не убивал ее? Уж скорее он, чем кто-то из моих знакомых по клубу «Львы».

Элдер знал, что на это ответить, но не мог. Роберт Гаррисон уже подвергался весьма тщательному дознанию.

Дознание Коннор провел с восхитительной осторожностью, вскоре после того, как было обнаружено тело Шерри Уилкотт. В сопровождении отнюдь не болтливого эксперта из полиции штата он подъехал к уединенной лачуге, служившей жилищем Роберту пятнадцать лет. Попросил разрешения провести обыск. Роберт мог бы отказать ему, потребовать предъявить ордер. Но оказался на удивление покладистым. По словам Коннора, он праздно стоял, равнодушно глядя, как его дом профессионально обыскивают.

Обнаружить не удалось ничего. Ни каких-то предметов одежды Шерри Уилкотт, ни уличающих фотографий или записей. Была минута немого волнения, когда эксперт увидел возле лачуги клочок свежевскопанной земли. Они с Коннором подумали, что там могут быть зарыты улики; однако после получаса работы лопатами обнаружили только червей и камешки. Если там и было что-то закопано, Роберт перепрятал это в другое место.

За обыском последовал очередной шаг. Коннор был настойчив. Уговорил Роберта пройти проверку на детекторе лжи. Провел ее в лачуге привезенный из Филадельфии эксперт. Дорожные расходы Коннор оплатил из своего кармана и хранил это в секрете.

Роберт и в данном случае мог бы отказаться; но снова проявил поразительную уступчивость. Терпеливо сидел, пока к телу прикрепляли датчики, потом расспрашивали о его поступках. Результат? Никаких следов обмана, даже когда ему задавали прямые вопросы о Шерри Уилкотт. Если он лгал, то перехитрил эту машину.

Поэтому Коннор ничего сделать не мог. Это не красный Китай, черт возьми, и не фиделевская Куба, где человека могут арестовать на основании слухов. Требовались доказательства вины. Факты. Что-то основательное, не толки, предположения и озлобленный ропот толпы. По закону Роберт был невиновен. Насколько было известно Элдеру, мог быть и в самом деле невиновен. Психологический портрет идеально подходил к нему, ничего не скажешь, но что эти психиатры могли знать?

Вот такой была полная история, но Элдер вынужден был скрывать ее, потому что весть об этом расследовании окончательно восстановила бы всех против Роберта. Люди и так шептались, что он может быть убийцей. Для него было бы еще хуже, если б они узнали, что полицейские думали то же самое. Никто не принял бы во внимание, что расследование результатов не дало. Значение имело бы только, что оно проводилось.

Элдер избрал другую тактику.

— Вот тут ты ошибаешься, Фил, — сказал он толстяку, неожиданно вспомнив его имя. — Относительно клуба «Львы». Все знают, что я несколько лет прослужил в полиции. И могут сказать, что человек, способный на такое деяние, умеет хранить секреты. Возможно, он тот, кого никак не заподозришь. Возможно, он самый популярный человек в городе.

— Это, пожалуй, вы, шеф, — сказала Одри и нервозно хихикнула, словно опасаясь, что он неправильно поймет.

Дженнифер сказала Элдеру, сколько с него причитается.

— Ну что ж, — добавила она, — надеюсь, что преступника схватят, кто бы он ни был. Я слышала, что он не только изрезал Шерри ножом, но еще изнасиловал.

— Изнасиловал и подверг пыткам, — вмешался Фил, толстяк.

— Говорят, на груди у нее была вырезана пятиконечная звезда, — содрогнувшись, внесла свою лепту Одри. — Знак дьявола.

— Ничего подобного, — терпеливо сказал Элдер, на сей раз не увиливая от ответа. — Это чушь. Сами знаете, как возникают подобные бредни.

Город полнился слухами. Элдер слышал их все. Шерри перед смертью успела написать фамилию убийцы на илистом берегу, но большую часть букв смыло дождем. Или она была расчленена, обнаружили только торс и голову. Или полиция получила анонимное письмо, где сказано, что каждые два месяца будет погибать какая-нибудь девушка. Или, самый отвратительный, у Коннора есть неопровержимые улики вины Роберта, но Роберт заплатил ему миллион долларов за молчание.

Элдер всеми силами старался опровергнуть гнусную сплетню. Но это было нелегко. Страх словно бы обладал собственной жизнью и направлением мыслей.

Элдер расплатился наличными.

— Не беспокойтесь, — сказал он, поднимая две пластиковые сумки с покупками и улыбнулся всем.

— Вы тоже, шеф. — Дженнифер уже подсчитывала стоимость покупок толстяка. — И передайте от меня привет миссис Элдер.

Элдер пообещал передать, хотя знал, что в последние дни Лили большую часть времени не воспринимала обращенных к ней слов.

У дверей его остановил едва знакомый человек, Джордж Ханникат, горластый, самоуверенный, приветливо хлопнул по плечу, потом заговорщически подался вперед.

— Я слышал разговор. — От Ханниката несло луком. — И вот что скажу. Вы ошибаетесь, говоря, что убийцей может оказаться кто угодно.

— Вот как?

Элдер устал. Ему хотелось домой.

— Убийца Роберт, и никто больше. Наверняка. Такие вещи всегда случаются трижды.

— Какие вещи?

— Первое — как погиб его отец. Потом мать и ее альфонс-любовник в семьдесят четвертом.

— Кейт Уайетт был врачом, — спокойно сказал Элдер.

— Значит, альфонс — врач — любовник. Скверная история. И вот теперь, почти четверть века спустя, опять кровь. Тут наверняка все связано. Дело в Гаррисонах. В Грейт-Холле.

— Не понимаю, Джордж.

— Когда в этом городе происходит что-то скверное — очень скверное, причина всегда коренится в Гаррисонах.

— Любопытная теория.

Сумки с покупками начинали оттягивать руки.

— Вы знаете, что это правда.

Элдер вздохнул. Он слышал такой же разговор в тот вечер, когда Ленора и Кейт были обнаружены мертвыми. Болтовню о судьбе, о проклятии — чепуху, не стоящую даже опровержения.

— Я знаю, Джордж, — сказал он, уходя, — что средневековье давно сошло в прошлое. Повсюду, но не здесь.

Элдер вышел из супермаркета и быстро зашагал по холоду к автостоянке. Возле своей машины оглянулся на витрину. Да, интерьер хорошо виден, Дженнифер ничем не заслонена.

Пол Элдер несколько секунд стоял на ветру. Представляя себе Роберта, подглядывавшего за миловидной девушкой.

Что думал этот человек? На что он способен?

И как мог мальчик в пижамном костюме супермена превратиться в чудовище — если только превратился?

Покачав головой, Элдер отпер дверцу, поставил сумки с покупками на пассажирское сиденье и сел за руль. Говорят, с возрастом приходит мудрость. Но ему семьдесят шесть, а жизнь представляет собой тайну — еще большую, чем когда он достиг совершеннолетия.

Может, именно это и есть мудрость, познание непостижимости мира, извечной загадки бытия.

Или, может, он просто не хочет понимать.

Элдер снова вздохнул, затуманив дыханием ветровое стекло, и поехал домой, к своей Лили, везя ей помидоры, вкус лета, до которого она не доживет.

Эрика пронзительно вскрикнула.

Чья-то рука на ее ноге, ее левой ноге, пять пальцев крепко вдавились в тонкую ткань джинсов. Невероятно.

Она оглянулась, увидев только темноту. У Роберта был фонарик, она бы заметила его отсвет, поэтому на ее ноге не может быть его руки.

Но рука была.

Эрика услышала отвратительное рычание, какой-то животный звук, никогда в жизни, даже в самых жутких кошмарах, она не представляла, что такой может издать ее брат.

В порыве слепого ужаса она лягнула ногой. Ступня коснулась чего-то плоского, мясистого, должно быть, его лица.

Вой. Словно ушибленной собаки. Но хватка пальцев не ослабла.

Страх у Эрики соперничал с ужасной, глубокой виной, она причинила вред Роберту, хотя не имела права этого делать.

Ей казалось, она не сможет больше причинить ему боль, даже ради спасения собственной жизни, но тело ее противилось, подчинялось инстинкту выживания любой психологической ценой.

Она лягнула снова, каблук сапога вдавился в мягкую, покрытую тканью массу, видимо, в шею или в плечо.

На сей раз Роберт, застонав, разжал пальцы.

Страх гнал Эрику вперед. Она выпустила фонарик, освободив от него руку, чтобы ползти быстрее, и когда он откатился, поняла, почему не видела света позади. Сосредоточась на преследовании, Роберт оставил фонарик в тронном зале. Отсвет ее фонарика указывал ему направление, и свой представлял помеху.

Она торопливо пробиралась на четвереньках по проходу, но едва проползла несколько ярдов, Роберт снова схватил ее.

На сей раз за талию, вцепясь одной рукой в джинсы.

Эрика неистово попыталась ударить его наотмашь, поранилась.

Пронзительная боль в ладони заставила ее остановиться, и она поняла.

Роберт не схватил ее. Она ощутила не его руку. ТО был выступ известняка, острый и твердый, зацепившийся за петлю для ремня.

Эрика вступила в борьбу с этой треклятой штукой, силясь вырваться.

Позади нее движение.

Брошенный фонарик освещал несколько футов туннеля. В его сиянии появились две узловатые, безволосые кисти рук, за ними два бледных, сухощавых предплечья.

Роберт оправился от удара и приближался.

Эрика закричала на непреклонную петлю, на цепкий выступ.

По ладони текла кровь, теплая, липкая, пальцы неуклюже шарили, проклятая скала противилась ее попыткам высвободиться.

Роберт уже миновал кусок света, его косматая голова и широкие плечи виднелись тенью. Волосатый и дикий, пещерный человек, в своей стихии.

В предельном отчаянии Эрика ухватила петлю, отпорола ее по шву.

Свободна.

Роберт попытался схватить ее, промахнулся, она двинулась вперед, но там оказалась стена.

Тупик.

Она находилась в ловушке, он приближался.

Внутри у нее распустился крик, неистовый вопль из одного слова «Уйди!», но она лишилась голоса. Дыхание застряло в горле, не могло достичь легких.

Он надвигался из тьмы, налегая на нее, будто медвежья шкура, обдавая запахом пота. Она вновь попыталась ударить его ногой — не вышло — на таком близком расстоянии сапоги ее были бесполезны.

Эрика поняла, что это такое — преисподняя.

Горло ее открылось, и она выдохнула мольбу:

— Пусти!

Роберт завел ее руку за спину.

Боль выстрелами. В плече, в локте, в запястье.

Откуда-то чей-то вопль.

Разрозненные мысли, представления. Отметки мелом на стене. Детский смех. «Смотри, Эрика. Теперь я вырос настолько, чтобы справиться с тобой».

Ее левая рука изогнулась под неимоверным углом, пальцы оказались между лопаток.

Оцепенение и боль, шея ее вытянулась, бедра извивались под его навалившейся тяжестью.

Затем окончательный злобный рывок. Жар боли в плече и вскрик откуда-то глубоко изнутри, вырванный из ее живота, словно вопль роженицы.

Яркий туман боли стремительно окутал ее. Поднялся шум, он становился все громче, громче и превратился в гомон толпы, многоголосый, далекий, неразборчивый.

Эрика была рада толпе. То была ее последняя мысль перед тем, как гомон поднялся до оглушительного рева. Да, рада, что не придется умирать в одиночестве.

Глава 5

Эндрю Стаффорд ехал домой с крытого корта теннисного клуба Барроу, его каштановые волосы были влажными, худощавое лицо раскраснелось. Он провел два с половиной часа в остром соперничестве и выиграл два сета из трех.

Успех Эндрю приписывал прежде всего не своей резкой подаче или беспощадным ударам с лета над сеткой, а маниакальной, почти инстинктивной воинственности, побуждающей использовать слабости противника, набирать очки подобно наносящему раны зверю. Он читал, как леопард впивается когтями в брюхо жертве и повисает, чтобы живот распоролся и оттуда вывалились внутренности, мысленно сосредоточивался на этом образе, когда высоко подбрасывал зеленый мяч и мощной подачей зарабатывал следующее очко.

Сильной стороной его была игра в одиночном разряде, мужчина против мужчины. Оценить противника, изучить его манеру, выявить слабые стороны, потом противопоставить им свои силы. Он был рослым, на дюйм выше шести футов, жилистым, быстрым. И постоянно менял тактику, захватывая противника врасплох.

Выигрывая, Эндрю бывал великодушным, проигрывая, раздражался. Независимо от исхода игры никогда не задерживался в клубе. Теннис был для него не развлечением. Битвой.

Он вел свой красный «феррари» по триста двадцать второму шоссе, превышая установленную скорость. Быстрота и риск доставляли ему наслаждение. Свернул на Толл-Пайн-роуд, переключив передачу с отработанным мастерством, и под пологом высоких ветвей подъехал к Грейт-Холлу.

Всякий раз, видя этот громадный, хаотичный дом за кирпичным забором и железными воротами, Эндрю испытывал то же захватывающее ощущение, какое влекло его в теннисный клуб. Пылкое возбуждение принятого вызова, успеха. Победы.

Дом построил в 1889 году Хью Гаррисон, наугад искавший нефть в северо-западном углу Пенсильвании, он пробурил немало сухих скважин, покуда не наткнулся на черное золото. Нефтяной фонтан сделал его миллионером. Он женился на девушке вдвое моложе себя и выстроил Грейт-Холл для уединения в глуши. Местная легенда представляла пожилого Хью феодальным владельцем Барроу, богатым, похотливым тираном, который навязывал свое личное право первой ночи испуганным девственницам. Насколько это было правдой, Эндрю не представлял. Однако восхищался твердым стариной Хью. Конечно, этот человек был сукиным сыном, но знал, чего хочет. И добился своего.

После смерти Хью Гаррисона в 1940 году фамильное состояние перешло единственному законному наследнику, Дункану, в то время двадцатилетнему, зачатому, когда его отцу было шестьдесят. Манера поздно обзаводиться детьми сохранилась и у Дункана; ему было сорок два, когда родилась дочь Эрика; Роберт появился на свет три года спустя, в 1965-м. Смерть Дункана в пятьдесят три года сделала Ленору богатой вдовой; год спустя она погибла, и фамильное состояние было взято в опеку для обоих детей. Достигнув совершеннолетия, они его поделили. В долю миллионов Эрики был включен Грейт-Холл.

Фамильный дом снимал за пять тысяч долларов в месяц управляющий корпорации из Питсбурга, наезжавший туда на выходные. Эрика уютно устроилась в коттедже с двумя спальнями на окраине города. Дело было не в деньгах; арендная плата едва покрывала эксплуатационные расходы, оплату прислуги и налоги. Просто ей не хотелось там жить.

Эндрю уговорил ее вернуться туда. Это он умел. План убедить Эрику тоже был для него кровавым спортом. Он впился в нее когтями и не выпускал, пока не добился полной капитуляции.

Ухаживание за ней велось подобным же образом. Он познакомился с Эрикой на художественном аукционе в Филадельфии, представился торговцем раритетами, имеющим галереи в городе. Сначала хотел завести недолгий роман с этой привлекательной, уверенной в себе, но странно застенчивой женщиной. Пригласил ее на ужин в «Ритц-Карлтон», потом они поднялись к ней в номер. Она сказала, что никогда не делала такого, и он поверил. В ней чувствовались осмотрительность, строгий самоконтроль. Но Эрик сказал то, что требовалось, и она уступила, чему он не удивился.

Этим все могло бы и кончиться, но какое-то интуитивное чувство побудило его пойти с портативным компьютером в ванную, пока она спала. Там был телефон; Эндрю включил в розетку свой модем. Затем вошел в Интернет и стал искать Эрику Гаррисон в базе данных.

О ней упоминалось скупо — Эндрю понимал, что она не ищет известности, — но даже тех нескольких ссылок оказалось достаточно, чтобы установить очень важный факт. Эта женщина была богата.

«Наследница состояния нефтемагната Гаррисона». Так говорилось в этой записи, взятой из журнала «Арт коллектор».

Потом с помощью более сложных методов он узнал точные размеры ее состояния. Одиннадцать миллионов долларов в ценных бумагах плюс Грейт-Холл.

Эндрю решил завести с ней долгий роман, имеющий конечной целью женитьбу. Без предбрачного договора об имущественных отношениях.

Эта задача оказалась довольно простой. Эрика поддавалась его обаянию, была польщена его внимательностью, чуть ли не смущена ею — странная реакция для красивой женщины. Он еще раз встретился с ней в Филадельфии, потом устроил совместную поездку в Адирондак. После полугода ухаживаний сделал предложение, и Эрика приняла его.

Но даже когда она принимала обручальное кольцо, в ее взгляде сквозила печаль. Ему хотелось спросить, отчего она печальна, чем он может помочь. Однако Эндрю знал, что она не скажет. Она таила свои глубочайшие чувства, позволяла увидеть лишь их проблески, а ему хотелось гораздо большего.

И в этом отношении его ухаживание было отнюдь не простым. За проведенное вместе время в душе у него произошла перемена, какое-то смещение перспективы изменило взгляд на мир и собственное отражение в зеркале. Он почувствовал, что Эрика страдает, и не хотел причинять ей новых страданий, не хотел использовать и бросать ее, как собирался, — недолгий брак, быстрый развод, выгодное соглашение.

Мысль о том, что он намеревается сделать, будила его среди ночи, сердце колотилось. Он принимал душ, чтобы смыть ночной пот. Временами, даже приближаясь к цели, подумывал разорвать отношения с ней.

Эндрю толком не понимал, что с ним случилось. Пробуждение совести или еще черт знает что.

Понял только в день свадьбы. Он поднял вуаль, поцеловал ее и, пошатнувшись от головокружения, осознал, что каким-то образом, неожиданно для себя, влюбился в эту женщину, ставшую теперь его женой.

Найти этому объяснение Эндрю не мог. Женщин у него было немало; соблазнение давалось ему так же легко, как любой другой обман. Он никогда не влюблялся, даже не особенно верил в любовь, думал, что, возможно, она представляет собой обыкновенное надувательство, изобретенное скорее всего каким-нибудь бродячим трубадуром с целью расшевелить слушателей. Никакие глубокие чувства не были ему свойственны.

И все-таки он начал подмечать мелочи — изящество рук Эрики, ее тонкие пальцы, голубые линии вен под теплой кожей того же цвета, что на полотнах Боттичелли. Румянец на ее лице в свете циферблата будильника возле кровати, мягкий шелест ее дыхания. Наклон ее головы, когда она прислушивалась к далекому грому. Мелодии, которые мурлыкала под нос. Ее шаги, легкие, как у танцовщицы, когда она шла по мозаичному полу, залитая вермеровским дневным светом. Биение пульса под своими губами, когда покрывал поцелуями ее шею.

Это любовь, понял Эндрю. Если она представляла собой надувательство, он ввалился, как сом в вершу.

Теперь ему принадлежали Эрика, гаррисоновские миллионы, Грейт-Холл, и все должно было бы быть прекрасно, замечательно. Однако он был близок к тому, чтобы лишиться всего этого — или почти всего.

Эта мысль вызвала у него раздражение, и он резко остановил машину на крутой подъездной аллее Грейт-Холла. Открыл багажник, повесил на плечо большую дорожную сумку и вошел в дом через парадную дверь.

Отделанный мрамором холл вел в гостиную и столовую за ней. Вместе эти две комнаты образовывали единое, похожее на пещеру пространство со стенами из серого гранита, покрытыми гобеленами солнечных лучей, падавших в высокие окна под бревенчатым потолком со множеством люстр.

Из-за этого простора Грейт-Холл и получил свое название. Эндрю остановился полюбоваться им, как делал почти всегда. Размеры зала и музейный дух обстановки вызывали у него ощущение туриста в Версале. Но здесь он не был туристом. Если это Версаль, то он Людовик Четырнадцатый, во всяком случае, еще на какое-то время.

Не нравился Эндрю лишь один элемент декора. Толстый, ворсистый, бордового цвета ковер с фиолетовыми оттенками в тени. Ему сказали, что в этом доме всегда лежали ковры такого тона, выбранные впервые супругой Хью, чтобы оттенять серость гранитных стен.

Эндрю этот цвет не нравился. Напоминал давно пролитую кровь.

Остальная часть дома была пугающе заурядной. Хью Гаррисон стремился покорять гостей на званых обедах, но был равнодушен к повседневным удобствам. Почти все восемнадцать комнат были тесными, душными, жаркими летом и сырыми в другие времена года. Снаружи дом выглядел громадным, но большая часть его площади была загублена нелепым архитектурным планом.

Будь его воля, он бы перепланировал дом. Снес бы некоторые стены, объединил бы маленькие комнаты, добавил бы новые. Это было его несбыточной мечтой. Грейт-Холл недолго будет принадлежать ему. Эрика тоже.

Тем не менее он собирался выиграть в этой игре. Пусть она забирает свой дом и свои миллионы, одним мастерским ходом он переигрывал ее, хотя она пока об этом не знала.

Эндрю стал подниматься по высокой лестнице, перила вибрировали в такт музыке Вивальди, льющейся из динамиков Грейт-Холла. Ее завела Мария. Не для себя; этой девице нравились безвкусные стилизованные народные песни, проникновенно исполняемые сипловатыми ковбоями из пригородов, рифмующими мука, разлука и штука. «Времена года» звучали для него; он поручил Марии включать эту музыку к его возвращению из клуба.

На середине лестницы Эндрю услышал сквозь «Времена года» ее тонкий голос. Повернулся и увидел стоявшую у нижней ступеньки свою домработницу Марию Стапани, девицу двадцати двух лет, интересующуюся главным образом гороскопами и сплетнями о знаменитостях. Единственную из прислуги, живущую в Грейт-Холле; уборщицы и садовники появлялись два-три раза в неделю.

— Да, Мария?

— Связался он с вами? По телефону?

— Кто?

— Начальник полиции. Коннор.

Эндрю ощутил очень легкую боль в нижней части желудка.

— Коннор? Нет. А что такое?

Мария развела руками. Выглядела она маленькой, беспомощной, взволнованной, но такой вид был у нее всегда.

— Он звонил сюда. Два раза. Спрашивал вас.

— Когда это было?

Казалось, этот вопрос из области квантовой физики, требующий глубокого, длительного размышления.

— Первый раз примерно в полтретьего или чуть позже, — ответила наконец Мария. — Второй — минут пятнадцать назад.

— Сказала ты ему, чтобы позвонил в клуб? — Мария кивнула. — Видимо, он не застал меня. — И небрежно добавил: — А что ему было нужно?

— Не знаю, он не сказал.

— Уверена ты, что он спрашивал меня? Не Эрику?

— Спрашивал обоих. Сперва миссис Стаффорд, потом вас.

Эндрю начал понимать. Страх сменился чувством вины.

— Ясно. — Голос его был спокоен. — Видимо, это по поводу какого-то благотворительного приема, на котором надо присутствовать.

И снова стал подниматься.

— Может быть, — неуверенно сказала Мария. — Только голос у него был каким-то взволнованным. И у миссис Келлерман тоже.

Эндрю остановился.

— У миссис Келлерман?

— Она звонила раньше его. Спрашивала миссис Стаффорд. Была расстроена. Говорила очень быстро.

Эндрю кивнул, по-прежнему не испытывая беспокойства.

— Рейчел всегда говорит быстро. На нее кофе так действует. Не волнуйся.

— Не хотите позвонить шефу Коннору?

— Потом.

Войдя в свои апартаменты, Эндрю закрыл дверь, снял спортивный костюм. Он догадался в чем дело.

Эрики в галерее не было. Иначе Рейчел и Коннор не стали бы звонить сюда. Так где же она может быть?

Разумеется, снова отправилась проехаться.

Будучи расстроенной, Эрика обычно поступала так. Усаживалась в свой большой белый «мерседес» и разъезжала по грунтовым дорогам куда глаза глядят. Раньше она никогда не срывалась с места в деловые часы, не покидала своей драгоценной галереи, но сегодня, видимо, особенно вышла из себя.

И причину он знал. Его поступок утром был непростительным.

Эндрю вошел в ванную и встал под холодный душ, смывая пот и усталость. Если б можно было так же легко смыть воспоминания о своем поведении всего несколько часов назад.

Поступок его был импульсивным. Можно сказать, инстинктивным. Сдерживать потребности можно лишь до какого-то предела; потом они побуждают тебя действовать без зазрения совести. Но все это не могло служить оправданием.

Он изнасиловал жену.

Ну, не изнасиловал, не в прямом смысле. Однако близко к этому.

Эндрю схватил губку и стал растираться, чувствуя себя грязным, несмотря на струи воды. Душ не мог сделать его чистым. Сегодня — определенно. Он лишь воскрешал в памяти… каждую подробность, обвинявшую, как заключение полиции.

Он вспоминал.

Эрика поднялась в шесть часов на ежедневную пробежку. Четыре мили по темноте и холоду, прямо-таки одержимость. Полусонный Эндрю пробормотал, что сегодня, всего раз, можно бы обойтись без этого, и ласково потянулся к ней.

Но она отстранилась. Натянула спортивный костюм, кроссовки, стеганую куртку для тепла. И покинула его, не сказав ни слова.

Засыпая опять, он слышал ее удаляющиеся шаги.

В семь часов она вернулась, раскрасневшаяся, дрожащая, с прилипшими к потному лбу волосами. Он смотрел, как она раздевается, разглядывал сбоку ее плоский живот и груди, потом глубокую ложбинку между лопатками, когда она шла в ванную, по-прежнему ничего не сказав. Вот уже почти три месяца они не разговаривали.

Он любил ее. Но когда говорил ей об этом, она не верила. Даже когда от волнения он чуть не плакал, презрительно отворачивалась. Говорила: «Ты мне уже лгал раньше». И не было нужды добавлять само собой разумеющийся вывод: «Откуда мне знать, что не лжешь и теперь?»

Задай она этот вопрос, он бы не знал, как ответить. Собственно, у нее не было оснований верить ему. Но если бы Эрика могла заглянуть ему в душу, то увидела бы, что на сей раз он не лжет. Он любил ее, желал ее, а она уходила снова и снова.

Покинутый, он лежал в постели, подсчитывая, сколько же дней не занимался с женой любовью. Потом услышал шипение струй душа из-за двери ванной и вдруг подскочил с кровати, снял трусы, вошел голым в ванную, ринулся сквозь теплый туман к двери душевой, отодвинул ее до отказа и шагнул к Эрике. Она захлопала глазами с изумлением и чем-то очень похожим на негодование.

Сначала Эрика противилась, не яростно, только отрывистыми возражениями, какой-то чепухой о делах, о соблюдении расписания часов работы галереи, но то, что она отказала ему даже после столь долгого воздержания, лишь возбуждало его еще больше.

Он прижал ее спиной к мокрому кафелю и в конусе покалывающих струй овладел ею. Не слушая ее протестов, он силой заставил покориться, и в конце концов она запрокинула голову, вода струилась по ее спутанным волосам, попадала в открытый рот, ручейками шампуня пенилась на груди и плечах.

Извергнув семя, он прижался губами к ее уху и услышал свой шепот: «Бегать любишь, да? Так вот, от меня не бегай!»

После этого он вышел из душевой, не потрудясь задвинуть дверь.

Уходила из дома Эрика с красным от гнева лицом. Гордость помешала ему принести извинения или объясниться. К тому же единственно правдивого объяснения она бы не приняла.

Он любит ее. Черт побери, любит всей душой, а она отказывается верить, не верит ни единому его слову. Но это истинная правда. Он ее любит.

— И ты, болван, — шепот его сливался с шипением душевых струй, — выбрал превосходный способ доказать это.

Яростно повернув вентиль Эндрю перекрыл воду. Вытерся и стал причесываться, медленно — не из тщеславия, а потому, что ритмичные движения расчески успокаивали его. Обретая спокойствие, он надел длинные, широкие брюки и легкую полосатую рубашку.

Эрика вернется. Она всегда возвращалась. Но любить его никогда не будет.

Стук в дверь спальни.

— Мистер Стаффорд?

То был голос Марии, писклявый от настойчивости.

— Что? — огрызнулся он.

— Приехал шеф Коннор. Говорит, ему нужно видеть вас. Немедленно.

Эндрю опустил голову, глубоко вздохнул. Он надеялся избежать этого разговора.

— Хорошо, Мария. Спускаюсь.

Эндрю нашел Коннора в солнечной комнате, по напряженности в лице, пристальному, настороженному взгляду сразу было видно, что начальник полиции озабочен.

— Привет, Эндрю, — спокойно сказал Коннор, в голосе его беспокойства не слышалось.

— Привет, Бен.

На миг оба заколебались, потом оба одновременно протянули друг другу руки. Пожатие было кратким, холодным, натянутым.

Сорокадвухлетний Коннор был старше Эндрю на пять лет. С широким, грубо высеченным лицом и чуть прищуренными глазами, он выглядел типичным нью-йоркским полицейским, невозмутимым и слегка циничным. Прожитые в большом городе годы потрепали его; короткие рыжеватые волосы редели на макушке, широкие плечи слегка сутулились. Он был дюйма на два пониже Эндрю, с толстыми мускулистыми руками и мозолистыми, как у рабочего, ладонями.

Эндрю находил Коннора неудачной заменой Элдеру. Он предпочел бы кого-нибудь более элегантного, утонченного, бойкого, общительного, складного, более похожего на него самого. Да. Эндрю чувствовал себя увереннее с понятными ему людьми.

— Я пытался созвониться с тобой, — сказал Коннор.

— Мария сказала мне. — По лицу Коннора промелькнула едва заметная тень, и Эндрю добавил: — Я как раз собирался тебе позвонить.

Ложь была настолько убедительной, что ее не мог распознать даже полицейский.

— Ничего, разговор при личной встрече мне предпочтительнее.

Коннор заколебался, словно не хотел поднимать данную тему, и Эндрю пришел ему на помощь.

— Об Эрике, да? Ее нигде нет.

На сей раз реакция Коннора была отнюдь не едва заметной.

— Откуда ты знаешь?

— Простой логический вывод. И ты, и Рейчел Келлерман звонили домой, спрашивали ее. Но повода для тревоги нет. С моей женой ничего не случилось.

— Значит, тебе известно, где она?

Коннор шагнул вперед, и Эндрю показалось, что начальник полиции готов вцепиться в него и вытрясти все сведения.

Он поднял руку, чтобы отразить его натиск.

— Точно сказать не могу. Но знаю, чего от нее ждать. У Эрики есть привычка устраивать дальние поездки.

Он стал объяснять это, начальник полиции молча слушал. В глубине сознания у Эндрю мелькнула мысль, что странное дело, они продолжают стоять, будто боксеры на ринге перед схваткой.

Комната была залита бодрящим зимним солнцем. Тихая, безупречно спроектированная и удобная. Еще безлиственные вязы в обрамлении высоких, доходящих до пола окон. На стеклянном столике, будто натюрморт, блюдо с персиками и яблоками.

— Дальние поездки, — пояснил Эндрю. — Иногда в горы. И связаться с ней никак нельзя. Я говорил, что надо бы установить в «мерседесе» телефон на тот случай, если где-то на проселочной дороге что-то сломается. Но нет, она хочет, чтобы ее не тревожили. Любит избавляться от телефонов, от голосов.

Коннор потер подбородок. Казалось, энергия, только что бурлившая в нем, странным образом рассеивается.

— То есть просто садится в машину и уезжает на много часов?

— Именно.

— Почему?

— У нее такой способ выпустить пар.

— То есть уезжает, только когда расстроится?

— Угу.

Эндрю видел, к чему ведет разговор Коннор, и это его злило.

— Произошло сегодня что-нибудь, способное расстроить ее?

Музыка Вивальди все еще звучала в комнате и в других комнатах первого этажа. Эндрю хотелось, чтобы Мария выключила ее.

— Мы поссорились, — спокойно ответил он. — Утром. Перед ее отъездом в галерею.

— Сильно?

— Довольно-таки. Молча. Эрика все держит в себе. Словом, она уехала, и готов биться об заклад, в галерею даже не заглядывала. Может, уже прикатила в Филадельфию.

— Из-за чего ссора?

Эндрю хотел ответить Коннору, что это не его дело, но, разумеется, не мог.

— Супружеские осложнения, — лаконично ответил он.

Коннор глянул на него, потом отвел взгляд.

— И долго они тянутся?

— Несколько месяцев. — Каждый слог давался с трудом. — С декабря.

— А до этого она уезжала в такие поездки?

— То и дело. Семейные нелады, ничего больше за этим нет. Сожалею, что зря отнял у тебя время.

— Говорила она что-нибудь перед отъездом?

— Я же сказал, Эрика все держит в себе.

— Так что, в сущности, ты не знаешь…

— Я знаю ее, черт возьми. Эрика — моя жена. Она вернется.

Коннор должен был понять, что расследовать тут нечего. Однако не двигался с места, словно разговор только начинался. Должно быть, наслаждался. Видя, как богатый Эндрю Стаффорд признается в крушении своего брака. Для него это было представлением, спектаклем, и Эндрю ненавидел за это Коннора, ненавидел самоуверенного, улыбающегося сукина сына…

Только Коннор не улыбался. Лицо его было мрачным, сощуренные глаза встревоженными. И у Эндрю возникло неприятное ощущение, что он что-то упустил, что его перспектива опасно перекосилась.

— В чем дело, Бен? — спросил он уже помягче. — Я сказал тебе, что, по всей видимости, произошло. Почему не хочешь верить этому?

Коннор сунул руки в карманы виниловой куртки и потупился, будто застенчивый школьник.

— Потому что это не соответствует фактам. Видишь ли, миссис Стаффорд открывала галерею. Даже получила почту, следовательно, была там по крайней мере до часу. Потом исчезла.

Эндрю захлопал глазами, пытаясь это осмыслить.

— После часу?

— По всей видимости. Она не встретилась за обедом с миссис Келлерман в половине второго. Я подъехал к галерее и обнаружил заднюю дверь незапертой. Свет был включен. Мне показалось, она уехала в спешке.

Все это было невероятно. К часу дня Эрика должна была собраться с мыслями и остыть. Она отходчивая. И не стала бы нарушать данное приятельнице обещание без очень важных причин. Притом ни за что не бросила бы незапертой галерею… Где на кругленькую сумму собранных по всему Средиземноморью товаров…

— Я отправил четверых искать ее, — добавил Коннор. — Или ее машину.

— Четверых…

В Барроу личный состав полиции невелик. Четверо — выходит, задействованы чуть ли не все патрульные машины, находящиеся в распоряжении Коннора. Такое напряжение сил могло потребоваться лишь для дела особой важности.

Но дело особой важности в Барроу было только одно. Дело, которое у всех на уме. Дело…

— О черт, — произнес кто-то слабым, дрожащим голосом, и Эндрю через несколько секунд сообразил, что эти слова вырвались у него.

Теперь он понял. Понял, что беспокоит Коннора. Исчезнувшая женщина. Незапертая дверь.

Эндрю шагнул назад и опустился на низкий диванчик.

— Черт, — снова произнес он, в комнате то темнело, то опять становилось светло. — Напоминает историю с Шерри Уилкотт. Вот что ты думаешь.

— Я не сказал этого. — Коннор наклонился к диванчику, голос его был успокаивающим, как у врача. — Не волнуйся, Эндрю. Только ответь на мой вопрос, ладно? Ответь.

Эндрю следовало бы возмутиться этим покровительственным тоном, но, как ни странно, этот тон оказался утешающим.

— Ладно, — ответил он, чувствуя себя маленьким, беспомощным, как ребенок.

— Когда она уехала на работу?

— В восемь. Около восьми.

— После этого не звонила?

— Нет. Я же сказал, у нас было… довольно скверное утро.

Эндрю подумал, не была ли борьба в душевой их последним общением. От этой мысли у него сжалось сердце.

— Уезжая, она что-нибудь сказала? Хоть что-то?

Он покачал головой.

— Не представляешь, куда она могла поехать?

— В городе есть один коттедж. Эрика жила в нем, пока я не убедил ее перебраться в Грейт-Холл. И до сих пор снимает его.

Коннор заколебался, и Эндрю вопросительно глянул ему в глаза.

— Я знаю об этом коттедже. Уже проверил его. Там ее нет. Есть другие места?

Эндрю хотел было ответить отрицательно, но спохватился. Потому что вдруг весьма ясно представил себе, куда могла поехать его жена.

— Есть другие места? — отрывисто спросил Коннор, его напускная терпимость стала истощаться.

— Сколько угодно, — ответил Эндрю, слова, как всякая его ложь, лились непринужденно. — Могла поехать в типографию, насчет выпуска каталога в следующем месяце, или в оранжерею Харлана — она говорила, что ей нужны свежие цветы для галереи, или на почту, отправить посылку… Ты знаешь ее, Бен. Она динамо-машина. Вечно в спешке. Я говорил ей, чтобы сбавила темп, но…

Он умолк и пожал плечами.

Эндрю думал, что говорил убедительно, но с беспокойством ощутил, что начальник полиции пристально смотрит на него.

— Я спрашиваю о менее очевидных местах, — сказал Коннор. — Таких, где никто не подумает искать. Ты уверен, что не представляешь таких маршрутов?

— Черт возьми, Бен! — Страх перед Коннором, перед тем, о чем он, возможно, вот-вот догадается, внезапно разозлил Эндрю, и он поднялся, обретая с гневом силы. — Я тебе уже сказал. Это что, допрос? Я под подозрением?

Коннора эта вспышка не обескуражила.

— Я этого не говорил.

— Тем не менее муж всегда является подозреваемым. Разве не так?

— Никаких признаков преступления нет.

— Небось думаешь, это я убил Шерри Уилкотт. Начинаю жалеть, что мы пожертвовали твоему управлению такие деньги. Ты был очень благодарен, когда мы выделяли кругленькую сумму для ребенка с лейкемией, сынишки сержанта. Видимо, благодарность твоя кончается, едва получишь деньги по чеку.

Ярость приятна. Как будто посылаешь мяч прямо в физиономию противнику. Приводишь его в замешательство.

Но Коннор в замешательство не пришел. Лишь печально развел руками.

— Ну что ж, пойду.

— Ступай, — сказал Эндрю и тут же пожалел об этом. Голос его прозвучал жалко, озлобленно.

Выходя, Коннор остановился у ротангового столика, на котором стояла фотография Эрики в рамке.

— Неприятно просить, — сказал он, — но можно взять ее на время?

— Фотографию? За каким чертом?

— Может, придется передать факс в другие управления.

В другие. Если поиски охватят весь штат.

А если его жена там, где он предполагает… если что-то случилось…

Тогда фотография может пригодиться для опознания тела. Когда ее прибьет к берегу, изрезанную, раздувшуюся.

Ярость исчезла и вместе с ней сила. Эндрю понурился.

— Бери, конечно. Черт.

Он смотрел, как Коннор вынимает фотографию из рамки. Этот снимок сделал местный фотограф, чтобы поместить в газете рядом с рекламой галереи. Эрика не хотела ставить фотографию дома — «слишком тщеславно», — но Эндрю настоял.

— Извини, — мягко сказал он. — За те слова. Я утратил контроль над собой. Это… совсем не в моем духе.

— Понятно. Дипломат из меня никудышный.

— Из меня тоже. — Эндрю вяло указал на фотографию. — Я… я хотел бы получить ее обратно. То есть… возможно, негатив где-то и сохранился, но…

— Не беспокойся. Получишь. — Коннор легонько, будто чего-то хрупкого, коснулся его руки. — Не провожай, я знаю дорогу к выходу.

Эндрю стоял в комнате, прислушиваясь к удаляющимся шагам. И думал. Напряженно.

Когда услышал, как закрылась парадная дверь, он уже знал, что делать.

В спальне Эндрю хранил армейского образца вороненый «кольт» сорок пятого калибра. Лежал «кольт» в глубине его чулана, в коробке из-под обуви, заставленной другими коробками. Мария там никогда не убирала, Эрика туда не заглядывала. Эндрю зарядил его и сунул за пояс брюк, чтобы ничего не было заметно, надел просторную куртку. Запасные патроны разложил по карманам.

Выглянув в окно, увидел на подъездной аллее только свой «феррари». Коннор уехал.

Мария встретила его спускавшимся по лестнице в полурасстегнутой куртке. Спросила, что стряслось, почему приезжал начальник полиции. Эндрю отмахнулся от ее вопроса.

— Если Эрика появится или позвонит, — сказал он, — свяжись со мной по телефону в машине. Ответа не будет, оставь сообщение на пейджере.

Широким шагом подошел к двери, потом обернулся:

— И выключи к черту этого Вивальди.

Эндрю вышел на воздух, дверь захлопнулась за ним, когда он сбегал по ступенькам к красной машине, ствол «кольта» холодил ему бедро.

Глава 6

Данверз на холоде сунула заправочный пистолет в головку бензобака и нажала собачку.

— Масло проверить?

Подняв взгляд, она увидела одинокого служащего, Чарли или как его там, машущего ей из окошка кассы.

— Привет, Чарли.

— Поймала сегодня преступников?

Он задавал этот вопрос всякий раз, когда она подъезжала к этой заброшенной заправочной станции на опушке леса.

— Двух грабителей банка. И одного поджигателя. Скучный день.

Чарли задумался над ее ответом и в конце концов сообразил, что это шутка.

— Ну что ж, можешь арестовать меня в любое время.

Данверз вздохнула, дыхание ее превратилось в холодное облачко. Какое сочетание биологических и психологических факторов побуждает мужчин заигрывать с каждой хоть мало-мальски привлекательной женщиной?

Будь она красавицей, постоянное внимание было бы объяснимо. Но она невысокая, коренастая, с телосложением пловчихи, как говорил в школе учитель физкультуры. Широкое веснушчатое лицо и короткие каштановые волосы явственно давали понять, что она не проявляет интереса к ухаживаниям.

Ребята говорили, что у нее приятная улыбка; пожалуй, но она считала, что одной улыбкой внимания к себе не привлечешь. Собственно, так и было, пока она не поступила в полицию.

Заправочный пистолет щелкнул, бак служебной машины наполнился.

Может, дело в мундире, думала Данверз, прилаживая заправочный пистолет на место. Магиннис предупреждала ее об этом. Мужчины не станут воспринимать ее всерьез. Будут говорить, что в синем она выглядит милашкой.

«Я прошла через это, — сказала Магиннис. — Пройдешь и ты».

Данверз вспомнила свое наивное изумление, что кто-то осмеливался называть милашкой лейтенанта Магиннис.

У кассы она расплатилась двумя десятками, взяла сумочку и квитанцию.

— Точно не хочешь обыскать меня? — спросил Чарли с улыбкой, в которой сквозила легкая надежда, словно считал, что она в самом деле может на это пойти.

— Как-нибудь в другой раз. — Данверз подышала на озябшие руки. — Работы много?

— Не-а. День совсем скучный. — Смешок. — Как у тебя.

Данверз одарила его улыбкой за эту шутку. В эту минуту она решила пригласить Вуделла куда-нибудь. На свидание.

Когда это решение пришло, она стала разбираться в его причинах. И поняла, что дело тут в Чарли, недотепе Чарли, его тупости и топорных шутках. Он не читал Достоевского, ему в голову не приходило разобраться в образе мыслей преступника, у него не было никаких устремлений за пределы надежного однообразия своей нехитрой работы.

Большинство ее знакомых были такими же. Вуделл отличался от них, и по контрасту она высоко его ставила.

— На счастье носишь эту штуку? — спросил Чарли.

Данверз захлопала глазами, не сразу поняв, о чем речь, потом сообразила, что он смотрит на ее распятие. То был маленький серебряный Христос, всего полтора дюйма в длину, грубо сделанный, свисающий с цепочки на шее.

Обычно распятие бывало надежно спрятано под воротником рубашки, но подчас, в одиночестве или в задумчивости, она вытаскивала его и проводила по нему пальцами. Нервозная манера.

— Да, — ответила она, — пожалуй, на счастье. Носить мне его не положено. По правилам ничего нельзя носить на цепочке, за нее может кто-то ухватиться. Но мама не снимала его, когда была медсестрой в армии.

Серебряный Христос сверкал на солнце. Данверз расстегнула воротник и снова бережно спрятала распятие.

— Войну она видела? — спросил Чарли.

Данверз кивнула:

— Во Вьетнаме.

— Надо же. — Чарли, казалось, забыл, что хотел сказать, но потом с озорной улыбкой вспомнил. — А вот мой амулет.

И вытащил из-под стойки одноствольный дробовик двенадцатого калибра. Данверз оцепенела.

— Заряжена эта штука? — спросила она, недоверчиво глядя на ружье. Ее научили относиться с осторожностью к любому огнестрельному оружию.

— А как же. Два патрона, третий холостой. Хозяин говорит, если двумя патронами не обойдешься, третий не понадобится.

— Будем надеяться, оно тебе не понадобится совсем.

Чарли пожал плечами:

— Не знаю. Наверное, приятно быть героем.

Данверз в этом сомневалась, но не стала спорить, взяла сдачу и на прощание кивнула.

— Надо ехать.

Она пошла, засовывая на ходу в задний карман расписку со сдачей, и вдруг вспомнила, что не спросила Чарли о главном. Обернулась.

— Слушай, не видел здесь белый «мерседес», а?

Чарли почесал прыщ на щеке.

— «Мерс»? Не-а. Хотя вроде бы видел один.

— Где?

— На дороге. Знаешь, что я делаю, когда нет клиентов? Смотрю на проезжающие машины. Считаю их. Определяю марки. Это такая игра.

Данверз сочла эту игру очень скучной, но мнения своего не высказала.

— Значит, — продолжала она, — ты видел белый «мерседес»?

— По-моему, да.

— В какое примерно время?

— Вот этого не знаю. Не меньше часа назад. Может, и больше. Как я уже сказал, день скучный.

— В какую сторону он ехал?

Чарли сморщился от умственного напряжения.

— На запад.

— Не разглядел, кто вел машину?

— Нет. Она пронеслась. Со свистом.

Данверз задала еще несколько вопросов и выяснила, что «мерседес» был седаном, довольно новым.

— Ладно, Чарли. Спасибо.

— Если нужно будет прийти тебе на помощь с ружьем, — крикнул он с надеждой ей вслед, — я готов.

— Буду иметь в виду.

Включив в машине обогреватель на полную мощность, Данверз развернула карту. Она находилась уже за чертой города, неподалеку от границы обозначенного Коннором района поисков. Ехать дальше на запад означало еще больше углубиться на территорию округа. Но шума из-за этого не поднимет никто, хотя округ находился под юрисдикцией шерифа.

Ее беспокоили не юридические тонкости. Она не знала, стоит ли доверять словам Чарли. Он мог видеть белый «мерседес» Эрики Стаффорд — или чей-то бордовый «БМВ», или бежевый «кадиллак». Может, и вообще ничего не видел, просто делал вид, что старается помочь.

С другой стороны, ее поиски пока что не принесли никаких результатов, как следовало из регулярных сдержанных сообщений по радио. Харт, Вуделл и сержант Ларкин тоже ничем похвастаться не могли.

Данверз отложила карту, отъехала от заправочной станции и после секундного колебания повернула на запад.

Проедет милю-другую. Что тут такого?

Лачуга Роберта Гаррисона стояла в конце мощеной дороги, на невысоком холме. Несколько десятилетий назад пожар уничтожил на нем весь лес, впоследствии там выросли лишь несколько сучковатых сосен, сплетающихся ветвями в нижней части склона.

Возле лачуги не было ни деревьев, ни кустов, только бурая трава, высокая, но притоптанная, да напоминающие варикозные вены вьюнки.

Эндрю казалось, весной там должны цвести примулы, но весна еще не пришла.

Сидя на корточках в сосновой рощице за чертой пожара, он разглядывал холм и лачугу в приложенный к солнечным очкам бинокль. Взгляд его блуждал по всей вершине, но постоянно возвращался к окну лачуги, за которым нельзя было ничего разглядеть, так как в нем отражалось солнце.

И все же Эндрю был почти уверен, что в лачуге никого нет. Грузовика Роберта, во всяком случае, не было видно. Обычно, как ему помнилось, грузовик стоял на вершине и бросался в глаза.

«Мерседеса» Эрики тоже нигде не было. Эндрю рассчитывал найти его стоящим на холме или на дороге.

Он засомневался, что его жена приезжала сюда.

Искать ее здесь имело прямой смысл. Эндрю знал, что Эрика должна была подозревать брата в убийстве Шерри Уилкотт. В прошлом году, когда еще доверяла мужу, она рассказала, что Роберт набросился на нее с ножом в лачуге, когда она приехала и предложила организовать психиатрическую помощь.

Эндрю хотел обратиться в суд, но Эрика отказалась. Видимо, опасалась скандала или не хотела подвергать Роберта публичному унижению. Как бы там ни было, этот инцидент хранился в тайне. О нем не знали даже полицейские.

И когда стало известно о смерти Шерри Уилкотт — о том, что девушка убита ножом, — Эрика должна была вспомнить о Роберте. И задуматься.

Приезжать сюда и встречаться лицом к лицу с братом было бы опрометчиво, но у Эрики в характере было присущее всем Гаррисонам безрассудство. Обычно оно таилось под внешней сдержанностью. Однако Эндрю заметил его. Знал, что Эрика под влиянием порыва способна пойти на большой риск.

Но может, она и не собиралась рисковать. Может, он ошибается, и она даже близко сюда не приезжала.

А может, приехала, потребовала, чтобы Роберт признался в убийстве, и он бросился на нее… ранил… даже убил. Затем спрятал «мерседес», тело…

Этот сумасшедший сукин сын уже набрасывался на нее однажды. Кто может сказать, что не набросился снова?

Эндрю обдумал положение и решил заглянуть в лачугу. Если события разворачивались таким образом, там по крайней мере должны остаться следы борьбы.

Игра все-таки была опасной. Хотя грузовика нигде нет, Роберт мог оказаться в лачуге.

Ну что ж, риск Эндрю не особенно пугает. На теннисном корте он играл напористо, бросая противникам вызов. В Филадельфии, а до того в Нью-Йорке бросал вызов полиции. Однажды полицейские схватили его, и он провел в камере несколько дней, пока не был внесен залог. К нему никто не цеплялся, хотя большинство заключенных были крепкого телосложения. Просто он помнил, что ягуар запускает когти в брюхо жертве и крепко держит ее, дух этой кошки горел у него в глазах и отражал все неприятности.

Люди считают его мягким. Он не мягок. Он играет честно. Играет, чтобы побеждать.

Расстегнув куртку, Эндрю коснулся «кольта» за поясом. В случае чего он сможет отбросить полу и мгновенно выхватить оружие. Он часто отрабатывал этот прием.

Тяжело дыша, Эндрю опустил бинокль, свисавший на ремне с шеи. Встал, вышел из рощицы, прошагал через густой кустарник, выросший на пожарище, карликовый лес, доходящий ему до колен.

Сначала он хотел обогнуть холм и подойти к лачуге сзади. Потом покачал головой. Укрытия нигде нет. Эта уловка ничего не даст.

И не таясь пошел по дороге.

Построенная в тридцатых годах лачуга каким-то чудом уцелела во время пожара. Это было приземистое одноэтажное строение, поменьше даже домика для гостей в Грейт-Холле, унылое, безыскусное. Кирпичная труба являлась единственным архитектурным украшением. В остальном лачуга была коробка коробкой, крепкой, но аляповатой, с покатой крышей, но без желобков. С парадной дверью, но без крыльца или ступеней, с одним окном, но без подоконника.

Эндрю поднялся на вершину, щеки его горели от холода. Находясь ближе, под иным углом, он видел черное окно лачуги: там никого не было.

У глухой боковой стены стоял большой дизельный генератор с бочками горючего по бокам. Он не работал и походил на спящее животное.

Света нет, мотор не работает. Эндрю слегка успокоился почти в полной уверенности, что лачуга пуста.

И все-таки, подходя к двери, вытащил «кольт».

Дверь была заперта. Эндрю с силой ударил в нее ногой, расщепив косяк, она распахнулась внутрь, из нее торчал язык замка.

Он быстро вошел, держа в руке «кольт» и поводя им из стороны в сторону.

Множество фильмов и телеспектаклей приучили его ожидать дульных вспышек из угла, но их не было.

Солнце полого светило в окно, оставляя половину лачуги в темноте. Эндрю стал было ощупью искать лампу, потом вспомнил, что генератор не работает.

Он немного постоял, давая глазам привыкнуть к этому странному полусвету.

Снаружи Эндрю знал лачугу хорошо; недавно он изучал ее целую ночь. Однако находиться внутри было новым впечатлением, почему-то тревожным.

Лачуга состояла из одной комнаты площадью примерно шестьсот квадратных футов. Мебель и бытовые принадлежности представляли собой невообразимую смесь современного и примитивного. Роберт покупал только то, чего не мог сделать своими руками.

Не такой уж аскет, он приобрел компактный холодильник и морозильную камеру, электрический рашпер и плитку, две разные настольные лампы и раскладушку. Одеяло и простыни были скомканы, пропитаны застарелым потом.

Вот и все атрибуты индустриальной эры. В остальном лачуга походила на жилище средневекового лесника. Ни телевизора, ни радиоприемника, ни телефона. Дровяная печь для освещения и тепла. Сделанные вручную столики и письменный стол, единственное кресло с высокой спинкой, громоздкие, грубой работы, похожие на мебель кукольного домика под лупой.

Влажное белье висело на веревке, протянутой от стены к стене. В углу стоял высокий металлический таз, должно быть, служивший и раковиной, и корытом. Воду приходилось носить из колодца на южной стороне холма, там же стоял самодельный душ для мытья в теплые дни.

Вот и все. Туалета не было; его заменяло деревянное строение в лесу под холмом, на безопасном расстоянии от колодца. Не было ни сувениров, ни произведений искусства, ни декоративных вещичек, никаких индивидуальных черт, дающих представление о живущем здесь человеке.

За одним исключением, видеть которого снаружи Эндрю не мог.

Книжные полки. Занимающие целую стену, сделанные, как и мебель, вручную и плотно заставленные томами, поверх них лежали книги, которым не нашлось места среди стоящих в ряд.

Книги заинтересовали Эндрю, но он не пошел прямо к полкам. Для начала оглядел комнату и голый пол, нет ли следов борьбы. Не увидел ни сломанных, ни поваленных вещей, ни крови, ни царапин на половицах.

Жуткая мысль побудила его заглянуть в небольшой чулан возле раскладушки и в морозильную камеру. В чулане находился лишь скудный, штопаный-перештопаный гардероб Роберта, в большой морозилке продукты почти подошли к концу. Того, что Эндрю опасался обнаружить, — сложенного пополам тела Эрики в мешке, — к счастью, не было.

Страхи его, судя по всему, были беспочвенными. Эрика сегодня здесь не появлялась.

Пора было уходить, пока не вернулся Роберт. Но целая стена книг, ряд над рядом, странным образом притягивала Эндрю. Книги могли многое рассказать о внутреннем мире Роберта.

«Знай своего врага», — подумал Эндрю, подойдя к полкам. Легонько провел пальцем по кожаным корешкам, покрытым от старости трещинами.

Подавшись вперед, он принялся читать заглавия. «Как вам это понравится», «Буря», «Сон в летнюю ночь» Шекспира — пьесы об изгнании и девственной природе. «Потерянный рай» Мильтона, близкая тема. «Так говорил Заратустра» Ницше, торжество изгнанника.

Хорошо. Тут видна система. Но что побудило Роберта приобрести тонкую книжку Плутарха «Об Исиде и Озирисе»? Или произведения Блейка?

Кроме того, там было еще множество книг.

Чосер, Гиббон, Свифт. Сенека и Цицерон, Софокл и Эсхил. «История» Геродота, «Энеида» Вергилия. Толстая Библия рядом с «Илиадой» и «Одиссеей».

У Эндрю приоткрылся рот. Роберт прочел все эти книги и десятки других? Мысль казалась ошеломляющей. Он представлялся Эндрю не совсем человеком. Скорее чем-то вроде животного или пещерного жителя, изображения которых можно увидеть в музеях. Примитивным, экзотическим существом.

И оно читало Софокла? Шекспира?

Возможно, и нет. Может быть, Роберт не читал ничего. Может, книги тут находились по причине, не имеющей отношения к их содержанию. Представляли собой талисманы, тотемы.

Эта мысль принесла успокоение Эндрю. Потом его блуждающий взгляд остановился на раскрытой книге, лежавшей на полке поверх других.

«Золотая ветвь» сэра Джеймса Фрезера. Эндрю не заглядывал в нее, но знал, что это краткое изложение мифов и фольклора.

Девятый том. Страницы ветхие, ломкие.

И с подчеркиванием. С заметками на полях тонким карандашом. Повсюду следы карандаша, страница за страницей. Даже иллюстрации окаймлены впечатляющими комментариями.

…см. стр. 184… Артемида = Диана… подмечено Катимахом… см. «Записки о галльской войне» Цезаря, гл. 16…

Вдумчивые примечания, перекрестные ссылки, говорившие об эрудиции, способной посрамить всяких соискателей степени докторов наук.

Господи, и это живущий отшельником, явно психически больной человек, едва окончивший среднюю школу!

Эндрю полистал «Золотую ветвь» и наткнулся на иллюстрацию, где изображалось жертвоприношение Артемиде, так густо исписанную примечаниями, что они почти сливались.

Невероятно. Эндрю захлопнул книгу, подняв облачко белой, похожей на тальк пыли, и удивленно присвистнул.

— Роберт, — произнес он, — ты просто полон неожиданностей.

Но больше неожиданностей здесь не предвиделось. Эндрю уже собирался уходить и вдруг увидел листы бумаги на сосновом письменном столе возле окна. Поднял верхний и остолбенел.

Среди хаоса беспорядочных закорючек выделялось одно слово.

Эрика.

Эндрю вздохнул и стал медленно читать, силясь найти смысл.

Эрика отзови собак фурий ведьм изводящих меня наполняющих шумом мой череп Эрика слышишь они пронзительно зовут сестер красоты дочерей ночи Эрика ты распутничаешь ради нее ты ложишься с ней ты лжешь ради нее Эрика солжешь… Эрика умрешь…

Последние слова растягивались громадными петлистыми буквами.

Эндрю долго смотрел на лист, понимая лишь простой факт всепоглощающей ненависти — лютой, жгучей ненависти к Эрике.

Он перебрал другие листы, нашел еще такие же записки. На некоторых страницах были маленькие, грубые, вызывающие недоумение рисунки. Собачьи головы. Раздвоенные змеиные языки. Звериные когти.

Среди слов и рисунков назойливо просматривалось имя Эрики.

Роберт явно писал это сегодня. На столе лежала старая перьевая ручка, кончик пера покоился в чернильной лужице.

«Эрика солжешь Эрика умрешь…»

Она в его руках. Теперь Эндрю был в этом уверен.

Догадаться, как Роберт схватил ее, было невозможно. Куда увез, жива она… или нет…

Этого никак не узнать. Он мог похитить Эрику из галереи, увезти ее в машине. Или же она все-таки приехала сюда поговорить с ним, выбрав для этого самое неудачное время, когда его паранойя и безумие дошли до предела.

Как бы там ни было, Эрика у него в руках. В его власти.

И даже если еще жива, до утра он наверняка убьет ее.

Медленно пятясь по расселине, пыхтя, обливаясь потом, что-то бормоча под нос, Роберт упорно тащил свою жертву дюйм за дюймом.

Щека его кровоточила от удара каблуком. Ничего, он с ней за это сочтется. Помучает ее, помучает. Приятно будет слышать ее вопли и предсмертные стоны.

Эрика обмякла, стала тяжелой, управляться с ней в тесном пространстве было трудно. Ушли долгие минуты на то, чтобы протащить ее всего полпути. Воображала, что сможет удрать таким образом. Это безнадежно.

— Тупик, Эрика, — пропыхтел Роберт Гаррисон. — Выхода нет.

Темнота была почти полной. Ее фонарик валялся брошенным в нескольких ярдах впереди, его остался снаружи, в тронном зале.

Роберт тащил Эрику то за лодыжки, то за шлевки на поясе джинсов. Блузка ее вылезла, и, хватая ее, он то и дело ощущал голую кожу.

У нее кожа гладкая, у него волосатая. Иаков с Исавом; кто из них получил благословение, а кто проклятие? Или, может, более уместна притча «La Belle et la Bete» — «Красавица и Чудовище», но все-таки вопрос остается открытым: кто есть кто?

Роберт знал, что думают они, все те, другие. Видел, как они ухмылялись в супермаркете, когда он приезжал пополнять запасы.

Он вовсе не собирался ехать туда. Он отправился в город повидать Эрику. Она мучила его, не хотела освобождать.

Теперь его страданиям пришел конец. Эрика в его руках.

— В моих, — произнес он и хихикнул.

Мойра устроила это. Мойра внушала ему мысль, когда он ехал из города в ярости — мысль о пустой морозилке, о запасе продуктов. Мойра развернула его грузовик и поставила возле супермаркета Уолдмена, где совершают покупки все добрые горожане, недалекие захолустные обыватели и их вульгарные жены.

Они косо поглядывали на него, когда он возил по проходам тележку, заполняя ее замороженными продуктами и консервами, толстыми пачками бумажных полотенец и туалетной бумаги, водой в бутылках, делал месячный запас для своего лесного пристанища.

Они таращились и за его спиной наверняка показывали пальцами на дурачка.

Роберт Гаррисон — сумасшедший, пария, изгой, козел отпущения, проклятый.

Он всегда ощущал их враждебность и отчуждение. Но в последние дни стал ощущать еще кое-что. Их страх.

Они боялись его из-за девчонки Уилкотт. Знали, что это сделал он. Доказать они ничего не могли. Но знали и боялись его, а их страх делал его сильным.

Он много лет неуклюже пытался снискать их благосклонность. Заводил с ними разговоры, вернее, пытался заводить. Улыбался, стараясь приноровиться к ним, надеялся встретить одобрение, но никогда не встречал.

Теперь он не удостаивал их внимания, держался надменно, как король. Пусть себе таращатся и тычут пальцами. Ему наплевать.

У кассы он молчал, пока пухлая девица подсчитывала стоимость его многочисленных покупок.

Он стоял неподвижно, ощущал зуд в ладонях, взор его настороженно блуждал от покупателя к покупателю, они все отворачивались с привычной небрежностью, никто не хотел встречаться с ним взглядом.

Потом он увидел бульварную газету на проволочном стенде, и заголовок бросился ему в глаза, потряс его.

УЧЕНЫЕ ГОВОРЯТ: СМЕРТОНОСНОЕ ЗАГРЯЗНЕНИЕ УНИЧТОЖИТ ВСЕ ЖИВОЕ В ТЕЧЕНИЕ ДЕСЯТИ ЛЕТ!

Смертоносное загрязнение. Миазмы.

Значит, оно распространяется? Значит, он не единственный? Где же такие, как он, каким образом связаться с ними? Живут они тоже, как прокаженные, видят…

Внезапное молчание вывело его из задумчивости, он понял, что кассирша закончила подсчет и ожидает платы. Она пристально смотрела на него, ее круглые глаза на круглом лице широко раскрылись от страха.

Кассирша видела, как он загляделся на газету, и это почему-то испугало ее.

Как она могла ожидать, что он не увидит заголовка? Очень может быть, что она выставила газету напоказ в предостережение ему или в насмешку.

Он чувствовал их взгляды, ощущал смятение их мыслей. Сидевшая рядом кассирша украдкой поглядывала на него. А ребенок позади в очереди, державший в руке леденец на палочке, — тот пялился на него в страхе как зачарованный.

Враждебность и подозрительность со всех сторон.

Как он их презирал. Подонки. Идиоты. Стервятники, клюющие его внутренности, пока он лежит прикованным к скале своего горя.

Он вспомнил последний крик Шерри Уилкотт, когда опустился нож. Так же завопила бы эта пухлая девчонка-кассирша или еще громче? Ему хотелось бы выяснить. Хотелось бы перерезать ее белое горло.

— Итого двести двадцать один доллар тридцать пять центов.

Голос кассирши.

Он, как всегда, расплатился чеком. Старательно вывел свою фамилию крупными буквами. Она не спросила никаких документов. Его чеки надежны. В течение многих лет.

Когда кассирша предложила кассовый чек, он не хотел его брать. Ничего не хотел от нее или от кого-то из них.

Он погрузил покупки в кузов грузовика. Оглянувшись, увидел пухлую кассиршу через стекло витрины.

Она подошла бы, подумал он. Ему нужна вторая. Шерри Уилкотт оказалась не принята. Требуется новая жертва. В ближайшее время.

Да, подошла бы…

Но теперь — напрягаясь, корчась, ползая в тесном пространстве — он думал, не послала ли ему его Мойра ту жертву, какую он заслуживает.

Он выяснит.

Позади отсвет его оставленного фонарика становился ярче, медленное движение задом наперед приближало его к концу расселины.

Оставалось немного.

Его удивляло, что Эрика пыталась бежать. Это усилие явно было тщетным. Она должна была догадаться, что он оказался здесь не случайно и не по своему желанию. Его привело сюда другое существо, более сильное, чем они оба, существо, называемое в древнем мире словом, имеющим несколько смыслов.

— Мойра, — пробормотал Роберт, таща Эрику Стаффорд по неровному известняковому полу.

Это слово означало судьбу.

И справедливость.

И… смерть.

Глава 7

Перед тем как выйти из лачуги, Эндрю в бинокль оглядел из окна местность.

На дороге, поднимавшейся по склону холма, никого не было, но в подлеске, где он сидел на корточках, кто-то стоял на коленях.

Роберт? Должно быть.

Но лица наблюдателя было не разглядеть. Его закрывал высокий сухой бурьян и что-то еще, какие-то соединенные круги…

Бинокль.

Эндрю едва не отпрянул от окна, но вспомнил, что залитые солнечным светом стекла непрозрачны снаружи. Тот, кто разглядывал в бинокль лачугу, не мог видеть ее интерьера.

И все же задерживаться в лачуге было нельзя.

Он уже сидел там, где теперь находился наблюдатель. Двери оттуда было не видно.

У него сложился план, обретая форму не в словах, а в образах.

Прижимаясь к боковой стене, Эндрю выскользнул наружу и похлопал по «кольту» за поясом брюк.

Быстро за угол, к задней стенке лачуги. Затем вниз по другому склону холма. Подошвы его ботинок были гладкими, не для таких спусков, он поскользнулся два раза, едва не упав на колени.

Достигнув подножия, он вошел в лес и двинулся окружным путем, чтобы подойти к своей жертве сзади.

Теперь «кольт» был у него в руке. В голове бился какой-то твердый, неотвязный ритм. Следствие страха или возбуждения? Видимо, того и другого в равной мере.

Эндрю то и дело поглядывал на вершину холма, ориентируясь по лачуге. Шаги его были осторожными, легкими, несмотря на отсутствие охотничьего опыта, двигался он совершенно беззвучно.

Ни треска прутиков. Ни шелеста сухих листьев. Тишина.

Ну вот.

Притаившийся в сухом бурьяне человек, не сводящий взгляда с лачуги. Непокрытая голова на виду. Короткие рыжеватые волосы. И виниловая куртка — Эндрю уже видел ее в Грейт-Холле меньше часа назад.

Это не Роберт. Коннор.

Страх и возбуждение исчезли, на смену им пришел спокойный гнев, постепенно переходящий в ярость.

Эндрю остановился в пяти ярдах от Коннора, глядя на ничего не подозревающего человека.

Медленно поднял «кольт».

Прицелился.

Широкая спина Коннора оказалась на мушке. С пяти ярдов попасть в него ничего не стоило. В тире Эндрю — стреляя не из этого оружия, но из такого же — поражал центр мишени с вдвое большего расстояния.

По лесу пронесся порыв холодного ветра, деревья зашумели, закачались.

Затем мир стал неподвижным, тихим, в нем были только спина Коннора, «кольт» и указательный палец Эндрю, медленно нажимающий на спуск.

Усилие два фута. Три.

Эндрю опустил «кольт» и с улыбкой потряс головой: собственное поведение удивило его и позабавило.

Он бы ни за что не выстрелил. Он не убийца. Разумеется, нет.

Эндрю осторожно вернул взведенный курок на место, потом сунул «кольт» за пояс. Когда начал застегивать куртку, переступил с ноги на ногу, и послышался хруст мелких камней.

Коннор услышал его.

Не распрямляясь, он обернулся, выпустил бинокль и схватился за кобуру, потом узнал Эндрю и после секундного колебания расслабился.

— Подкрадываешься ко мне? — спросил Коннор, по-прежнему не поднимаясь.

Эндрю пожал плечами:

— Принял тебя за него.

Коннор поднял бинокль, не сводя с Эндрю взгляда.

— Это ты был в лачуге?

Кивок.

— Его здесь нет.

Тут Коннор встал и шагнул к нему. Эндрю вспомнил о «кольте», едва прикрытом незастегнутой курткой.

Разумеется, он мог найти оправдание тому, что взял с собой оружие. От Роберта всего можно было ждать. Но если бы Коннор попросил посмотреть «кольт», могло возникнуть осложнение. Оружие было приобретено без лицензии, не зарегистрировано. Владел он «кольтом» незаконно.

Эндрю сложил руки на груди, надеясь, что это движение будет выглядеть естественным.

— Ну и что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Могу задать тебе тот же вопрос.

— Но я спросил первый, — сказал Эндрю и поморщился. Он хотел уязвить Коннора холодной иронией, но его ответ прозвучал по-детски. Ему пришло в голову, что рядом с Коннором он всегда чувствует себя маленьким, слабым.

Ветер задул снова, дергая полы его куртки.

— Я приехал, — сказал Коннор, — в надежде поговорить с ним. — И указал подбородком на лачугу.

Эндрю опустил руки и попытался придержать трепещущие полы так, чтобы этого не было заметно.

— Ты должен был знать, что я здесь, — сказал он, глядя в глаза Коннору. — Моя машина стоит на виду.

— Я видел ее. Но не знал, в лачуге ты или тоже наблюдаешь за ней.

Это было логично, но почему-то вызвало сомнение. Слишком уж просто.

— Ну что ж, — сказал Эндрю, — осторожность не мешает. Я тоже не хотел рисковать.

Налетевший порыв ветра отбросил правую полу его куртки, открыв «кольт». Эндрю поспешно сунул руки в карманы и резко запахнул ее.

Видел ли Коннор?

Начальник полиции ничем этого не выдавал. Но Эндрю начинал думать, что Коннор умеет себя не выдавать.

— И правильно, — снисходительно сказал Коннор. — Рисковать не надо. Как ты вошел внутрь?

Этот вопрос, заданный так быстро после краткого вступления, застал Эндрю врасплох.

— Что?

— Как ты вошел в лачугу, если Роберта нет дома?

— А…

Эндрю помедлил, оценивая степень риска, решая, насколько можно быть откровенным.

— Дверь была не заперта, — спокойно ответил он. — Возможно, Роберта не особенно беспокоит вмешательство в его частную жизнь.

— Есть какие-то признаки того, что твоя жена могла быть там?

— Нет.

И словно по сигналу оба зашагали по дороге, Эндрю искоса поглядывал на Коннора, пытаясь угадать его мысли по выражению лица.

— Ты приехал на ее поиски? — спросил Коннор.

— Подумал, что она могла приехать сюда.

— Надо было сказать мне.

— Пришло в голову, когда ты уже уехал. И вообще, — Эндрю пожал плечами, — особых надежд я не питал.

В заднем кармане Эндрю лежали плотно свернутые бумаги со стола Роберта. Красноречивые бумаги, с ненавистью испещренные именем Эрики.

Он мог бы показать их Коннору, поделиться своими мыслями.

Но когда дело касалось Роберта, Эндрю предпочитал заниматься этим сам, несмотря на явный риск.

Собственно, в откровенности риска было больше.

За кустами болиголова стояли «феррари» и бело-зеленый «шевроле» Коннора. Эндрю открыл водительскую дверцу своей машины.

— Насколько я понимаю, от твоих патрульных никаких вестей.

Коннор глубоко вздохнул, дыхание его заклубилось паром в холодном воздухе.

— Пока никаких. Все еще ищут.

— Они должны уже обыскать весь город.

— Видимо.

— Печально слышать. Я имею в виду…

— Можешь не объяснять.

Эндрю уселся за руль.

— Похоже, мы оба зря тратили время. Надо было раньше понять, что ехать сюда нет смысла.

— Понять? Каким образом?

— Эрика не поехала бы сюда. Она не разговаривает с Робертом. Не видится с ним. Произошел полный разрыв.

Эндрю отыскал в кармане ключи, завел мотор. Глянув на Коннора снова, увидел, что начальник полиции смотрит куда-то вдаль.

— Странно, что они так отдалились друг от друга, — сказал Коннор. — После того, что перенесли в детстве.

— Может, из-за того, что перенесли.

— Не исключено.

— А может, просто… ты же знаешь, он сумасшедший.

— Казалось бы, она будет стараться ему помочь.

Да она старалась, хотелось сказать Эндрю. А он воспротивился и в конце концов набросился на нее с ножом — возможно, тем самым, которым убита Шерри Уилкотт…

Ничего этого он не мог сказать, только гневно взглянул на Коннора.

— Ты осуждаешь ее?

— Просто высказываю замечание.

Эндрю не представлял, как этому человеку удается одерживать над ним верх. Он успешно противостоял более сильным и умным противникам.

И нажал педаль газа, чтобы вместо него зарычала машина.

— Ну что ж, — сказал Эндрю, — какие-то причины у нее определенно есть. Когда найдем ее, можно будет спросить.

Он с глухим, отрывистым стуком захлопнул дверцу, тронулся, сделал крутой разворот и обдал Коннора мелкими комочками земли.

— Сестричка…

Знакомый и вместе с тем странный голос смутно доходил до сознания Эрики.

— Сестричка? Слышишь меня? Эй, сестричка…

Он зовет ее. Роберт зовет откуда-то издалека.

Надо идти к нему. Помочь. Его зов — это просьба о помощи, не иначе.

Однажды он уже звал ее, и она сделала все возможное, чтобы отозваться. Все возможное… Но этого оказалось мало. Ничтожно мало.

И все-таки она пыталась.

— Сестричка…

Голос его становился все тише, тише по мере того, как она глубже уходила в себя.

И вспомнила.

После смерти Леноры с Кейтом по завещанию матери их опекуном стал угрюмый, желтовато-бледный человек по фамилии Фернелл, адвокат семьи.

Для этой роли мистер Фернелл совершенно не годился. Ему, занятому человеку, двое маленьких подопечных были обузой. Он нашел какого-то детского психолога, готового заявить, что последствия травмы может смягчить только стабильное окружение, какое можно найти в хороших школах-интернатах.

Мистер Фернелл выбрал две превосходные школы — академию для девочек в Нью-Хемпшире и школу для мальчиков в Мэриленде. Он был противником совместного обучения.

Январским днем, в начале второго семестра, Роберта повез в Мэриленд личный помощник мистера Фернелла, а сам мистер Фернелл, не часто бравшийся за исполнение опекунских обязанностей, полетел с Эрикой самолетом из Филадельфии в Бостон, взял там напрокат машину и привез девочку в холодный нью-хемпширский лес.

Даже много лет спустя Эрике было памятно сухое прикосновение его губ к щеке, когда он пожелал ей удачи и попрощался.

Потянулись томительные месяцы. Эрика стойко держалась. Близких подруг у нее не было. В свободное от занятий время она бродила по просторным спортивным площадкам, сутулясь от морозного ветра. В ночной темноте, лежа на верхней койке, она слышала его завывание и думала, что это окликает ее по имени дух отца.

Она читала Китса и Шелли, поэтов, умерших в молодости. Учителя с директрисой достаточно знали о ее прошлом, чтобы питать сочувственный интерес к этой странной, замкнутой девочке. Они понимали, что боль еще не утихла.

Но она оправится от травмы, говорили они. Время все лечит.

Эрика часто слышала это выражение и ради них делала вид, что верит.

Потом ей позвонил Роберт.

Она разговаривала с ним по общественному телефону в вестибюле спального корпуса. Роберт не плакал, но она слышала в его голосе подавленные рыдания.

«Мне покоя не дают, — сказал он. — Меня ненавидят».

Маленький и тощий девятилетний мальчик стал предметом издевательств для задир. И кто-то из старших ребят читал или слышал о произошедшем в Барроу. Теперь они все изводили Роберта вопросами о той роковой ночи, расспросами, вызывающими в памяти все подробности того потрясения.

И они обнаружили, что он не хочет драться с ними. Страшившийся насилия мальчик прятался, убегал, плакал… но не давал сдачи.

Роберт был перепуган. Он не мог больше выносить этого. Хотел умереть. Лечь и умереть…

Стиснув телефонную трубку, Эрика пообещала Роберту, что скоро приедет к нему.

И приехала.

За ужином она притворилась больной и под этим предлогом ушла в свою комнату. Уложила чемодан, взяла кошелек, где лежало двести долларов. Она получала ежемесячно пятьдесят долларов на карманные расходы из вверенного попечителю состояния и за четыре месяца не истратила ни цента.

Облачное вечернее небо окутывало ее темнотой, когда она бежала по полям.

Эрика прошла пешком две мили до города и купила билет на бостонский поезд. С прической конский хвост, в теплом пальто поверх школьной формы, она могла сойти за шестнадцатилетнюю, достаточно взрослую, чтобы ехать в поезде, не вызывая подозрений.

В Бостоне Эрика сделала пересадку и поехала на юг ночным поездом, спала урывками на грязной полке, прижимаясь лицом к окну, до того поцарапанному, что сквозь него ничего не было видно.

Пенсильванский вокзал напугал ее. Он походил на громадную гулкую пещеру, заполненную тенями и странными людьми с рюкзаками и постельными принадлежностями в скатках. На последние деньги она купила билет от Нью-Йорка до Балтимора. Поезд отходил только на рассвете, и она провела несколько часов, прячась от взглядов незнакомых людей.

Третий поезд привез ее в Балтимор часов в десять утра. Эрика знала название школы Роберта и пригорода, где она расположена, но у нее осталось всего несколько долларов, которых наверняка не хватило бы, чтобы доехать туда на такси.

Неподалеку от вокзала находился ломбард. Эрика заложила там часики за двадцать долларов и золотое колечко за двадцать пять. Она знала, что такое ломбард. Видела их по телевизору.

С такими деньгами она могла позволить себе такси. Водитель, знавший эту школу, высадил ее у ворот, не вняв просьбе въехать на территорию.

Эрика помнила, как он разглядывал ее, пока она отсчитывала деньги за проезд и чаевые. Это был уроженец Карибских островов с мелодичным голосом и приятным лицом.

— Не слишком ли вы маленькая, мисс, чтобы разъезжать одной?

Эрика храбро солгала:

— Мне восемнадцать.

Таксист улыбнулся:

— Что ж, может быть. А может, и нет. — Тут улыбка его стала шире. — А-а, понятно. Мышки играют, но кота им не провести. — Эрика была уверена, что таксист ее выдаст. После стольких усилий на пороге успеха ее разоблачат. Но он просто взял деньги и засмеялся: — Кот говорит, что у этого ребенка здесь есть мальчик. Возлюбленный. Верно?

Ее внезапное облегчение, должно быть, показалось смущением, потому что таксист махнул рукой, показывая, что отвечать не надо.

Эрика повернулась и зашагала по подъездной аллее. Когда машина уехала, она вернулась и пошла вокруг с наружной стороны ограды. Увидела ребят, играющих в футбол на покрытом свежей травой поле; в Мэриленд весна приходит раньше, чем в Нью-Хемпшир.

Роберта среди них не было. Видимо, он сидел у себя в комнате. Эрика знала, как называется его спальный корпус.

Она незаметно перелезла через забор, перебросив сначала чемодан. И стала обследовать территорию, прячась при звуках шагов и голосов. Школа была небольшой, найти спальный корпус оказалось нетрудно.

Эрика украдкой прошла по пустому коридору к единственной комнате с открытой дверью, и он оказался там, лежал, свернувшись калачиком, на своей койке.

— Роберт, — произнесла она.

Ей никогда не забыть его комично вытаращенные от удивления глаза, а потом внезапную, преобразившую лицо улыбку.

— Сестричка…

Встав на койку коленями, Эрика обняла его и почувствовала, какой он маленький. Господи, он совсем отощал; он ничего не ест.

Это воссоединение разрушило плотину его сдержанности, и Роберт затрясся в объятиях сестры от неудержимых рыданий.

— Здесь очень плохо, — зашептал он, когда обрел способность говорить. — Они очень злобные, они все ненавидят меня, обзываются все время, все время, я слышу их даже когда сплю, они не унимаются, их голоса раздаются у меня в голове, в голове…

Эрика сказала братишке, что все будет хорошо. Она заберет его отсюда. Они уедут вместе. У них больше не будет ни общих спален, ни тюрем-школ.

Как она сотворит это чудо, Эрика не представляла. Деньги у нее кончились, правда, у Роберта могли быть. Но даже если и были, двум детям без сопровождения взрослых далеко не уехать. Однако она найдет способ. Это необходимо. Ради Роберта.

Эрика могла отбыть свой срок в Нью-Хемпшире, но жизнь здесь убьет ее брата, она знала это.

— Вот она! — раздался суровый голос за дверью.

Эрика с Робертом медленно выпустили друг друга из объятий, девочка повернулась и увидела, как в комнату входят трое взрослых. То были, как она узнала впоследствии, директор школы, его помощник и дворник, видевший ее на подъездной аллее.

— Я говорил Фернеллу, что она приедет сюда, — произнес директор с явным удовольствием. Суровый голос, прозвучавший минуту назад, принадлежал ему. — Черт возьми, он небось продолжает искать ее в Бостоне.

Эрике все стало ясно. Кто-то накануне вечером позвонил из академии мистеру Фернеллу, сказал, что она исчезла, и мистер Фернелл позвонил в школу на тот случай, если она поехала к брату.

— Ты знал? — обратился директор к Роберту, сверля его ледяным взглядом. — Ты солгал, когда мы спросили тебя.

Роберт не ответил. Эрика ощутила его дрожь и поняла, что он опять плачет.

— Не отправляйте меня отсюда, — попросила девочка.

Директор ответил, что она задала всем много беспокойств и хлопот, поэтому не время просить об одолжении.

— Роберт нуждается во мне, — взмолилась Эрика. — Он… он боится… оставаться без меня.

Помощник директора ответил, что мальчику нужно привыкнуть к этому, вот и все. Всем надо когда-то становиться самостоятельными. Директор уверенно поддержал его, еще раз выговорил Эрике за непозволительное поведение, а Роберту за лживость. Моральный приговор был вынесен. Только дворник, похоже, сомневался в его справедливости, но Эрика даже в свои двенадцать лет понимала, что он здесь не главный.

В полдень приехал мистер Фернелл, чтобы отвезти ее в аэропорт. От гнева он держался холодно и, сев с Эрикой на заднее сиденье такси, объявил, что лишает ее карманных денег.

— Роберт умрет, — сказала Эрика, глядя на проплывающий за окошком ландшафт.

— Что?

Она глянула на мистера Фернелла.

— Умрет.

— Чепуха.

— Эта школа убивает его.

— Чепуха, — повторил мистер Фернелл и добавил, что сам учился в такой же школе и это дало ему очень много хорошего.

— Тогда почему вы стали таким дерьмом? — спросила Эрика.

Это было первое взрослое выражение, которое она произнесла, и даже на дне бездны отчаяния получила от него удовольствие.

Чопорно-яростный мистер Фернелл посадил Эрику на самолет до Бостона, сказав, что в аэропорту ее кто-нибудь встретит. И что карманных денег больше не будет.

Эрика провела еще шесть лет в Нью-Хемпшире, виделась с Робертом по редким праздникам. Школа не убила его. Он выжил. Но в нем что-то умерло. Какая-то ранимая часть души, взывавшая к ней по междугородному телефону, исчезла, улетучилась — или где-то глубоко затаилась.

Ее не было рядом, когда брат нуждался в ней, поэтому она не сумела его спасти. Но это не ее вина. Все, что могла, она сделала.

Но этого оказалось слишком мало.

И теперь он снова зовет ее, прибегая к тому детскому обращению, которого не произносил много лет…

— Сестричка…

Голос брата тянется к ней, словно какая-то рука, чудовищная рука, его рука…

Белая, чешуйчатая в свете фонарика…

Смыкающаяся на ее ноге, его рука. Выворачивающая… причиняющая муку… пока боль не уносит ее в темноту.

По ее телу прошла дрожь страха, сильная, словно от удара током, и Эрика открыла глаза.

Она лежала на столе.

Эрика поняла это сразу же, без сомнения.

На столе с ремнями, в тронном зале, ставшем темницей.

Не голая, как можно было бояться. Полностью одетая. Сняты только перчатки.

Но привязанная. Беспомощная.

Шершавые брезентовые ремни обвиты вокруг лодыжек и запястий двойными петлями, ножными и ручными браслетами из грубой ткани, потом завязанными узлом.

Не высвободиться. Однажды во время долгой прогулки по лесу она наткнулась на енота в капкане, погибшего от страха и боли. Подумала: «Какой ужас, бедное животное, должно быть, жутко страдало».

Теперь сама уподобилась тому еноту.

Эрика повела глазами, пытаясь увидеть Роберта, она боялась повернуть голову, показать, что пришла в сознание. Брата не было видно. Исчез где-то в черной мгле.

Но она слышала его. Он негромко бормотал, определить, откуда доносится голос, было трудно.

— Сестричка, сестричка, — говорил он. — Соня, сонная тетеря. Проспит свою жизнь.

Роберт не знает, что она очнулась. Но скоро обнаружит, и тогда…

Тогда ее ждет нож, Эрика была уверена в этом, нож, раздирающий тело, будто клык хищника, смерть, наплывающая вслед за истечением крови.

Во время бегства Эрика боялась, но тогда по крайней мере была способна двигаться, действовать. Теперь, неподвижная, беспомощная, как в параличе, она поняла, что такое настоящий страх.

Губы ее сжались, чтобы удержать рвущийся вопль. Она подавляла охватившую ее панику, заставляла себя думать ясно.

Усилие это было более напряженным, чем следовало. Хотя сознание к ней вернулось, она не могла ни на чем сосредоточить ни взгляд, ни мысли.

Эрика глянула вправо, затем влево, исследуя темноту.

Желтый свет шел от керосиновой лампы, одной из тех, что они с братишкой расставляли по туннелям и галереям много лет назад.

Те как будто были не такими яркими. Эта жгла ей глаза, словно полуденное солнце. Стояла она на известняковом выступе с усеченной верхушкой, близко к столу, возле ее ступней. Фитиль потрескивал, пламя при этом вспыхивало ярче, пульсирующий оранжевый свет мерцал на известняковых потолке и стенах.

Нос Эрики сморщился. Дым.

От лампы? Вряд ли. Что-то другое горит или тлеет, наполняя зал резким запахом.

Струйка дыма попала Эрике в рот, она закашлялась.

В углу какое-то движение.

Он.

Эрика кашлянула. Роберт шел к ней, высокий в мерцающем полумраке. Она снова увидела очертания его косматой головы и плеч, потом белизну чешуйчатых рук.

Она невольно попыталась отодвинуться. Ремни держали ее, однако незначительное изменение позы оживило руку. От плеча до запястья запульсировала острая боль. Все кости, видимо, были целы, но мышцы сильно растянуты.

Рука, должно быть, болела все время, но раньше она не чувствовала боли. Странно.

Потом, когда в свете появилось лицо Роберта, боль снова прекратилась от страха.

Роберт склонился над ней. Стол был покатым, голова ее лежала выше ног, и его лицо медленно приближалось к ее лицу.

Эрика взглянула в его серые глаза. Мельком увидела, как розовый язык облизнул бескровную нижнюю губу.

Она сглотнула.

— Роберт.

Брат смотрел на нее, серые глаза были решительными, холодными, лицо полускрыто густой бородой и массой каштановых волос, длинных, спутанных, пронизанных преждевременными седыми прядями, с запутавшимися кусочками древесной коры и припорошенных известняковой пылью.

Лампа освещала его снизу. Причудливые тени пересекали лицо, делали черты какими-то нереальными. Эрике пришли на ум маски.

«Это маска, — мысленно сказала она себе. — Мы оба их носим». Эта мысль была странной, чужой, будто обрывок чьего-то сна. Эрика отогнала ее.

— Роберт, — снова сказала она, надеясь на ответ.

Губы его шевельнулись.

— Привет, сестричка.

В голосе его прозвучало что-то похожее на нежность. Эрику внезапно охватило чувство более сильное, чем страх, — мучительная, расслабляющая скорбь, сознание утраты, погребально зазвонившее в душе.

Они были братом и сестрой, они по-прежнему брат и сестра. Товарищи по играм, компаньоны, ближайшие друзья и еще больше. Гораздо больше.

Теперь погибший в капкане енот ассоциировался у нее с братом, с его страданиями.

«О, Роберт, вот что произошло с тобой. Я должна была больше сделать для тебя. Должна была найти какой-то способ помочь».

Эрика хотела заплакать, но тут брат коснулся мозолистыми пальцами ее лица, и она оцепенела от ужаса.

— Красивая Эрика, — прошептал он. — Красивая Эрика в подземелье. На последнем новоселье.

Случайная рифма вызвала у него улыбку. Блеснули желтые зубы, зубы зверя, покрытые налетом, гнилые, и Эрика ощутила кислый запах его дыхания.

— Роберт, — попросила она, — отвяжи меня, пожалуйста.

Он, ничего не ответив, отступил в темноту.

Эрика хотела проводить его взглядом, но это оказалось трудно. Очертания зала исчезали, как и реальность ее тела. То она была привязана к столу, то воспаряла над ним свободно, невесомо.

Усилием воли Эрика взяла себя в руки. Что делать? Поговорить с ним. Общение было единственной ее надеждой.

— Как ты узнал, что я здесь? — прошептала она.

— Как? Некто из твоих друзей заговорил со мной в городе. У тебя их так много, сестричка, а у меня ни одного. Кто будет другом молящему, сестричка? Кто разожжет очаг для отверженного?

Эти слова не имели для нее смысла, и Эрика не придала им значения.

— Кто из моих друзей? — спросила она, думая, что это мог быть Коннор. Она надеялась, что это он. Надеялась…

— Рейчел, как ее там, — беспечно ответил Роберт. — Искала тебя.

Рейчел. Конечно, они договорились встретиться за обедом. Эрика забыла об этом напрочь.

Она задалась вопросом, сообщит ли Рейчел о ее исчезновении в полицию или просто сочтет несостоявшуюся встречу недоразумением. Чем раньше начнут ее искать, тем больше надежды, что обнаружат «мерседес» на лесной дороге.

Если придет в голову искать там. Но с какой стати? По этой дороге никто не ездит.

— Когда она сказала, что ты не пришла на обед, — негромко продолжал Роберт, — я понял сразу же. — Он щелкнул пальцами, звук получился отрывистым, пугающим, как внезапный треск горящих дров. — Понял, куда ты так спешно поехала. Какое зло задумала.

— Не зло, — тихо сказала Эрика. — Я… я хотела помочь тебе. Вот зачем приехала сюда. Подумала…

— Помочь мне. Угу. Ты всегда помогала мне. Была великолепной помощницей.

Краем глаза Эрика видела, как он расхаживает по залу. Слышала, как несколько раз повторил вполголоса последние три слова.

— Роберт. — Она смотрела в потолок и силилась унять дрожь в голосе. — Послушай меня.

Никакого ответа, лишь неразборчивое бормотание.

— Я в самом деле хотела помочь тебе. Честное слово. И хочу до сих пор.

Не то негромкое ругательство, не то сдавленный смешок. Роберт повернулся, прошел позади керосиновой лампы, по стене проплыла его громадная тень.

— Я не могла помочь, не зная точно. У меня были только догадки. Я не могла знать.

Роберт расхаживал позади лампы взад-вперед, тень его перемещалась туда-сюда, будто маятник.

— Я надеялась, это кто-то другой. Не хотела, чтобы убийцей оказался ты. Роберт, ты должен мне поверить.

— Лжешь. Ты, как паук, плетешь, плетешь свои обманы. И догадайся, кто муха?

— Я не лгу тебе…

Роберт метнулся к ней из темноты, оперся ладонями о стол и подался вперед, вытянув шею.

— Догадайся, кто муха?!

Ответ застрял у Эрики в горле.

— Ты, — прохрипела она. — Так? Ты муха.

Лицо Роберта осветилось улыбкой.

— Ж-ж, ж-ж, — негромко прожужжал он.

Эрика уставилась на него. Он находился близко к ней и вместе с тем почему-то в громадном отдалении. Но разве не так было в течение многих лет? Брат всегда был вблизи, но оставался совершенно недосягаемым.

Мысли ее путались. От страха? Она зажмурилась и сделала глубокий вдох, стараясь сосредоточиться.

Когда Эрика открыла глаза, Роберт все еще стоял над ней, пристально глядя на нее, словно ждал, когда она заговорит.

— Скажи, Роберт, зачем ты убил ее?

— Сама знаешь.

— Не знаю. Скажи.

— Ну ладно. Скажу. Я заклал жертву, потому что не хочу больше так жить. Слышишь? Больше не хочу. Козел отпущения взбунтовался. Изгнанник тоскует по дому. По всему, что есть у тебя, сестричка. По друзьям, разговорам, уюту. Я хочу снова стать членом общества.

Эрика старалась сосредоточиться на его словах, но ее отвлекал мерцающий огонек лампы. Он создавал тигриные оранжевые и черные полосы, путаницу нитей, завораживающе движущихся, бесформенных, мелькающих в бессмысленном хаосе.

Потом она снова вгляделась в лицо брата, его серые глаза пристально рассматривали ее, и напряжением воли заставила себя обратиться к нему с вопросом:

— Но… убийством… убийством девушки?.. Роберт, это не способ.

— Ты знаешь, что способ. Лживая ведьма, призрак Медеи — ты знаешь. Знаешь!

Эрика покачала головой, ошеломленная этой вспышкой, этим потоком оскорблений.

— Это способ! — бушевал Роберт. — Единственный. Я пария, нечистый. Мне надо очиститься. Сделать это можно только кровью. Я должен омыться в жертвенной крови. Принести жертву высшим силам. Добиться их благосклонности. Заслужить у них отпущение грехов.

— Убийством?

— Не убийством. Жертвоприношением. Ты понимаешь разницу, жрица тьмы.

— О чем ты говоришь?

— Та девушка была агнцем на алтаре, молодым тельцом, закланным в жертву богу. Была Ифигенией в своей славе, девой, принесенной в жертву вечности. Я знаю, что ты думаешь, — лукаво добавил он.

Как Роберт мог знать, если она сама не знала, что думать? Она ждала.

— Думаешь, что я не должен был совершать этой церемонии, раз еще нечист. Делать это полагалось бы жрецу, а мне стоять на коленях, как кающемуся грешнику, чтобы получить благословение кровью. Ты права. Это надлежащая форма обряда. Но кто выступил бы для меня в роли жреца? Ты? Сделала бы ты это? Перерезала горло агнцу, наполнила бы чашу горячей кровью?

Эрика застонала, ее мучили ужас и слезы.

— Никто не стал бы мне помогать. Поэтому я вынужден был сам свершить обряд, хоть и непригоден для этого. Я держал нож, я наполнял чашу, я омывал лицо и руки в ее красном ихоре[6]. Я играл роли и жреца, и кающегося, снимал этой жертвой загрязнение со своей души.

— Загрязнение…

— Миазм, как называли это древние. Смертоносное загрязнение. Не только мое. Оно будет распространяться, как зараза, как эдипова чума, уничтожит этот город и весь мир, покончит со всем живым на земле через десять лет — так написано в газете, и это послание специально было выставлено у меня на виду.

— Нет, Роберт, не существует никакого послания, никаких… миазмов. Ты все не так понял. И выбрал неверный путь.

— Я не выбирал ничего. Это выбрала за меня судьба, мойра, а я просто рыба в сети, влекомая, куда нужно. Я знал, что другие ни за что не поймут, поэтому совершил ритуал втайне, сокрыв свой след. Они подозревают меня, но доказать ничего не могут. Никому не найти моего священного алтаря и жреческих орудий; Никто не знает об этом месте.

— Кроме…

— Кроме тебя, сестричка. И вот ты шпионишь за мной, вынюхиваешь. — Роберт со смехом ухватил ее за нос большим и указательным пальцами. — Любознательная сестричка. Попалась.

В детстве у них была такая игра — «поймал-твой-нос».

Эрика вырвалась из его пальцев.

— Роберт, черт побери, мы уже не дети! — Гнев заставил ее рвануться, голова и плечи оторвались от стола, когда она попыталась порвать ремни, потом в мозгу у нее стала виться какая-то дурманящая спираль, Эрика опустилась и замигала. — Это… это не игра, — добавила она слабым голосом, силы ее иссякли.

— Разумеется, нет. — Роберт нахмурился, удивляясь ее непонятливости. — Ты знаешь это лучше всех — ты и божество, которому служишь. Дело тут в жизни и смерти. В моей душе — чиста она или нет. В искуплении или проклятии. Какая уж тут игра.

— Ты не нуждаешься в искуплении…

— Еще как нуждаюсь. И все они знают это — все бараны в городе. Ты живешь среди них, но что до меня — я придурок с бугра. Так они называют меня, эти глупцы, твои друзья, члены твоей общины. Придурок с бугра. Я слышал их. Знала ты это? Знала?

У Эрики зажгло глаза от слез, вызванных то ли страхом, то ли жалостью, то ли едким дымом.

— Нет, Роберт. Не знала.

— Лжешь. Ты шпионишь. Плюешь в мой дурной глаз. — Он откинулся и харкнул ей в лицо. Эрика отвернулась, и плевок угодил ей в щеку, теплый и липкий, как семя. — Как тебе понравится это, сестричка?

— Пожалуйста, Роберт. — Эрика уже плакала по-настоящему, а зал вращался, вращался вокруг, будто в кошмаре. — Пожалуйста, не делай этого, пожалуйста…

— Поздновато просить. Я сказал, чтобы ты отозвала их — своих дьявольских собак.

— Не знаю, что ты имеешь в виду.

— Еще как знаешь. Это твои собаки, твои и ее. Я слышу их лай по ночам. Чувствую, как они тычутся в меня влажными носами, ощущаю запах их зловонного мускуса. Говоришь, я ошибаюсь, ища искупления грехов девичьей кровью. А как же еще? Как, если я все еще нечист?

Нечист. Это слово повисло между ними, требуя вопроса. Эрика задала его медленно, выдавливая из себя слова, будто пасту из тюбика:

— Раз ты убил ее, раз совершил… жертвоприношение, то разве не должен быть уже чистым?

— Выгляжу я чистым? Видишь эти руки? Видишь?

Порывистое движение к ней, длинные пальцы, обкусанные ногти.

— Выглядят они чистыми, ведьма? Выглядят?

Эрика уставилась на его руки, казалось, пальцы вытягиваются, превращаются в когти, зловещие, изогнутые, блестящие.

Она замигала, и руки вновь стали обычными.

Господи, что с ней? Сходит с ума?

— Я нечист, — заговорил Роберт с искажающим слова рычанием. — Я принес в жертву ту девушку, но этого оказалось мало. Твоя распутная повелительница сказала, что мало!

Роберт отвел руки и отступил назад.

— Нужна еще жертва. Я думал, ею может стать та кругломордая кассирша. Возможно, и станет. А возможно, очередная жертва прямо под рукой.

Эрика прекрасно поняла, что он имеет в виду.

— Нет, — прошептала она. — Не я. Ты не хотел, чтобы я стала жертвой. — Бесполезные, бессмысленные слова, произнесенные кем-то, еще считающим, что у нее есть возможность остаться в живых. — Прошу тебя, ты не можешь, не хочешь, пожалуйста.

Эрика попыталась вновь приподняться, и тут же новый приступ головокружения прижал ее к столу.

Зал начал расплываться. В голове помутилось. Прищурясь, чтобы обострить зрение, Эрика вгляделась в стоящего перед ней человека. Через несколько секунд до нее дошло, что она хочет увидеть брата таким, как он ей помнится, — нескладным мальчишкой, слишком высоким для своего возраста, с каштановыми волосами, такого застенчивого, что он редко смотрел ей в глаза, никогда не повышал голоса, не бранился.

Тот мальчик все еще существовал, но лишь как тень. Эрика видела его приметы в длинных, белых, постоянно болтающихся руках, в неуклюжей поступи нескладных ног, в мерцающих серых глазах. Тень, не больше.

Волосы с возрастом потемнели, брови тоже. Плечи раздались, но сам он исхудал и выглядел гораздо старше своих тридцати трех лет.

Потом облик Роберта помутился снова, и он утратил свою индивидуальность, превратился в незнакомца, в мужчину того типа, каких она видела в Филадельфии, Питсбурге и Нью-Йорке, одетых, как он, в стоптанные рабочие ботинки, просторные брюки и незаправленную вельветовую рубашку с закатанными рукавами. Эти люди возили в магазинах нагруженные мусором тележки или назойливо выпрашивали деньги.

Эрика боялась таких людей. Однако в большинстве своем они были безобидны. А этот человек, некогда такой близкий ей, убил женщину здесь, в тронном зале… и вскоре может убить еще одну.

Может. Есть ли в этом сомнение? Он как будто колебался. Судя по его словам: «Возможно, очередная жертва прямо под рукой…» Возможно. Он был неуверен.

— Роберт, что ты намерен делать?

Жалкая невыразительность ее голоса была пугающей. То был уже замогильный голос.

— Скажешь сама, — прошептал он.

Смысл этих слов дошел до Эрики не сразу. И все это время дым становился гуще, горькие струйки вились возле нее, словно угри в воде.

Потом она недоуменно захлопала глазами.

— Я… я скажу?

— Скажешь все, что мне нужно знать.

Неужто это правда? Неужели он ждет от нее указаний? Казалось немыслимым, что так легко можно устроить побег. Нужно было попытаться.

— Ну хорошо. — Эрика слышала свои слова со странной отчужденностью. — Ты отпустишь меня. Отвяжешь и…

Смех Роберта оборвал ее.

— Не эта твоя часть, сестричка. Не лживая бренность.

— Моя… бренность?

Это отдающее смертью слово испугало Эрику, ее тщетная надежда угасла.

— Ты скажешь, сестричка. Только другая ты.

— Другая я?..

Это было совершенно невразумительно, и она почувствовала себя усталой, сонной, словно в полузабытьи.

— А может, вовсе не ты. Может, оно только пользуется твоими устами, твоим голосом.

— Не понимаю, Роберт. Ты… несешь бессмыслицу.

Роберт, не отвечая, отвернулся. Пятна пота, пропитавшего клетчатую рубашку, темнели на его спине, будто сложенные крылья. Или это в самом деле крылья, как у летучей мыши, и на руках у него все-таки когти, и, может, все это кошмар, который вскоре развеется?

В голове у нее проплывали обрывки музыки. Слышался отцовский голос перед отходом ко сну, голос, которого она не слышала с детства, говорящий о принцессе в замке, о чарах, о долгом сне.

Вялость. Глаза слипаются. Дыхание медленное.

Но спать нельзя. Роберт убьет ее спящую.

Эрика встряхнулась, снова посмотрела на него. Он сидел на корточках, по-прежнему спиной к ней, опустив голову, будто в раздумье. Эрика, изогнув шею, посмотрела вниз и увидела на полу возле его ног жаровню, оттуда поднимался дым, заполнявший зал, словно горькое курение.

Она слышала его шумное дыхание, видела, как поднимаются и опускаются плечи.

В жаровне что-то тлело, и Роберт склонялся над ней, вдыхая дым…

Запоздалая догадка озарила ее сознание, она поняла.

Дым от того, что тлело в жаровне, обладал наркотическим действием, искажал ее восприятие, притуплял способность думать. Даже умерял боль в поврежденных руке и плече.

Эрика замотала головой из стороны в сторону, стараясь прояснить разум.

— Роберт, что у тебя в этой посудине? Что ты жжешь?

— Нравится? — Он снова сделал глубокий вдох. — Вызывает сны наяву?

Эрика силилась сохранить ясность сознания и мысленно цеплялась за непреложные факты — холодную поверхность стола, боль в локте и плече, как, утопая, хваталась бы за сплавные бревна.

— Что это? — с трудом спросила она.

— Не яд. Дыши глубже.

Роберт резко встал и тут же повернулся, обманув ее этим внезапным движением, губы его растянулись в хищной усмешке, обнажив желтые зубы.

— Пифия в Дельфах вдыхала дым листьев лавра. Посвященного Аполлону. Но царем деревьев всегда был дуб.

Эрика не понимала, что это значит, была не в силах об этом думать. Ее с трудом обретенная ясность сознания уже начала слабеть.

— Я вырезал наши инициалы на дубе. — Роберт принялся ходить по кругу. — Помнишь?

— Да.

Голос ее был тихим, как шепот.

— Ты должна была видеть их, когда похищала мои приспособления для лазанья.

Шаги Роберта ускорились. От его хождения у нее кружилась голова, или это зал медленно вращался известняковой каруселью? Эрика зажмурилась.

— Видела, — ответила она.

Стук сердца отдавался у нее в ушах, странно медленный, каждый удар был отчетливым. Видимо, замедлился пульс, или ее восприятие времени так изменилось, что каждая секунда растягивалась до минуты, а то и больше.

— Дерево принадлежало мне, когда я резал его. — Отражавшийся эхом голос Роберта, казалось, шел сразу изо всех углов. — Девушка принадлежала мне, когда я резал ее. Теперь она так же священна, как дуб и лавр. — Роберт внезапно остановился. — Я говорил тебе о пифии.

— Пифии, — прошептала Эрика, увлеченная этим словом. Дельфийский оракул был основан на том месте, где издох Питон. Питоны ползают, шипят, и в этом слове слышалось шипение…

— В дыму она переставала быть собой, и ее устами вещало другое эго, именуемое богом. Когда-то было много богов, и они обращались к нам через нас. Но мы перестали слушать. Боги не исчезли, их все еще можно услышать, нужно только прислушаться. Мы узнали это еще детьми, правда? Детьми, читающими в библиотеке и разыгрывающими спектакли.

— Это мифы, Роберт. — Голос Эрики звучал невнятно, в голове у нее туманилось. — Древние мифы. Старые книги и пьесы, написанные давно умершими людьми. Вот и все.

— Мифы непреходящи. Так сказал Саллюстий. Благородный римлянин. Очень мудрый. Когда долго живешь один, начинаешь ощущать флюиды прошлого. Видеть архетипы, которых не замечают другие. Улавливать проблески истины, недоступной суетливому миру.

— Какой истины?

— Ты знаешь. Притворяешься невежественной, думаешь, тебе это поможет. Не надейся. Ничто не может тебе помочь.

— Роберт…

— Дыши глубже. Ты моя пифия, моя обладательница высшей мудрости. Девственная сестра, дыши глубже.

— Я не… девственница…

Это было смешно. Эрика услышала свой смех, а зал все кружился, кружился.

— Ты девственна. Как и Шерри Уилкотт. У нее были мужчины; она сказала мне. Но она была партенос.

Эрика знала это греческое слово. Партенос… незамужняя.

— Но я не партенос, — прошептала она, чувствуя, как вспыхивает и гаснет разум. — У меня есть муж.

— Только по названию. Ты никогда не отдавалась ему. Не могла.

— Я… дала обет…

— Слова. Ты его не любишь.

Да, конечно, не любит. Но есть Бен Коннор. Он сказал, что любит ее, и она… она…

— Ты не можешь никого любить, — продолжал Роберт, словно бы прочел ее мысли и опровергал их. — Ты как те изваяния, что выставлены у тебя в галерее. Красивая, сияешь на солнце, а внутри — литой металл, холодный камень.

— Это… неправда, — прошептала она, но какой-то частью сознания понимала, что Роберт прав, и удивлялась, как он догадался.

— Ты так же девственна, как Мария, как Артемида, как Великая Мать во всех ее формах. Того же склада. Ты партенос, ты будешь моей пифией и, может быть, не только. Ты скажешь мне. Скажешь все.

— Мне нечего сказать. — Эрика плакала. — Нечего.

— Скажешь. Она сказала. Шерри Уилкотт. Сказала, что предназначена мне. И попросила ножа.

— Попросила?..

— Я слышал ее.

Тут Эрика поняла. Заглянула в мрачные бездны его безумия и увидела, какую иллюзию вызывает у него этот дым.

Пещеру заполнил стон, похожий на страдальческий вопль ребенка, ее стон.

— Нет…

— То была ее судьба. Она так сказала.

— Нет, Роберт…

Эрика хотела сказать ему, что Шерри ничего не говорила, что он услышал то, что хотел услышать, что убил ее в бреду.

Но говорить было очень трудно. Рот мучительно пересох, язык казался ватным.

— Я не совершал убийства, сестричка. Я сделал только то, о чем она попросила. Чего хотела ее непорочная часть.

Сглотнув, Эрика облизнула пересохшие губы.

— Шерри не просила об этом. — Она хоть говорит внятно? Она все еще в сознании? — Шерри была девушкой, Роберт, юной девушкой. И не хотела умирать.

— Жаль, ты не слышала. Ее высшее эго говорило сквозь онемелые губы. То был голос мойры. Божества. Самой вечности, сломившей человеческую слабость девушки, чтобы повести ее навстречу судьбе, как добрый пастух ведет блеющую овечку к каменному алтарю.

— О, Роберт, черт побери, Роберт… — Все исчезает, остается лишь одна безбрежная скорбь, словно пропасть, в которую она падает, падает. — Ты должен был принять мою помощь, не прогонять меня…

Роберт не слушал.

— Она прорицала в священном дыму. Сказала, что надлежит мне сделать, и я повиновался.

— Нет…

Шепот, неслышный даже ей самой.

— Сказала. Как и ты скажешь, Эрика. Как и ты.

Глава 8

Коннор ждал, пока «феррари» Эндрю Стаффорда не скрылся за деревьями. Потом повернулся и поспешил обратно к лачуге.

Он легко бежал трусцой, на поясе позвякивали ключи и наручники, портативная рация негромко потрескивала.

Внезапно у него появилось много вопросов, мало ответов.

Разумеется, он солгал Эндрю. То, что они одновременно приехали к лачуге, было не случайностью. Во время разговора в Грейт-Холле Коннор понял, что Эндрю говорит меньше, чем знает. Поэтому, немного отъехав от дома, остановился, дождался появления «феррари» и последовал за Эндрю до конца пути. Наблюдая за лачугой из подлеска, он точно знал, кто находится в ней.

Его оплошность позволила Эндрю незаметно выскользнуть и подкрасться сзади. За такую беззаботность можно было бы дорого поплатиться. Потому что у Эндрю был «кольт». Коннор видел его выпирающую рукоятку еще до того, как порыв ветра на миг открыл взору оружие.

Похоже, армейский «кольт». Семизарядный. Сорок пятого калибра.

Коннор быстро поднялся на холм, обошел лачугу и остановился у двери. Увидев расщепленный косяк, нисколько не удивился и неторопливо кивнул.

Эндрю утверждал, что нашел дверь открытой. Чушь. Роберт Гаррисон, отшельник, недоверчивый одиночка, вряд ли бросил бы дом незапертым, открытым кому угодно.

Взломанная дверь, прямое свидетельство пребывания Эндрю, по крайней мере давала Коннору законное основание войти в лачугу. Он всегда строго придерживался буквы закона. Временами менее щепетильные коллеги в Нью-Йорке подшучивали над ним из-за этого. «Да, ваша честь», — с насмешливой досадой говорили они, когда он напоминал им о какой-то юридической тонкости. Насмешки бывали добродушными не всегда; он наслушался и возмущений, особенно от старых полицейских, любивших устанавливать собственные правила.

Насмешки и враждебность не останавливали его. Он знал, что случается, когда люди с пистолетом и значком начинают думать, что, кроме собственной воли, им ничто не указ. Между стражем и нарушителем закона граница узкая. Он видел, как люди пересекали эту границу. Двое в частности…

Но ему не хотелось думать о Кортесе и Лоумаксе. Он приехал в Барроу главным образом, чтобы забыть.

Коннор вошел и стал осматривать единственную тесную комнату. Взглянул на книжные полки, современные бытовые приборы, изготовленную вручную мебель.

Производить тщательный обыск Коннор не собирался. Они с экспертом уже перерыли все в лачуге — на законном основании, с письменного разрешения Роберта — и не нашли ничего изобличающего. К тому же он не имел законных оснований задерживаться здесь, поскольку следов вандализма или явных признаков кражи не было.

И все же ему хотелось выяснить, что было у Эндрю на уме. Этот человек провел в лачуге не менее пяти минут. Что он делал?

Раз Эндрю заметил его в подлеске, значит, стоял возле окна. Возможно, перегибался через большой письменный стол.

Коннор подошел к столу и обнаружил на нем только визитную карточку, прижатую каменным прессом для бумаг.

Одну из карточек Эндрю с многочисленными телефонными номерами.

Коннор перевернул ее и увидел торопливо сделанную надпись наклонным почерком Эндрю, знакомым ему по подписи на благотворительном чеке.

«Нам нужно поговорить».

Внизу телефонный номер — которого нет на лицевой стороне.

Значит, Эндрю хотел связаться с братом Эрики по телефону, о существовании которого никто не знал. Почему?

Объяснение могло быть очень простым. Если спросить Эндрю, он, разумеется, стал бы утверждать, что по семейным делам. Роберт имел право знать, что его сестра исчезла.

Да, Эндрю ответил бы примерно так. Объяснение вполне правдоподобное.

Но Коннор был убежден, что ложное. Тут имело место еще что-то, возможно, связанное с Филадельфией, хотя он не представлял, каким образом.

Филадельфия. Эндрю Стаффорд получал там неплохой доход на художественном рынке. Большую часть девяностых годов он владел в этом городе двумя галереями, обе вели дела главным образом по почтовым заказам. В начале карьеры он специализировался на литографиях и линогравюрах; потом перешел на статуи. Должно быть, это занятие и привело его к встрече с Эрикой Гаррисон, но подробностей их знакомства Коннор не знал.

Хотя эта сторона жизни Эндрю оставалась загадкой, Коннор многое выяснил о нем без труда. У него был друг в филадельфийском управлении полиции, сыщик из отдела расследования убийств, работавший раньше в группе по борьбе с мошенничеством. И хоть Эрика после их первого, целомудренного вечера в кабинете галереи не говорила о своем неудачном браке, Коннор не забыл ее слов: «Мошенник-виртуоз. Женился на мне ради денег, не по любви».

Мошенник в буквальном смысле слова? Или то было просто риторической фигурой? Этот вопрос не давал Коннору покоя. И в конце концов месяц назад, во время часового разговора по междугородному телефону, филадельфийский друг выложил ему все существенные сведения относительно Эндрю Стаффорда.

Эндрю действительно был мошенником в полном, криминальном значении слова. Его две галереи представляли собой конторы торговлей произведениями искусства по телефону, штат их состоял из таких же жуликов, как он сам. Жертвами надувательства становились новички-коллекционеры, фамилии и адреса их находили в списках адресатов крупных галерей. Слали этим людям открытки и каталоги, затем следовали телефонные звонки с предложениями немыслимо выгодных сделок. Подписанных линогравюр Пикассо по тысяче триста долларов. Оригинальных литографий Дали по тысяче сто. Эстампов Поллока и Коонинга, изданных ограниченным тиражом, по две тысячи или меньше.

Эти линогравюры и литографии были неправомочно выпущенными копиями или просто подделками. Изданные ограниченным тиражом эстампы представляли собой фотомеханические репродукции иллюстраций в книгах по искусству.

Группа по борьбе с мошенничеством и прокуратура знали из получаемых жалоб, что Эндрю Стаффорд занимается жульничеством, но ни единого обвинения предъявлено ему не было. Почти все его сделки были мелкими, и возбуждать судебное преследование было затруднительно. Он всякий раз мог бы утверждать, что не знал происхождения тех оттисков, которые приобрел.

Однако судимость у Эндрю была. В конце восьмидесятых ему вынесли приговор за мошенничество с недвижимостью в Нью-Йорке. Приговорили не к тюремному заключению — всего-навсего к пятилетнему испытательному сроку и возмещению убытков обманутым, выражавшихся шестизначной суммой. После этого он переехал в Филадельфию и освоил торговлю произведениями искусства. Этот новый вид деятельности был безопаснее. Мошенничество было труднее доказать, и большинство покупателей либо не знали, что они обмануты, либо, узнав, продавали свои приобретения, покрывая мошенничество. А Эндрю выпускал новые подделки, копии и наблюдал, как растет его скромное состояние.

«Этот мистер Стаффорд тот еще тип, — подвел итог друг Коннора. — С чего ты заинтересовался им, Бен?

Коннор не ответил, не захотел признаваться, что главный интерес представляет для него жена Эндрю и что запрос объясняется в большей мере личным любопытством, чем служебными обязанностями.

— Он продолжает мошенничать? — не отставал друг.

— Нет, — ответил Коннор, — отошел от дел.

Тогда он был в этом уверен. Теперь же задумался, не занялся ли Эндрю Стаффорд новой игрой, более опасной, чем его прежние проделки.

Что это может быть за игра? Коннор потряс головой. Ответа у него не было.

Он оставил визитную карточку на столе, потом быстро оглядел остальную часть комнаты, ни к чему не притрагиваясь.

Возле койки на перевернутой корзине из-под яблок, служившей тумбочкой, Коннор заметил два комка воска. Приглядевшись, быстро сообразил, что это затычки для ушей. Самодельные, покрытые отпечатками пальцев.

В Нью-Йорке Коннор иногда пользовался затычками — купленными в магазине, — чтобы шум уличного движения и вой сирен не мешали спать. Но зачем Роберту они здесь? Что может тревожить его сон в безбрежной лесной тишине?

Что слышит он по ночам?

В его мысли ворвалось потрескивание рации, затем женский голос:

— Центральная? А-три.

Данверз связывалась с диспетчером, голос ее в портативной рации звучал слабо, прерывисто.

Коннор увеличил громкость, когда диспетчер подтвердил прием:

— Говорите, А-три.

— Кажется, я нашла ее. Не уверена. — Хотя слышимость была плохой, Коннор уловил дрожь волнения в голосе Данверз. — Кажется, нашла ту машину.

Данверз ехала мимо яблоневых садов и ферм по территории округа, удаляясь все больше и больше от Барроу.

Мили две она следовала за трактором, потом увидела в чьем-то дворе проржавевший жилой автофургон, но это были наиболее примечательные машины из встречавшихся ей по пути.

Белого «мерседеса» не было видно нигде.

Возможно, Эрика Стаффорд свернула на одну из боковых дорог, даже на какой-нибудь проселок, ведущий к теплицам и частным владениям, но Данверз не могла проверять каждый из них.

Поворачивать обратно ей не хотелось. Из сообщений по рации она знала, что и другие полицейские ничего не обнаружили. Свидетельство Чарли давало в лучшем случае слабую надежду, но это было уже что-то.

Она решила проехать еще милю по тридцать шестому шоссе. У поворота на бристольскую дорогу находился торговый центр; там можно было навести справки.

Рука ее коснулась под воротником на цепочке распятия. Она нащупала маленького серебряного Иисуса.

С этим распятием, которое носила во Вьетнаме мать, Вики не расставалась с детства. Оно помогало ей на сложных контрольных работах по математике, поддерживало на злосчастном школьном балу, когда кавалер переметнулся от нее к другой девушке и ей пришлось ехать домой с одной из парочек. Она вспомнила, как сидела молча на заднем сиденье, с горящим от унижения лицом, потирая пальцами в темноте крохотное распятие.

Она потерла его и мысленно взмолилась Богу, чтобы он дал ей найти Эрику Стаффорд живой.

Потому что миссис Стаффорд была одной из хороших. Такова была суть философии Вики Данверз, философии, к которой умудренные люди относились неодобрительно, над которой смеялся весь мир, видящий повсюду не хорошее и плохое, а лишь серые тени.

Существуют хорошие и плохие, порядочные люди и подонки. В этом для Вики и заключалась вся философия. Ей было непонятно, почему людям, более образованным, чем она, необходимо так усложнять все. Наверняка у них есть какие-то причины. Может, Вуделл сможет ей объяснить это когда-нибудь. Надо будет попросить его.

Она знала, что таких людей, как Эрика Стаффорд, должно быть больше. В комнате для инструктажа она сказала, что миссис Стаффорд была великодушна к ней, но это была не вся история. Всю…

«Пусть это будет нашим секретом», — сказала миссис Стаффорд и заговорщически прижала палец к губам.

Данверз разбила одну из ее скульптур.

Произошло это совершенно случайно. Несколько недель назад Вики подъехала к галерее, чтобы спросить миссис Стаффорд, не пострадала ли она от вандализма; в пятницу вечером в одной из соседних лавок разбили стекло. В «Спасительной благодати» обошлось без происшествий, и Вики не было необходимости оставаться, но она задержалась там, очарованная скульптурами. В их изящных, классических очертаниях она неожиданно увидела, чем люди восхищаются в искусстве, поняла, что искусство способно открыть окно в лучший мир.

Потом катастрофа. Обычно она не была неуклюжей, но еще не привыкла к форменному ремню со всем, что на него навешано, и, повернувшись слишком быстро, задела полицейской дубинкой пьедестал стеклянной статуэтки.

И заметила падение прозрачной фигурки, обладавшей таинственной, неправдоподобной, будто сновидение, красотой, за миг до того, как она разбилась.

После того ужасного школьного бала, с тех пор, как заперлась в своей комнате, чтобы не слышать родительских банальностей и неуклюжих сочувствий старшего брата, Данверз не плакала. Но разрыдалась, когда, наклонясь, тщетно силилась собрать осколки и сложить их воедино.

«Я возмещу убыток, — твердила она, — сколько бы ни стоила эта вещь».

Но миссис Стаффорд не требовала возмещения. Она подмела блестящие осколки и сказала, что никакой проблемы нет, притом совершенно искренне.

Их секрет. О нем никто не слышал. Должно быть, миссис Стаффорд списала убыток без единого слова.

Немалый убыток. К пьедесталу фигурки был приклеен ценник, и Данверз отважилась взглянуть на него, когда миссис Стаффорд высыпала осколки из совка в мусорный ящик.

Восемь тысяч долларов.

У Вики чуть не случился разрыв сердца, когда она увидела эту цифру. Целое состояние. А она, стажер, получает полторы тысячи в месяц… Чтобы выплатить такую сумму, потребуются годы. Годы еще более жесткой, суровой экономии, чем сейчас. Притом если ее не уволят, что вполне могло случиться, если миссис Стаффорд поднимет шум.

Она извинялась раз десять, голос ее прерывался. Но миссис Стаффорд махнула рукой, потом высказала странную мысль.

«Если б всякую грязь можно было б убрать так же просто, — заметила она с чем-то похожим на печаль в голосе, — мы все жили бы иной жизнью».

Данверз тогда была очень расстроена и не задумалась над этими словами, но теперь, задаваясь вопросом, жива ли миссис Стаффорд, подумала о них.

«Пожалуйста, Господи!..»

По сторонам дороги ферм уже не было видно, тянулся густой лес. До торгового центра оставалось всего полмили, и по-прежнему никакого признака…

Постой…

Вон там. Что это?

Данверз всего лишь миг видела справа, далеко в чаще голых деревьев металлический проблеск чего-то белого.

Она съехала на обочину и остановилась.

Оглянувшись, Вики уставилась в ту сторону, но под этим углом ей не было видно того, что только что промелькнуло.

Она вылезла из машины на пронизывающий холод. Побежала по обочине, отвернулась, когда мимо пронесся, хрустя гравием, большой дизельный грузовик.

В десяти ярдах от своей машины Вики снова увидела белое полускрытое деревьями пятно примерно в четверти мили от шоссе.

Будь на деревьях листва, она бы ничего не заметила. Машина — да, определенно машина — была и так едва видна, она бы совершенно исчезла в полутьме, если б клонящееся к закату солнце не светило прямо на нее.

«Мерседес» это? Вики не могла разобрать. Но машина была белой, возможно, седаном, и стояла там, где не должно было быть никаких машин.

Она потянулась к рации на поясе, потом вспомнила, что у радио в машине более сильный сигнал.

Сев снова на водительское сиденье, Данверз связалась с диспетчером.

— Центральная? А-три.

— Говорите, А-три.

— Кажется, я нашла ее. Не уверена. — Она слышала, как голос ее от волнения повышается. — Кажется, нашла ту машину.

— Повторите, А-три.

«Успокойся, сохраняй хладнокровие, будь профессионалом».

Данверз взяла себя в руки.

— Я заметила что-то похожее на автомобиль. Прошу разрешения подойти поближе, убедиться.

Диспетчер спросил, где она находится.

— На обочине тридцать шестого шоссе, в полумиле к востоку от Бристола.

Диспетчер сказал, что это слишком далеко от городской черты.

— Знаю. — Данверз начала раздражаться. — Но я получила сведения, что машина, которую мы ищем, могла поехать в эту сторону. Тут в лесу стоит белый автомобиль, возможно, «мерседес». Мне нужно взглянуть на него.

Диспетчер попросил подождать указаний.

Данверз ждала, держа в одной руке микрофон, другой нащупывая серебряного Иисуса сквозь ткань рубашки.

— А-три? — послышался голос диспетчера. — Свяжитесь с шефом Коннором на тактической частоте.

С Коннором. Черт. Она надеялась на разговор с лейтенантом Магиннис.

Данверз с глубоким вздохом переключила частоту.

— Шеф?

Голос Коннора раздался неожиданно громко, с потрескиванием портативной рации.

— Далеко ты от той машины?

У нее мелькнула мысль, что ни разу не слышала в его голосе такого волнения.

— В ста ярдах, — ответила она, умышленно преуменьшив расстояние.

— Не можешь разглядеть ее оттуда? В бинокль?

— Мешают деревья.

Молчание.

— Тогда дождись подкрепления. Я нахожусь ближе всех к тебе. Могу подъехать через десять минут.

Данверз закусила губу, размышляя, вступать ли с ним в спор. Нежелание возражать начальнику боролось с беспокойством о безопасности миссис Стаффорд. Беспокойство одержало верх.

— Шеф, десять минут могут оказаться очень важны. Что, если она в машине? Может быть, раненая? — Изумленная собственной смелостью, Данверз нахмурилась. — Прошу вас, шеф. Разрешите мне проверить.

Недолгая тишина, нарушаемая потрескиванием. Вики ждала, постукивая ногой об ногу, как ребенок.

— Ладно, — сказал Коннор, и она услышала в его голосе что-то новое, похожее на страдание. — Сделай визуальную проверку, но не задерживайся там и будь начеку. Через пять минут снова свяжись с диспетчерской. Повтори приказание.

— Визуальная проверка, быть начеку, через пять минут выход на связь.

— Максимум через пять минут, Данверз. К машине иди с оружием в руке. И без геройства.

— Поняла, шеф. Конец связи.

Данверз облегченно вздохнула. Ее удивило, что Коннор уступил. Раньше она не представляла, что сможет убедить его в чем бы то ни было.

А может, это и не она. Может, Коннор сам себя убедил.

Данверз вылезла из машины, достала из кобуры «смит-и-вессон», перелезла через дорожное ограждение и зашагала в лес.

* * *

Роберт ждал в дыму.

В мерцающем свете.

Терпеливо, как стервятник.

Неподвижно, как труп.

Он наблюдал за сестрой, прислушивался к ее стонам. Какое-то время Эрика молчала. Голова ее перекатывалась из стороны в сторону, она то и дело слабо подергивала ремни.

Шерри Уилкотт тоже силилась высвободиться. Ее по-детски визжащая часть, та, что хотела еще жить, что противилась своей судьбе, держала ее тело в рабстве, покуда на поверхность не выступило ее подлинное эго, говорившее непослушными устами.

Шерри сказала ему, что он должен сделать, Эрика скажет тоже.

Роберт смотрел на сестру, вспоминая, какой она была в детстве. Ну что ж, сестра выросла. Нескладная девочка превратилась в элегантную женщину. Волосы ее, теперь растрепанные, были стильно причесаны, когда он встретился с ней в галерее. Одета она была небрежно, почти так же, как он — в полосатую рубашку, джинсы, сапоги — только на ее стройной фигуре эти повседневные вещи смотрелись красиво.

Глаза Эрики закрыты, но спит ли она? Шерри спала перед тем, как на нее нашла одержимость.

Эрика заговорила:

— Мне страшно.

Это был по-прежнему ее голос, хотя и едва узнаваемый. Она говорила как ребенок, может, собственно, и впала в детство под воздействием дыма.

Глаза ее открылись, и она обратила рассеянный взгляд в его сторону.

— Я люблю тебя, Роберт. Очень жаль, что не смогла сделать для тебя большего. Если б ты позволил мне, я бы сделала. Я всегда хотела защищать тебя, оберегать от опасности. Всегда.

Он знал, что это просто-напросто последняя уловка ее лживой, стремящейся жить части. Шерри точно так же притворялась, чтобы вызвать у него сочувствие, мямлила, как огорчатся родители, если она умрет. То было ухищрением, как и те слова, что он слышал теперь.

— Дыши глубже, сестричка, — прошептал Роберт, отворачиваясь.

Больше ни ей, ни ему говорить было нечего.

Он ждал, вдыхая дым полной грудью. Зал гудел. Роберт ощущал его энергию. Существуют места, где запечатлено прошлое, хранящее первозданные образы. Места, покрытые позднейшими наслоениями, и если их отскрести, взору предстанут древние истины.

Тронный зал представляет собой такое место. Это чрево с гладкими стенами, шелестящее шумом далекого водоносного горизонта. Чрево Земли, истинной матери человечества, и подобие других священных залов, где творились ведовство и чудеса: шаманских обителей в Ласко и Альтамире, дельфийских пещер, лабиринта, где династия кипрских царей надевала маску священного быка, гроба, в котором лежал Иисус.

Здесь, в головокружительном дыму, он видел все, познавал терпение, ждал.

Называть эту пещеру чревом имеет смысл. Здесь место его перерождения, обновления, выхода в большой мир. Его, словно ребенка в родовых путях, неудержимо влечет в новое измерение существования. Ни страха, ни сомнения у него нет. Он спокоен, как в ту январскую ночь, когда отправился убивать Шерри Уилкотт.

За несколько дней до этого он узнал ее адрес из справочника в телефонной будке. Потом постился, погружался в размышления и острил лезвие ножа.

Когда над голыми деревьями взошел белый горбатый полумесяц, он поехал к ферме Уилкоттов. Оставил машину в лесу и подошел к дому сзади. Увидел Шерри в одном из окон первого этажа, на ее лице трепетал голубой отсвет телевизионного экрана. Родители тоже были дома — он слышал, как мать окликнула девушку из передней части дома, спросила, не хочет ли она десерта. Лучше, безопаснее было бы похитить Шерри, когда она в одиночестве. Но он не собирался отказываться от своего намерения.

Задняя дверь оказалась не заперта — какая удача, и никто не услышал, как он крался по коридору и входил в ее комнату. При виде его она могла закричать и все испортить, но от испуга у нее на секунду отнялся язык, и этой секунды ему хватило, чтобы оглушить ее сильным ударом. Она мешком свалилась на пол, он вскинул ее на плечо и понес к грузовику.

Недолгая поездка привела его к расселине, там он опустил еще не пришедшую в сознание девушку, обвязав ее веревкой под мышками.

В ту ночь он воскуривал ладан, высвобождая ее подлинное эго, которое говорило с ним и прорекло свою судьбу. После этого, разумеется, он сделал то, что был должен, лицо его было в маске, острый нож наготове, вода для омовения и венок из листьев тоже.

Потом он ждал знака искупления, но тщетно. Враги по-прежнему мучили его. Проклятие не было снято.

До сегодняшнего дня он не понимал. Теперь начал подозревать, что Шерри была всего лишь приманкой для более значительной жертвы.

Возможно, такой жертвой предназначено стать Эрике. Возможно, и нет. Это решение принимать не ему. Существует судьба. Существует план его жизни, начертанный еще до рождения. Существует…

— Мойра, — произнесла Эрика.

Роберт отчетливо расслышал это слово, вырвавшееся из ее горла под воздействием чужой воли. Но голос был не совсем ее — каким-то хриплым баритоном, гортанным шепотом.

И снова:

— Мойра.

Губы ее шевелились, или, может, то была лишь игра света лампы.

— Открой мне судьбу этой, — сказал Роберт.

Эрика содрогнулась, тяжело задышала, потом хлынул быстрый поток монотонных слов:

— Эта умрет. Жертвой за грехи. Умрет ради катарсиса. Ради очищения кровью. Без крови нет противодействия загрязнению, смертоносному загрязнению, которое через десять лет уничтожит все живое. Эта умрет.

Роберт вздохнул.

— Эта умрет, — повторила Эрика, голос ее был тихим и настойчивым, будто шепот его мыслей.

Роберт понурился, у него жгло глаза от подступающих слез. Хотя он и ждал этого, но все же надеялся на другой ответ. Однако ослушаться не мог.

— Будет эта жертва принята? — монотонно спросил он, голос его стал таким же хриплым, как у Эрики. — Первая была отвергнута. А если нет, значит, оказалась недостаточной.

Долгое молчание. Затем послышался ответ, торжественный и тихий.

— Эта принесет тебе благосклонность, — прокаркал голос божества.

— Достаточную? — спросил он.

И получил ответ, медленный, неохотный, как бы вытащенный из горла той, что произносила его.

— Эта освободит тебя…

Роберт коснулся лица и ощутил влагу. Он хотел освобождения, но не таким образом.

Он ждал еще слов, но их не последовало. Слышалось лишь легкое гудение водоносного пласта да медленное, ровное дыхание женщины, лежавшей на столе в глубоком сне.

— Прости, сестричка, — произнес он и закашлялся. Во рту у него внезапно пересохло, горло перехватило.

Дым иногда оказывал такое воздействие. Дым.

Роберт подошел к столу и встал над Эрикой, коснулся ее золотистых волос, слегка мерцающих в керосиновом пламени.

Она сказала ему, как он и предвидел. Он не мог спорить. Однако был печален. За обоих.

Но раз это судьба, он примет ее. Сделает, как указало ее высшее эго. Не подведет ни ее, ни свою судьбу.

Гладя длинные локоны Эрики, он прошептал:

— Как хочешь.

Она вздрогнула и вдруг проснулась, веки ее трепетали, будто крылья мотылька.

— Роберт?

— Как хочешь, — повторил он, словно благословляя.

Эрика замигала, глядя на него расширенными от древнего животного страха глазами, потом опять погрузилась в сон, и голова ее вяло откинулась набок.

— Отдыхай, — сказал Роберт. — Отдыхай, сестричка. Сегодня ночью я предам тебя закланию, погружу руки в твою кровь и смою грех. Ночью, после восхода луны, когда смотрит Мать. Сегодня ночью.

На последнем слове голос его дрогнул, и он больше не говорил ничего, лишь гладил ее волосы и смотрел, как она спит.

Вскоре Роберт взял свой фонарик и покинул зал, идя прежним маршрутом по боковому коридору. Свет керосиновой лампы освещал задники его ботинок, потом стал тускнеть, и наконец впереди был лишь бледный круг от луча фонарика, позади дым и темнота, а из темноты слышался ее голос, слабый, полусонный, зовущий:

— Роберт…

Он чуть было не повернул обратно, ему показалось, что сестра, вновь маленькая девочка, заблудилась в лабиринте и, плача, зовет его.

Потом вспомнил, что они уже не дети, и торопливо продолжил путь, а голос Эрики замирал в отзвуках и наконец перестал тревожить его.

Глава 9

Белый автомобиль оказался седаном, «мерседесом», с номерным знаком «40 °CЕЛ», принадлежащим Эрике Стаффорд.

Данверз дважды прочла эти буквы и цифры, стоя в тридцати футах от машины за толстым платаном с сухими листьями на нижних ветвях.

Она посмотрела по сторонам лесной дороги и не заметила никакой другой машины, никакого движения. Во все стороны простирался лес, одни деревья были окутаны плющом, другие стояли голыми на холоде. Плющ и рощица вечнозеленого остролиста были единственными яркими пятнами, напоминавшими о жизни в этом угрюмом серо-коричневом мире.

Выйдя из укрытия, Данверз подошла к машине, заглянула сначала под шасси, затем в салон.

«Мерседес» был пуст, лишь на переднем сиденье лежала кожаная сумочка.

Вики проверила водительскую дверцу. Незаперта.

Какой-то шум напугал ее, она резко повернулась, держа револьвер обеими руками, но причиной ее страха оказалась просто-напросто ворона, черная, блестящая, рывшаяся в куче сухих листьев.

— Миссис Стаффорд? — позвала Данверз.

Голос ее прозвучал чуть ли не шепотом, впустую. Она позвала снова, погромче.

Никакого ответа.

Так, что дальше? Надо связаться с диспетчером.

Держа револьвер в правой руке, Вики отстегнула висевшую на поясе рацию. Сердце ее колотилось, пальцы слегка дрожали, она с трудом включила двустороннюю связь и нажала переговорную кнопку.

— Центральная? А-три.

— Говорите, А-три.

— Машина та самая. — Эти слова приятно было произносить. — Повторяю, машина та самая.

— Водитель там?

— Нет. Машина пуста. Поблизости никого.

— Понял вас, А-три. Через пять минут выезжает подкрепление. Сидите и ждите.

В этом указании было что-то покровительственное, и оно не понравилось ей.

— Поняла, конец связи, — отрывисто произнесла она и снова пристегнула рацию к поясу.

Возможно, потому, что ей было неприятно получать приказы от какого-то диспетчера, Данверз задержалась возле «мерседеса» и опять оглядела лесную дорогу.

На сей раз за трепещущей листвой остролиста она заметила еле видную горизонтальную линию. Ничто в природе не бывает таким прямым. Похоже на автомобильный капот.

Еще одна машина? Данверз быстро пошла к ней, но дважды останавливалась и оглядывалась.

«Будь начеку», — говорил Коннор. Вот его приказания она была готова выполнять.

Деревья остролиста росли густо, ветви их переплетались, блестящие зеленые листья создавали густую завесу. Вики шла вдоль стены деревьев, пока не обнаружила узкий просвет.

Отведя мешавшую ветвь и вглядевшись, она заметила покрытый вмятинами грузовик-пикап с почти стертым протектором шин.

Грузовик был фордовским, старым, некогда синим, но выцветшим. Если он принадлежал кому-то из местных, то владелец редко им пользовался. Данверз ни разу не видела его ни в городе, ни на шоссе. Конечно, она прослужила в полиции Барроу всего несколько месяцев, приехала сюда из Уильямспорта в конце ноября, когда ее заявление было подписано. И еще многого не знает.

Кому бы ни принадлежал грузовик, здесь он был спрятан. Водитель съехал с грунтовой дороги и поставил его в укрытие среди вечнозеленых деревьев.

Данверз облизнула губы и подумала, что сейчас самое время вернуться к своей машине.

А вдруг миссис Стаффорд в грузовике? Связанная под приборной доской или в завешанном брезентом кузове? Может быть, раненая. Умирающая.

Она решила рискнуть, осмотреть грузовик.

Просвет между деревьями был достаточно широким, чтобы протиснуться. Данверз вышла на небольшую полянку, потом быстро обошла грузовик, понимая, что таиться нет смысла, а поспешность необходима.

Убедясь, что никто не прячется под шасси или за грузовиком, она заглянула в кабину. Пусто. Подошла к задней части кузова и одной рукой приподняла брезент, держа в другой револьвер наготове.

За брезентом мог оказаться кто угодно — миссис Стаффорд, или ее труп, или похититель, усмехающийся, с оружием в руке, — но там были только бумажные мешки и их просыпавшееся содержимое: месячный запас консервов, замороженных продуктов и всякая всячина.

Значит, владелец этого драндулета ездит в город, во всяком случае, время от времени. Все это он накупил в магазине Уолдмена; на мешках стоял фирменный знак магазина. Вики сама делала там покупки.

Магазин Уолдмена…

Она что-то слышала о нем сегодня, определенно, но не могла припомнить, что именно.

Замороженные продукты оттаивали, вокруг них образовались холодные лужицы. Если грузовик приехал прямо от магазина, значит, стоит здесь уже долго.

Данверз выпустила брезент и отступила назад, потом, поворачиваясь на месте, оглядела всю поляну — не подкрался ли кто к ней, пока она была занята.

Никого. Тишина. Неподвижность.

Пора идти, только не выполнена одна задача. Надо запомнить номер грузовика. Если он вдруг уедет, когда она вернется с подкреплением, то по крайней мере можно будет установить личность его владельца.

Грузовик наверняка принадлежит похитителю Эрики Стаффорд — возможно, тому самому человеку, что убил Шерри Уилкотт. И она, Вики нашла его. Она прославится. Журналисты из местной газеты возьмут у нее интервью. Может, и напечатают портрет. Вики стало любопытно, что скажут об этом Харт, да и Вуделл, Магиннис, Коннор — все в управлении.

Ей пришлось трижды прочесть номер, чтобы запомнить. Она была взволнована, испугана, возбуждена и понимала, что нужно уходить, пока не совершила какой-то беспечной оплошности.

Где-то хрустнула ветка.

От этого звука Данверз застыла. Все мысли о славе и поздравлениях исчезли, она стала озираться по сторонам, переводя вместе со взглядом ствол револьвера.

Никого.

Может, опять какая-нибудь птица или зверушка.

Так или иначе, убираться отсюда определенно пора.

Вики подошла вплотную к грузовику, на всякий случай используя его как прикрытие. Возле капота замешкалась и снова осмотрелась вокруг.

Рябь движения на ветровом стекле была очень легкой, почти незаметной, но Данверз уловила ее краем глаза и, обратив взгляд на стекло, успела рассмотреть отражение красной рубашки, обладатель ее метнулся в укрытие в десяти ярдах по другую сторону грузовика.

Ее охватил сильный страх, положив обе руки на капот, она навела револьвер примерно туда, где человек в красной рубашке скрылся из виду.

Он прятался на краю поляны за буреломом, побегами плюща, сухим бурьяном высотой по колено.

Мать рассказывала ей об одной засаде во Вьетнаме, о колонне, попавшей под обстрел, зеленых джунглях, где прятались снайперы, снимавшие одного американца за другим, и что их спасли только подлетевшие боевые вертолеты.

Бой в джунглях. Вики нравились бегущие от ужаса мурашки, когда она слушала такие истории. Но сейчас они радости ей не доставляли.

Она медленно присела за переднее колесо грузовика и во весь голос выкрикнула:

— Полиция!

Ответа Данверз не ждала и не получила.

— Я вижу тебя, — сказала она, блефуя, и подняла голову над капотом. — Ты у меня на прицеле. Другие полицейские едут сюда. Подними руки и выходи сейчас же.

Рация на бедре негромко потрескивала, отвлекая ее. Ей нужно было передать код двадцать, но почему-то она не могла оторвать пальцы левой руки от рифленой рукоятки револьвера.

— Я не буду в тебя стрелять. Выходи немедленно!

В ответ шелест травы и бурьяна, негромкий, как злобное хихиканье.

Он полз, менял местоположение, но звук был рассеянным, слабым, и Данверз не могла определить, где находится этот человек.

Надо полагать, он вооружен. Если так, то, видимо, огибает поляну, чтобы получить возможность беспрепятственно целиться. И пока она ждет здесь, считая себя в безопасности за грузовиком, поймает ее на мушку из зарослей.

Но если она покинет укрытие, может срезать ее на бегу.

А что, если он не один? Разве не должно их быть как минимум двое, если один похитил миссис Стаффорд в ее машине, а другой вел грузовик?

Они могут приближаться с двух сторон.

Во рту у нее совершенно пересохло.

Вики не знала, как быть. Это осознание пришло внезапно, и она почувствовала себя беспомощной. Ее неплохо обучили исполнять большинство обязанностей, но в таком положении она не представляла, что предпринять.

Шороха больше нет. Либо этот человек замер, либо приспособился двигаться бесшумно.

Данверз оглянулась на стену остролиста за спиной, посмотрела влево, затем вправо.

В нескольких ярдах от заднего бампера грузовика в куче палой листвы на краю поляны — мелькание красного.

Он.

Вики проскользнула вперед, мимо левой фары, и спряталась за решеткой спереди грузовика.

Мелькнувшая рубашка подсказала ей, что этот человек все еще прижимается к земле, может быть, опирается на локти и целится в нее.

На новом месте она пока что менее уязвима, но ведь он может подкрасться поближе… Выбирать лучший угол прицела? Или прицелиться под шасси, прострелить ей колени — искалечить, потом прикончить в упор?

Господи, ну и положение — она перепугана, не знает, куда деваться.

Сердце ее колотилось часто. Серебряный Христос холодил ключицу.

Данверз решила рискнуть. Если она внезапно выскочит из-за укрытия, побежит со всех ног, то, возможно, спасется. Это лучше, чем дожидаться, чтобы он ее убил.

Приподнявшись до полуприсеста, Вики напряглась перед рывком. Обдумала маршрут. Через просвет в деревьях, затем напрямик к лесной дороге и вверх по уклону к шоссе. Не останавливаясь, не оглядываясь.

Если у нее один противник и находится сзади, она должна спастись. Даже превосходный стрелок не очень-то попадет в движущуюся цель в лесу.

Хватит медлить. Надо действовать, пока он не подобрался поближе, пока ноги не свело судорогой, пока не утратила решимости.

Данверз резко выпрямилась и бросилась вперед, остролист приближался к ней сплошной зеленой стеной — где же просвет, где? Вот он. Она полезла через него и побежала в лес, голова у нее кружилась, легкие жгло, и этот человек стоял прямо у нее на пути.

Вики увидела красную рубашку и бородатое лицо. Смятение обошлось в драгоценные полсекунды. Этого человека не может быть здесь, он позади нее, на поляне, она видела его.

Потом она вспомнила о револьвере, слишком поздно.

Его кулак взлетел, ударил ее в скулу с поразительной силой, и мир перевернулся.

Вики упала на спину и застонала, когда его колени вдавились ей в живот.

Он сел на нее верхом, схватил за руки, чтобы отнять револьвер, и Вики поняла, что этот человек безоружен и хочет застрелить ее из собственного треклятого револьвера.

Вики была сильной. В школе она играла в футбол, и ноги у нее были все еще мускулистыми, но, придавленная его тяжестью, она не могла нанести удар ногой, а силой рук уступала ему.

Он ухватил ее правое запястье обеими руками. И, стиснув зубы, потянул оружие вниз, к ее животу.

Вики изо всех сил удерживала оружие, дуло было направлено в сторону, руки болели от напряжения.

— Я знаю тебя, — неожиданно сказал он.

Она глянула ему в лицо, увидела глаза — не беспокойные, безумные, как можно было предположить, — глаза, глядящие пристально, серьезно, испытующе.

— Я знаю тебя. — Голос его прорывался сквозь сжатые челюсти. — И тебе меня не остановить.

Откуда он может знать ее? Она видит его впервые в жизни. Но это лицо, густая борода, буйные волосы, сосредоточенная пристальность взгляда…

Данверз внезапно поняла, кто это. Роберт Гаррисон. Брат миссис Стаффорд, сумасшедший, отшельник, придурок с бугра.

И в грузовике продукты из магазина Уолдмена…

Коннор сказал, что Роберт делал там покупки. Что это его алиби. Вот где она слышала упоминание о магазине — да, теперь вспомнила, но это не имело значения, потому что револьвер опускался все ниже, ниже, и она понимала, что проигрывает бой.

— Данверз! — рявкнул Роберт с каким-то ликованием в лице. И повторил фамилию, резко разделив ее надвое. — Дан. Верз.

Он прочел именную нашивку на ее рубашке. Вики не знала, зачем и что фамилия могла для него значить.

Ствол револьвера опустился еще на дюйм и почти касался ее живота.

— Охотница, — сказал Роберт. — Диана этого леса.

Она вложила все силы в последнюю попытку вырвать у него оружие, но смогла добиться лишь временной ничьей.

— Охотилась за мной. Вскормленная кровью тварь — охотилась за мной!

Роберт передвинул правую руку, и Вики с ужасом почувствовала, что его указательный палец лег поверх ее пальца на спусковом крючке.

Глянув снова на его лицо, она увидела широкую злобную улыбку.

— Кто теперь охотник? — спросил он, рывком опустил револьвер до отказа, дуло вдавилось в синие складки ее рубашки в нескольких дюймах от пупка, и нажал на спуск.

Звук выстрела был приглушен ее рубашкой, бельем и телом, но на какой-то блаженный миг боли не ощущалось, лишь наступило онемение, и закружилась голова.

Затылок ее коснулся земли, она чувствовала, как сила уходит из рук.

Потом началась жгучая боль, палящая живот, иссушающая горло. Она была мучительной, но далекой, напоминанием о какой-то отдалившейся и уже неважной части тела.

Ее что-то затрясло — он? — нет, просто хриплое дыхание прерывисто вырывается изо рта.

Живот ее был весь мокрым, она чувствовала, как теплые, липкие струйки крови ползут по бедрам и паху.

Над ней синело предвечернее небо, рассеченное безлиственными ветвями, неровными, как трещины в штукатурке.

Потом синеву закрыло его лицо, он смотрел на нее, и револьверное дуло касалось ее подбородка.

«Прикончит меня выстрелом в голову», — с какой-то отстраненностью подумала она.

И ждала, с трудом вдыхая воздух и пытаясь припомнить слова псалма.

«Если я пойду и… тенью… тенью смерти… Если я пойду и тенью….

Не вспоминается. Нет сил напрягать память.

Роберт наклонился поближе, пристально посмотрел ей в глаза, потом кивнул:

— Незачем. Тебе конец.

Дуло отодвинулось.

Вики не ощутила облегчения, не ощутила ничего.

«Долиною смертной тени» — вот как правильно.

«Если я пойду…»

Его рука шарит по ее поясу, вынимает патроны из патронной сумки. Обирает ее тело.

«Если я пойду и долиною…»

Теперь касается ее ключицы.

— Не поможет тебе, — пробормотал Роберт. — Уже все.

И зажал в кулаке ее распятие, выскользнувшее из-под воротника при падении, или во время борьбы, или еще раньше.

Вики не хотела, чтобы Роберт забирал его, но была не в силах что-то сказать. Он едва ли не бережно снял цепочку через ее голову и надел себе на шею.

Серебряный Иисус сверкнул на солнце.

Роберт обнажил желтые зубы.

— Твой тотем тебе уже не поможет. — Распятие скрылось под его красной клетчатой рубашкой. — Теперь он мой. Придает мне могущества. Мне.

Он отступил, и Вики вновь увидела синее небо.

«Не убоюсь зла. Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться».

Забурлила тошнота. Вики уронила голову набок и сплюнула что-то липкое, горячее.

Зашуршали сухие листья. Роберт неторопливо отошел и скрылся в просвете среди деревьев.

Он покинул ее. Счел мертвой. Но она жива. И казалось, что в дураках остался он.

Вики не думала ни о чем, даже о словах псалма, улавливала сознанием только боль внутри и меркнущую яркость неба, а ее левая рука тем временем сама собой шарила по поясу, чтобы снять с него рацию.

Возвращаясь к грузовику, Роберт дрожал. Поединок был почти равным. Охотница едва не одержала верх над ним в этом предпоследнем раунде. Но он был уверен, что остановил ее раньше, чем она могла бы передать по рации номер его грузовика.

На ней была полицейская форма, но это просто личина, столь же несущественная, как телесная оболочка. Он знал, кто она в действительности.

На ее именной нашивке написано Данверз. Данверз. Разумно. «Верс» от латинского «viridis» — зеленый. Дан — явно кодовое сокращение имени Диана.

Диана этого леса. Зеленая Диана, лесная охотница, целомудренная богиня охоты. Греки называли ее Артемидой. У нее есть другие имена, более древние и более новые.

Данверз просто-напросто последнее.

Будь у него возможность и время, он бы предал ее смерти с подобающей церемонией. Фрейзер пишет в «Золотой ветви», что в древних ритуалах Артемиду вешали за руки на высоком суку, а затем пронзали копьем. Между ребрами, как когда-то римское копье пронзило распятого Иисуса, изображение которого Данверз-этого-леса носила как тотем.

Есть иллюстрация с изображением этого ритуала. Роберт часами пристально разглядывал ту страницу, писал примечания. Он знал Диану как одно из обличий своего врага, той святой, что мучает его, матери-земли, любовницы-луны.

У Матери много обличий, много имен. Ее почитали и страшились на протяжении всей истории все народы во всех землях. В Египте она была Сехмет, в Индии Кали, в Леванте Астартой. Японцы знали ее как Аматерсу. Для шумеров она была Инанной, для анатолийцев — Кибелой. Ахилл с Агамемноном поклонялись ей как Артемиде, и ей Агамемнон приносил в жертву на лесном алтаре свою дочь Ифигению.

Она существовала вечно, она нестареющая и вездесущая, иногда являющая улыбку любви, иногда гримасу смерти. Она кормилица и губительница, юная дева и древняя старуха, солнце и луна, жизнь в смерти и смерть в жизни. Колридж видел ее играющей в кости на палубе корабля-призрака, Шекспир слышал ее странную музыку на острове Калибана. Собаки и сумасшедшие ощущают трепет ее поцелуя, когда воют на сияющую луну.

Иногда она правила, иногда притворялась покорной повелителю в облике мужчины. Но существовала всегда. Боги грома и молнии, боги неба могли узурпировать трон этой богини, но не убить ее. Подобно луне, ее символу и олицетворению, она уменьшалась, якобы исчезала, скрывалась из виду, но отсутствие ее бывало лишь временным, поскольку она вечно обновлялась. Она была началом и концом, жизненной силой природы, Роберт хорошо ее знал.

И ненавидел. Ненавидел.

Но теперь он завладел ее тотемом, частью ее силы. Убил Мать в одном из ее земных воплощений. Убил Артемиду-охотницу, пронзил ей живот не копьем, а пулей.

— Тебе не остановить меня, — обратился Роберт к пустой поляне, где его наверняка слышала она, та, кого называют Владычицей зверей, духом природы, земной богиней. — Ни за что.

И в подтверждение своих слов плюнул глубоко в чащу остролиста.

Вызывал недоумение вопрос, почему она бежала чуть ли не прямо к нему в руки. Роберт был уверен, что не умышленно.

Сначала, увидев, что она вышла на поляну, где спрятан грузовик, он хотел подкрасться к ней сзади. Она была вооружена, он — нет; осторожность была его единственной надеждой. Сообщи она о находке грузовика, ему конец.

Но она услышала, как он полз через бурьян на другой стороне поляны. Спряталась, и он понял, что ближе не подобраться. Поэтому повернул назад, не представляя, что делать.

А потом она вылезла через просвет в деревьях, безрассудно побежала к нему и увидела его только когда уже было поздно.

Роберт недоуменно потряс головой, остановился и оглядел поляну. В нескольких ярдах позади грузовика среди кустов что-то краснело.

Цвет не лесной — особенно в это время года.

Он взглянул на свою рубашку, тоже красную. Если Данверз и могла заметить его, то лишь по яркой рубашке.

Он прошел по поляне, раздвинул сухой бурьян и увидел длинную ленту из красной ткани, зацепившуюся за шипы куста.

Чей-то шарф. Должно быть, его занес сюда ветер.

Роберт снял шарф с куста куманики. И едва удержал, когда его рвануло из рук порывом ветра.

На шарфе монограмма. Белые буквы рукописной формы. Э.С.

Эрика Стаффорд.

Шарф его сестры. Наверняка.

Она лишилась шарфа, эта охотница. Это не может быть просто совпадением.

— Мойра, — прошептал он, благоговейно понизив голос.

Судьба связала нити его сегодняшних дел, связала накрепко. Привела в пещеру Эрику. А когда охотница в телесном обличье посмела вмешаться, отдала ее ему в руки, и он застрелил ее.

Даже мать-земля не в силах противиться воле судьбы. Судьба властна и над людьми, и над богами.

Роберт свернул шарф и сунул в задний карман. Может, ночью им придется заткнуть рот сестре, если она, увидев нож, поднимет вопль.

Он терпеть не может воплей. Они очень похожи на то, что ему приходится слышать по ночам в населенной призраками тишине леса. Эти голоса — жуткие, бессмысленные голоса, нечеловеческие, бешеные от злобы — то лай, то назойливое змеиное шипение, то вой, невероятно высокие, нестройные, дикие, вздымаются так, что сотрясают свод его черепа, заставляют падать на колени в рыданиях…

И снова слышится этот звук. Слышится здесь.

Роберта охватил ужас, он не сомневался, что к нему приближаются мучители, звери матери-земли, донимающие его.

Нет…

Не они.

Это завывает сирена.

По шоссе быстро приближается полицейская машина.

Роберт подбежал к грузовику, потом потратил несколько секунд, чтобы взглянуть в просвет на лежащую охотницу.

Никакого движения, даже грудь не вздымается от дыхания. Что ж, неудивительно. Он знал, что она мертва. Видел в ее глазах угасающий дух, как и у Шерри Уилкотт, когда ее кровь наполняла чашу.

Сирена все ближе.

Роберт быстро сел за руль грузовика, повернул ключ зажигания и поехал прочь по низким кустам на дальней стороне поляны, затем между вязами. Не сворачивая на дорогу, повел машину прямо по лесу, огибая деревья и груды бурелома.

Езда была тряской. Роберт неистово подскакивал на сиденье, под красной рубашкой тотемный Иисус барабанил, холодя, по груди.

Коннору оставалось три минуты до ожидаемой связи с Вики Данверз, когда в радио машины зашелестел ее слабый шепот:

— Код девяносто девять… А-три… код девяносто девять…

Его пронзил страх.

В полицейском управлении Барроу код девяносто девять был сигналом срочного вызова, означающим, что полицейский попал в беду, угодил в засаду или ранен.

Данверз еще раз повторила код, и ее голос утонул в хриплом дыхании.

Ранена. Наверняка. В хриплом шелесте ее дыхания Кон-нору слышалась кровь.

Диспетчер уже передавал это сообщение всем машинам, чрезвычайное происшествие степень три, полицейский нуждается в помощи, когда Коннор включил сирену и проблесковый маяк.

Переключив радио на двухстороннюю связь и ощупью ища микрофон, Коннор услышал сквозь перекрывающий вой сирены собственный голос: «А-пять едет на чрезвычайное происшествие!»

Акселератор выжат до отказа, большой «шевроле» мчится вперед, от скорости рябит в глазах.

Диспетчер сказал, что понял его, Коннор перевел радио на прием и стал ловить все сообщения, надеясь снова услышать вызов от Данверз, подтверждающий, что она жива.

Если погибла…

Тогда это его непростительная оплошность. Он разрешил ей идти в лес одной. Вики нужно было дождаться подкрепления — он это знал, — но ему было страшно за Эрику, страшно было потерять ее.

Из-за этого страха он пренебрег профессиональной осторожностью и отправил Данверз одну — новенькую, едва ставшую взрослой, чуть постарше дочери Уилкотта. Возможно, она мертва или умирает.

Его оплошность. Его вина.

На скорости семьдесят пять миль в час он пересек двойную желтую линию, обгоняя ехавшую впереди машину.

Диспетчер вызывал А-три, но не получал ответа.

Коннор перевел радио на частоту полиции штата. В нескольких словах и кодовых числах объяснил положение радиооператору.

— Нужно дополнительное подкрепление, другие мои машины очень далеко. Есть у вас кто-нибудь поблизости?

— Да, сэр, одна машина в том районе, полицейский подъедет к указанному месту.

Коннору было не до благодарности. Показалась машина Данверз на обочине дороги.

Он увеличил громкость радио до отказа, но А-три не отвечала на запросы диспетчера, слышалось только потрескивание.

Под скрежет гравия Коннор остановил «шевроле» в двух ярдах от стоящей патрульной машины. Выскочил с пистолетом в руке и бросился к ней.

Он не ждал, что Вики будет внутри, и ее не было. Должно быть, она в лесу, пользовалась портативной рацией.

Коннор выхватил аптечку первой помощи из багажника «шевроле», сунул небольшую пластиковую коробку за пояс. Хотел, не дожидаясь обещанного подкрепления, бежать в лес сам, но тут послышался вой сирены.

Патрульная машина мчится в восточном направлении. Сделав разворот, она остановилась на обочине, водитель тут же выскочил из нее.

Коннор видел его раньше, но не мог припомнить фамилии.

— Что случилось, шеф?

— Там раненая наша сотрудница.

И указал подбородком в лес.

Полицейский увидел в руке Коннора револьвер и вытащил свой.

— Тяжело?

— Не знаю. Видимо. — Коннор прерывисто вздохнул. — Она искала пропавшую женщину. Возможно, обстоятельства напоминают дело Уилкотт.

— Черт…

— Пошли.

Они вместе перелезли через дорожное ограждение. Быстро зашагали вниз по сухим листьям пологого склона, обходя обломившиеся ветви. Коннор искал взглядом белый автомобиль, который видела Вики.

Он не замечал его, пока они не дошли до лесной дороги. Потом глянул в правую сторону и увидел «мерседес», почти наверняка Эрики Стаффорд, стоявший ярдах в двадцати.

Коннор побежал к нему, полицейский за ним. Из их раций раздавались перебивающие друг друга голоса на разных частотах. Из передаваемого полицией штата Коннор разобрал, что в подкрепление им выехал еще один полицейский. «Скорая помощь» тоже должна была подъехать; об этом позаботился диспетчер в Барроу, как только принял код девяносто девять.

Приблизясь к «мерседесу», оба замедлили шаг. Коннор жестом показал полицейскому, что нужна осторожность. Подошел вплотную к машине, увидел, что она пуста, потом окинул взглядом неровную землю за дорогой и заметил синюю одежду.

Тело в полицейском мундире лежало на земле, полускрытое высохшими кустами.

Коннор с полицейским пошли напрямик через бурьян и обнаружили двадцатитрехлетнюю Вики Данверз, лежащую на земле, окровавленную, держащую рацию в бессильной руке, глаза ее были закрыты, на губах пузырилась красная пена.

— Господи, в нее стреляли, — произнес полицейский.

Коннор вложил ему в руку аптечку.

— Останови кровотечение. Но не двигай ее.

А сам бросился в лес, наводя револьвер в разные стороны, ища какой-то след того, кто это сделал.

Безуспешно. Однако на небольшой поляне, окаймленной с одной стороны остролистом, обнаружил две параллельные линии примятой травы. Следы шин.

Кто-то ставил машину в этом неожиданном месте и удирал прямо по лесу, не выезжая на дорогу. След исчезал через несколько ярдов.

Коннор не совсем понимал, что тут случилось. Напрашивалось много версий. И он решил рассмотреть их позднее. Покинув поляну, Коннор побежал к «мерседесу». На водительском сиденье была сумочка, — принадлежащая Эрике, он сразу узнал ее. Ключи свисали из замка зажигания.

Он выдернул их, потом заставил себя открыть багажник, страшась того, что мог там обнаружить.

Эрика могла уместиться там.

Однако багажник был пуст. Коннор ощутил облегчение, но ненадолго.

Потом со всех ног побежал обратно к поляне, боясь, что сейчас увидит Данверз мертвой.

— Она держится, — сказал полицейский, не дожидаясь вопроса.

У Коннора отлегло от сердца.

— Что с ней?

— Огнестрельная рана в животе. Кровь я, кажется, остановил. — Он плотно прижимал к ране марлевый тампон, рука его была красной. — Дыхательные пути чистые, но пульс очень частый, по меньшей мере девяносто ударов в минуту, и она очень слаба.

— Шок, — сказал Коннор, расстегнув молнию на куртке и снимая ее.

Полицейский кивнул.

— Кажется, у нее еще раздроблена скула, но это не так страшно. А рана в животе — скверная штука, шеф. Я видел одного раненого в живот.

— Я тоже.

И не одного, добавил он мысленно, в памяти у него всплывали давние перестрелки, безумие большого города ночью.

Он опустился на колени и укрыл Вики курткой, стараясь не коснуться раны и не толкнуть ее. Если пуля задела позвоночник или застряла в нем, малейшее движение могло оказаться роковым.

— Стрелявший забрал у нее револьвер, — сказал полицейский. — И опустошил сумку с патронами.

Коннор кивнул.

— Но рацию не взял. Это его ошибка.

— Как думаете, это тот самый сукин сын, что прикончил Шерри Уилкотт?

— Не представляю, кто это может быть, черт возьми.

— Однако в вашем распоряжении машина преступника. — Полицейский имел в виду «мерседес». — Возможно, угнанная, но он мог оставить отпечатки пальцев.

— Машина не его, и я не уверен, что он был в ней. Так что, — Коннор вздохнул, — у меня ничего нет. Кроме раненого сотрудника и пропавшей женщины… возможно, убитой. — Глянул в сторону шоссе, по которому проносились машины. — Где же «скорая», черт возьми?

Ответа у полицейского не было.

Лежавшая на земле Вики Данверз издала негромкий хнычущий звук и снова затихла, слышно было только ее затрудненное дыхание.

Не зная, что делать, Коннор мягко сжал кисть ее правой руки. Пальцы были по-детски маленькими и холодными, чересчур холодными. Ему вспомнилась его жена Карен, окровавленные простыни, обмотавшиеся вокруг ее тела, будто саван, и ее красная рука в его руке.

В ту ночь два года назад он совершил оплошность. И это… это тоже результат его оплошности.

— Держись, Вики, — прошептал он, хотя знал, что она не слышит.

Глава 10

По пути к лачуге Роберт был доволен собой. Все получилось просто великолепно. Разрозненные нити жизни его и Эрики, постоянно переплетавшиеся, связаны прочным узлом. Судьба отдала ему в руки Эрику, и даже богиня земли и луны не смогла отвратить его от цели.

Предвечернее солнце почти касалось вершин деревьев, когда Роберт остановил машину на вершине холма. Первым делом он пошел к колодцу, набрал ведро холодной воды и принялся мыть руки, забрызганные кровью Данверз. Умывался он всегда на открытом воздухе. Зимний холод редко пробирал его. Правда, иногда по ночам он дрожал, но сейчас его шея и руки покрылись гусиной кожей не от холода; причиной ее были крики мучителей.

«Отзови их», — просил он сестру. Но она отказалась. И теперь за это поплатится, как повелела мойра — судьба, справедливость.

Он лишь недавно осознал, что его Немезидой является Эрика. Непонятно, как столько лет этот простой факт проходил мимо его внимания. Но когда истина наконец открылась ему, он сразу же понял, что дело обстоит именно так.

Эрика провела несколько лет в Средиземноморье. И постоянно возвращается туда якобы за новыми произведениями искусства. Но он знает подлинную причину. Она поклоняется Матери.

На побережье Аттики и в горах есть священные пещеры, укромные, труднодоступные. В одной из них, в тайном храме, его сестра преклоняет колени перед трехглавым изваянием, богиней со множеством грудей, суровой, но питающей.

Он знает эту богиню. Видел. Ее изваяние отчетливо помнится ему.

Эрика предалась Матери. Иначе как же она стала тем, что есть, — владелицей Грейт-Холла, первой красавицей города, царственной, как принцесса, обожаемой и почитаемой простолюдинами, которые произносят ее имя благоговейным шепотом.

Она получила все, что он мог получить, должен был получить. На ней нет проклятия, ее не отравляют миазмы. Несчастливая звезда, так долго нависающая над кланом Гаррисонов, не бросает на нее свой недобрый свет.

— Продала душу, — пробормотал Роберт, подкрепляя свои слова кивком. — Продала дьяволу.

Это, разумеется, примитивное иносказание, наследие средневековья, когда древняя религия Великой Матери была загнана в подполье, когда старухи и девушки поклонялись ей в магических культах. О тех, кого заставали за совершением магических обрядов, говорили, что они продали душу нечистому. Потому что они поклонялись рогатому изображению, принимаемому за сатану.

Но рога были головным убором матери-земли, так как бык являлся одним из многих посвященных ей животных. Или, может, они поклонялись супругу матери с бычьей, как у Минотавра, головой. Так или иначе, их культ намного древнее сатаны, их обряды, совершаемые в заповедных рощах, сырых пещерах и лесных домах, представляли собой древние оргаистические ритуалы, совершаемые в честь Астарты в жарком Леванте.

Эрика такая же ведьма. Медея. Жрица богини, змея, нетопырь, собака, ночь, кровь роженицы и боль.

Он побоялся бы лишать Эрику жизни, если бы она сама — или бессмертная часть ее — не дала согласия. Богиня, возможно, не захочет, чтобы ее приспешница умерла, но мойра, властвующая над всем живым и божественным, потребовала этого.

Мать может вновь сделать попытку остановить его до рокового часа. Может посетить его еще раз в новом облике или послать кого-то из своих приспешников противиться необходимости. У этой блудницы множество уловок. Она храбро сражается и не любит оставаться побежденной.

Но ей не победить. Роберт чувствовал это. Он совершит жертвоприношение, искупит грехи, снимет с себя проклятие и будет освобожден.

Тогда он будет смеяться, глядя на луну, ее ночное прибежище. Будет.

Посмеиваясь, Роберт завершил омовение у колодца и поспешил в лачугу. Он знал, что они — Коннор или еще кто-то — вполне могут приехать хотя бы затем, чтобы сообщить об исчезновении Эрики. Нужно быть наготове.

Вдруг он остановился, улыбка, словно приклеенная к лицу, исчезла.

Дверь лачуги приоткрыта. Взломана, язычок замка расщепил косяк.

Дело рук полицейских? Коннор уже здесь? Коннор с его недоверчивым, неприязненным взглядом?

Выхватив револьвер охотницы, готовый к новой схватке, Роберт вошел в лачугу.

Но там никого не оказалось, и все, за исключением двери, было цело.

Он принялся внимательно оглядывать комнату, и взгляд его остановился на письменном столе возле окна, где незваный гость оставил визитную карточку.

То была карточка Эндрю Стаффорда с написанным на обороте номером его секретного телефона.

А бумаги, которые Роберт оставил на столе, исчезли.

С его стороны было неосторожностью оставлять эти записи на виду. Даже человек вроде Эндрю, с острым, хоть и ограниченным умом, должен был обнаружить содержавшуюся в них угрозу Эрике.

«Нам нужно поговорить», — написал Эндрю.

Он наверняка знает или догадывается, что Эрика находится в руках брата. И потому опасен.

Это очередной ход Матери или просто игра случая? Роберт не знал, и, в сущности, значения это не имело.

В любом случае ему нужно будет разделаться с Эндрю.

Поскорее.

До полуночи, когда Эрике предстоит умереть.

По пути обратно в Грейт-Холл Эндрю заехал в центр Барроу и остановился возле банка. Управляющий, разумеется, знал его.

— Здравствуйте, мистер Стаффорд, — подобострастно произнес этот грузный, лысый человек вкрадчивым голосом, когда Эндрю подошел к его столу.

— Привет, Генри.

— Мы предлагаем исключительно высокую ставку по нашим полуторагодичным сертификатам. Такой больше нигде не найдете.

— Мне сейчас не до этого. Очень занят. Собственно, я заехал сюда по пути взглянуть кое на что в своем стальном ящике.

Генри уже поднялся, стремясь угодить, как собака, посланная принести хозяйские шлепанцы.

— Сейчас принесу. Как миссис Стаффорд?

Разумеется, главный интерес для бедняги Генри представляет Эрика. Он приезжий из Филадельфии, а она из рода Гаррисонов, Гаррисоны здесь всегда были владыками.

— Замечательно, — мягким голосом ответил Эндрю, надеясь, что это правда.

— Передайте ей привет от меня.

— Непременно.

Эндрю наблюдал, как он зашел за стойку кассира и стал возиться с механизмами, отпирающими большой сейф. Задался вопросом, что подумает Генри об этом визите — какие подозрения возникнут у него — после того, как узнает, что Эрику искали уже несколько часов, когда он с уверенностью сказал, что у нее все замечательно.

Конечно же, управляющему покажется странным, что мистер Стаффорд занимался обыденным делом, когда его жена, возможно, находилась в смертельной опасности. И несомненно, у него возникнет вопрос, что в ящике потребовало его внимания при таких зловещих обстоятельствах.

Он не замедлит сообщить о своих подозрениях начальнику полиции, и Коннор опять явится в Грейт-Холл, на сей раз не столь дружелюбным.

Эндрю все это понимал и относился к такой перспективе с пренебрежительным равнодушием. К тому времени, когда появится Коннор, Эрика либо благополучно вернется, либо будет мертва. Если вернется, то солжет ради него, он в этом не сомневался, и ложь ее будет достаточно убедительна, чтобы Коннор уехал, не имея никаких улик.

А если мертва…

Эндрю потряс головой. Он не хотел об этом думать.

Сейф с шипением открылся, управляющий банком вошел в него и через несколько секунд появился со стальным ящиком.

— Спасибо, Генри.

— Не за что, мистер Стаффорд.

В укромной кабине, закрыв на засов дверь, Эндрю отпер сейф. Внутри толстой пачкой лежали юридические документы. Запустив руки поглубже, он нащупал на дне конверт.

Конверт из плотной бумаги, пухлый, аккуратно запечатанный клейкой лентой. Эндрю разгладил его, легонько провел кончиками пальцев по краям, покачал на ладони, пробуя его незначительный вес.

Незачем давать Генри возможность догадаться, что на самом деле он что-то взял из ящика. Эндрю расстегнул куртку, сунул конверт во внутренний карман и пригладил, чтобы не особенно выпирал наружу.

Он надеялся, что конверт спрятан лучше, чем треклятый револьвер, лежавший теперь в «феррари», в ящичке для мелких вещей. Коннор, должно быть, видел его, хотя ничего не сказал. Ну что ж, Коннор многое оставил несказанным.

Он находился уже в нескольких милях от лачуги, когда сообразил, что Коннор обвел его вокруг пальца, притом так легко, что Эндрю как профессионал невольно пришел в восхищение.

Мошенничество — это просто-напросто словесная ловкость. Нужно отвлекать внимание клиента от логических неувязок, настораживающих несообразностей в рекламе товара, сфокусировать его мысленный взор на посторонних вещах.

Мысленно воспроизводя разговор с Коннором, Эндрю нашел тот миг, когда решающая подмена была сделана с такой ловкостью, с какой опытные руки шулера подсовывают крапленую карту в тасуемую колоду.

— Ну и что ты здесь делаешь? — спросил он у Коннора.

А шеф ответил:

— Могу задать тебе тот же вопрос.

Вот этот ход и поставил его в положение обороняющегося, отбил у него желание продолжать расспросы. И ответ Коннора в конце концов оказался неубедительным. Он сказал, что хотел поговорить с Робертом. С чего бы, если это было правдой?

Коннор искусно ушел от правдивого объяснения, почему появился возле лачуги, — объяснения явно необходимого. В конце концов какова была вероятность, что он приедет туда через несколько минут после Эндрю? И вообще, зачем было ему приезжать? Какая причина была у Коннора?

На ум ему пришло два ответа. Коннор мог заподозрить, что Роберт похитил Эрику. Но в таком случае не проверил бы он лачугу перед тем, как ехать в Грейт-Холл?

Смысл имела только вторая возможность.

Коннор ехал следом за ним до лачуги.

Это означало, что начальник полиции уже подозревал его. Может, уловил уклончивость Эндрю во время разговора в солнечной комнате. Или знал гораздо больше, чем опасался Эндрю.

Застегивая куртку, Эндрю подумал, в какой мере ему следует бояться.

Очень, решил он. Очень, черт побери.

Раньше он действительно очень бы испугался. Когда требовалось только выжить, когда его ничто не волновало, кроме погони за благополучием, за установлением контроля, когда он был бессовестным, как последний уличный жучок, — в те дни, не столь уж давние, он испугался бы Коннора, удрал бы немедленно, без оглядки.

Если Коннор все выведал, ему грозит тюрьма — не на один год.

Эндрю пожал плечами. Он не беспокоился. Не испытывал страха.

В его сознании вспыхнуло видение: ручейки мыльной воды, текущие по округлым грудям Эрики. Закрыв глаза, он ощутил запах шампуня от ее волос, вкус ее горячих губ.

— Эрика, — прошептал он.

Она в руках у Роберта. Возможно, Роберт уже убил ее. Или наверняка скоро убьет:

Риск предельный, но он пойдет на него. Встретит любую опасность ради спасения Эрики. Что будет дальше — не важно. Она должна остаться в живых. Все прочее не имеет значения.

Когда он запирал ящик, руки его дрожали.

Выйдя из кабины, Эндрю обнаружил предусмотрительно слонявшегося поблизости Генри. Отдал ящик ему.

— Всегда рад вам услужить, мистер Стаффорд. — Этот человек смотрел на него со щенячьим обожанием. — Надеюсь вскоре увидеться с вашей супругой.

«Я тоже», — подумал Эндрю, но сказал только:

— Она непременно заглянет. Всего доброго, Генри.

У парадной двери он остановился и надел темные очки. В окна было видно заходящее солнце, низкое, оранжевое, раздутое сияющее пятно.

До него донесся приглушенный голос Генри.

— Это мистер Стаффорд, — говорил управляющий банком с явной гордостью какому-то посетителю. — Из Грейт-Холла. Один из наших совершенно особых клиентов.

Эндрю толчком распахнул дверь и вышел на вечерний холод.

«Бедняга Генри, — подумал он с мучительно натянутой улыбкой. — Если б только ты знал, что я представляю собой на самом деле».

Марджи Магиннис, кипя от ярости, остановила свой «шевроле» на обочине тридцать шестого шоссе и быстро вышла из машины.

Красные копья заката, горизонтальные и неестественно яркие, кололи ей глаза, когда она торопливо шла вдоль стоящих в ряд полицейских машин. Сержанта Ларкина, затем Харта, потом Коннора и наконец Вики Данверз.

Вереница машин напомнила ей похоронную процессию. Магиннис заморгала и отогнала эту мысль.

Там стояла еще машина дорожного патруля, передней частью к другим машинам, и наскоро поставленная возле нее машина из ведомства шерифа. Сюда ехали еще его люди; ловя переговоры по радио, Магиннис услышала, что шериф отправил две радиофицированные машины, экспертов и для руководства капитана Хозена.

Хозена она знала. Хороший человек. Получше, с гневом подумала она, чем этот треклятый болван из Нью-Йорка, заправляющий делами в Барроу.

Но вряд ли он будет заправлять ими долго.

Позади шерифской машины стояла «скорая помощь», ее проблесковый маяк вращался. Задняя дверца была открыта. Салон пуст.

— Миссис Стаффорд!..

— Эрика Стаффорд!..

Далекие крики протяжно раздавались в лесных сумерках. Магиннис узнала голос Ларкина. Другой человек, видимо, был из полиции штата или ведомства шерифа. Они обыскивали лес.

Это казалось бессмысленным занятием. Эрики Стаффорд наверняка поблизости не было. А если и была, то не в таком состоянии, чтобы ответить на зов.

К тому же сейчас Магиннис было не до Эрики Стаффорд. Ее беспокоила только судьба Вики Данверз.

Оглядывая лес, она заметила какое-то движение среди сгущавшихся теней — к шоссе быстро шли вверх по пологому склону двое фельдшеров, неся на носилках тело в мундире.

Магиннис сама не заметила, как перешагнула через дорожное ограждение и спустилась к ним. Только что она смотрела на фельдшеров издали, а в следующий миг шла рядом с носилками и смотрела на Данверз — ее бледное лицо, влажные от пота волосы, вялые руки.

Откуда-то доносился запах крови.

— Как она? — спросила Магиннис.

— Огнестрельная рана в брюшной полости, — ответил один из фельдшеров, тяжело дыша от подъема по склону. — Потеряла много крови, находится в шоке. Насколько серьезны внутренние повреждения, не знаю.

— Кажется, руки у нее не утратили способности двигаться, — добавил другой. — Насчет ног не уверены. Пуля могла задеть позвоночник.

— Но мы не знаем, — сказал первый предостерегающим тоном.

Они поднялись к шоссе и перенесли носилки через дорожное ограждение. Магиннис вспомнила первый день Вики Данверз на службе четыре месяца назад. Шел конец ноября, восхитительно свежий, с последними опадающими багряными листьями. Большеглазая девушка была взволнованной, но радостной, затянутой в ремни, с очень большими глазами.

Магиннис никогда не была замужем. Была слишком жестка для интимностей. Знала только службу, ее можно было сравнить с поношенным сапогом, добротным, но не радующим глаз. Однако с Данверз преображалась. Разве только что не удочерила эту девчонку. Лично обучала ее, вместо того чтобы возложить эту обязанность на сержанта. Разделяла страхи, надежды и даже радости Вики. Они вместе смеялись, а для Марджи Магиннис это было большой редкостью.

Посмотри теперь на Вики Данверз. Посмотри.

— Рана сквозная? — спросила Магиннис. В горле у нее стоял ком.

Первый фельдшер покачал головой:

— Мы обнаружили только входное отверстие.

Значит, пуля болтается у нее внутри. Раздирает ткани.

Черт!..

Магиннис коснулась правой руки Вики, едва притронулась к холодным пальцам и тонкому запястью.

— Ты выживешь, Вик, — сказала она, понимая, что девушка без сознания и не слышит.

И убрала руку, когда носилки загружали в машину.

В полицейском управлении Барроу женщин не брали на службу более десяти лет, вплоть до того, как Магиннис настояла на приеме Данверз. Она вела настоящую борьбу с Полом Элдером, он, несмотря на все свои восхитительные достоинства, упорно противился этой идее, скептически относился к переменам. Но она взяла его измором, и в результате Вики Данверз стала служить в полиции. Тогда Марджи не понимала, почему для нее это так много значит, но потом уяснила, что ей хотелось иметь наследницу, другую женщину, продолжающую служить в управлении после ее отставки.

Месяцы обучения создали между ними крепкую связь, какой-то не выраженный словами дух товарищества. Они вдвоем противостояли всему миру. Две женщины разных поколений создали оплот против юных самцов вроде Харта и Вуделла, которые не воспринимали их всерьез, острили по поводу мнимого лесбиянства Магиннис и лезли с глупыми приставаниями к Вики. Оплот держали и против мужчин постарше, убеленных сединами, или чужаков, чей мужской статус постоянно давал им преимущества, — мужчин, которые неизменно лишали их признания и повышения по службе.

Мужчин вроде Коннора, черт бы его побрал.

Магиннис повернулась и посмотрела на него. Он все время был рядом, шел по другую сторону носилок, но она не замечала его присутствия.

— Где Вуделл? Ему пора бы уже приехать.

Коннор пожал плечами:

— Он приехал.

— Не вижу его машины.

— Я отправил его с поручением. Дал ему в напарники Харта.

— С каким поручением?

— С хлопотным, — невразумительно ответил Коннор. — Оба так потрясены, что проку от них здесь никакого. Они знают Вики лучше всех.

«Кроме меня», — подумала Магиннис.

— Удивляюсь, что они не стали отпускать шуток по этому поводу.

— Какие тут шутки. Они сами не свои. Вуделл особенно. Кажется, Вики не дает ему покоя. Я хочу сказать…

— Понимаю, что вы хотите сказать. — Магиннис ощутила легкую ревность. — Он осел.

— Просто молод, — ответил Коннор.

— Остальных вы отправили обыскивать лес. Зачем?

— Тот, кто это сделал, оставил Данверз раненой, но живой. Он мог так же поступить с Эрикой Стаффорд. Возможно, она лежит где-нибудь в кустах, раненая.

— Маловероятно.

Коннор пропустил это мимо ушей.

— Я собираю как можно больше полицейских. Все получат сверхурочные, плевать на бюджет. Прочешем каждый акр. Должны приехать еще несколько людей шерифа во главе с капитаном Хозеном.

— Скоро стемнеет, — сказала Магиннис.

— Будут пользоваться фонариками.

— Не вижу в этом смысла. «Мерседес» здесь. — Коннор утвердительно хмыкнул. — Как же скрылся отсюда убийца? Ушел пешком?

— Тут была еще одна машина. Следы протекторов нечеткие, вряд ли по ним можно что-то определить.

— Еще одна машина. — Магиннис попыталась выстроить версию. — Значит, он похищает Стаффорд, пересаживает ее в другую…

— Или преступников было двое, один вел «мерседес», другой — вторую машину. А может быть, Эрика Стаффорд приехала сюда сама?

— За каким чертом?

— Не знаю. Пока ничего не ясно. Давайте не спешить с выводами.

Задняя дверца «скорой помощи» захлопнулась. Магиннис больше не могла сдерживаться.

— О чем вы думали, Бен? Отправили ее в лес без подкрепления — после того, что случилось с Шерри Уилкотт?

Шеф не отвел глаз. Магиннис решила, что в мужестве ему не откажешь. Уже хорошо.

— Того требовала обстановка, — ответил он. — Если бы Вики дождалась подкрепления…

— То сейчас не умирала бы.

— Никто не говорил, что она умирает.

Магиннис отвела взгляд первой, но лишь из нежелания, чтобы Коннор заметил в ее глазах внезапный блеск слез.

— Тут вы дали маху… шеф.

Коннор медлил с ответом, она снова обратила к нему взгляд и увидела в лице начальника смятение. Но голос его прозвучал твердо:

— Да.

Признал. Магиннис пожалела, что нет свидетелей. Она использует это признание против него. Выживет его из управления.

В глубине сознания у нее промелькнула мысль, что она будет первым кандидатом на освободившуюся должность и в повышении по службе городской совет не сможет отказать ей второй раз.

Завывая сиреной, «скорая помощь» тронулась, проблесковый маяк ярко сверкал в пепельных сумерках.

— Поеду в больницу, — сказала Магиннис, не спрашивая разрешения, просто ставя Коннора перед фактом. И стала было поворачиваться, но Коннор остановил ее:

— Я не могу вам позволить. Вы нужны здесь.

— Я нужна Вики.

— Она проведет несколько часов в операционной. Помочь ей вы не сможете. А мне нужен кто-то из полицейского управления Барроу, чтобы руководить нашими людьми.

— А вы сами? — Магиннис обнажила зубы в улыбке. — У вас это так хорошо получается.

— Мне нужно быть в другом месте.

— Приглашены на званый ужин?

Коннор ответил не сразу, и Магиннис поняла, что он борется с раздражением. В этой борьбе шеф одержал верх. Когда заговорил, лицо его ничего не выражало, голос звучал монотонно:

— Я пока что ваш начальник, лейтенант. Даже если вам это и не нравится. Вы остаетесь здесь. Это приказ. Понятно?

Не дожидаясь ответа, Коннор пошел к машине.

Магиннис не могла оставить последнее слово за ним. Все ее существо восставало против этого.

— Почему вы уехали из Нью-Йорка?

Коннор остановился и повернулся к ней.

— Что?

— Вы прослужили восемнадцать лет в нью-йоркской полиции. Никто не выходит в отставку, когда до пенсии остается всего два года.

Магиннис видела, как он медленно вдохнул и выдохнул. В сумерках сгорбившийся от холода Коннор выглядел ниже, чем всегда.

— Может быть, устал, от этого города, — ответил он. — Захотелось подышать свежим воздухом.

— Недостаточная причина.

— Да. — Коннор снова вздохнул. — Но больше ничего вы не услышите.

Он пошел дальше, Магиннис смотрела ему вслед, а вдали тоскливо, отчаянно завывала сирена.

В последний раз Эрика видела мистера Фернелла, когда он вез ее в аэропорт Ньюарка к самолету до Афин. Окончившая нью-хемпширскую школу, восемнадцатилетняя, она получила какую-то свободу, но не полную: по условиям договора о доверительной собственности у нее не было права распоряжаться своей половиной гаррисоновского состояния, пока ей не исполнится двадцать один год.

Так что в путешествие по Европе Эрика отправлялась с согласия мистера Фернелла. Исходным пунктом она выбрала Грецию, хотя мистер Фернелл рекомендовал Западную Германию. «Может, там тебя слегка приучили бы к дисциплине», — сурово сказал он.

И все-таки отпустил ее. Казалось, был рад избавиться от подопечной.

У выхода на посадку они стояли в неловком молчании. Искаженный голос по радио и суета пассажиров с чемоданами напоминали Эрике Пенсильванский вокзал и неприятную ночь, которую она провела там маленькой девочкой. Как ей было страшно, как одиноко. Но она вынесла это, потому что считала себя обязанной приехать к Роберту, приехать и спасти его, пока не поздно.

И потерпела неудачу. Все ее усилия были загублены мистером Фернеллом и отвратительными взрослыми, державшимися тех же взглядов и подчинявшимися его суровым распоряжениям. Спасти Роберта не удалось. Ему пришлось остаться в мэрилендской школе, он до сих пор находился там, срок его заключения оканчивался через три года. А она покидала его, отправлялась в Европу.

Эта мысль вызывала у нее леденящее чувство вины. Но она больше ничего не могла сделать для Роберта. Проведенное в школе время изменило его. На каникулах он редко разговаривал с ней, не откровенничал, сидел в одиночестве. Был вежливым, способным вести беседы ни о чем, но в нем не было огонька, не было своеобразия, не было жизни.

Услышав, что она едет в Европу, Роберт лишь пожал плечами. И хотя мог проводить ее в аэропорт, отказался.

Поэтому они стояли у выхода только вдвоем, она и мистер Фернелл, не с кем было обняться, не с кем проститься, когда другие пассажиры первого класса пошли на посадку.

— Пора, — сказала Эрика, беря свои два чемодана.

Мистер Фернелл кивнул:

— Пора.

«Надо бы что-то сказать, — подумала Эрика, — но что?» Она стояла с чемоданами в руках, ожидая хоть какого-то проявления приязни, чего-то, способного искупить холодную пустоту последних шести лет.

Мистер Фернелл взглянул на часы, серебряный «Ролекс», блеснувший в солнечном свете.

Она знала, он думает, что если уйдет немедленно, то сможет уехать до часа пик на шоссе. И думает только об этом.

— До свидания, — сказала Эрика. — Не дожидайтесь, пока самолет взлетит.

— Я и не собирался.

— Знаю.

Поднимаясь по трапу, Эрика обернулась, почувствовав необходимость бросить последний взгляд, хотя не могла бы объяснить почему. Но мистера Фернелла уже не было.

Первые месяцы ее изгнания были самыми трудными, месяцы, когда она путешествовала по греческому побережью, ища цель жизни. И в ту ночь, жуткую, мистическую ночь, когда она уверилась, что больше не может… когда, сняв одежду, вглядывалась в черную гладь Эгейского моря, готовилась к долгому плаванию в забвение…

В ту ночь ее спасла Персефона. Бронзовая Персефона на пристани.

Спасенная, возродившаяся Эрика прекратила скитания, поступила в Римский университет, изучала историю искусств, жила в однокомнатной квартире на четвертом этаже дома без лифта и горячей воды. Когда ей исполнился двадцать один год, по-прежнему оставалась там. Ее известили телеграммой, что мистер Фернелл исчез, предположительно мертв. В его уютном загородном доме обнаружили записку о намерении уйти из жизни, написанную дрожащей рукой, где он просил прощения за то, что сделал.

За то, что сделал. Бесцельно бродя мимо каменных римских палаццо в сумерках, в тот час, когда историк по фамилии Гиббон услышал, как босоногие монахи пели вечерние молитвы, и замыслил написать большой труд о падении империи, Эрика пыталась представить себе, что мистер Фернелл — этот несгибаемо честный человек — мог сделать такого, чтобы опозориться в собственных глазах.

Полиция предприняла расследование и быстро нашла ответ. Суровые нравственные требования мистера Фернелла распространялись только на других. В течение многих лет он расхищал деньги из капиталов, переданных ему в доверительное управление. Суммы были довольно скромными, не привлекающими внимания, но достаточные для приобретения дорогостоящих вещиц наподобие серебряного «Ролекса». Он даже не гнушался тянуть у двух своих юных подопечных, хотя то было ничтожной каплей в том океане денег, которые предстояло получить в наследство каждому из них.

Суровый мистер Фернелл с его стоической преданностью долгу, спартанской любовью к дисциплине был мошенником. Эрика поражалась этому то гневно, то недоуменно, созерцая голубей на площадях или взбираясь на холм, чтобы взглянуть на крыши города.

На похороны его она не поехала. Роберт, как сообщили ей, тоже.

Через год Эрика вернулась в Барроу. Рим ей нравился, побережье Греции еще больше, но что-то тянуло ее в город своего детства. Она полагала, что Роберт. Ей сообщили, что он живет в лачуге отшельником, и она хотела ему помочь. Но даже когда стало ясно, что брат отвергает ее помощь, осталась, сама толком не зная почему.

Возможно, причиной являлось невыразимое словами ощущение, что тайну ее жизни не раскрыть под средиземноморскими небесами. В течение четырех лет изгнанничества она изучала историю, искусство, религию, искала парадигмы, способные раскрыть глаза на некое огромное целое. И находила их — парадигмы культуры, мышления, — но парадигма собственной жизни оставалась для нее непонятной, гобеленом в темноте. Ее не покидало ощущение некоей священной миссии, поиска, и Эрика не собиралась отказываться от них.

Однажды она пришла к могиле мистера Фернелла — пустой, тела так и не нашли. Подумала о том, как он смотрел на ту же темную гладь, которую она видела с пристани. Но в критический миг рядом с ним не было Персефоны, способной остановить его руку. Может, если бы он попросил помощи, закричал в темноту…

И все же она не могла осуждать его за то, что он хранил молчание. Она ведь неизменно сама поступала так. Сдерживала чувства, страшилась дать волю их потоку, способному уничтожить ее.

«Ты не можешь никого любить, — вновь зазвучали у нее в ушах слова Роберта. — Ты как те изваяния, что выставлены у тебя в галерее. Красивая, сияешь на солнце, а внутри — литой металл, холодный камень…»

«Нет, Роберт, это неправда. А если и так, то повинен в этом и ты. Потому что отталкивал меня. Не позволял прийти тебе на помощь. Роберт? Я все еще хочу тебе помочь. Роберт!..»

Она взывала к нему, взывала из разделяющей их пустоты и вдалеке услышала ответ:

— Миссис Стаффорд…

Голос не Роберта. Кого-то другого.

— Эрика Стаффорд…

Два голоса, слабых, далеких, словно во сне. Но это не сон. Это явь.

Ее кто-то ищет.

Внезапная надежда окончательно прогнала сон. Эрика приподняла голову, напрягла слух и снова услышала крики.

— Миссис Стаффорд!..

— Эрика Стаффорд!..

Два мужских голоса раскатывались по пещерам.

Полицейские. Больше некому.

— Я здесь, внизу, — отозвалась Эрика, но в горле у нее саднило от дыма, голос был скрипучим, слабым, и она поняла, что зовущие не услышали.

Замигав, она прогнала последние перепутанные обрывки сновидения, сотканного ее усыпленным сознанием, потом неторопливо оглядела известняковый тронный зал. Высокий потолок был окрашен широкими оранжевыми и красными пятнами — мерцающим светом керосиновой лампы. Струйки дыма причудливо вились в воздухе.

Почти весь дым исчез. Тлевшие листья наконец догорели. Сквозняк в системе пещер рассеивал его клубы.

Эрика вновь могла дышать без приступов головокружения, без внезапных ступора и галлюцинаций. Могла думать.

— Миссис Стаффорд!

— Эрика Стаффорд!

Они в пещере? Если да, то могут найти дорогу по стрелам, нарисованным губной помадой, разве только что Роберт стер их.

Нет, они дальше. На поверхности, обыскивают лес, неподалеку от входа, но определенно не видя его. Окруженное камнями отверстие почти невозможно найти.

— Миссис Стаффорд!

Крики, отдаваясь эхом, разносились по коридорам из одной пещеры в другую. Эрика была не уверена, что своеобразная акустика этого лабиринта донесет ее голос до внешнего мира, но попытку сделала.

Собравшись с силами, она закричала:

— Я здесь, внизу!

Крик вызвал целую волну эха, пронзительного, как писк летучей мыши, угасающего по пути через лабиринт.

Эрика ждала ответа.

— Миссис Стаффорд!

Услышали? Отзываются?

Нет. Продолжают поиски. Их крики становятся все тише, они удаляются.

Зажмурясь, Эрика набрала полную грудь воздуха и закричала изо всех сил:

— Я здесь внизу, здесь внизу, помогите!

Слова улетели, раздробились и понеслись обратно к ней, раня ее уши, словно осколки.

Силы ее иссякли. Она лежала на столе, горло у нее саднило и жгло, зал кружился, свет лампы вспыхивал и тускнел, вспыхивал и тускнел.

На сей раз они должны были услышать. Должны.

Последнее эхо ее крика лопалось, будто мыльные пузыри, и исчезало. В тишине послышался слабый, призрачный голос:

— Миссис Стаффорд…

И затих вдали.

— Эрика…

И полная тишина.

Не услышали.

Может быть, закричи она раньше, когда они находились неподалеку от входа. Не будь погружена в сновидения, воспоминания. Может быть.

Уже поздно.

Она снова в одиночестве, а те, что прошли мимо отверстия, вряд ли вернутся, предоставят ей новую возможность.

Ее никто не спасет.

Если она хочет остаться в живых, если хочет, чтобы долгий поиск в темноте в конце концов привел к свету, то спасаться придется самой.

Мчась в машине на восток, к первым звездам на далеком горизонте, Коннор связался с управлением.

Дежурным был сержант Дейв Макартур, заступать на смену ему требовалось в полночь, но его вызвали раньше, как и всех других полицейских, кого только удалось разыскать.

Голос Макартура сипел в дешевом сотовом телефоне.

— Шеф, город превратился в сумасшедший дом.

— Ничего не поделаешь. Сколько у нас людей?

— Пятнадцать человек. Джефф Карви в отпуске, до Мэддокса и Герца никак не дозвонюсь.

— Отправь большую часть на место преступления. Мы прочесываем лес, территория большая.

— Лейтенант Янсен как раз проводит инструктаж с ними.

— А лейтенант Адамсон там?

— Только что появился.

— Будь добр, соедини меня с ним.

Сержант повиновался. Чет Адамсон прослужил в полиции пятнадцать лет, был мускулистым, как регбист-полузащитник, но разговаривал мягко, как психолог.

— Чет, съезди в Грейт-Холл, сообщи Эндрю Стаффорду, что мы обнаружили машину его жены.

Кроме Адамсона, сообщить эту новость тактично было некому.

— Ладно, шеф. — Голос лейтенанта звучал неуверенно. — Дело в том, что он, судя по всему, уже знает.

— Откуда? Приезжал в управление?

— Нет, но все это передается по радио. Я слышал в машине по пути сюда.

— По радио? Я велел разговаривать сдержанно, на служебных диапазонах.

— По радиовещанию, шеф. В том-то и дело. Местная станция сообщила эту новость четверть часа назад.

— Черт!.. — Коннору стало не по себе при мысли, что Эндрю выслушал какую-то искаженную версию этой новости от радийного диск-жокея или от паникующих друзей, звонящих, чтобы подтвердить это сообщение, а то и, чего доброго, от какого-то треклятого репортера. — Ну что ж, поезжай туда побыстрее. И соедини меня снова с Макартуром.

Вновь послышался голос сержанта, громкий, перекрывающий какофонию телефонных звонков.

— Да, шеф?

— Связался кто-нибудь с родными Данверз?

— Нет пока. Поручил это Харви Миллеру. Он звонил им домой — никто не снял трубку. Сейчас дозванивается в уильямспортскую полицию.

— Скажи ему, пусть повременит. Не хочу, чтобы имя Вики звучало в какой-то гнусной радиотрепотне. И пусть Янсен строго предупредит всех насчет утечки сведений. Наш официальный девиз: «Ничего не могу сказать», это касается и полицейских, и технических служащих.

— Понял, шеф. Будет сделано.

Коннор, тяжело дыша, выключил телефон. Это было слишком — Эрика исчезла и, возможно, мертва, Данверз в операционной из-за его безответственности и опрометчивости, местное радио передает какую-то взрывоопасную смесь фактов и вранья.

Ему требовалась поддержка. И он знал, кому позвонить.

Он набрал по памяти семизначный номер. После шести гудков сиплый голос ответил:

— Элдер слушает.

Коннор прижал сотовый телефон поплотнее к уху.

— Пол, это Бен.

— Привет, шеф. Атмосфера, похоже, накаляется.

— Вы слышали?

— Я отдыхал под одну из лучших песенок Дебби Рейнолдс, когда диск-жокей вмешался с новостями. Теперь он принимает телефонные звонки от людей, которые ничего не знают и жаждут поделиться своей неосведомленностью.

— Пол, вы мне нужны. Можете на какое-то время уехать из дома?

— Ничто не мешает. Мы с медсестрой только что уложили Лили в постель. Я собирался приготовить ужин, но это может подождать.

— Что оставите Лили, вас не смущает?

Элдер вздохнул.

— Шеф, она большей частью не сознает, что я здесь.

Лили страдала болезнью Альцгеймера. Болезнь развивалась быстро и вскоре должна была привести к смерти. Элдер вышел в отставку, чтобы проводить с ней больше времени, но его планы нарушил стремительный ход болезни.

— Так зачем я вам нужен? — спросил Элдер, и Коннор уловил в голосе старика радостное волнение и настороженность.

— Помочь провести допрос.

В трубке несколько секунд слышалось гудение, потом Элдер неторопливо повторил:

— Допрос.

— И может быть, не только. — Коннор быстро составлял план. — Сможете остаться допоздна, если потребуется?

— Никто не может мне помешать. Я большой мальчик. У меня даже есть такой же значок, как у вас, хотя мой теперь просто сувенир.

Шутливый тон едва скрывал беспокойную радость. Элдеру отчаянно хотелось покинуть дом.

Коннор бывал там. Элдер жил в скромном коттедже, опрятном и чистом, запах лекарств в нем заглушали сухие духи. Диван и кресла были покрыты кружевными салфеточками, на каминной полке стояла фотография ясноглазой девушки с сияющей улыбкой — Лили в расцвете юности. Коннор сидел с Полом, потягивая пиво из банки, где-то тараторил телевизор, живущая в доме медсестра мыла Лили голову в ванной на первом этаже и несколько раз прерывала их разговор, прося Элдера помочь. Лили не знала медсестры и не хотела, чтобы чужие касались ее волос.

При этом воспоминании губы Коннора сжались. Да, Пол Элдер не откажется провести ночь вне дома.

— Не помешает взять термос горячего кофе, — сказал Коннор, — одеяло и что-нибудь пожевать.

— Наблюдение. — Теперь Элдер не скрывал радостного волнения в голосе. — Эту задачу поручаете мне, шеф?

— Возможно. — Коннор не хотел раскрывать по сотовому телефону больше, чем необходимо. — Готовы к этому?

— Да, черт побери. Только, пожалуй, для этого лучше подошел бы кто-то помоложе.

— Сейчас у меня все заняты. Можете встретиться со мной в лесу через двадцать минут?

Расстояние было небольшим. Дом Элдера находился на окраине.

— Если помчусь и буду проезжать на красный свет, конечно. В каком месте леса?

— Возле лачуги.

Несколько секунд Элдер не отвечал. В трубке не слышалось ни единого звука.

— Его лачуги? — спросил наконец Элдер.

— Да. Сейчас там двое моих людей. Задерживают его для допроса.

— Думаете, это он?

— Не знаю. Мне сказали, у него есть алиби, но подтверждения этому я не получил.

— Молю Бога, чтобы это оказался не он, шеф. Тем детям довелось хлебнуть немало горя.

Элдер положил трубку, и Коннор нажал педаль газа, устремляясь в едва наступившую тьму.

Глава 11

Роберт сидел возле лачуги с двумя полицейскими, на именных нашивках которых было написано Харт и Вуделл. Обе фамилии ассоциировались с лесом и каким-то образом связывали этих людей с Артемидой-охотницей и ее лазутчицей или воплощением Данверз.

Он кивнул в подтверждение этой мысли, и один из полицейских, Харт, более тупой и задиристый, чем его напарник, спросил:

— Чего?

Роберт молча бросил на него взгляд.

— Чего киваешь? — продолжал Харт, тупо, враждебно безо всякой причины.

— Я подумал, — ответил Роберт, — что вечер хороший.

Харт огляделся в сумерках по сторонам. Вечерняя заря гасла за далекой линией леса.

— Не такой уж хороший для тебя.

— Отвяжись от него, — сказал Вуделл.

Харт грубо выругался, но повиновался и отвернулся.

Несколько секунд все молчали. Роберт смотрел, как одна за другой вспыхивают звезды.

Он, разумеется, понимал, что беспокоит этих двоих. На первом уровне — поверхностном человеческом уровне — Данверз была их коллегой, и они горевали по ней. Им, конечно, сказали о ее смерти в лесу. Может, они даже видели тело.

И теперь их прислали наблюдать за Робертом Гаррисоном, придурком с бугра, и они явно подозревали, несмотря на тупость своих мозгов, что он причастен к убийству Данверз. Однако не знали, не могли спросить, им поручили только задержать его и наблюдать за ним, покуда не приедет кто-то старший по званию, поэтому в душе у обоих гнев, ненависть и досада. Харт кипит, Вуделл, более стоический, подавляет свои чувства и ждет.

Это очевидно. Затем следует более глубокая истина. Эти двое с тотемными фамилиями, одной — означающей оленя, другой — заросли, в которых он обитает, были связаны с Данверз неким таинственным образом, которого их человеческое эго не могло понять. Мойра связала вместе этих троих, и теперь, когда одна часть — центральная — утрачена, структура распалась. Естественно, на душе у них кошки скребут.

Роберт чуть было не кивнул снова, но сдержался. Побарабанил пальцами по бедру и медленно поднял голову к загорающимся звездам.

Он знал, что Вселенная в своей основе не материя, не энергия, а вибрация. Был совершенно уверен в этом. Сознание — одна частота вибрационного поля, физическая реальность — другая. Два потока, не совпадающих по фазе, но пересекающихся в каких-то точках бесконечности. И там, где они пересекаются, появились на свет миф и судьба.

Он не разобрался в этом до конца. Многого еще не прочел, многого не продумал. Но кое во что вник, кое-что повидал. Знает намного больше, гораздо больше, чем все окружающие, несравненно больше, чем Харт и Вуделл, даже Данверз могли бы узнать. Они просто эманации нематериальной сущности вещей, игрушки судьбы, как и бедная Эрика.

— Как все мы, — пробормотал Роберт и на сей раз кивнул.

Потом увидел, что Харт и Вуделл пристально смотрят на него, и понял, что, должно быть, высказал какую-то часть своих мыслей вслух. Оставалось надеяться, что не произнес ничего лишнего.

Если он забудет об осторожности, если с языка сорвется то, что должно оставаться тайной, они могут его изобличить. Это единственная нешуточная опасность. Еще одна проверка на детекторе лжи не пугает его; он легко прошел первую, даже когда оператор задавал ключевые вопросы:

— Вы убили Шерри Уилкотт?

— Нет, — ответил он.

— Похитили ее?

— Нет.

— Раздели ее?

— Нет.

— Перерезали ей горло?

— Нет.

Он знал, что при каждой его лжи стрелка полиграфа лишь чуть заметно вздрагивает, хоть ему и не говорили этого.

Эта машина не могла читать его мысли, она только обнаруживала гальванические реакции и перемены в ритме сердцебиения, вызванные чувством вины и страхом. Ни чувства вины, ни страха у него не было. Он не ощущал ничего, кроме жужжащей вибрации в потайном сердце Вселенной, и потому находился в безопасности.

Вряд ли они на сей раз станут возиться с полиграфом. Могут попросить разрешения еще раз обыскать лачугу. Пусть себе обыскивают. Он предвидел такую возможность и принял необходимые меры.

Обнаружив визитную карточку Эндрю Стаффорда, он переоделся в чистое, сунул забрызганную кровью одежду в мешок. Положил туда же револьвер и патроны Данверз, ее распятие-тотем, шарф Эрики и визитную карточку. Затем спрятал мешок под незакрепленной половицей под кроватью.

Потом он закопает все это. Потом, когда будет уверен, что никто не наблюдает за ним.

Он совершенно не вспоминал о продуктах, пока не стал обыскивать грузовик, ища следы крови, и обнаружил множество порванных и подмокших бумажных мешков.

У полицейских это должно было вызвать любопытство. Странно покупать на двести долларов продуктов и оставлять их оттаивать и портиться. Он быстро разгрузил пикап, заполнил холодильник и морозильную камеру, потом стал складывать консервы и замороженные продукты, прочие приобретения возле стены.

Заканчивая, он услышал шум мотора. Выглянул в окно и увидел поднимающуюся по дороге полицейскую машину.

Харта и Вуделла Роберт не приглашал в дом. Он сознавал, что это негостеприимно. Но в конце концов они враги.

— Прошу прощения? — спросил на сей раз Вуделл.

Роберт глянул на него и захлопал глазами.

— Вы что-то сказали о врагах.

Опять. Нужно следить за языком. Привык, живя один, разговаривать с воздухом, водой, небом.

— Я ничего не говорил, — ответил Роберт.

Харт в сердцах плюнул на землю.

— Ты псих. Знаешь это, приятель?

— Тодд, — предостерег его Вуделл, но Харт отмахнулся.

— Мне до лампочки, сколько у тебя денег. Пустой орех.

Роберт улыбнулся:

— Желудь, может быть.

— Желудь? Это как понять?

— Упавший с ветки желудь. Падение было длительным.

— Загадка какая-то?

Роберт пожал плечами.

Ему хотелось сказать, что все на свете загадка и ничто не загадка. Что желудь — это плод дуба, что дуб, царственный в своей высоте, могучести и долголетии, являлся священным деревом во многих религиях, что он сын царя, внук царя, потомок династии царей, поэтому дуб — его дерево, его и Эрики, поэтому судьба велела ему вырезать их инициалы в коре дуба для утверждения его и ее наследственных прав, но потом он падал, падал и лишь теперь увидел путь к избавлению через заклание жертвы.

Они бы не поняли ни слова. Глупцы. Он промолчал.

— У этого хмыря явно не все дома, — негромко сказал Харт напарнику, но Роберт все же услышал.

Вуделл вздохнул.

— Уймись, Тодд.

Солнце уже зашло, исчезло даже зарево, темная синева неба превращалась в черноту, с наступлением ночи просыпались многочисленные звезды.

Роберт закрыл глаза, почувствовал, как судьба влечет его к цели, как его пронизывают токи, которых не обнаружить никакой науке, услышал гудение их энергии и успокоился.

На том повороте грунтовой дороги, где раньше стоял «феррари» Эндрю Стаффорда, Коннор ждал в машине, когда подъедет Пол Элдер.

Какое-то странное мазохистское любопытство побудило его включить радиоприемник и настроиться на местную станцию.

Как и предсказывал Элдер, диск-жокей перестал заводить музыку и начал принимать телефонные звонки. Из-за скудости известных фактов домыслы были необузданными.

«В медицинском центре у меня есть приятельница, она говорит, что ранены двое полицейских…»

«Последняя абонентка ошибается. Я знаю кое-кого, видевших, как приехала «скорая помощь», они говорят, ранена женщина, только одна женщина, не из полиции…»

«Что за женщина ранена? Эрика Стаффорд. Да, можете поверить, я перехватила по сканеру разговор полицейских, они говорили так. По крайней мере я думаю, что это были полицейские…»

Эти слухи принесли облегчение Коннору. Значит, имя Вики Данверз пока что остается неизвестным. Еще есть надежда, что Миллер дозвонится в Уильямспорт ее родителям и сообщит о случившемся помягче.

Другие пересуды были не столь приятными. Когда одно семейство имеет такое сильное влияние в городе, как Гаррисоны в Барроу, там непременно будут злоба, подозрительность, даже страх. Проявления всех этих трех чувств Коннор слышал из динамика «шевроле».

«От них были одни неприятности, вот теперь пусть сами хлебнут…»

«Шерри Уилкотт убил ее сумасшедший братец, это все знают, теперь небось прикончил и Эрику, и ни по одной из них я не пролью ни слезинки…»

«Началось это с Дункана, еще в семьдесят третьем году, потом, год спустя, погибла Ленора. С тех пор и в Грейт-Холле, и в городе все шло наперекосяк. Надо снести этот дом…»

«Надо арестовать Роберта и отправить на электрический стул…»

«По-моему, они действовали сообща, вот что я скажу. Роберт укокошил девушку, а Эрика Стаффорд покрывала его. В этом клане все всегда были бессердечными, что им, если убита дочь какого-то фермера?..»

«И она, и этот отшельник оба помешанные, ну и пропади они пропадом…»

Коннор выключил приемник.

Черт.

Город похож на камень, подумал он. Подпили его и ахнешь, увидев, что там корчится и ползает.

Что подозревают Роберта, понятно. Но подозревать Эрику… изливать по радио такую ненависть и злобу…

Он вновь ощутил жгучий гнев, редко покидавший его в последние два года Гнев, от которого сжимались кулаки, хотелось бить, бить до крови.

Но здесь бить некого. В Нью-Йорке он хотя бы знал своих врагов. Мог представить их лица. Мог действовать.

Здесь он чужак. Хоть и прожил три месяца. Кроме Эрики, ни единой близкой души.

Да еще старый Пол Элдер. Вспомнив о нем, Коннор слегка улыбнулся, и тут в темноте позади появился свет фар.

Высунув руку из окошка, Коннор помахал водителю. Элдер остановил «бьюик» рядом с его машиной и опустил стекло пассажирской дверцы.

— Какие планы, шеф?

Шеф. Элдер неизменно обращался к нему так.

— Поставьте машину сзади, — твердо сказал Коннор, на душе у него слегка полегчало. — Поедете со мной.

«Бьюик» отъехал назад, занял место позади «шевроле», секунду спустя фары погасли, мотор заглох. Элдер вышел, осторожно закрыл дверцу. Коннор видел его в зеркальце заднего обзора, высокого, аристократичного, одетого в темно-синие брюки и ветровку под цвет им.

Перед выездом он, должно быть, переоделся. Это облачение маскировало в темноте. Коннор впервые видел его без галстука. Эта мысль вызвала еще одну улыбку, более теплую, чем первая.

«Шевроле» чуть накренился, когда Элдер сел на пассажирское сиденье.

— Не хотите, чтобы он видел мой драндулет, — сказал Элдер, — на тот случай, если мне придется следовать за ним?

— Именно.

Элдер кивнул.

— Под курткой есть оружие? — спросил Коннор.

— А нужно?

— Не помешало бы.

— Значит, я правильно сделал, что взял его.

Настал черед Коннора кивнуть. Он включил зажигание, чтобы заработал обогреватель, но с места не тронулся. Сначала требовалось кое-что объяснить.

— Произошло много событий, Пол.

Коннор рассказал ему о тайном визите Эндрю Стаффорда в лачугу, потом о находке «мерседеса» в лесу и развязке: Вики Данверз в операционной окружного медицинского центра.

Элдер слушал, глядя прямо перед собой, свет от приборной доски падал на его острую скулу. Ничего не говорил, никак не реагировал, пока Коннор не повел речь о Данверз. Тут он резко поджал нижнюю губу, и на виске его запульсировала жилка.

— Я оставил Магиннис работать с капитаном Хозеном из шерифского ведомства, — заключил Коннор. — Они руководят группой, занятой поисками Эрики Стаффорд возле лесной дороги. Поиски пока ничего не дали. Вуделл и Харт задерживают Роберта.

— Но брать его под арест вы не собираетесь, — сказал Элдер. Это не было вопросом. Если бы Коннор хотел арестовать Роберта, не было бы нужды в наблюдении и возможном преследовании.

— Если он проговорится, выдаст себя или мы обнаружим что-нибудь уличающее, я его арестую. Если нет, пусть побудет на воле, по крайней мере несколько часов. Он может привести нас к Эрике.

— И какова моя роль?

— Прежде всего вы нужны для допроса. Я обдумал, как его проводить. Обычный шаблон «хороший полицейский — плохой полицейский» не годится. Это слишком тривиально, Роберт умен и все поймет.

В виде альтернативы Коннор придумал вариацию на эту тему.

Слушая его, Элдер кивал.

— Если у него есть какие-то чувства к сестре, — заключил Коннор, — это может быть единственным способом пробудить их. И если он разговорится, может что-то сболтнуть.

— Не исключено. — Элдер задумался. — Только Роберт Гаррисон — скрытный тип. Сомневаюсь, что кто-то сможет проникнуть в его подноготную.

Коннор включил скорость и медленно повел машину по глубоким колеям дороги.

Через минуту Элдер заговорил снова:

— Вы сказали, там были следы автомобильных колес. Мог их оставить грузовик? Его грузовик?

— Там был только вдавленный в землю бурьян. Я не смог разглядеть никаких следов протектора. Возможно, эксперты шерифа смогут измерить ширину шасси, что-то в этом роде.

Элдер отвел взгляд.

— Кажется, вы совершенно уверены, что Роберт — тот, кто вам нужен.

— Похоже на то. Но у него может оказаться неопровержимое алиби. Потом я не совсем представляю, как все могло происходить. Если Эрику похитили из галереи, то везли в «мерседесе». В таком случае ее пересадили в другую машину — возможно, грузовик — в лесу.

— Тогда преступников должно быть двое, — сказал Элдер.

— А Роберт, как всем известно, одиночка.

— Много лет. Конечно, может, ее не похищали.

— Это мне тоже приходило на ум. — Внезапно показалась лачуга, сквозь единственное окно виднелись тусклый свет лампы и мерцание огня в камине. — Она могла покинуть галерею по собственной воле. Могла поехать к лачуге; возможно, дверь взломала она, а не Эндрю…

Элдер нахмурился.

— С какой стати?

— Не знаю, — ответил Коннор, но слова его прозвучали грубо, и он чувствовал на себе взгляд Элдера, пока машина въезжала на невысокий холм.

Лачуга Роберта Гаррисона разрасталась на фоне совершенно темного неба. На вершине холма стояли две машины, служебная Вуделла и грузовик. Поблизости от них четко виднелись две мужские фигуры в мундирах.

Роберта, тень среди теней, разглядеть было трудно, однако Коннор знал, что он там.

— Шеф, вы не умалчиваете ни о чем? — спросил Элдер.

Коннор помедлил с ответом. Если сказать правду, придется признаться во всем, а к этому он был еще не готов.

Но черт побери, сказать кому-то надо, а Пол Элдер — он удивился этой мысли, но Пол Элдер — самый близкий ему человек в Барроу, не считая Эрики.

— Она могла заподозрить Роберта в убийстве Шерри Уилкотт, — сказал Коннор.

Они въехали на вершину. Теперь Коннор увидел Роберта. Тот сидел, скрестив ноги, на голой земле, в брюках, рубашке с длинным рукавом, но без пальто. После захода солнца температура, должно быть, упала до нуля, от сильного ветра было еще холоднее. Но Роберт как будто не замечал холода.

— Его подозревают все, — сказал Элдер. — Почему ей быть исключением?

— У меня возникли смутные догадки… ничего определенного. Но кажется, она знает больше, чем говорит.

— Похоже, вы с ней общались часто.

— Довольно часто.

Коннор поставил машину за грузовиком. Фары осветили задний бампер, он был забрызган грязью, облеплен травой. Исчезнувшая с места преступления машина ехала без дороги и должна была оказаться в грязи и мусоре. Но и поднимавшаяся по грунтовой дороге к лачуге тоже.

— Она знала, что брата проверяли на детекторе лжи? — спросил Элдер.

— Нет.

— Высказывала напрямик подозрения?

Коннор покачал головой:

— Это не в ее духе. Она ведь, как Роберт, все хранит внутри. Под спудом. Не просит о помощи. Видимо, не умеет этого делать.

Дрожь в голосе выдала его, и Элдер обернулся к нему.

— Кажется, вы очень хорошо осведомлены об этой женщине, — сдержанно заметил он.

— Да.

— Оно и видно, — многозначительно произнес Элдер.

Коннор погасил фары, заглушил мотор. Машина слегка качнулась, вздрогнула и замерла.

В темноте почему-то было легче говорить.

— Об этом никто не знает, — откровенно сказал Коннор.

Элдер хмыкнул.

— Долго это длится?

— С января.

— Седьмого января вы приняли присягу. Зря времени не теряете.

— Оставьте, Пол.

— Это так, к слову. Я заметил, как оживленно вы разговаривали с ней на той вечеринке в Грейт-Холле.

— Потом я стал заходить к ней в галерею. Одно вело к… да вы знаете, как это бывает.

— Удивляюсь, что такая молодая красавица увлеклась сломленным горем полицейским из Нью-Йорка.

Коннор улыбнулся:

— И мне это приходило в голову. — Улыбка исчезла. — Видимо, она очень одинока. Муж… в общем, их брак разваливается.

— Неудивительно.

— Нет, он уже разваливался. Не знаю почему. Ей нужен был кто-то. И мне. После смерти Карен я…

— Понимаю, шеф. И насколько это серьезно?

— Для меня? Очень. — Коннор почувствовал, что у него перехватывает горло, и с трудом овладел собой. — Думаю, для нее тоже.

— Но точно не знаете?

— Я же сказал, она прячет все внутри. Все, что действительно важно. Прячет от меня, от всех — может, даже от себя.

Коннор видел, что Вуделл и Харт смотрят в его сторону, дожидаясь, когда он выйдет из машины. Роберт отрешенно смотрел в высокий купол неба.

— А теперь она исчезла, — сказал Элдер, голос его звучал очень тихо, очень мягко, как у человека, знающего, что такое страдание и страх утраты. — Как Шерри Уилкотт.

— Да. И после того, что случилось в Нью-Йорке… черт… — Он сделал попытку улыбнуться, но почувствовал, что лицо его искривилось в гримасе боли. — Я, кажется, не приношу женщинам счастья.

— Это не ваша вина. Я имею в виду Нью-Йорк.

Но Коннор знал, что его жена не погибла бы, если бы он реагировал быстрее, думал четче или если бы вообще не ворошил то осиное гнездо.

— Иногда ночами, — сказал он, — я слышу, как Карен зовет меня. Окликает по имени… Интересно, буду ли слышать и Эрику?.. — Передернув плечами, он отогнал эту мысль. — Пойдемте. Займемся делом. Немедленно.

Коннор вышел из машины и быстро зашагал к лачуге, Пол Элдер последовал за ним, не говоря ни слова.

— Вот и все, что мы пока знаем, — мягко говорил здоровенный человек по имени Адамсон.

Эндрю сидел на подлокотнике мягкого кресла в гостиной Грейт-Холла, под люстрами и высокими балками. Молча кивнул.

— По радио сообщали, что «мерседес» найден, — услышал он собственный голос. — Но кроме того, еще множество…

— Множество ерунды. — Адамсон развел руками. — Эти ребята заняты развлекательным бизнесом.

— Развлекательным?..

Значит, вот что это такое для большинства людей. Развлечение. Спектакль.

— Мне надо ехать. — Адамсон поднялся с дивана, но Эндрю остался сидеть. — Если еще что-то произойдет, вас непременно поставят в известность.

— Была там кровь? — внезапно спросил Эндрю. — Что?

— В машине? Или возле нее? Кровь?

— Ни крови, ни следов борьбы.

Адамсон ушел, Эндрю неторопливо поднялся. Он знал, что Эрику похитил Роберт, — это было единственным логичным объяснением, — но где-то все же таилась слабая надежда, что она укатила в очередную долгую, бесцельную поездку и что он в любую минуту может услышать ее шаги на ступенях парадного входа.

Напрасная мечта. Эрика исчезла — может, она пленница, может, уже мертва.

Эндрю вошел в кухню, где Мария в облаке ароматного пара готовила ужин. Обычно там верещал телевизор, настроенный на какую-то из ее любимых программ — «Вечерние развлечения» и тому подобную чушь. Но теперь там тараторило радио — с неумным злорадством звонящих по телефону и беззаботным умничаньем диск-жокея.

— Выключи эту чертову тарахтелку! — рявкнул он.

Телефон зазвонил, должно быть, в двадцатый раз за последние полчаса. Эндрю не обратил на него внимания, Мария тоже. Он велел ей ждать, пока включится автоответчик, и снимать трубку лишь в том случае, если будут звонить из полиции. Ему было уже невыносимо отвечать на вопросы приятельниц Эрики или, хуже того, едва знакомых, желавших первыми услышать сенсационные новости из первоисточника.

Однако ему нужно было ответить на гораздо более важный звонок, которого он ждал вскоре.

— Я буду в домике для гостей, — властно сказал Эндрю. — Не беспокой меня без крайней необходимости.

— Хорошо, сэр. Ужинать будете?

— Я не голоден. Спасибо.

Он быстро прошел по двору, где дул холодный ветер, мимо прикрытого на зиму брезентом плавательного бассейна и усеянного сухими листьями теннисного корта.

С наступлением темноты заметно похолодало. Щеки Эндрю горели от холода; он поднес ко рту сложенные лодочкой руки и подышал в них, чтобы согреть лицо и пальцы. Подходя к домику, пожалел, что не надел куртку.

Домик для гостей, убежище Эндрю, представлял собой небольшой коттедж, в прошлом жилище для прислуги, которое он превратил в место уединения и контору. Там находился телефон, номера которого на визитной карточке не было. Знали этот номер лишь несколько его бывших сообщников из Филадельфии и звонили только по важным делам, в которых он мог принять участие с минимальным риском.

Кроме них, этот номер знал только один человек — Роберт Гаррисон. Эндрю дал его Роберту несколько месяцев назад и сегодня записал снова на тот случай, если этот помешанный сукин сын потерял листок.

При прошлых сделках Роберт не звонил до наступления темноты. Эндрю полагал, что и теперь он не изменит этому правилу. Когда солнце зашло, звонка можно было ждать с минуты на минуту.

Эндрю взглянул на часы. Половина седьмого.

Он окинул взглядом свою контору. Ему пришло в голову, что этот маленький коттедж — две комнаты и туалет, всего лишь надворная постройка при Грейт-Холле, пустовавшая много лет, да и сейчас редко используемая, — это пропадающее попусту жилище просторнее, чем лачуга Роберта Гаррисона и несравненно уютнее.

Ну что ж, Роберт мог иметь этот домик, и не только. Как-никак миллионер. По достижении совершеннолетия унаследовал половину состояния Леноры Гаррисон. Эрика, разумеется, получила другую.

По одиннадцать миллионов у каждого. Эрика, как старшая, получила и дом. По оценке, которую Эндрю тайком выяснил, Грейт-Холл в настоящее время стоил по меньшей мере два миллиона.

Одиннадцать миллионов не фантастичная сумма. В юности, когда мошенничал с недвижимостью в Нью-Йорке, Эндрю регулярно встречался с мужчинами и женщинами, обладавшими гораздо более крупными состояниями. Даже, казалось бы, совершенно заурядные люди скапливали богатство самыми прозаическими способами. Миллионерами становились плотники и водопроводчики. В Филадельфии он знал человека, который установил в торговом центре единственный киоск с горячими сосисками и нажил, по скромным оценкам, пятьдесят миллионов.

Американцы любят плакаться на нехватку денег, но для ушей Эндрю их жалобы звучали хныканьем избалованных детей. Очень многие в этой стране купаются в роскоши, тратят то, что имеют, и еще берут кое-что в кредит.

Эндрю не возмущался этой неистовой меркантильностью. Он и сам был охвачен ею. Его жизнь давно превратилась в отчаянную, изматывающую погоню за деньгами, их становилось все больше и почему-то вечно не хватало.

Женившись на Эрике, наследнице состояния, он решил, что погоня окончена. Но потом Эрика узнала о его прошлом и отдалилась. Слово «развод» пока что не звучало. Но это был лишь вопрос времени.

И хотя Эндрю любил жену, очень не хотел разрыва с ней, он находил в себе силы расчетливо, спокойно оценивать создавшееся положение.

С чисто финансовой точки зрения развод окажется катастрофой. Будет означать конец красивой жизни, к которой он пристрастился. Грейт-Холл, кружок богатых членов теннисного клуба, приобретенная респектабельность — все исчезнет как дым, придется промышлять на художественном рынке или опять мошенничать с недвижимостью.

Конечно, формально он будет иметь право на какое-то соглашение с женой. Но Эрика знает о его прошлом. И разоблачит его. Она стальная, несмотря на хрупкую внешность. Рассерженная тем, что он ее использовал, хладнокровно отомстит. Не выделит ему ничего. Он понимал это. Совершенно ничего.

Лихорадка отчаяния горячила ему кровь. Если брак должен прийти к концу, требовалось урвать все, что удастся. Ему нужны были деньги, на которые Эрика не сможет претендовать, мягкая подстилка для неизбежного падения. Потом благодаря интуитивной прозорливости он увидел решение проблемы, способ обеспечить себя на всю жизнь.

Эндрю Стаффорд играет, чтобы выигрывать. Эта мысль поддерживала его все трудные месяцы.

Теперь деньги значения не имели, ничто не имело значения, кроме жизни Эрики. Он может не наладить с ней отношений. Но смерти ее не допустит.

Эндрю уставился на телефон, внушая ему, чтобы он зазвонил. Звони же…

Внезапный звук чуть ли не вырвал его из кресла. На полпути к аппарату он осознал, что слышит жужжание внутреннего телефона.

И раздраженно нажал кнопку.

— Да?

— Мистер Стаффорд, — раздался в трубке голос Марии, — извините, что звоню, хоть вы велели не беспокоить…

— В чем дело?

— Приехала миссис Келлерман, хочет вас видеть.

Эндрю нахмурился. Рейчел. Какого черта ей нужно? Потом вспомнил слова Коннора, что Эрика не явилась к встрече за обедом с Рейчел.

Должно быть, услышала новости по радио и, вместо того чтобы позвонить, решила приехать. Черт возьми.

Эндрю не хотел ее видеть. Не мог пригласить ее в домик, не мог пойти на риск разговаривать с Робертом в ее присутствии. А если пойдет в дом поболтать с ней, может пропустить звонок Роберта; Роберт псих, неуравновешенный; как знать, станет ли он еще звонить потом или нет?

— Мистер Стаффорд!

Эндрю чуть было не сказал Марии, чтобы выпроводила Рейчел под каким-то предлогом, но потом решил, что этого делать нельзя. Неразумно возбуждать лишние подозрения. Уже один только визит в банк объяснить будет нелегко.

— Да, Мария, сейчас приду.

И положил трубку. Перед тем как выйти, спрятал пакет из сейфа в нижний ящик письменного стола, под него сунул пистолет.

Холод снова пронял его, когда он бежал к задней двери дома. Коридор оттуда вел в кухню. Мария накладывала в тарелку какое-то блюдо из макарон.

— Она в библиотеке, — сказала Мария.

Эндрю кивнул. И впервые заметил испуг в глазах домработницы.

Беспокоится об Эрике, понял он. Слегка удивился, что Мария Стопани питает искреннюю привязанность к его жене. Он почему-то не воспринимал Марию как обитательницу дома, разве что в каком-то утилитарном смысле.

Надо бы остановиться, что-то сказать, ободрить или утешить ее, но времени не было. Требовалось как можно быстрее выпроводить Рейчел и вернуться к бдению у телефона. Эндрю вышел из кухни и вошел в ближайшую дверь справа.

Библиотека в Грейт-Холле была скромных размеров. Строитель дома, Хью Гаррисон, чтением отнюдь не увлекался. Но его потомки накупили множество книг, бесчисленные тома, стоявшие на прогнувшихся полках чуть ли не от пола до потолка.

Эндрю вспомнились книжные полки в лачуге Роберта. Бедняга Роберт, должно быть, часами просиживал в этой комнате. Эрика тоже.

На миг он явственно представил их себе, девочку с младшим братишкой, одна лежит на диване, другой сидит на полу, оба по очереди читают что-то из пожелтевших книжек, спотыкаясь на трудных словах.

Потом увидел Рейчел, стоящую в дальнем конце комнаты, и странное видение исчезло.

Ее освещала сзади настольная лампа с зеленым абажуром, между большим и указательным пальцами тлела сигарета, вдоль тела поднималась светлая струйка дыма.

Он шагнул вперед, и она повернула лицо к нему.

— Эндрю.

— Привет, Рейчел. Кажется, я должен поблагодарить тебя.

Он остановился в двух ярдах от нее, чувствуя себя неловко непонятно почему.

— Поблагодарить, — повторила она, голос ее звучал на удивление безжизненно. — За что?

— Бен Коннор сказал, что ты сообщила об… исчезновении.

— А-а-да…

Рейчел глубоко затягивалась сигаретой, лицо ее раскраснелось. На вечеринках и в городе она всегда бывала уверенной, оживленной, но сейчас ее обаяние исчезло.

— Видно, ты слышала новости по радио, — сказал Эндрю, стремясь побыстрее исчерпать тему разговора и вернуться к телефону. — Полицейские нашли ее машину, но, кажется, это и все. Обещали сообщить мне, если обнаружится еще что-то.

— Сообщат наверняка. В конце концов ты ее муж.

Заявление это показалось Эндрю странным, но он лишь кивнул.

— Собственно говоря, — продолжала Рейчел, еще раз глубоко затянувшись сигаретой и выпустив целую тучу дыма, — радио я не слушала.

— Нет? А-а… Ну что ж… — Он не мог понять, к чему клонится разговор. — Ну что ж, и не стоило слушать ту мерзость, которую они выпускают в эфир.

— М-м, — негромко протянула Рейчел, и Эндрю понял, что она пропустила его слова мимо ушей. Она собиралась с силами, чтобы объяснить причину своего приезда.

Эндрю смотрел на нее в смутном беспокойстве. Потом она резко повернулась к нему.

— Может, мне не стоило говорить тебе.

— Что?

Рейчел сурово уставилась на него и медленно, словно ребенку, повторила:

— Может… мне не стоило… говорить тебе.

— Говорить мне?

— О них.

Тут он понял. Хотя, возможно, не все.

В начале февраля Рейчел Келлерман случайно встретила Эндрю в городе и потащила перекусить в ресторан «Нью хоуп». Там, в угловой кабинке, за салатом «Цезарь», сообщила, что его жена и новый начальник полиции, этот славный Бен Коннор, бывший почетным гостем на вечеринке в Грейт-Холле, завели интрижку.

С тех пор прошло полтора месяца. Все это время Эндрю знал. Знал, когда они с Эрикой молча проходили друг мимо друга в гостиной. Знал, когда она отвергала его заигрывания. Знал, когда она отправлялась на ежедневные пробежки, укрепляя свое тело, тело, которое извивалось под ласками Бена Коннора.

Что именно делал Бен Коннор с ней? Как делал? Был медлительным или быстрым, нежным или грубым, сдержанным или страстным? Делал все то же самое, что и он? Говорила Эрика ему, что ей нравится, направляла его руку к самым чувствительным к прикосновению любовника местам? Или Коннор показал ей что-то новое, чего она не испытывала в супружеской постели?

Его терзало это — зрительные представления, звуки. Он явственно видел, как Коннор склоняется над ней, видел губы этого человека на великолепных грудях Эрики, видел, как он ведет руку все ниже, ниже, слышал вздох Эрики, видел содрогание, рвущееся из самой глубины ее существа, когда она запрокидывала голову и уступала…

Этот диафильм, постоянно раскручивающийся в сознании, в конце концов увлек его в душевую, где у кабельной стены он дал ей, хотела она того или нет, то, что происходило у нее с Коннором.

По телу Эндрю пробежала дрожь воспоминания, которую он скрыл пожатием плеч.

— Может, тебе не следовало мне говорить, — сказал он с деланным безразличием. — Но жалеть об этом поздно.

— Потом на душе у меня было просто отвратительно. Знаешь, все произошло совершенно случайно. Леонард оказался в нужное время там, где нужно. Или где не нужно. Или как угодно.

Леонард, муж Рейчел, был преуспевающим торговцем недвижимостью, легкомысленным и болтливым, как она. Он ехал осматривать какой-то земельный участок и увидел, как машина Бена Коннора свернула к коттеджу, который Эрика снимала на окраине города.

Эндрю вспомнил разговор с Коннором в солнечной комнате. Он сказал об этом коттедже начальнику полиции. Коннор по крайней мере поколебался, прежде чем сказать, что знает о нем и уже проверил его.

Знает, конечно. Развлекается с Эрикой там. Это их любовное гнездышко, романтическое убежище. Эндрю в последние полтора месяца много раз проезжал мимо, думая о тайнах, которые он хранит, испытывая желание развернуть машину и сокрушить забор-частокол, побеленную стену.

И Коннор еще спрашивал его о супружеских осложнениях. «Супружеские осложнения» — сучье отродье, похититель чужой жены.

— Все-таки, — говорила Рейчел, — хоть Леонард и сказал мне, не следовало передавать тебе эту дурную новость. Я ведь не сплетница. — Она запрокинула голову, затягиваясь сигаретой. — Соблюдаю приличия. Но думала… если будешь знать… то, может, уладишь отношения с ней, пока не поздно.

Эндрю немало мошенничал и понимал, что представляют собой эти оправдания. Да и вообще понять ее подлинные мотивы было нетрудно. В ресторане, пока он ошеломленно сидел, не ощущая вкуса еды, Рейчел, добрая подруга Эрики, потянулась к нему через стол и мягко взяла его за руку. Этот утешаюший жест длился слишком долго и казался слишком интимным. Сказав, что Эрика неверна, Рейчел дала ему разрешение завести роман на стороне.

В принципе этот план был реальным, если бы не простой факт: его не интересовала ни Рейчел Келлерман, ни любая другая женщина, потому что, несмотря ни на что, он по-прежнему любил жену.

— Мы не уладили отношения, — отрывисто сказал Эндрю. — И не думаю, что ты приехала играть роль консультанта по вопросам семьи и брака.

Он устал от нее. И хотел, чтобы она убралась. Возможно, в эту минуту в домике звонит телефон.

Рейчел приняла чопорный вид.

— Нет. Приехала только задать один вопрос. Имеешь ты какое-то отношение к случившемуся?

Эти слова висели в воздухе, плавая где-то в тучах дыма от сигареты Рейчел, витая медленными спиралями, пока его разум осмысливал их и наконец расшифровал смысл.

— Черт…

Это был скорее вздох, чем слово.

— Мне нужно знать.

— О Господи!

Эндрю подошел поближе к Рейчел, уставился ей в лицо и, не мигая, сказал правду:

— Я сделаю все, чтобы найти ее, вернуть. Все, что угодно.

Рейчел поняла его взгляд и ответила медленным, неуверенным кивком.

— Хорошо.

Эндрю отступил назад, изможденный усилием, которое потребовалось для полной искренности.

— Черт возьми. Как только ты могла подумать, что я захочу… причинить ей зло?

— Я сперва так не думала. Потом мне вспомнилось… какой был у тебя вид, когда я сказала тебе в ресторане.

— Какой же?

— Сумасшедший. Будто ты готов удавить Бена Коннора голыми руками. Бена или… или Эрику.

Рейчел содрогнулась.

Эндрю медленно покачал головой:

— Думаешь, я способен…

— Не знаю. Возможно. Думаю, да. — Склонив голову набок, она вгляделась в него. — В тебе есть что-то жесткое, Эндрю. Жесткое и… скрытное. Я нахожу это привлекательным свойством. Которого Леонард лишен напрочь.

Напрочь. Да, это уж точно. У Леонарда ничего жесткого нет. Располневший, с мягким рукопожатием и чрезмерным количеством подбородков.

— Я это сразу же заметила, — сказала Рейчел. — Это заинтриговало меня. И напугало. — Она кивнула. — Ты пугаешь меня. Думаю, ты способен кого-то убить. Да. Возможно, не Эрику. Относительно ее я верю тебе. Но… кого-то. Бена Коннора, например.

Эндрю промолчал, но вспомнил прилив радости и минутное искушение днем, когда держал на мушке Коннора, любовника своей жены.

Рейчел загасила сигарету в бронзовой пепельнице.

— Извини. Мне приезжать не следовало. Но я должна была знать. — Проходя мимо него, она задержалась и сказала: — Надеюсь, с Эрикой ничего не случилось.

Эндрю, едва шевеля губами, произнес:

— Я тоже.

Рейчел ушла. Он слышал удаляющееся цоканье ее каблуков, потом стук закрывшейся парадной двери.

Возвратясь из библиотеки на кухню, Эндрю увидел, что! Мария вяло ест, сидя в углу.

— Она ушла торопливо, — сказала Мария.

Как бы в подтверждение ее слов снаружи послышался рев мотора, затем визг шин.

— Да, конечно. — Эндрю хотелось сказать что-нибудь умное. Обычно он хорошо умел лгать, но сейчас его разум словно бы притупился. — Она расстроена. Из-за Эрики. Мы все расстроены.

— Конечно, — сказала Мария и вновь принялась за макароны.

Эндрю вспомнил о телефоне в домике, о необходимости срочно вернуться туда.

— Если приедет еще кто-нибудь — друзья или соседи, скажи им, что я не могу сейчас увидеться с ними.

— Хорошо, мистер Стаффорд.

Эндрю вышел и побежал по заднему двору. Холод покалывал лицо. Он едва ощущал это. Он думал о том, что сказала Рейчел.

«Думаю, ты способен кого-то убить».

Он выдыхал клубы пара в холодную ночь. Ну что ж…

Если он не пропустил звонка, если еще что-то можно уладить, то в течение ближайших часов Эндрю Стаффорд может выяснить, способен ли он убить человека.

Глава 12

— Что вам здесь нужно?

Вопрос Роберта, заменивший приветствие, когда он поднялся навстречу Бену Коннору, повис в морозном воздухе.

Оставив Элдера наблюдать за ними, от Харта и Вуделла он сразу же отвел взгляд, как только разглядел в их лицах напряженность. Он не знал точно, что пережили эти двое молодых людей, но догадывался.

Хорошо, что они пробыли с Робертом не очень долго. Мало ли что могло случиться при таких обстоятельствах.

— Мистер Гаррисон, — ответил Коннор, — у нас есть для вас новости. — Выдохнул трепещущую струйку пара. — Холодно здесь. Может быть, войдем внутрь?

Роберт, стоявший в дверном проеме лачуги, не шевельнулся. Элдер увидел, что дверь взломана, язычок замка расщепил косяк. И вспомнил слова Коннора, что туда вломился Эндрю Стаффорд.

После краткого молчания Роберт произнес:

— Я не планировал званого ужина.

Коннор улыбнулся? Элдеру показалось, что да.

— И у нас в планах этого нет, — ответил Коннор. — Поговорим немного, и потом мы уедем.

Роберт медлил, и у Элдера от холода заныли суставы.

— Вы можете войти, шеф, — решил наконец Роберт. — Вы… и стоящий там мистер Элдер. — Глянул с холодным равнодушием на Вуделла и Харта. — Эти двое — нет.

Коннор нахмурился.

— У вас есть на них жалобы?

— Они враждебно настроены. Вам не кажется? Особенно этот. — Роберт указал подбородком на Харта. — Олень.

Харт сжал кулаки. Элдер хотел предостеречь его взглядом, но Вуделл сделал это раньше. Молодчина Вуделл.

Не поворачиваясь к подчиненным, Коннор сказал:

— Побудьте здесь оба.

— Шеф, — взрывной гнев Харта боролся с самообладанием, — не позволяйте этому придурку оскорблять нас.

— Успокойся, — ответил Коннор, по-прежнему не оборачиваясь. — Мистер Гаррисон, не будем стоять здесь. Пойдемте, Пол.

Роберт вошел внутрь, Коннор за ним, позади следовал Элдер. У двери Вуделл схватил его за руку.

— Уверены, что это безопасно? — еле слышно прошептал он.

— Шеф знает, что делает, — шепотом ответил Элдер. — А вы пока как следует осмотрите грузовик. И загляните в туалет.

Вуделл кивнул, и Элдер шагнул через порог.

Комната была более-менее опрятной, только на веревке, протянутой от стены к стене, висело белье. Питаемая дизельным генератором настольная лампа освещала неровные половицы. В камине потрескивали дрова, согревая комнату и отбрасывая дополнительный свет.

Роберт плюхнулся в кресло у письменного стола и небрежным жестом указал на раскладушку.

— Присаживайтесь, шеф. Мистер Элдер, закройте дверь.

Закрывать ее Элдеру не хотелось. Он колебался, и двое полицейских снаружи насторожились.

— Ну так что же вы? — спросил Роберт, в уголках его губ играла легкая улыбка. — Ни к чему впускать сюда ночной воздух. Как бы чего не вышло.

Элдер провел ладонью по куртке, удостоверяясь, что она не застегнута и спрятанный под ней короткоствольный «смит-и-вессон» легко выхватить. Потом закрыл дверь, прижав друг к другу половинки расщепленного косяка.

— Похоже, у вас тут случилась неприятная история, — негромко сказал Коннор под скрип дерева.

— Вандализм.

— Не представляете, кто совершил его?

Пожатие плеч.

— Вандалы. Или гунны. Не исключено, что гунны. — Улыбка Роберта стала шире, в спутанной бороде блеснули зубы. — Присаживайтесь оба. Придется довольствоваться раскладушкой. У меня нет условий для приема гостей.

Коннор принял приглашение. Элдер остался у двери.

— Лучше постою, — лаконично ответил он. Оттуда, если Роберт откроет ящик стола и выхватит пистолет, ему было легче это заметить.

Роберт как будто бы понял его стратегию и одобрительно кивнул:

— Ну и хорошо. Какое счастье! У меня есть общество.

Он лениво запрокинул голову и рассеянно уставился в низкий потолок, руки его расслабленно лежали на коленях.

Коннор глянул на Элдера и уселся поудобнее на раскладушке.

— Мистер Гаррисон…

— Роберт.

Голос его был ленивым, чуть ли не дремотным.

— Хорошо, Роберт. Мы должны вам кое-что сообщить. Потом я хотел бы задать несколько вопросов, и мы уедем.

— Надеюсь, это будут загадки. Люблю их. Сфинкс был загадочником. Иисус тоже.

— Давайте повременим с теологическими рассуждениями.

— Знаете, почему его прибили к кресту?

— Роберт…

— Крест — символическое дерево. Ваш бог был кукурузным королем. Убитым ради хорошего урожая. Его кровь удобрила растущий маис, и он воскрес в высоких стеблях. Зерно на початке, вот что такое ваш бог.

— Мы приехали не…

— Вы считаете его могущественным, и это так, но есть кое-кто еще более могущественный. Нет, не дьявол. Я не проповедник манихейства и не Заратустра. Китайцы говорят о двух началах, действующих во Вселенной, — женском и мужском, инь и ян, вечно противоположных и взаимосвязанных. Вам понятно?

— Да, — ответил Коннор. Раздраженный поначалу, он, кажется, решил позволить Роберту говорить.

— Сомневаюсь. Даже в том, что хотите понять. Инь — первичное и важнейшее. Оно представляет собой океан, бездну, универсальную матку и утробу, она принимает в себя и поглощает мужскую энергию космоса, как самка черного паука поглощает самца. Вот что такое ваш кукурузный бог — жених богини, царственная жертва, бог урожая, свисающий со священного дерева, чья кровь оплодотворяет его жену-мать. Землю. Подлинным могуществом обладает она.

— Никто больше не поклоняется богиням, — спокойно сказал Коннор. — Это просто миф.

— Вот тут вы ошибаетесь. Я знал, что вам меня не понять. Вы видите очень мало и поверхностно. Только внешнюю форму вещей, преходящую и бессмысленную, но не сущность.

— Какую сущность?

Прямого ответа Роберт не дал.

— В городе Эфесе, в Турции, существовал храм этой богини в ее разных обличьях. Сперва она была Великой Матерью, потом греки-ионийцы назвали ее Артемидой, впоследствии римляне переименовали в Диану. О ней писал тот самый Павел, которого по пути в Дамаск поразила эпилепсия, или эпифания[7]. Он упрашивал эфесян оставить поклонение ложному божеству и поклоняться истинному, свергнуть с трона Мать и возвести на него узурпатора. В конце концов сторона Павла одержала верх. Но так ли это? Подлинное могущество нелегко сломить. Богиня побеждает хитростью, изворотливостью, соблазном. Существует древняя легенда, что Мария, мать этого плотника, поселилась в Эфесе. На основании этой легенды возник культ, существующий по сей день. Видите? В Эфесе до сих пор поклоняются небесной деве. Меняется форма. Не сущность.

Утомленный собственной речью, Роберт умолк, тяжело дыша. Элдер знал, что он не привык к разговорам, но жаждет иметь слушателей.

— Оба вы представления не имеете, о чем я говорю, — сказал наконец Роберт.

— Мы очень хотим узнать, — ответил Коннор.

— Некоторым вещам невозможно обучить. Да и приехали вы сюда совсем с другой целью. О чем хотите сказать?

Коннор подался вперед.

— Эта весть может вас расстроить.

Но развалившегося в кресле человека не могло расстроить ничто. Роберт молча ждал.

— О вашей сестре, — сказал Коннор. — Она исчезла.

— Вот как?

— Похоже на то.

— Хм…

— Есть сильное подозрение, что ее, как говорится, отправили в аут.

— Это бейсбольный термин?

Коннор захлопал глазами.

— Что?

— Отправили в аут. Меня всегда интересовала этимология этого выражения. Оно из бейсбола, как думаете?

— Не знаю.

— Ха! — Роберт поджал губы. — Наверное, оттуда. Говорят, бейсбол — это национальное развлечение.

— Вы хоть понимаете, что я сказал?

— Эрика исчезла. Сильное подозрение, что ее отправили в аут. Понимаю.

— Вас как будто это не особенно беспокоит.

— Мы с ней не близки. К тому же я знал.

— Откуда?

— Одна из ее приятельниц — а у нее так много друзей — остановила меня сегодня в городе и спросила, не знаю ли я, где Эрика. Поэтому я понял, что ее, должно быть, трудно найти.

— Это вас не встревожило?

— Эрика может сама о себе позаботиться. Она всегда сама заботится о себе.

— Когда вы видели ее в последний раз?

Легкое колебание.

— Около года назад. Она приезжала для приятного разговора. Говорила, что мне надо показаться психиатру, и все такое прочее. Я не нуждаюсь в психиатре. Это психиатрам нужно обращаться ко мне. Я могу показать им, что такое настоящая проницательность.

— Эрика старалась помочь вам, — сказал Коннор.

— Она никогда мне не помогала.

— Однажды помогла, — вмешался в разговор Элдер. — Я это помню. Забыл?

Роберт едва не отшатнулся, его самообладание впервые поколебалось. Хорошо. По разработанному Коннором плану вывести подозреваемого из душевного равновесия должен был Элдер.

— Помню, — неторопливо ответил Роберт, повернулся в кресле и обратил лицо к Элдеру.

Глаза его были не пустыми, как мог бы ожидать Элдер. Суровыми, ясными, холодными.

— Вы уже не начальник полиции, — негромко продолжал Роберт. — Что побуждает вас забыть об отставке?

— Шеф Коннор счел, что я буду здесь нелишним. Как-никак ты меня знаешь. Мы ведь старые знакомые, правда?

Роберт промолчал.

— Ну еще бы. Столько лет знаем друг друга. Но странное дело, иногда ты до сих пор кажешься мне маленьким мальчиком. Не обижайся. Это причуды старческой памяти. Видишься мне в пижаме, которая была на тебе в ту ночь. С изображением Бэтмена, так?

— Супермена, — вяло, неохотно ответил Роберт.

— Да? — Элдер притворился удивленным. — Видимо, он был твоим любимым героем. Держу пари, в играх ты воображал себя суперменом. А сестра твоя бывала, наверное, Лоис Лейн.

— Нет.

— Вы разве не играли вместе?

— Не в такие игры.

— А в какие же?

— Мы… разыгрывали истории. Которые находили в книгах.

— Только вдвоем? Соседские дети не играли с вами?

— Другие дети нам были не нужны. Они бы ничего не поняли. Стали бы смеяться. Они и так смеялись надо мной, смеялись и называли меня всякими прозвищами, пока сестричка… пока Эрика не прогоняла их.

— Значит, оберегала тебя? Ты наверняка был доволен, что она рядом. — Будь Роберт невиновен, дальнейшие слова Элдера прозвучали бы неоправданно жестоко, но они с Коннором пришли к согласию насчет общего направления психологической атаки, которую он должен был проводить. — И в ту ночь в Грейт-Холле… ты определенно тоже был рад ее обществу.

Роберт сидел, не шевелясь, лишь его лежавшие на коленях руки с длинными пальцами медленно сжимались в кулаки.

— С чего бы? — прошептал он.

— Она утешала тебя. Крепко обнимала. Поддерживала всеми силами. Тогда ты ее любил, так ведь, Роберт? Дорожил ею?

— Ничуть.

Это слово прозвучало мучительным хрипом.

— Думаю, что любил. И до сих пор любишь. До сих пор…

Элдер не договорил. Роберт опустил голову, и в свете лампы он увидел на его щеках влажный блеск.

Плач.

Тот мальчик в пижаме с изображением супермена тоже плакал. Единственная слезинка катилась по его бледному детскому лицу.

Элдер вспомнил ту слезинку и внезапно не смог продолжать. Он понимал, чего ждет от него Коннор, но не мог заставить себя еще сильнее давить на психику Роберта.

— Извини, малыш, — негромко произнес он и отвернулся.

Коннор встал.

— Пол рассказал мне о той ночи. Ты должен быть благодарен сестре.

Роберт резко вскинул голову.

— Благодарен?

— Пол говорит, она спасла тебя в ту ночь. Без нее ты мог бы так и не оправиться.

Элдер понимал, что ни в коем случае не сказал бы ничего подобного. Коннору это было легче. Он явно понял, что напарнику не хватило духа, и продолжал психологическую атаку сам.

Для того чтобы сыпать плачущему соль на открытую рану, требовалась особая твердость. Элдер подумал: смог бы Коннор пойти на это, если бы жизнь Эрики не находилась под угрозой?

— Без нее? Без нее? — выкрикнул Роберт. — Почему вы думаете, что я ей чем-то обязан?

— Пол говорит…

— Плевать на то, что он говорит. Он ничего не знает. Никто ничего не знает!

— Он знает о той ночи. — Коннор шагнул к Роберту. — Знает, что вы…

— Той ночи, той ночи, той ночи! — Это был яростный рев. Роберт подскочил было, потом опомнился и смиренно опустился в кресло. Дверь со скрипом открылась, и Вуделл заглянул внутрь.

— Здесь все в порядке, — угрюмо сказал Элдер и, толкнув локтем дверь, закрыл ее.

Сердце у него сильно колотилось. Коннор безжалостно донимал парня.

— Она ничего для меня не сделала, — негромко произнес Роберт. — Ни в ту ночь, ни в другие.

— Еще как сделала. — Коннор подступил ближе к креслу. — Когда Пол обнаружил вас…

— Она при всем желании не могла бы мне помочь. Она не человек. Если пососать ее грудь, там окажется кровь, черная кровь.

— Вы так ненавидите ее?

— Она разносчица заразы. Тифозная Мэри. Грязь, оставляющая след на всем, к чему прикоснется, смертоносное загрязнение, которое уничтожит все живое в течение десяти лет!

Эти слова показались Элдеру смутно знакомыми, но он не мог припомнить почему.

— Раз она так опасна, — сказал Коннор, — ее нужно остановить.

— Она будет остановлена. — Лихорадочную игру рук Роберта на коленях наблюдать было жутко. — Время ее сочтено. Все приходит в равновесие. Существует цикл времен года, существует цикл причин, и, когда доберешься до сути этого, увидишь замысел и цель, увидишь то, что видел Тиресий.

— Кто был Тиресий?

— Слепец.

— Что он видел?

— Все.

— Что видите вы?

— Эрику. Вижу Эрику.

— Где она?

— В преисподней.

Элдер понял, чего стоило Коннору сохранить голос ровным, когда он спросил:

— Хотите сказать, она мертва?

Тут Роберт засмеялся.

Элдер впервые слышал, как он смеется, во всяком случае, после счастливых детских лет, до трагедии и травмы, лишивших его веселья. Смех был громким, сочным, в нем не слышалось ни чувства вины, ни стыда, ни даже застенчивости.

— Право же, вы оба безнадежно примитивны, — весело сказал Роберт. — Существуют и другие разновидности преисподней.

Элдер понимал, что игра проиграна, и по тому, как поникли плечи Коннора, догадался, что шеф тоже это понял.

— Она мертва? — снова спросил Коннор с упрямой настойчивостью.

Роберт перестал смеяться, но на его лице осталась широкая хитрая улыбка.

— Откуда мне знать?

— Где она?

— Откуда мне знать?

— Ее найдут, как Шерри Уилкотт?

— Откуда мне знать?

Коннор понял бессмысленность этой линии допроса.

— Хорошо. Скажите мне еще вот что. Где вы были сегодня между часом и половиной третьего?

— Покупал продукты.

— Кассовый чек взяли?

— Он в растопке.

— Сожгли его?

— Пока нет.

Роберт поднялся и склонился над ведром возле камина, в которое бросал ненужные бумаги.

— Если хотите знать, есть свидетели, — сказал Роберт, копаясь в мусоре. — Например, кассирша. Пухлая девчонка со вздернутым носом. И та приятельница Эрики, о которой я уже говорил, Рейчел, как ее там. Она была очень расстроена. Я спросил, не оплакивает ли она нерожденных детей, как ее тезка, дочь Лавана Арамеянина. Она лишь вытаращилась на меня, как таращитесь все вы, глупцы. А-а, вот он.

Роберт вытащил длинную мятую полоску бумаги, отдал ее Коннору и снова сел.

Коннор стал рассматривать кассовый чек. Элдер знал, что дата и время должны быть напечатаны в верхнем углу.

— Можно, я заберу его? — спросил через несколько секунд Коннор. Вид у него был усталый, и Элдер понял, что алиби Роберта подтвердилось.

Роберт пожал плечами:

— Можете вставить в рамку, если угодно.

Коннор сложил чек и сунул в карман.

— Куда поехали после того, как вышли из магазина?

Вопрос был задан механически. Коннор явно утратил надежду чего-то добиться.

— Покатался какое-то время, — ответил Роберт, — потом приехал сюда.

— Зачем кататься со скоропортящимся грузом?

— Мне нужен какой-то повод?

— Рейчел сказала, вы уехали торопливо. Будто спешили куда-то.

— Она ошибается.

— Когда приехали сюда, дверь была взломана?

— Да.

— Что-нибудь исчезло?

— Нет.

— Было что-нибудь оставлено? Например, записка?

Элдер вспомнил слова Коннора, что Эндрю Стаффорд оставил визитную карточку, но Роберт, настороженно глядя на начальника полиции, покачал головой.

— Можно, я посмотрю? — спросил Коннор. — Может, вы что-то упустили.

— Смотрите, — улыбнулся Роберт, — но я мало что упускаю.

Коннор стал быстро, профессионально осматривать все закоулки лачуги. Роберт, безмятежный, как кот, наблюдал за ним.

Когда Коннор открыл маленький холодильник, он оказался забитым продуктами, стоявшая рядом большая морозильная камера тоже. Еще одно подтверждение алиби.

Отведя взгляд от них, Элдер глянул на Роберта и увидел, что тот смотрит на него.

— Как ваша жена, Пол?

Элдер встретил его равнодушный взгляд.

— Превосходно.

— Вот как? Я вроде бы что-то читал в газете о сборе благотворительных средств для нее. У меня создалось впечатление, что она глотнула воды из Леты.

— Она жива, если ты это имеешь в виду.

Как ни странно, Элдер почувствовал, что к глазам подступают слезы.

— Нет, тогда речь бы шла о реке Стикс. Лета — это другая река, из которой нет возврата.

Элдер понятия не имел, о чем говорит этот сукин сын, но жалел теперь, что мягко обошелся с ним, несмотря на его полное алиби.

Потом ему пришла новая мысль, и он понял, почему болтовня о загрязнении показалась ему знакомой.

— Ты прочел это в газете, — произнес он.

— Я так и сказал.

— Нет, я о другом. Об этой ерунде насчет загрязнения. То был заголовок в «Уикли уорлд ньюс», на которую ты таращился.

Роберт ответил не сразу. Мысли медленно вращались в его мозгу.

— Откуда вы знаете? — наконец спросил он, голос его был негромким, с едва заметной ноткой страха.

Ответить было легко, но от удовольствия заставить Роберта думать, что его тайные мысли открыты ему, будто кости в рентгеновских лучах, удержаться было трудно.

Элдер издал смешок.

— Я вроде твоего Тиресия, малыш. Держу пари, он был старым хрычом наподобие меня. — Роберт кивнул. — Вот видишь? Может, мы, старики, и глупы, как ослы, и слепы, как летучие мыши, но кое на что способны, мистер. Кое на что способны.

Роберт медленно отвернулся, и Элдер с трудом сдержал улыбку.

Коннор закончил обыск.

— Мы уезжаем, — сказал он.

Погруженный в раздумье, Роберт не ответил.

Элдер распахнул дверь. Коннор шагнул за порог и оглянулся.

— Странно видеть тут затычки для ушей.

Роберт, хлопая глазами, взглянул на него.

— Те, что лежат на ящике возле раскладушки. Вот не подумал бы, что они могут здесь понадобиться.

— Пересмешники, — ответил шепотом Роберт. — Они поднимают среди ночи галдеж. Возле самого окна.

— Понятно. Шумные птицы. Я подумал, вы слышите что-то другое. Может быть, крики матери. Когда пуля Кейта Уайетта вошла в нее и артериальная кровь брызнула вам на грудь, она закричала, правда?

Роберт молча смотрел на него.

— С другой стороны, — продолжал Коннор, — затычками, насколько я понимаю, от такого шума не спастись.

Он вышел. Элдер чуть задержался в дверном проеме.

— Приятных сновидений, — сказал он Роберту, вышел и осторожно затворил дверь.

Раздражение у Коннора еще не прошло, когда они с Элдером подошли к Харту и Вуделлу, стоявшим возле машин.

— Забираем его, шеф? — с готовностью спросил Харт.

Коннор покачал головой:

— Никаких улик против него у нас нет. Мало того, у него алиби.

И рассказал о магазине Уолдмена.

— На кассовом чеке отпечатано время два пятнадцать, — заключил он, — это совпадает с тем, что говорила Рейчел Келлерман. Роберт купил как минимум семьдесят предметов. Значит, провел в магазине около часа. А Эрика не приехала на встречу, назначенную на полвторого.

— Он мог похитить ее раньше, — сказал Харт.

Элдер похлопал его по руке.

— Подумай как следует, сынок. Оставил бы он ее в грузовике, пока рыскал по магазину?

— Да и нет следов того, что она была в грузовике, — добавил Вуделл.

В грузовике.

Коннор никак не среагировал внешне, но почувствовал, как участился пульс, ощутил прилив гнева, рожденного и взлелеянного в Нью-Йорке.

— Осмотрели грузовик? — спросил он сдержанным тоном.

Вуделл пожал плечами:

— Он стоял у нас на виду.

— А внутри? — Он произнес это с ноткой юмора, побуждающей к честному ответу. — Туда, случайно, не заглядывали?

Полицейские переглянулись и пришли к молчаливому решению сказать правду.

— Шеф, да вы знаете, как это бывает, — сказал Харт с глупой хвастливой улыбкой. — Боковая дверца не заперта. Могла случайно открыться.

— С туалетом то же самое, — сказал Вуделл. — Смердит он жутко. Там ничего, кроме вчерашнего обеда и множества предыдущих.

Коннор чуть помолчал и в наступившей тишине впервые выразил неудовольствие.

— Осматривать машину снаружи одно дело, — заключил он, — но когда начинаете открывать дверцы, вы проводите несанкционированный обыск без особых причин.

— Мы бы не попались, — запротестовал Харт. — Один из нас стоял…

— Мне плевать на это.

Внезапно нахлынул давний гнев, яростное негодование, и какой-то миг перед ним находились не Харт и Вуделл, а Кортес и Лоумакс, сам он был возле Карен в окровавленной постели.

«Дело не в том, чтобы не попасться! — хотелось выкрикнуть ему — Мы не те, кто беспокоится об этом! Не те, понимаете?»

Но ничего этого он не сказал, потому что ярость лишила его дара речи.

Коннор сознавал, что дрожит от гнева. Он покопался в себе, нашел «глаз» бури и в этом тихом месте вновь обрел голос.

— Существуют правила, — произнес он, удивляясь, что говорит без злобы. — Честные полицейские соблюдают их всегда. Не только когда это удобно или кто-то наблюдает. Постоянно. Это очень просто.

Харта это задело.

— Шеф Элдер сказал…

— Шеф теперь я.

Категоричность этого заявления наконец утихомирила Харта.

Элдер, кашлянув, заговорил:

— Совершенно верно. Шеф теперь он, и я превысил свои полномочия. Но чтобы не быть несправедливым к этим ребятам, шеф Коннор, все это было моей идеей, и вина лежит на мне.

Коннор едва глянул на него и вновь обратил взгляд на Харта с Вуделлом.

— Впредь все делайте по правилам. Это мой метод, наш метод, единственный метод.

— Есть, сэр, — ответил раздосадованный Вуделл.

Харт молча кивнул, на его лице застыло выражение упорного неприятия.

Коннор понимал, что до них не совсем дошло. Они считали, что действовали толково, проявили инициативу, а этот тип из Нью-Йорка придирается совершенно ни с того ни с сего.

Что ж, придется поговорить подольше с обоими. Объяснить, почему правила важны и что случается, когда полицейские начинают воображать, будто они выше закона.

Да, на эту тему ему было что рассказать.

— Хорошо, — решительно заговорил он, оставив пока этот вопрос. — Поезжайте обратно на место преступления, присоединяйтесь к поисковой группе. Руководит там лейтенант Магиннис вместе с капитаном Хозеном из шерифского ведомства. Отправляйтесь.

Молча кивнув, Харт и Вуделл пошли. Элдер остановил их вопросом:

— Кто-нибудь из вас слышал о реке Лете?

— Это из греческой мифологии, — ответил Вуделл. — Река в подземном царстве. Кто попьет из нее, лишается памяти.

Элдер неторопливо кивнул.

— А что такое? — спросил Вуделл.

— Не важно.

Элдер молчал, усаживаясь на пассажирском сиденье «шевроле» Коннора. Коннор съехал на траву, чтобы позволить Вуделлу сделать разворот. Когда тот поехал вниз по склону холма, последовал за ним медленнее, чем необходимо.

Сидевший рядом Элдер сказал:

— Извиняюсь, что сбил их с пути, шеф. Не следовало этого делать.

— Ничего, — ответил Коннор, хотя не считал так.

Огни передней машины скрылись, и когда Коннор подъехал к «бьюику» Элдера, они были одни.

— Все еще хотите, чтобы я вел наблюдение? — спросил Элдер.

— Больше, чем раньше. Алиби у него надежное, но это лишь означает, что он не похищал ее в городе.

— Но он тот, кто нам нужен. Вы так считаете?

Коннор задумался.

— Да, — наконец ответил он. — Я считаю так. В кинофильмах самый очевидный подозреваемый никогда не бывает преступником. В жизни не так. Психологический портрет к нему подходит. Он ненавидит сестру — Господи, как ненавидит. И он безумен. По-своему очень умен, но помешан… и способен на насилие. Видели, как он извивался в кресле?

— Видел. Будто злая собака на поводке.

— Он убил Шерри Уилкотт. Перерезал ей горло. Может, это как-то связано с той ерундой, о которой он разглагольствовал. С каким-то культом, ритуалом. Он убил ее, а теперь в руках у него Эрика.

— Если она еще жива, — сказал Элдер и тут же пожалел об этом.

Коннор отмахнулся от его реплики.

— Жива. Он засмеялся, когда я спросил, мертва ли она. И когда я сказал, что ее нужно остановить, слышали, что ответил? Она будет остановлена. Будущее время. А с наступлением темноты Харт и Вуделл находились при нем.

— И что же?

— Ночь для него волшебное время. Ночами он слышит… то, что слышит. — Свою мать, до сих пор думал Коннор, кричащую или просто зовущую его, как он сам слышал зов Карен в кошмарах. — Его безумие достигает пика ночью. Если он хочет убить ее, то постарается сделать это до утра.

Ему это было ясно, но он ожидал, что напарник выразит сомнение, даже засмеется. Однако Элдер негромко сказал:

— Шеф, вам самому нужно писать психологические портреты.

Коннор смущенно пожал плечами.

— Я не психиатр. Просто опытный полицейский.

— Я тоже, но мне до такого не додуматься. — Судя по взгляду Элдера, у него мелькнула какая-то мысль, но он только спросил: — И каков же план?

— Я не думаю, что он проведет спокойную ночь дома. Либо выедет и приведет нас к Эрике, либо к нему приедет Эндрю Стаффорд. Подъезжайте к его лачуге как можно ближе, с выключенными фарами, поставьте машину в высоких кустах…

— Шеф, я знаю, как это делается.

— Да, конечно. Прошу прощения. Радио в машине у вас есть?

— С тех пор, как ношу штатское, нет.

— Возьмите мою портативную рацию. — Коннор снял ее с пояса и настроил на нужную частоту. — Я буду держать связь с вами из машины. Если он поедет куда, следуйте за ним. Если к нему явится гость, посмотрите, кто он. Идет?

— Будет сделано.

Элдер вышел из машины, потом наклонился к окошку с пассажирской стороны.

— Сделайте мне одолжение. Остановитесь у моего дома, скажите Коринне — это медсестра, — что я не приеду. Когда я уходил, она укладывала Лили в постель, и я не захотел ее отвлекать. Она будет беспокоиться, если я не вернусь.

— Да, скажу. Непременно.

— И раз уж будете там, — Коннору вновь показалось, что во взгляде Элдера промелькнула какая-то мысль, — загляните в мой картотечный шкаф. Он в кабинете, рядом с диваном. В нижнем ящике лежит папка с надписью: «Гаррисон».

Гаррисон.

— Досье на Роберта?

— Нет. Увидите сами. Это… в общем, то, что я прятал очень долго. Не совсем представлял, что с этим делать, что это может означать. Но вы умный человек, шеф. Полагаю, более проницательный, чем я. Возможно, найдете что-то такое, что мне не приходило в голову. — Пожатие плеч. — В любом случае читать будет интересно.

— Если интересно, зачем же прятали папку?

— До сих пор я хотел оберегать гаррисоновских детей от новых скандалов. Считал, что они и без того сильно пострадали в ту ночь. Но теперь Эрика исчезла, а Роберт… — Элдер замялся, и Коннор понял, что он думает о реке Лете и о своей Лили, лежащей на клеенчатых простынях. — К Роберту я уже отношусь не так покровительственно, как раньше. Всего доброго, шеф.

Элдер выпрямился, повернулся и пошел, Коннор не успел ничего больше спросить.

Глава 13

Безнадежно.

Какой-то неизмеримый промежуток времени Эрика сражалась с ремнями, стягивающими запястья. От запрокидывания головы, чтобы взглянуть через плечо на их завязанные брезентовые концы, болела шея.

Каждое запястье было привязано порознь; потом оба ремня были связаны вместе. Чтобы освободиться, ей нужно было либо ослабить этот узел, либо выдернуть какой-то ремень из стола.

Пока что ее отчаянные рывки и извивания лишь затягивали узел еще крепче. Ослабить его она не могла.

— Роберт не был бойскаутом, — пробормотала Эрика, удивляясь хриплой скрипучести собственного голоса. — Где же он научился вязать такие узлы?

Потом со стоном вспомнила, что сама учила его. Урок жизни в лесу, старшая сестра учит братишку быть мужчиной. Что ж, теперь он мужчина, опасный мужчина.

И вскоре вернется перерезать ей горло.

«Ну и что, если перережет? — подумала она с внезапным приливом горестного отчаяния. — Что это меняет? Ради чего тебе жить?»

Эти вопросы причинили ей боль, потому что ответов у нее не было.

Жизнь ее была пустой много месяцев. Много лет. Она была постоянно занята по горло, но ее отчаянная деятельность представляла собой просто-напросто уловку, чтобы отвлечься от полной бессмыслицы существования. Она завела галерею, чтобы зарабатывать деньги, в которых не нуждалась, чтобы иметь повод для поездок на Средиземноморье, из которых возвращалась грустной, выжатой. Муж не любит ее и никогда не любил, женился на ней ради денег, гаррисоновского состояния, ее великолепного наследия, казавшегося ей бременем и проклятием.

У нее не было друзей, кроме болтливых сплетниц вроде Рейчел Келлерман. Горожане улыбались ей, потом шушукались у нее за спиной. Единственным близким человеком у нее был Роберт.

Психопат, который привязал ее к столу и вскоре убьет.

Сражаться нет смысла. Даже если она останется в живых, ее ждут мытарства похлеще всех прежних. Роберта на всю жизнь упрячут в тюрьму или в сумасшедший дом. Она превратится в объект презрительной жалости, на нее будут указывать пальцами. Она разведется с Эндрю и останется одна или будет жить с ним в формальном браке. Она…

Одна. Нет, это не совсем так. Даже без Роберта, без Эндрю она не останется в одиночестве.

С ней будет Бен Коннор.

Странно, что она едва не забыла о нем, роясь в обстоятельствах своей жизни.

«Ну и что, — подумала с горечью Эрика, — для него это лишь эпизод. Ничего не значащий».

Правда, он говорил другое. Сказал, что любит ее.

Мало ли что он сказал. Эндрю утверждал, что любит ее, и это было ложью. Роберт в детстве был ее задушевным другом, казалось, на всю жизнь. И вот каким стал теперь.

Любовь всегда была игрой, притворством. Полагаться на нее было нельзя. Разве мать не притворялась, что любит ее? Пока не отпала необходимость в притворстве и она не сбросила маску, перестав скрывать презрительное равнодушие к своим детям. Убирайся — таков бывал ее ответ всякий раз, когда сын или дочь обращались к ней за утешением. Это слово и позвякивание кубиков льда в стакане.

Мать покинула их, словно бросив на обочине пустынного шоссе. Она присутствовала в доме, но ни эмоциональной близости, ни теплоты понимания, ни любви не было, были только кислый запах перегара и холодная злоба в налитых кровью глазах.

И Кейт Уайетт… Дядя Кейт, как он требовал называть себя… Он был еще хуже. Даже не притворялся, будто любит их.

Она знала только одну настоящую любовь — отцовскую, но отца унесла смерть. Смерть, ставшая концом любви, концом надежды. Смерть, которая скоро заключит ее в свои холодные объятия.

Какая-то взрывная смесь чувств — страха и ярости — пронизала ее тело, и внезапно Эрика стала извиваться на столе, натягивать ремни в яростном отчаянии, сознавая лишь, что не хочет умирать здесь, в этой сырой темноте, не хочет, не хочет.

Запястья ее бешено вертелись, силясь высвободиться, ноги сгибались, и левая ступня слегка скользнула в сапоге.

Эрика замерла, тяжело дыша.

Ступня скользнула. Да, несомненно.

Но как это могло быть? Ведь икра привязана?

Несколько секунд Эрика неподвижно лежала, страшась пошевелиться, спугнуть какую-то предоставившуюся возможность.

Потом очень медленно изогнула спину, приподняла плечи и уставилась на левую ступню в резком свете керосиновой лампы.

— О, — прошептала она. И с шепотом появилась улыбка, вялая, неуверенная, первая за много часов.

Ее. Роберт допустил оплошность. Очень легкую, пустячную, но все же оплошность.

Привязывая ноги, он обернул ремень вокруг правой икры, прижав ее к столу. Но другой ремень наскоро обмотал вокруг верхней части голенища и затянул узлом.

У левой ступни была какая-то свобода движения в сапоге. Небольшая; сапог плотно облегал ногу, и ремень крепко его сдавливал.

И все-таки Эрика думала, что сможет высвободить ногу.

А если и высвободит? Что даст эта крохотная мера свободы? Эрика не представляла. Знала только, что какой-то успех лучше, чем никакого. Если до возвращения Роберта она сможет высвободить только ногу, пусть будет так. Добьется хотя бы этого. Не погибнет без борьбы.

Эрика долго трудилась над этой задачей, вертя ногой, сгибая колено, медленно таща ступню вверх. Ей мешал носок. Шерстяной, довольной толстый, поэтому он морщился на пальцах и лодыжке, образуя комок, мешавший движению.

Наконец она вытащила ногу из сапога и расслабилась, переводя дыхание.

Она добилась своего.

Что дальше?

Эрика оглядела стол, ее по-прежнему удерживали три ремня. Потом окинула взглядом зал, гладкий известняковый пол, высокий потолок и керосиновую лампу на каменном пьедестале.

В голову ей пришла безумная мысль. Лампа.

Она отвергла эту идею. Слишком рискованно. Безрассудно.

Эрика нерешительно обратила внимание к ремням на запястьях. Повертела предплечьями, абсурдно надеясь, что ремни чудесным образом ослабнут, но, разумеется, ничего подобного не произошло.

Она поймала себя на том, что снова смотрит на лампу.

Да, идея безумная. Но возможно, это единственная ее надежда.

Лампа была одной из тех, что они с Робертом принесли из сарая. Видимо, изготовленной в начале века. Стеклянный корпус представлял собой резервуар с керосином, фитиль подводил горючую жидкость к горелке.

Если она дотянется левой ногой до лампы, сбросит ее на пол, то стекло разобьется, керосин выльется и запылает.

— И стол вспыхнет, — заключила шепотом Эрика, — а ты сгоришь заживо.

Да. Такое вполне возможно.

Однако…

Ремни прибиты к нижней стороне стола. И огонь, пылая прямо под ней, может прожечь их, ослабить настолько, что она сможет высвободиться.

Или ремни уцелеют, а она будет жариться заживо или задыхаться от дыма.

— Забудь об этом, — резко сказала она. — Придумай что-нибудь другое.

Должен существовать еще какой-то способ. Менее опасный, менее непредсказуемый.

Однако никакого другого плана на ум не приходило.

Эрика усомнилась, что стол загорится. Будет тлеть, и все. А дым… так, может, в лампе не столько керосина, чтобы задохнуться в его дыму.

— Нет, — сказала она. — Ничего не выйдет.

Но тем не менее вытянула ногу для пробы и легонько коснулась лампы.

Она достанет до нее. Нужно только согнуть пальцы у основания корпуса и дернуть на себя…

С колотящимся сердцем Эрика отвела ногу и лежала неподвижно в страхе от одержимости этим самоубийственным планом.

Должна существовать какая-то менее опасная альтернатива. Она пока не может додуматься до нее, но додумается. Нужно время.

Но времени явно остается немного. Сколько она проспала? Уже, видимо, наступила ночь. Роберт может вернуться с минуты на минуту. И тогда…

Взмах ножа, рассекающий сонную артерию, и она будет истекать до смерти кровью на жертвенном столе, как персонаж из мифа или как Шерри Уилкотт, прибитая обескровленной, голой к берегу Барроу-Крик.

Подробности вскрытия были скрыты от прессы, в «Реджистере» сообщалось только, что орудием убийства служил нож. Но Бен Коннор откровенно рассказал ей об этом деле. Сказал о четкой, широкой ране на горле, полукруглом разрезе, рассекшем нежную плоть девушки от уха до уха.

Слушая Коннора, Эрика вспоминала книги, которыми они с Робертом зачитывались в библиотеке Грейт-Холла, покрытые плесенью тома со сказками, мифами, пьесами, которые они читали вслух длинными, тоскливыми днями, древние пьесы Эсхила, Софокла, Еврипида, представления, которые разыгрывали здесь, в этом лабиринте известняковых пещер, даже в этом зале, перед троном с рыжими прожилками, напоминающими цветом засохшую кровь.

Ритуальные жертвоприношения совершались во многих этих мифах, поэмах, пьесах. Зачастую в жертву приносили животное, но не обходилось и без человеческих жертв, наследия древних времен. Самой громкой была история Ифигении, дочери Агамемнона, приведенной к каменному алтарю в лесу, где жрец перерезал ей горло, дабы умилостивить разгневанную богиню Артемиду.

Может быть, они с Робертом разыгрывали эту сцену, совершая ритуал картонным ножом? Может, он бывал жрецом, а она стоической девушкой?

Эрика не могла припомнить. Возможно. Такие игры бывали у них здесь, в свете керосиновой лампы. Другие дети играли в полицейских и грабителей, ковбоев и индейцев, космонавтов и марсиан, но гаррисоновские дети не походили на них. Они играли в мифы, только вдвоем.

Роберт скоро появится. И на сей раз это будет не игрой, нож будет не картонным.

Лампа. Эрика смотрела на лампу, на неровное пламя.

Это единственный способ.

Это может сработать.

Эрика потянула ремни. Бесполезно.

— Я не хочу делать этого, — негромко произнесла она.

Однако нога ее уже тянулась к лампе, она уже ощущала жар пламени сквозь просторный шерстяной носок.

Она медленно загнула пальцы у основания лампы.

Один рывок, лампа упадет на пол и взорвется, как маленькая бомба.

Она могла это сделать. Знала, что могла. Но колебалась, все еще испытывая страх, сильный страх.

Страх перед чем? Перед смертью? Когда она уже выяснила, что у нее нет ничего, ради чего стоило жить? Ничего, кроме одиночества в доме, очень большом и очень пустом, с мужем, который никогда ее не любил, — и в маленьком коттедже, тайных свиданий с мужчиной, который, должно быть, лгал, говоря, что любит ее, мужчиной, который предаст или покинет ее, как Эндрю, как Роберт, даже как отец…

От жара лампы носок начал тлеть. Пальцы жгло.

Коннор уйдет от нее или будет тянуть с нее деньги, и в любом случае она будет одинока, как в нью-хемпширской школе, или на пристани в греческой рыбачьей деревушке, или где угодно, в любой из дней ее жизни.

Слезы туманили глаза. Эрика зажмурилась. Ей хотелось уйти из жизни. Заснуть и не просыпаться. А в сновидениях она будет бежать, вольно бежать полями и лесами, бежать и никогда уже не слышать ни единой лжи, не переживать ни единой утраты…

Бежать…

Тут ее глаза открылись, и Эрика поняла, от чего убегала, — это было очевидно и ясно впервые в жизни — и в этот миг неожиданной ясности она поняла, что должна жить и ради чего.

— Ну, давай же, — прошептала она, все ее тело напряглось. — Черт возьми, отбрось страх, сделай это, и все, сделай немедленно.

Колено ее согнулось, сдвинув с места лампу, та качнулась и стала крениться вперед.

Потом полетела вниз. Вертикально.

Эрика видела, как падает лампа, и за секунду до ее удара об пол, поняла, что совершила жуткую ошибку.

Роберт, с дрожью отходя от нервного напряжения, стоял у окна лачуги еще долго после того, как обе полицейские машины скрылись в темноте.

Ему было страшно. Этот разговор встревожил его. Мышление, всегда такое ясное, так хорошо организованное, казалось хаотичным, рассеянным.

Они играли с ним — Коннор и Элдер. Будто кошка с мышью.

Разговоры о нем и Эрике, их детстве, играх, той ночи в Грейт-Холле, когда они осиротели, были хитростью, придуманной, чтобы толкнуть его на роковую оплошность. И он едва не стал жертвой их плана. Едва не утратил контроль над собой, едва не сказал правду, где находится Эрика, или достаточно правды, чтобы вызвать у них улыбки заплечных дел мастеров.

Сволочи.

Он недооценил Коннора. Этот человек не такой тупица, как кажется с виду. А Элдер…

Роберт содрогнулся, словно в приступе рвоты.

Элдер напугал его. Он знал о газетном заголовке. Откуда?

Проницательность такого рода — дар Матери. Это единственный ответ. Она взяла их обоих в подручные. Оба они, сознавали это или нет, теперь служили богине.

И все равно причины для страха нет. Он сумел перехитрить таких людей, как Коннор и Элдер, хоть грозная Мать и взяла их под свой защитный покров.

Нужно быть осторожным, вот и все. Нужно — как это теперь говорят все болтливые глупцы, падкие на популярный жаргон? Сфокусироваться. Да. Этой ночью нужно сфокусироваться только на Эрике, ее участи и сложных переплетениях судьбы, накрепко связавшей парадигмы их жизней.

Нельзя позволять себе ошибок. Надо думать так же, как враги, предвидеть их стратегию.

Они покинули его. Он наблюдал, как постепенно уменьшаются огни их машины, пока свет их фар не исчез за поворотом дороги. Их нет.

Но неужели Коннор или Мать, играющая на нем, как на лире, оставят его этой ночью без наблюдения?

Должен быть какой-то наблюдатель. Кто-то поставленный на пост, наблюдающий за ним из какого-то укрытия в лесу.

Стоит ему выйти из лачуги, за ним будут следить. Он приведет их прямо к входу в пещеру, они арестуют его, спасут Эрику, все испортят.

У них наверняка такой план.

Роберт неторопливо кивнул, отвернулся и стал смотреть на пляшущее в камине пламя.

Все его враги очень хитры. Иногда он даже задумывался, не нарочно ли они подсунули ему Шерри Уилкотт, чтобы соблазнить его на деяние, которое у них называется преступным. Может, они наблюдали за ним, даже когда он впервые встретился с этой девчонкой.

Возможно ли такое? Неужели старый Пол Элдер или сама Эрика сидели в кустах возле пруда? Неужели они хитростью заставили Шерри служить приманкой, чтобы поймать его в ловушку? Неужели предвидели, к чему это приведет?

Надо полагать, они все на это способны — и ведьма Эрика, и Элдер со вторым, как у Тиресия, зрением, и Коннор, у которого за широким, простоватым лицом таится лукавый ум.

Да, они в самом деле могли сделать это, организовать все произошедшее, хотя тогда в своей наивности он не подозревал ничего. Он знал только, что это был летний день, жаркий и солнечный, хороший для прогулки.

Шел месяц июнь, названный так в честь Юноны, царицы богов, она была Герой, была Матерью всего сущего, неутомимой в своей плодовитости. Лес буйно зеленел, все цвело, и он упивался его видом, запахом, шумом — жужжанием насекомых, шелестом листвы, ароматом жимолости, стенами и пологом бесконечной зелени.

Прогулка его по лесу длилась несколько часов и казалась бесцельной, но его вела судьба или, может, заклинание Эрики. Надо будет спросить ее. Этой ночью.

Как бы там ни было, он окончил путь у небольшого пруда возле Грейт-Холла, с голубой водой, окаймленного высокими деревьями. Назывался пруд Тертл-Понд[8], это название он помнил с детства.

Обычно возле пруда никого не бывало; для купания есть места получше. Но в тот день там кое-кто был.

Девушка лет девятнадцати, с распущенными, сияющими на солнце золотистыми волосами. Она испугалась, увидев его.

— Привет, — сказал он, удивляясь этому редкому случаю, возможности поздороваться с кем-то. — Извини, если напугал.

Девушка слегка успокоилась. Но не сводила с него взгляда, когда он подходил ближе, и в ее глазах была знакомая настороженность. Она знала его. Знали все в городе. Как лесного отшельника, придурка с бугра.

Но тогда не испытывала ни ненависти, ни страха. Он был просто-напросто местным эксцентриком. Безобидным. Даже вызывающим интерес.

— Я Шерри, — сказала девушка. — Шерри Уилкотт.

Он кивнул.

— Роберт.

И сел рядом с ней, какое-то время оба молчали. Смотрели, как дикая утка скользит по поверхности пруда, взмахивая крыльями. Слушали шум ветра в кроне деревьев.

— Здесь произошла скверная история, — сказал Роберт. — Много лет назад.

— Что за история?

— Погиб человек.

Это упоминание о смерти как будто испугало девушку. Чтобы успокоить ее, он спросил, почему она пришла сюда.

— Поссорилась со своими, — ответила Шерри.

Его молчание развязало ей язык. Шерри поведала ему, что родители неодобрительно относятся к тем ребятам, с которыми она водится, ребятам с татуировками, с накачанными мышцами, играющими в бильярд в тавернах. Она назвала их байкерами. Это слово Роберт слышал впервые, но понимающе кивнул.

Собственно говоря, он понял все, что было существенно. Он знал, что такое одиночество, что такое взрослые, лишающие тебя свободы. И рассказал ей об интернате, директоре, дразнящихся детях и мистере Фернелле, опекуне который разлучил его с Эрикой и отправил в тот ад.

До сих пор он еще ни разу не говорил об этих вещах. И ощущал легкость, доходящую до головокружения, делясь ими с внимательной слушательницей.

— Бедняга, — посочувствовала Шерри. Спросила, каково жить в одиночестве. Он ответил, что к этому можно привыкнуть.

Тогда она достала из сумочки самокрутку, тщательно обернутую папиросной бумагой.

— Это косячок. Хочешь, выкурим на пару?

Они выкурили самокрутку вместе. Роберт знал кое-что о галлюциногенах и наркотиках. Он делал курения из собранных в лесу коры, листьев и смолы; сгорая в жаровне, они испускали клубы волшебного дыма. Но марихуаны не пробовал ни разу.

Его охватили странные ощущения. Солнце стало ярче. Мир начал вращаться быстрее. Они с девушкой рассмеялись безо всякой причины над пробегавшим бурундуком.

Он почти не удивился, когда Шерри сняла блузку и шорты, оставшись в трусиках и лифчике.

— Становится жарко, — сказала она, хихикнув. — Давай искупаемся.

И прежде чем он успел что-то ответить, вошла в пруд. Он наблюдал, как она плещется на мелководье, почти голая, ее белокурые волосы разлетались мокрыми, слипшимися прядями.

— Иди сюда! — Она махнула ему рукой.

Он снял ботинки, брюки, но после секундного колебания остался в рубашке. Вошел в воду, и она рассмеялась.

— Сними рубашку. Промокнет.

Он лишь пожал плечами и нырнул, намочив холодной водой рубашку, волосы, бороду, потом вынырнул, по лицу его текла вода, волосы спадали назад львиной гривой.

Шерри наблюдала за ним, и внезапно он увидел себя таким, как виделся ей, — тридцатидвухлетним, загорелым, с рельефными мышцами, проступающими под прилипшей к телу рубашкой. Он еще никогда не думал о себе как о мужчине, никогда не представлял себя объектом желания. До этой минуты.

Шерри стала обеими руками убирать с глаз волосы, груди ее подрагивали под мокрым, едва вмещавшим их лифчиком.

— Ты парень что надо, — говорила она с озорной улыбкой, — Немного стеснительный, но ничего. Ты мне нравишься.

Он не знал, что ответить.

— Я разденусь, — лукаво прошептала она, — если ты тоже разденешься.

Руки ее пошевелились за спиной, потом лифчик упал, и Шерри оказалась голой выше талии. Бросила лифчик на берег и стояла подбоченившись. Ему пришла на ум Леда, царица Спарты, купающаяся голой в Евроте.

Если она Леда, то он олимпийский бог Зевс, который явился к ней в образе лебедя. Явился и… покрыл ее… совокупился с ней…

Роберт никогда не делал этого и не собирался. Но Леда-Шерри протянула к нему руки, ее цепкие ладони лежали на его широких плечах, груди ласково терлись о сморщенную ткань его рубашки, губы соприкасались с его губами и казались наэлектризованными.

Голову его внезапно заполнило какое-то клокочущее неистовство. Солнечные блики слепили его со всех сторон. Он поцеловал ее, испытывая наслаждение. Волосы девушки были мягкими, как молодая трава, первые нежные побеги, поднимающиеся зеленой дымкой.

Он переменил позу, широко расставил ноги, повинуясь инстинкту, фаллос под старыми трусами был твердым, большим, требовательным. Он целовал ее лицо, ухо, шею, поток новых ощущений привел его в бурное волнение, подобного которому он еще не испытывал, а ее ладони гладили ему спину, руки, потом ее пальцы стали расстегивать пуговицы его рубашки.

Послышался конвульсивный вздох, изданный кем-то или обоими, он обхватил Шерри за талию и притянул к себе, собираясь взять ее тут же, войти в нее, положить конец этой сладкой муке. Думать он был не способен, но в его сознании возник зрительный образ обнявшихся мужчины и женщины, спаривающихся в пруду, в пляске обоюдной страсти, потом этот образ сменился другим, ему представились лебедь и женщина, небесный отец и дева, лебедь чудовищно большой, раздувшийся от желания, и уступающая с вскриком Леда.

Его рубашка распахнулась.

Шерри расстегнула ее, откинула полы, стянула мокрую ткань с его плеч на бицепсы, он ощутил ее пальцы на своей груди и замер.

Она вдруг ойкнула, в ее голосе прозвучала странная нотка.

Он попытался удержать Шерри, но она отпрянула, глядя на него, и лицо ее изменилось.

— О Господи. Что… что случилось с тобой?

Она смотрела на его шрамы.

На сетку, переплетение шрамов, облегавшее торс, как сеть судьбы человеческую жизнь. Горизонтальные полосы, широкие и жесткие, походили на веревки, пересекающие их тонкие линии сплетались между собой на ткацком станке его тела.

Шрамы шли вверх от пупка причудливыми, словно нити гобелена, узорами. Живот и грудная клетка были изборождены рубцами, белыми, неровными, безволосыми. От паха до плеч он был массой унявшейся боли, искромсанной плоти.

— Что с тобой сделали? — шептала она сквозь слезы. — Что с тобой сделали?

Он подумал, что знает, как успокоить ее. Она вообразила его жертвой какой-то ужасной пытки. Если узнает правду, то сможет понять.

— Никто ничего со мной не делал. Это я сам.

— Сам?..

Шерри стала пятиться, выставив вперед ладони, и он осознал, что все испортил своим объяснением. Но еще можно было ей втолковать, что бояться не нужно.

Он начал рассказывать девушке о храме тела, о том, что этот храм должен быть посвящен святым, обитающим в природе. И мог бы рассказать еще многое — о бронзовом ноже, которым пользовался, купленным в антикварной лавке, о том, как очистил нож в огне, о том, как красивое лезвие мерцало в свете лампы, когда он отверзал красные уста в своей плоти.

Но у него не нашлось возможности это сказать. Шерри внезапно повернулась, вскарабкалась на берег, схватила лифчик, потом одежду и завизжала:

— Ненормальный извращенец, гнусный извращенец, не подходи ко мне, не подходи!

Стоя по пояс в воде, он протягивал к ней руки, безмолвно умоляя выслушать.

— Гнусный псих! Не подходи!

Когда она собрала одежду, голос ее стал язвительнее, и жестокие оскорбления полетели в него, будто камни в съежившуюся от ужаса собаку…

— Чокнутый извращенец, не ходи за мной, не прикасайся!

И побежала, продолжая визжать, визжать, потом с развевающимися за спиной золотистыми волосами скрылась среди деревьев.

А покрытый шрамами Роберт умирал душой, стоя один в пруду, где много лет назад имела место смерть иного рода.

Он вылез на берег, думая, не погнаться ли за девушкой, но колени у него подогнулись, и он опустился на траву в приступе боли, дрожь мучила его, как пытка.

А в мозгу звучал ее голос, визжащий голос.

И другие голоса, которых он не слышал много лет, возникающие, словно призраки из могилы, сливающиеся в яростный хор.

— Неполноценный…

— Извращенец…

— Гнусный педик, боится драться…

— Смотрите, как он ревет, козлик…

— Давайте еще раз всыплем ему, он напрашивается…

— Мы ненавидим тебя, Роберт, петух безмозглый…

— К мамочке захотел, хны, хны, хны…

Те голоса. Те колкости и насмешки, что преследовали его в школе. Они вернулись. Он снова был ребенком — несмотря на посвящение в мужчины, выгравированное белыми чертами на живом холсте его тела. Плачущим, одиноким ребенком.

Однако постепенно, в течение долгих недель, он уяснил, что мучившие его голоса — нечто большее, чем воспоминания. И начал понимать, что надо делать.

Именно тогда он взял бронзовый нож и наточил лезвие для нового дела. Для жертвоприношения.

Из камина раздался громкий треск узловатых поленьев, похожий на выстрел, и Роберт опомнился.

Он опять повернулся к окну. Подняв голову, оглядел небо. Вскоре должна была взойти луна. Рогатая луна, луна смерти.

Когда она будет высоко, его отыщут мучители. Нужно действовать быстро. Не мешкая.

«Думай».

Роберт стоял неподвижно, с закрытыми глазами, настраиваясь на частоту космического разума и вселенской души, небесной гармонии, которую Пифагор называл музыкой сфер.

В его сознании сложился план. Ответный ход, который обратит стратегию врагов против них самих.

Да.

Он это может. Может победить. Одержать верх над всеми ними.

Кивнув, Роберт опустился на колени и достал мешок, спрятанный под незакрепленной половицей, стараясь держаться подальше от окна.

Больше всего ему требовался тотем охотницы. Миниатюрный Иисус, кукурузный король in extremis[9]. Теперь это его тотем, с ним к нему переходит часть силы врага. Он надел цепочку на шею и спрятал распятие под рубашкой.

Взял и шарф Эрики, сунул в карман брюк. В этой ткани он ощущал дух сестры, отпечаток ее личности.

И пистолет. Роберт не любил пистолеты, как и большинство современных вещей, сошедших с конвейера, отмеченных холодным блеском индустриального века. Тем не менее сунул оружие за пояс брюк позади правого бедра, где оно прижалось к пояснице подобно холодной, костлявой руке.

Запасные патроны, взятые у Дианы этого леса, Роберт положил в нагрудный карман рубашки. И застегнул его, чтобы это сокровище не выпало.

В коробке осталась только грязная, ненужная сейчас одежда и еще одна вещь, маленькая, плоская, прямоугольная.

Визитная карточка Эндрю Стаффорда. Он забыл о ней.

Роберт взял ее и прочел надпись на обороте.

«Нам нужно поговорить».

Ему не хотелось тратить время на Эндрю, когда его призывает судьба. Он смял и отбросил карточку.

Но…

Эндрю при желании может устроить ему неприятность. Большую.

Дела с ним могут занять час, а то и два, зато он избавится от него и от угрозы, которую Эндрю представляет собой.

— Избавление, — прошептал он.

Избавление от Эндрю. От Эрики. От мучающих его голосов. Даже от подозрений Коннора, если план будет развиваться так, как он надеется.

На какой бы риск он ни пошел, вознаграждение все оправдывало. В случае успеха его больше не станут преследовать ни люди, ни боги. Он сможет снова вернуться в общество. Козла отпущения, чудесным образом очищенного, будут приветствовать у городских ворот. Пятно загрязнения будет снято с просителя, и начнется праздник.

В таком случае это нужно сделать. Позвонить Эндрю. Встретиться с ним.

Убить его.

Потом совершить обряд в пещере и погрузить руки в чашу с ритуальной кровью сестры.

Ошибка — глупая, непростительная ошибка.

Лампа ударилась об пол в разлетевшихся осколках стекла и вспышке пламени. Эрика инстинктивно отвернула лицо от этой шрапнели и жара. Ее щека онемела. Может быть, рассечена, но сейчас это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме того, что она все испортила, черт возьми, загубила единственную возможность.

Она недостаточно сильно дернула лампу. Нужно было ее швырнуть, чтобы лампа разбилась под столом. Вместо этого она ее просто свалила, и лампа упала вниз, не долетев до стола целый ярд.

Дым заполнил пещеру едким запахом. Жар слегка ослабел, и Эрика осмелилась открыть глаза.

По известняковому полу растекалась пылающая лужица керосина, испускавшая густой дым, но слишком далеко от стола, чтобы помочь ей.

Эрика принялась извиваться в надежде, что ремни каким-то чудом ослабнут, но они все так же крепко держали ее.

Дыма становилось все больше. Эрика отвернулась и слабо закашлялась, думая, не задохнется ли до того, как выгорит керосин.

«Отличный план, — с горечью подумала Эрика. — Просто великолепный».

И снова потянула ремни. Разумеется, они оставались прочными. Пламя даже не касалось нижней части стола. Не опалило и не ослабило их.

Глянув опять на огонь, Эрика увидела, что дыма становится меньше, а керосиновая лужа быстро убывает. Она не задохнется. Но когда огонь погаснет, окажется в темноте, по-прежнему привязанной и еще более беспомощной, потому что не может видеть.

«Глупо, — сказала она себе. — До чего глупо было делать эту попытку».

Щека теперь болела. Эрика чувствовала, как по лицу стекает теплая струйка крови. Ее поранило осколком стекла, но, кажется, несильно…

Стекло.

Новая мысль и внезапное, отчаянное побуждение.

Стекло? Осколок стекла — в пределах досягаемости? Инструмент, которым можно воспользоваться, разрезать путы?

Эрика изогнула шею, осмотрела наклонную плоскость стола и в самом деле увидела длинный зазубренный осколок неподалеку от привязанных запястий, над левым плечом.

Осколок поранил ей щеку и упал поблизости, Эрика была почти уверена, что сможет дотянуться до него.

Вертя запястьями, она стала нашаривать осколок пальцами правой руки, но не могла дотянуться.

Черт возьми, нет!

Эрика яростно задергала ремни, вытягивая правую ладонь, и кончиками указательного и среднего пальцев уцепила драгоценный осколок.

Он дрожал в них. Осторожно, очень осторожно она приподняла его и стала переправлять в ладонь, сгибая большой и остальные пальцы, пока надежно не завладела им.

Острые края оставили тонкие порезы на пальцах и ладони. Ну и пусть. Боль ничего не значит. У нее появилась возможность. Только это важно. Возможность.

Пещера погрузилась во тьму.

Это произошло в одно мгновение. Были тускнеющее зарево огня, пляска красных и оранжевых отблесков на стенах, затем внезапно наступила полная чернота.

Огонь догорел.

Эрика ничего не видела. На какой-то миг ей показалось, что от неожиданности она выронила осколок.

Нет-нет, он по-прежнему в руке.

Значит, все в порядке. Зрение для этого не нужно. Можно действовать на ощупь.

Изогнув правое запястье, Эрика нашла брезентовую петлю, удерживающую левую руку. Осторожно приложила острую кромку к ремню и стала медленно его пилить.

Взад-вперед, взад-вперед. Брезент должен поддаться. Должен и все тут.

Без света она не могла определить, есть ли какой-то успех. Плечи ее болели. Воздух был едким от неразошедшегося дыма. Дышалось с трудом.

Было что-то невероятно знакомое во всем этом — стеснении в груди, извивании тела, столе, холодном и гладком под ее спиной, словно отделанная кафелем душевая…

Вот-вот. Утренний душ после четырехмильной пробежки на рассвете. В конусе горячих струй она намыливала волосы и кожу, чувствуя себя бодрой, радостной. Потом отодвинулась дверь, появился Эндрю, ворвался, грубо овладел ею в страстном порыве, едва ли не насилуя собственную жену, прижатую к кафельной стенке в потоках мыльной воды.

При этом ненавистном воспоминании Эрика застонала.

То, как он ее брал, было зверским, как преступление, и совершенно непохожим на то, что бывало у нее с Беном Коннором. Бен никогда не торопился и не принуждал ее. Его большие ладони медленно двигались по белым холмикам ее грудей, по плоскому животу, он доводил ее до оргазма за секунду до того, как извергал семя.

Что-то треснуло.

Эрика услышала этот самый желанный на свете звук, негромкий протест рвущегося брезента.

И потянула левый ремень. Он ослаб, разлохматился, но все еще удерживал ее.

— Ну, давай же, — прошептала она и вновь принялась резко водить по ремню осколком, не обращая внимания на боль и усталость в руках.

Эрика подумала об обоих мужчинах в своей жизни. Один такой культурный, благовоспитанный, другой неотесанный, грубоватый — однако же Эндрю мог обидеть ее, испугать, а Бен Коннор нет.

Правда, она тоже могла его обидеть. И невольно обижала. Обижала своей необъяснимой отстраненностью, оборонительной недоверчивостью, невысказанным ожиданием развода, которые он явно воспринимал как отчуждение или в крайнем случае холодность. Обижала его, бегая, постоянно бегая. От него, от прошлого — от всей боли, которую очень трудно переносить.

Может быть, он понимал что-то, но мало. А она не говорила ему, потому что не знала этого и сама.

Ну что ж, теперь знает и скажет. Бегать больше не будет ни от него, ни от кого бы то ни было. Она всю жизнь бегала, искала, пыталась найти какие-то смысл и цель в казавшемся пустом существовании. Но смысл заключен не в чем-то внешнем, он внутри, и, дабы освободиться, нужно только отпереть сейф, в который она заточила свое сердце.

Она свыклась с настороженностью и страдала из-за этого. Теперь пришло время вновь открыть для себя доверие.

Вот что ей требовалось сказать Бену Коннору, человеку, вполне заслуживающему это услышать. И потому она не могла умереть.

Когда Эрика снова потянула ремни, левый порвался, и рука оказалась свободна.

— О, слава Богу. — Голос ее повторился эхом в темноте — Слава Богу.

Она вытянула левую руку, наслаждаясь движением, работой затекших мышц, медленным, жгучим покалыванием, идущим от плеча к кисти.

Затем подняла ее над головой и попыталась взять ею осколок стекла.

Попытка не удалась. Пальцы были скользкими от пота, осколок упал на стол и заскользил по наклонной поверхности.

Эрика услышала, как он негромко звякнул, упав на пол.

Ну и пусть. Она может отвязаться сама.

И принялась левой рукой сражаться с узлом, которым был завязан другой ремень. Узел был тугим, сложным, как гордиев, но она теребила его пальцами с отчаянным упорством.

Она будет жить. Теперь Эрика это знала. Выберется из подземелья, найдет Коннора, скажет все, что ему нужно услышать, но первыми ее словами будут: «Я люблю тебя».

Он часто говорил ей эти слова. Страх мешал ей ответить, как следовало. Страх удерживал ее в супружеской постели, она не хотела быть женой Эндрю, но боялась пойти на полный разрыв. Теперь уже все.

— Я с ним разведусь, — прошептала Эрика, и, когда она высказала эту мысль вслух, к ней пришла решимость. — Разведусь с этим скотом.

Притом не потихоньку. Она устроит шумный развод, пусть все увидят, что он собой представляет. Разделается с ним.

Он женился на ней ради денег, но не получит ничего, ни цента. Она выметет его из своей жизни, как сор, начнет заново, и с Беном на сей раз все будет как надо.

Узел развязался, ремень сполз, и обе руки стали восхитительно свободными.

Эрика полежала, тяжело дыша, нервы плеч, рук и шеи горели, как провода, передающие сигналы боли. Усталость ее была не просто физической, то было полное изнеможение, наступающее вслед за эмоциональным катарсисом. У нее было такое ощущение, словно она взобралась на гору и с вершины увидела новый горизонт. Она чувствовала себя обессиленной. И могла бы проспать несколько лет.

Однако Эрика согнулась и потянулась к правой ноге, привязанной последним ремнем. Пришлось шарить пальцами в темноте, пока она не нашла узел. Справиться с ним оказалось так же легко, как развязать шнурок на обуви, она даже ощутила странное разочарование, когда наконец свесила ноги со стола и села.

— Ты добилась своего, Эрика, — прошептала она, и эта похвала вернулась к ней шелестящими отзвуками. — Молодчина.

Что теперь?

Вернуться к отверстию, разумеется. Подняться по лазу.

Роберт почти наверняка убрал веревку, но лаз узкий, с выступами, за которые можно цепляться руками и ногами. Придется карабкаться. Подъем будет трудным, но она в хорошей форме, и ради лучшего будущего стоит постараться.

Проблема лишь в одном. У нее нет света.

Лишь теперь Эрика осознала все значение этого факта.

Света нет. Ни лампы, ни фонарика, ни хотя бы зажигалки, потому что, черт возьми, она не курит.

Она ссутулилась, внезапное отчаяние сокрушило ее душевный подъем, лишило воли и энергии.

Темнота в пещерах полнейшая. На поверхности, в любом нормальном месте всегда есть какой-то свет. Даже в наглухо закрытой комнате непременно окажется лучик дневного или звездного света, пробивающийся в щель под дверью, или же отсвет светящегося циферблата, ночных огней. Но здесь нет.

Здесь чернота, беспросветная и всеохватывающая, как смерть.

А система пещер — это лабиринт, путаница тупиков и петляющих путей. Притом здесь много препятствий — сталактиты, выступы на стенах, неровный, ненадежный пол, иногда скользкий от плесени и подпочвенных вод, иногда покрытый трещинами, иногда с обрывами.

Без света она не сможет пройти и десяти ярдов, чтобы не заблудиться или застрять ступней в трещине, или сломать при падении лодыжку.

Без света она освобождалась впустую.

— Черт, — прошептала Эрика и обхватила себя за плечи, сдерживая слезы.

Теперь она не может сдаться. Она уже кое-чего добилась. И придумает еще что-то, дабы одолеть тьму. Дабы остаться в живых.

Но в таком случае нужно спешить, потому что вскоре должен вернуться брат.

Глава 14

Шел уже девятый час, и Чарли Уиттейкер собирался закрывать заправочную станцию на ночь, но тут на заправку подъехала полицейская машина из Барроу. Он увидел внутри двоих, это было необычно, местные полицейские всегда ездили поодиночке. Но при данных обстоятельствах, подумал он, пожалуй, ничего необычного в этом нет.

Чарли слышал о случившемся по местному радио, сначала в экстренном выпуске последних известий, прервавшем поток старых шлягеров, затем в периодических сводках новейших данных в течение всего вечера. Но еще до выпуска новостей он знал — что-то стряслось. Об этом ему поведала дорога, тот отрезок тридцать шестого шоссе, с которого он не сводил глаз в течение долгих, тоскливых часов своей смены. Так человек может сидеть, без конца глядя на море.

По дороге сновали патрульные машины — в основном полицейского управления Барроу и шерифского ведомства, но проехала и машина полиции штата. Пронеслась, завывая сиреной, «скорая помощь». Он беспокоился, не произошло ли серьезного несчастного случая или ограбления, пока не услышал о случившемся по радио.

Но без подробностей. А поскольку подробности ему очень хотелось узнать, он покинул стеклянную будку и пошел к полицейским, заправлявшим бензином свой «шевроле».

В слабом свете фонарей Чарли узнал в них Вуделла и Харта, время от времени заправлявшихся здесь. Харт всегда напоминал Чарли забияк, отравлявших ему жизнь в школе, но к Вуделлу он относился с симпатией.

Они негромко разговаривали, в их голосах и рваных клубах выдыхаемого пара чувствовалась напряженность. Шла речь о шефе Конноре, о том, какой он упрямый и что он, думает, будто возглавляет какую-то треклятую семинарию?

Это сказал Вуделл. Харт, видимо, не знал, что такое семинария, собственно говоря, Чарли тоже.

— Привет, ребята, — сказал он, подойдя близко к ним.

Харт лишь что-то буркнул. Вуделл с озабоченным лицом вяло улыбнулся ему:

— Привет, Чарли.

— По радио передают много новостей. — Чарли слышал мерное пощелкивание счетчика, отсчитывающего десятые доли галлона, этот звук почему-то действовал успокаивающе. — В лесу что-то стряслось?

Никто не ответил. Чарли испробовал более прямой подход:

— Они там говорят, ранен кто-то из полицейских. Это правда?

Харт, сгорбясь, отвернулся. Но Вуделл кивнул:

— Правда.

— Полицейский из Барроу?

— Да.

Сердце у Чарли слегка екнуло, и он понял, что страшится задать очередной вопрос, но, черт возьми, знать ему было необходимо.

— Кто? — прошептал он.

Вуделл поднял на него взгляд, полный боли.

— Вики, — ответил он. — Вики Данверз.

Мир пошатнулся.

— Ой, — прошептал Чарли. — Ой, Господи.

Именно этого он и боялся. С тех пор как услышал первое внятное сообщение по радио и жуткие слова о том, что ранен кто-то из блюстителей порядка.

— Чарли, тебе плохо? — спросил Вуделл.

Он понял, что оба полицейских смотрят на него.

— Нет, — ответил Чарли сквозь странную сдавленность в горле. — Сейчас пройдет. Просто… я боялся, что это она. Понимаете, Вики останавливалась здесь днем, и я знал, что она поблизости. — Собрался с мыслями. — Она выкарабкается? Выживет?

Полицейские переглянулись. На сей раз ответил Харт, такого мягкого голоса Чарли у него еще не слышал:

— Выживет, конечно. Вики сильная.

— Последнее, что мы слышали, — добавил Вуделл, — она в операционной медицинского центра. Врачи там хорошие, лучшие в округе.

— Очень надеюсь. — Горло у Чарли перехватило, пришлось сделать над собой усилие. — Подозреваемый есть?

— Да, черт возьми! — прорычал Харт. — Есть!

Вуделл дернул его за рукав. Но Харт терпеть не мог, чтобы его одергивали.

— Не будь Коннор таким размазней, этот сумасшедший сукин сын уже сидел бы в камере.

Чарли знал в округе только одного настоящего сумасшедшего, Роберта Гаррисона, отшельника из лачуги. Но не мог представить, чтобы Роберт причинил кому-то вред. Он был безобидным, во всяком случае, Чарли всегда так считал.

Заправочный пистолет щелкнул. Вуделл вставил его в гнездо, достал бумажник, потом глянул на Чарли.

— Говоришь, Вики останавливалась здесь?

Чарли кивнул.

— В какое время?

— После полудня. Точно не знаю. Думаю, за полчаса — минут сорок пять до того, как начали проезжать «скорая помощь» и другие полицейские машины.

— Она говорила тебе что-нибудь? Как-то обмолвилась, куда и зачем едет?

— Нет, я…

И тут Чарли вспомнил. Странно, как это вылетело у него из головы. Беспокойство из-за сообщений по радио, мучительный страх, что, возможно, ранена Вики — Вики с ее миловидной улыбкой, широким, открытым лицом и распятием на счастье, — отогнали все прочие соображения.

Несколько секунд он не мог говорить. Полицейские приблизились на шаг. Харт спросил, в чем дело.

— Кажется, я… — Чарли сглотнул комок в горле. — Кажется, я причастен к этому. То есть… она спросила, не видел ли я белый «мерседес», а я видел. И сказал ей.

— Ничего, Чарли. Ты правильно сделал.

— Да, но… она поехала за ним. В ту сторону, потому что я это сказал. Кто-то… кто-то стрелял в нее из-за этой машины? Из-за поисков «мерседеса» она и ранена?

Оба полицейских промолчали, но в их глазах можно было прочесть ответ.

— Черт возьми, — прошептал Чарли, никогда не чертыхавшийся, потому что родители так воспитали его.

— Это не твоя вина, приятель, — сказал Харт с чем-то похожим на грубоватое сочувствие.

— Послушай, она выкарабкается. — Голос Вуделла звучал так, словно он потратил все силы, чтобы убедить себя в этом. — Вики сильная, как мы сказали. А пуля не задела ни сердца, ничего такого.

— Она моментально поднимется на ноги.

— Готов биться об заклад.

Чарли кивнул, он был не способен говорить, ненавидел себя и глупую игру наблюдения за дорогой. Не наблюдай он за ней, не увидел бы этого треклятого «мерседеса». И Вики не лежала бы в операционной.

— Возможно, нам потребуются твои показания — сказал Вуделл, нарушая цепочку его мыслей. — Не сейчас. Дела торопят. Может быть, завтра. Тебя можно здесь найти?

Чарли собрался с силами, чтобы ответить:

— Само собой. Я работаю с двух до восьми. По утрам дома. Телефонный номер нужен?

— В справочнике он есть? — Чарли кивнул. — Тогда только скажи фамилию.

— Уиттейкер. С двумя «т».

— Понял. Не волнуйся.

Вуделл протянул двадцатку за бензин. Чарли машинально дал сдачи из собственного кармана.

Полицейские стали садиться в машину. Харт обернулся.

— Слушай, Чарли. Знаешь, мы… мы тоже волнуемся за нее.

Потом нырнул внутрь, Вуделл с силой включил зажигание и так нажал на стартер, что послышался жалобный визг.

Полицейская машина отъехала, и Чарли остался один на бетонном островке в свете фонарей, чувствуя себя испуганным, виноватым и потрясенным чудовищной несправедливостью мира.

Тонкая папка лежала в картотечном шкафу Элдера на дне нижнего ящика. Даже когда ящик был полностью выдвинут, падавшая тень скрывала ее из виду, и стоявшему на коленях Коннору, пришлось пристально вглядеться, чтобы прочесть сделанную от руки надпись: «Гаррисон».

Он вынул папку, по краям ее лежал тонкий слой пыли, пушистый, как фетр. Ее несколько лет не открывали. Это была старая, забытая вещь и потому гармонировала с домом Элдера, с рядами безделушек, привезенных из давних отпусков, мебелью под лоснящимися от времени чехлами, спертым воздухом и затхлым запахом частной лечебницы, ощущавшимся повсюду, словно предвестие смерти.

Коннор взглянул на часы. Дел у него было много. Прежде всего он хотел поговорить еще раз с Эндрю Стаффордом. До Грейт-Холла отсюда десять минут езды; надо пошевеливаться.

И нужно справиться о Вики Данверз. По последним имевшимся у него сведениям, она находилась в операционной, прогноз был неясен. Родных у нее в городе нет, и никого из сотрудников управления нельзя отправить на дежурство в медицинский центр. Но где-нибудь должен быть кто-то, могущий поехать. Коннор хотел заехать на радиостанцию, обратиться с просьбой и, раз уж он здесь, взять другую портативную рацию вместо той, что оставил Элдеру. Затем…

Может быть, вернуться в галерею Эрики. Провести более тщательный осмотр. Если понадобится, вызвать шерифских экспертов.

Так много дел, и явно нет времени на ознакомление с папкой, лежавшей в нижнем ящике пыльного картотечного шкафа.

Однако, встав, Коннор все-таки раскрыл папку и в косом свете лампы взглянул на первый лист.

То было письмо, аккуратно отпечатанное на бумаге полицейского управления Барроу. Датированное 4 марта 1983 года, за подписью Пола Элдера.

Коннор пробежал глазами письмо. Элдер писал некоему доктору Лестеру Кондреку в Балтимор. Без указания места службы; письмо было адресовано на дом.

Оно было почти бессодержательным. Элдер благодарил Кондрека за любезную помощь.

Помощь в чем? И с какой стати начальнику полиции Барроу — Коннор припомнил, что Элдер получил эту должность в начале восьмидесятых, — потребовалось содействие балтиморского врача в деле, связанном с семьей Гаррисонов?

Коннор перевернул страницу и обнаружил протокол вскрытия.

Он видел несколько таких протоколов за время службы, хотя поменьше, чем видят детективы. Этот был датирован 17 июня 1973 года, вскрытию подвергался Дункан Колин Гаррисон, белый мужчина пятидесяти трех лет.

Отец Роберта и Эрики. Коннор нахмурился.

О Дункане Гаррисоне он почти ничего не знал, кроме того, что этот человек внезапно умер, когда его двое детей еще учились в начальной школе. Женился он поздно, жена Ленора была намного моложе его — трофеем, как говорили люди.

В 1973 году, подсчитал Коннор, Эрике было одиннадцать лет. Она никогда не говорила о смерти отца, и Коннору в голову не приходило затрагивать эту тему в разговорах с Элдером. Он смутно догадывался, что смерть была внезапной и потрясающей. Ему представлялись автомобильная катастрофа или сердечный приступ.

Коннор полистал пожелтевшие страницы, нечеткие фотокопии протокола, взгляд его привычно выхватывал ключевые фразы.

«Цианоз… точечные кровоизлияния… истечение белой пены изо рта и носовых полостей… значительная травма сердца… сильный отек легких… вода в легких…»

В конце резюме коронера[10]: «Все указывает на то, что у данного человека во время купания в одиночестве в Тертл-Понд случился сердечный приступ и он утонул в пруду».

Значит, причиной смерти был сердечный приступ, как и представлялось Коннору. Что ж, это не такая уж редкость. Он знал немало подобных случаев в Нью-Йорке.

Название пруда было знакомым. Коннор ненадолго задумался, потом сообразил, что был там однажды в холодный январский день. Пруд находится совсем рядом с земельным участком Грейт-Холла. Он посидел немного на камне у воды с плавающими льдинками, глядя, как под унылым белым небом пролетают утки.

Летом маленький пруд был довольно красивым. Человек мог пойти туда искупаться в одиночестве.

Коннор вернулся к протоколу вскрытия и нашел описание содержимого желудка. Колбаса и яйца, частично переваренные. Завтрак. Значит, Дункан скончался утром.

Он подумал об утреннем ритуале Эрики, бодрящей пробежке по лесу. Возможно, у ее отца был похожий режим, только он, если позволяла погода, начинал день с купания в Тертл-Понде. В то утро перетрудил сердце и поплатился за это.

К последней странице протокола был прикреплен скрепками лист с фотографиями вскрытия. Коннор смотрел на крохотные изображения, пока не разглядел голое, несколько обрюзгшее тело на металлическом столе, белую кожу, покрытую темно-красными трупными пятнами. Последовательный ряд фотографий представлял анатомирование трупа в клинических деталях.

Коннор рассматривал фотографии, когда в комнату донесся негромкий, дрожащий стон, словно вопль из могилы.

На какой-то миг ему показалось, что он слышит Дункана, лежащего на металлическом столе под лампами дневного света, Дункана, взывающего о помощи или, подобно призракам елизаветинских времен, о мести.

Чепуха. В глубине коридора находится спальня, которую занимает Лили Элдер, неспособная больше подниматься на второй этаж. Коринна, живущая в доме медсестра, больше часа назад уложила ее, но она, должно быть, проснулась. И в страхе перед темнотой нечленораздельно позвала на помощь. Ответом на ее зов явились торопливые шаги Коринны, и Коннор услышал обрывки мягких утешений нежным голосом. Эта маленькая драма, видимо, бесконечно разыгрывалась каждый день и каждую ночь.

Призраков не было. Однако в протоколе вскрытия что-то взывало на свой манер — взывало к Полу Элдеру о новом расследовании.

Судя по всему, Элдер ни с кем не делился подозрениями, пока не получил возможность заниматься этим делом самолично, без вмешательства начальства. И когда вновь начал расследование, сделал это неофициально. Только так можно объяснить отправку материала Кондреку на домашний адрес.

Дальше в папке шло ответное письмо врача. Датированное двумя неделями позже элдеровского, оно суммировало телефонный разговор краткими, тщательно составленными фразами.

«Что до нашей дискуссии 10 марта, — писал Кондрек, — я возвращаю присланные документы со своими выводами. Как я уже указывал, эти выводы предположительные и не могут быть подтверждены имеющимися в наличии данными. Тем не менее я полагаю, что причиной смерти в данном случае явилось цианидовое отравление».

Коннор вздохнул.

Цианид.

Ни о чем подобном никто даже не заикался. Он бы непременно услышал. Даже малейшее подозрение в убийстве сохранялось бы долгие годы как местный скандал.

Элдер в самом деле никому не показывал это досье.

Сделав над собой усилие, Коннор вновь сосредоточился на чтении.

«Основания для такого предположения следующие:

а) характерные темно-красные и темно-фиолетовые трупные пятна, упомянутые коронером и видимые на прилагаемых фотографиях;

б) разъеденное состояние желудка;

в) неестественно темно-алый цвет крови.

К тому же очевидный вред, причиненный сердцу, и истечение пены из носовых полостей хоть и согласуются с теорией сердечного приступа/утопания, точно так же согласуются с недавними отравлениями цианидом, которые я расследовал».

Коннор задержал внимание на последних словах. Недавние отравления, которые расследовал Кондрек. В таком случае он коронер. Фамилия как будто знакомая. Кондрек…

Коннор задумался, стоя совершенно неподвижно, двигались только его глаза, оглядывающие комнату. Она была маленькой, уютной, но запущенной, со старым диваном, перед которым стоял на подставке с колесиками телевизор, в углу был горшок с папоротником, большие листья его запылились. Уборкой занималась Лили; без нее дом Элдера понемногу пришел в упадок. Она также готовила и…

Готовила.

Теперь он вспомнил.

В свое время эта история нашумела. В одном балтиморском ресторане помощник шеф-повара всыпал цианид в рыбный суп. Во время обеда его ели тридцать постоянных посетителей, потом замедленное действие яда вызвало головокружение, конвульсии, коллапс. Умерло восемь человек, в том числе и шеф-повар, который пробовал суп перед тем, как разрешил его подавать. Подозревали обычное пищевое отравление, пока главный медицинский эксперт Балтимора не обнаружил наличие цианида. Следователи установили связь помощника шеф-повара с женщиной, работавшей в аптечной лаборатории. Оба сознались. Мотивом помощника являлась злоба на ресторан. Ему отказались повысить зарплату.

Кажется, это преступление произошло в начале восьмидесятых. Примерно в восемьдесят третьем. В том году Элдер отправил свое письмо. И разумеется, бдительным медицинским экспертом был Лестер Кондрек. Какое-то время этот человек являлся знаменитостью. Впоследствии он написал книгу об этом деле.

Стало быть, Элдер, заподозрив, что Дункан Гаррисон был отравлен, решил связаться с экспертом, в высшей степени компетентным, для проверки этого диагноза.

Но не для доказательства. В письме Кондрека содержалось признание, что доказательство невозможно.

Поскольку коронер округа Барроу не провел необходимых токсикологических анализов, писал Кондрек, прямых свидетельств о наличии в теле цианида нет. И эксгумация останков по прошествии столь длительного времени не даст их из-за химического разложения цианида на углерод и азот.

Заканчивалось письмо сухим «Искренне ваш» над неразборчивой подписью Кондрека.

Доказательств нет. Поэтому Элдер хранил полученные выводы в тайне? Это объяснение казалось неубедительным. По меньшей мере дело можно было открыть вновь. У Дункана осталось двое детей, к 1983 году ставших взрослыми. Эрика с Робертом имели право узнать правду о смерти отца.

Коннор не спеша перевернул страницу, не рассчитывая обнаружить в папке еще что-то. Но там оказался еще один документ.

Сморщенная вырезка из «Реджистера» от 17 июня 1973 года. Заголовок гласил громадными буквами: ПОТОМОК ГАРРИСОНОВ УТОНУЛ ВО ВРЕМЯ КУПАНИЯ.

Коннор изучил это сообщение и приложенную к нему зернистую фотографию. Неторопливо кивнул.

Ему стало понятно, почему Пол Элдер молчал столько лет. На его месте он поступил бы так же.

Коннор положил папку на место, но газетную вырезку сунул в карман куртки. Когда он вышел из комнаты, Коринна все еще монотонным шепотом утешала Лили в спальне, тень медсестры была большой на поблекших цветочных обоях.

Коннор вышел из дома, ночной воздух, холодный и чистый, никогда еще не казался ему таким приятным.

Сев в машину, он услышал по радио свой позывной номер. Нажав кнопку передачи на микрофоне, ответил:

— А-один слушает. Говорите.

— Шеф, лейтенант Магиннис просит связи по рации.

Коннор ненадолго задумался. После того как новости просочились на радио, местные репортеры и всякая любопытная публика будут контролировать полицейские диапазоны. Тактическая частота не обеспечит секретности.

— Сотовый телефон у нее при себе?

— Одну минуту… Да, сэр.

— Скажи, что я сейчас с ней свяжусь.

Он включил свой сотовый телефон и набрал номер Магиннис. Та ответила после второго гудка:

— Магиннис слушает.

От накопившегося раздражения голос ее звучал брюзгливо, хотя, возможно, это объяснялось невысоким качеством дешевой трубки.

— Это Коннор. Что случилось?

— Ничего не случилось. Мы с Хозеном руководили прочесыванием территории вокруг места преступления, обыскали целую квадратную милю, и никто ни черта не нашел. Прошу разрешения прекратить поиски.

— Можете расширить периметр?

— Черт… Бен, ее здесь нет. Понятно? Ее увезли в треклятой второй машине. Вы знаете это. И я знаю. Поиски здесь — пустая трата времени.

— Это мне решать. Узнайте, расширит ли периметр Хозен.

— Не расширит. Он уезжает и берет подчиненных с собой.

Черт. Без них людей будет недостаточно, чтобы увеличить район поисков.

— Даже гнусные репортеры убрались, — добавила Магиннис. — Гейнз с радиостанции, Бергхофф из «Реджистера». Они увязались за одной из наших машин и долго путались под ногами. Потом… — голос ее пресекся, — потом получили сообщение, что раненая скончалась на операционном столе в медицинском центре. И поехали туда.

Коннор расслышал в ее голосе вопрос, задать который мешало чересчур гордое упрямство.

— Должно быть, это ложная тревога, — сказал он с надеждой, что так оно и есть. — Меня уже поставили бы в известность, если… если Вики…

— Я тоже так подумала. — Голос ее дрогнул. — Очередной нелепый слух.

— Когда я последний раз наводил справки, она была еще в операционной.

— Так. Так… — Он понял, что Магиннис усилием воли подавляет эмоции. — Послушайте, Бен, мы насквозь промерзли, вели поиски четыре с половиной часа и больше ничего сделать здесь не можем. Поэтому, повторяю, прошу разрешения уехать.

Коннор помедлил, ему требовалось время подумать.

— Как эксперты? Приезжали?

— Были и уехали. Притащили всякие штуки, приблизительно измерили следы колес, но слепков не делали.

— Могут это быть следы грузовика?

— Да, они довольно широкие, но, как я сказала, измерения были приблизительными, точно сказать нельзя. Однако оставлены они не «мерседесом».

— А где теперь «мерседес»?

— На окружной стоянке задержанных машин. Отбуксировали после отъезда экспертов.

— Вы уверены, что патрульные хорошо прочесали район?

— Да, Бен, хорошо. Говорю вам, здесь ничего нет.

— Я все-таки думаю, она там. Где-то поблизости.

— Черт возьми, почему вы твердите это?

Ответ у Коннора был. После допроса в лачуге он уверился, что похитителем был Роберт. Однако в его жилище не было крови или других улик — как и в грузовике, как противозаконно установили Харт и Вуделл. Значит, маловероятно, что Роберт увез Эрику с места преступления. Должно быть, оставил ее в лесу, где-то неподалеку от лесной дороги.

Но он не мог поделиться своими соображениями, во всяком случае, по телефону. Этот разговор труднее подслушать, чем радиосвязь, но все же возможно.

— Бен? Куда вы делись?

— Минутку, — резко ответил он.

Надо подумать. Проблема в том, что он не самый подходящий человек для таких обстоятельств. Полицейский из большого города. Что он знает о поисках в лесу? Он не в своей стихии. В Нью-Йорке он знал бы, что делать. Если жертва, живая или мертвая, предположительно находится в здании, то обыскиваешь его этаж за этажом, комнату за комнатой, лестницу за лестницей. А если в здание опасно входить или в нем слишком много ниш и закоулков для обыска силами патрульных?

Тогда это работа для подразделения К-9. Для собак.

— Марджи, вы когда-нибудь использовали здесь ищеек?

— Ищеек? О Господи.

— Отвечайте на вопрос.

— Использовали. Редко. Не при таком положении дел, когда совершенно ясно…

— Ничего не ясно. Много времени потребуется, чтобы доставить собак?

Гневная пауза. Затем:

— Могу позвонить Эрлу Кэшью. Он живет неподалеку, разводит гончих.

— Много времени потребуется? — снова спросил Коннор.

— Часа два, пожалуй. Эрл уже немолод.

— Но он согласится?

— Если заплатим по его обычной ставке, да.

— Заплатим. Вызовите его по телефону. И оставайтесь на месте, пока он не приедет. Продолжайте поиски. Проверьте каждое место дважды. Она там. Поблизости.

— Нам потребуется какая-то ее вещь, чтобы дать понюхать собакам.

— Я об этом позабочусь. — Он мог взять что-то из одежды Эрики в Грейт-Холле, когда приедет к Эндрю. Интересно, как Эндрю среагирует на такую просьбу? — Если…

Магиннис заговорила снова, голос ее звучал резко, гневно:

— Я хочу официально заявить, это пустая трата средств управления. Денег и людских сил.

— Протест принят к сведению.

— Я изложу его письменно. Другую историю тоже.

Случившуюся с Данверз. Коннор скривился от холодного укола вины.

— Делайте то, что должны, лейтенант, — спокойно сказал он. — Вызовите того человека с собаками. Это приказ. Конец связи.

Он выключил телефон и несколько секунд сидел, надеясь, что поступает правильно.

Потом завел мотор и отъехал от дома Элдера, направляясь на юг, к Грейт-Холлу.

* * *

— Черт бы его побрал!

Магиннис произнесла это, когда клала телефон в карман, не ожидая, что кто-то услышит.

Потом ощутила чей-то взгляд, повернулась и увидела капитана Рона Хозена из шерифского ведомства, стоявшего в ярде от нее.

— Есть проблемы? — спросил Хозен, приподняв брови.

Это был крупный человек, весивший на тридцать фунтов больше, чем следовало, значительная часть их собралась под подбородком. Магиннис слышала его шутку, что он переделал столько бумажной работы, что теперь даже подбородок подшит в трех экземплярах.

— Нет, — ответила Магиннис, пожав плечами. — Ничего. Только…

Она не договорила. Не была уверена, что об этом стоит говорить. Но черт возьми, поблизости никого нет. Полицейские продолжают бессмысленные поиски, люди Хозена ушли к машинам. Они вдвоем на темной лесной дороге.

— Только? — мягко напомнил ей Хозен.

— Коннор. Только чертов шеф Бен гнусный Коннор.

Ну вот. Она высказалась и с этими словами наконец ощутила облегчение после месяцев недовольства, выплеснула снедавшее ее негодование.

— Он требует ищеек, — добавила Магиннис, прежде чем Хозен успел ответить. — Требует, чтобы я вызвала Эрла, черт возьми.

— Пожалуй, неплохая идея.

— Да нет ее здесь, черт возьми. Подозреваемый увез миссис Стаффорд во второй машине. Будь она где-то поблизости, мы бы уже ее отыскали. Твои и мои люди осмотрели тут каждый дюйм.

— Он обоснованно скрупулезен.

— Он дурак.

— Нет, Марджи. Тут ты ошибаешься.

— Тебе откуда знать? — вызывающе спросила Магиннис и сейчас же пожалела об этом. Черт, не умеет она разговаривать с людьми.

Но Хозен как будто не обиделся.

— Возможно, Коннор упрям как черт, возможно, зануда, но не дурак. По крайней мере в Нью-Йорке никто так не думал.

— Ты знаешь о его службе в Нью-Йорке?

— У меня есть там друзья.

— Ладно, если Коннор был в Нью-Йорке таким замечательным, то почему оказался здесь? Ответ только один. Пошел по кривой дорожке, и нью-йоркское начальство поставило его перед выбором: отставка или тюрьма.

— Нет, — сказал Хозен, — дело совсем в другом.

Голос его, совершенно спокойный, почти задумчивый, остудил ее горячность.

— Нет? — переспросила она. — Тогда что же там случилось?

— Не знаю, следует ли говорить об этом мне. Пожалуй, будет лучше, если он расскажет сам.

— Я его уже спрашивала. Он ушел от ответа.

Хозен ничуть не удивился:

— Он не любит говорить о себе.

— Значит, ты сам расскажешь, или как?

Рация на поясе Хозена затараторила, он склонил голову, послушал, потом кивнул, словно стало ясно, что вызывают не его.

— Времени, пожалуй, у меня немного есть, — сказал он. — И рассказать труда не составит. Видишь ли, Коннор был начальником патрульной службы в Гарлеме, и ему пришло в голову, что двое его людей стали нечестными. Слишком уж на широкую ногу жили. В том районе процветала торговля наркотиками, и было много возможностей для нечестного полицейского присвоить часть товара.

— Ну так что же? Сообщить в отдел внутренней безопасности, пусть его сотрудники занимаются этим.

— Он так и сделал. Но, как ни странно, там не приняли никаких мер. Видимо, потому, что один из этих двоих был сыном комиссара полиции.

Магиннис хмыкнула.

— Ну, тут Коннор выходит из себя. Ему плевать на политику. Полицейский-преступник — это полицейский-преступник и точка, независимо от того, чей он сын. Коннор вызывает обоих, говорит, что раскусил их и им лучше бросить это дело.

— Но они не послушались.

— Нет, слишком уж втянулись. Как потом выяснилось, сынок комиссара — фамилия его Кортес — наделал карточных долгов. А другой, Лоумакс… в общем, это был тупой болван, любил предприимчивость и терпеть не мог, чтобы ему указывали, что делать.

Хозен сунул большие пальцы за пояс, и брюшко его выпятилось еще на дюйм-другой.

— После этого большинство людей на его месте, наверное, махнули бы рукой. Чего, мол, я собираюсь добиться? Мир спасти? Но Коннор не из тех, кто опускает руки. Он не может мириться с тем, что у него под началом два негодяя. Никто не хочет вмешиваться, значит, нужно заниматься этим самому. Он сообщает по телефону, что заболел, потом останавливается неподалеку от участка на собственной машине. Кортес с Лоумаксом едут на патрулирование, он следом. В первый вечер ничего не происходит, он снова сказывается больным. Сильный грипп. Получает отпуск по болезни на неделю. Но каждый вечер следует за той патрульной машиной.

— Они не замечали слежки? — спросила заинтригованная неожиданно для себя Магиннис.

Хозен покачал головой:

— Коннор хитроумен. Мог бы стать детективом, только не хотел оставлять патрульной службы. Он понимал, что они заметят одну и ту же машину, ездящую за ними два вечера подряд, поэтому стал одалживать тачку у приятеля, брать напрокат, нанимать такси на целую смену. Иногда ездил впереди этих типов, наблюдал за ними в зеркало заднего вида. Иногда по параллельной улице. Шел на всевозможные уловки, те двое подонков даже не догадывались, что начальник висит у них на хвосте.

— Так. И чем же все кончилось?

— На пятый или шестой, седьмой вечер Коннору наконец повезло. Кортес с Лоумаксом задерживают торговца наркотиками, часть товара забирают. В ближайший перерыв едут за пределы своего участка на какую-то темную улочку. Там закрытая лавочка, химчистка или что-то в этом роде. В общем, неработающая. У этих типов откуда-то есть ключ от задней двери. Они входят, выходят, а Коннор снимает все это на видео. Теперь он знает положение вещей…

— Они не хотели класть отобранный наркотик в свои шкафчики, — догадалась Магиннис, — так как знали, что находятся на подозрении у Коннора. Поэтому использовали ту пустую лавочку как склад.

— Верно.

— А что ж сразу не сбыли товар?

— Видимо, хотели свести риск к минимуму. Накопить побольше, продать оптом. Меньше сделок — меньше шансов попасться.

— Но все же попались. Да, Коннор поработал неплохо. Молодец, — равнодушно сказала Магиннис.

— Это еще не все. Я говорил тебе, этот Кортес был сынком комиссара.

— И что?

— Коннор в тот же вечер звонит приятелю из ОВБ. Рассказывает о видеопленке. Просит устроить официальный обыск в лавочке, где Кортес с Лоумаксом хранят свой запас. Приятель говорит, что ему надо сперва посмотреть пленку, назначает встречу на вторую половину следующего дня, раньше не хочет. Утром Коннор запирает пленку в ящике своего стола. Минут на пять выходит, а когда возвращается, догадываешься что?

— Пленки нет, — сказала Магиннис.

Кивок.

— Ящик стола был взломан. Произошло это в здании полицейского участка, среди бела дня, можешь себе представить?

— Приятель Коннора раскрыл все Кортесу.

— Единственное объяснение. Дружба дружбой, а от услуги комиссарскому сынку выгоды больше.

Магиннис думала, что знает кое-что об интригах, бюрократии, ее перегибах. Но ошибалась. Ничего подобного в Барроу не было.

— Так, — неторопливо произнесла она. — Судя по всему, это еще не конец.

— Конечно. Коннор не допустил бы такого конца. Само собой, он остался с пустыми руками. Пленки нет, никаких доказательств нет, оснований просить ордер на обыск нет, да и получи он ордер, сама понимаешь, Кортес с Лоумаксом должны были продать товар или перепрятать. А помощи от ОВБ ждать нечего. Да и доверять ему нельзя. Но он все равно намерен посадить этих типов, поэтому начинает вести разговор с последним торговцем, которого они взяли.

— В камере?

Хозен кивнул.

— Само собой, тот парень не хочет идти на сотрудничество. Кортес с Лоумаксом, забрав большую часть товара, оказали ему услугу. Поскольку наркотика при нем было обнаружено меньше пятисот граммов, он не получает положенных пяти лет. Адвокат сказал ему, что он может свести свою вину к хранению наркотика, а не торговле им. Но поскольку то был кокаин, даже хранение является преступлением, и тот парень с его репутацией получает срок. Поэтому Коннор предлагает сделку. Если парень скажет правду в показаниях под присягой, Коннор добьется в прокуратуре снятия всех обвинений. Торговец хочет подумать до утра. Коннор едет домой.

Хозен сделал паузу, он видел, что Магиннис с жадностью слушает его, и явно наслаждался этим.

— Коннор едет домой, — напомнила она ему. — А дальше?..

— Так вот, в этой тактике Коннора имелся определенный риск. Если разговариваешь с арестованным в участке, кто-нибудь да узнает об этом. Узнай Кортес с Лоумаксом, что происходит, они могли запаниковать, пойти на какое-то безрассудство. Именно так и вышло.

— Рассказывай.

— Они уже поняли, что Коннор рано или поздно найдет способ их уличить. И что больше опасаться им некого. Все остальные не настолько упрямы или, может, не настолько глупы, чтобы ковырять эту болячку. И Кортес счел, что если не будет Коннора, не будет и проблем. Поэтому в ту ночь они решили убрать его.

— Господи…

— Они мастерски вскрывают дверь квартиры Коннора отмычкой и входят с оружием в руках. Но Коннор просыпается — слышит, как они входят, или просто чувствует их появление. Не знаю. Оставляет жену в постели, велит ей, чтобы она легла на пол, и выходит из спальни с личным оружием. Эти подонки открывают огонь, он стреляет в ответ — и начинается перестрелка в его гостиной.

Магиннис несколько секунд молчала. Ей не приходилось участвовать в перестрелках. Она не могла представить себе, что это такое, разве что по фильмам, а в кино все бывает не так, как на самом деле.

— Коннор убил их? — спросила она наконец.

— Ранил одного. Оба подонка приходят в панику и бегут. Коннор невредим и находит кровавый след, ведущий к лестнице. Он знает — в лаборатории установят, что это кровь либо Кортеса, либо Лоумакса.

— И на этом все?

— Да. Только возвратясь в спальню, он видит, что шальная пуля прошла через стену и убила его жену.

Магиннис отвернулась. Ее словно ударили.

— Его жену…

— Звали ее Карен. Она не легла на пол, как велел муж. Схватила телефон, стала набирать девять-один-один, и тут пуля попала ей в горло. — Хозен устало пожал плечами. — Сама знаешь, как строятся эти квартиры. Стены — просто перегородки из гипсобетона. Пуле ничего не стоит пройти сквозь них.

— Долго они прожили вместе? — спросила Магиннис.

Опять пожатие плеч.

— Несколько лет. Детей у них не было, но брак был прочным. Так все говорили.

Магиннис молча кивнула.

— И это еще не самое страшное, — сказал Хозен. — Самым страшным стало заключение баллистической экспертизы.

Магиннис ощутила в желудке холодное шевеление рвоты.

— Видишь ли, пуля, убившая миссис Коннор, вылетела из его ствола.

— Черт…

— Он не стрелял в сторону спальни, но сама знаешь, как пуля может срикошетить. Вины Коннора тут не было. Он стрелял в состоянии самообороны. Никто не мог его обвинить.

Но он сам винил себя, подумала Магиннис. Большим знатоком человеческой природы она не была, но все же представляла, что пришлось вынести Коннору — бессмысленное чувство вины, непреходящую ненависть к себе.

Через несколько секунд она спросила:

— Кортеса и Лоумакса по крайней мере взяли?

— И да и нет. — Хозен скривился. — На полу оказалась кровь Лоумакса. Он получил пулю в руку. Мерзавец понял, что влип, поехал в Филадельфию и хотел вылететь из страны, но полиция аэропорта задержала его. С его кровью на месте преступления, с заклеенной пластырем раной в левом бицепсе отрицать вины он не мог. Однако отказался назвать сообщника. Кортеса арестовали, но он не признался на допросе. От проверки на детекторе лжи по совету адвоката отказался. Никто не смог ни в чем его уличить.

— Там же был торговец наркотиками, которого они взяли.

— От него ничего не добились. Он узнал о перестрелке в квартире Коннора и решил, что лучше отсидеть небольшой срок, чем восстанавливать против себя Кортеса и Лоумакса. Возможно, Кортес все еще служил бы в полиции, считался незапятнанным, если б не карточные долги. Противозаконные азартные игры. Это вскрылось на следствии, поэтому Кортеса выперли. Неподобающее поведение и все такое. — Хозен сделал паузу. — А через несколько дней Коннор сдал свой значок.

— Почему? Он же одержал верх. Пусть не отправил в тюрьму Кортеса, но все равно одержал верх.

— Видимо, он так не считал. Взять хотя бы его приятеля. Тот явно предупредил Кортеса, но этого никто не мог доказать, поэтому его лишь перевели в отдел борьбы с квартирными кражами. Коннор не мог торжествовать по этому поводу. Но я думаю, подлинная причина в чем-то другом.

Вдали на гребне, где лес подступает к обочине тридцать шестого шоссе, показались зажженные фары. Машина остановилась, и Магиннис разобрала на ней опознавательные знаки полицейского управления Барроу.

— В чем-то другом, — негромко повторила она, задаваясь мыслью, что еще пришлось вынести Коннору.

— Я говорил, что Кортес с Лоумаксом запаниковали. Лоумакс умишком не блистал, но у Кортеса мозги были. Однако в испуге можно допустить небрежность.

— Не понимаю, о чем ты, — сказала Магиннис.

Дверца полицейской машины хлопнула, в темноте появились двое и быстро зашагали вниз по склону. По походке Магиннис узнала Харта и Вуделла.

— Так вот, прошел слух. — Хозен теперь говорил быстрее, понимая, что нужно закончить рассказ до прихода тех двоих. — Неподтвержденный. Может, и ложный. Но, видишь ли, по квартире Коннора были разбросаны гильзы, не один десяток. И поговаривали, что кое на каких были обнаружены отпечатки пальцев. Некоторые из них принадлежали Кортесу.

Магиннис понимающе кивнула. Осторожный преступник, заряжая пистолет, наденет перчатки. Но в панике человек способен совершить критическую ошибку.

— Его отпечатки, — сказал Хозен. — Полностью уличающие. Но этого факта почему-то не оказалось в заключении. Официально Кортеса с местом преступления ничто не связывало.

Магиннис хмыкнула.

— Официально. Понятно.

Ей в самом деле было понятно, и впервые в жизни она почувствовала себя подлой — только потому, что служит в полиции.

— В общем, — продолжал Хозен, — сама понимаешь, начальство в участке не особенно огорчилось оборотом дела. Расплачиваться пришлось в основном Лоумаксу, а он был никем, пешкой. Скандал погашен. Дело закрыто. Комиссар в долгу перед ними. Все довольны.

— Кроме Коннора.

— Да. Кроме него.

Вуделл и Харт были уже близко, в пределах слышимости.

— Я только одного не пойму, — сказал Хозен, понизив голос до шепота, — почему он приехал сюда. Вся эта история на слуху. Он мог бы устроиться в управление любого большого города — Бостона, Филадельфии, Балтимора. С какой стати ему было забираться в центр Пенсильвании, в самую глушь?

Но Магиннис знала ответ. Коннор сказал ей, правда, она ему не поверила.

— Видимо, ему захотелось уехать от больших городов, — негромко сказала она. — Подышать свежим воздухом.

Хозен пожал плечами.

— Объяснение, по-моему, не хуже любого другого. Всего доброго, Марджи.

— Всего доброго, Рон. Спасибо.

Хозен откозырял ей и с достоинством грузно зашагал прочь, разминувшись с Вуделлом и Хартом, подошедшими к лесной дороге.

Магиннис взглянула на верхушки деревьев, потом на небо. Она чувствовала себя очень жалкой.

— Лейтенант! — Голос Вуделл. Они с Хартом остановились перед ней. — Мы должны присоединиться к поисковой группе?

Она не сразу поняла, что нужно ответить.

— Планы переменились. Мы вызываем ищеек.

— Собак? — Вуделл глянул на Харта, тот издал негромкий звук, похожий на сдавленный смешок. — Это идея шефа?

— Его, — ответила Магиннис и улыбнулась, внезапная сдержанная улыбка причинила ей боль. — Надо сказать, замечательная. Честно говоря, жалею, что она не пришла мне в голову.

Глава 15

Что-то не так.

Пол Элдер чувствовал это нутром. Он сидел совершенно прямо на переднем сиденье старого «бьюика», поставленного в кустах, далекая лачуга была полностью видна в ветровое стекло.

Лампа в лачуге продолжала гореть. Элдер видел, как Роберт несколько минут назад прошел мимо нее, потом его тень на стене.

Тень уплыла из виду, после этого в лачуге не было никакого движения.

Ну что ж, Роберт, должно быть, улегся на свою раскладушку. Заснул или погрузился в мистический транс, думает о реке Лете или о воплях своей матери.

Возможно. Но Элдер не был уверен, что верит в это.

Он начал подумывать, что Роберт удрал. Незаметно вышел из двери, бросив лачугу пустой.

— Вот что, шеф, — рассудительно произнес Элдер. В одиночестве он по-прежнему именовал себя этим званием. — Видишь стоящий там фордовский грузовик? Это грузовик Роберта. Без грузовика этот человек не мог уйти. Раз грузовик здесь, значит, и он тоже.

Пожалуй.

А с другой стороны, может быть, Роберт ушел пешком. Он много лет прожил в этом лесу, знает его как свои пять пальцев. Даже в темноте может идти, скажем, по оленьему следу или по своим следам, за четверть часа может выйти к тридцать шестому шоссе или к одному из проселков.

— С какой стати, шеф? Проще сесть в грузовик.

Да, проще. Если он не заподозрил, что за ним следят. Он мог догадаться о плане Коннора. К тому же сумасшедшие мнительны. Роберт может вообразить, что за ним следят постоянно.

А может, он спит в постели, или завязался узлом в йоговской позе, или читает какую-то из пыльных книг, заполняющих его полки.

— Откуда мне знать? — раздраженно спросил он.

Черт. Глупый вопрос. Нужно заглянуть внутрь и только.

А если Роберт догадался, что за ним ведется наблюдение, надеется своей неподвижностью заманить наблюдателя в лачугу, в западню?

— Вряд ли, — сказал Элдер.

Тем не менее он ослабил ремень и сунул за него портативную рацию, потом достал из кармана куртки служебное оружие. То был его старый «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра, он купил его в управлении. Мог бы взять бесплатно, но он из тех, кто платит за себя.

Элдер проверил, заряжена ли эта штука. Проверка была излишней; он знал, что заложил шесть патронов в барабан перед выходом из дома, но он уже старик, черт возьми, а старики иногда совершают ошибки.

Ошибки не было. Шесть патронов, глянцевитых, холодных.

Элдер вышел из машины, крепко сжал «смит-и-вессон» в руке и крадучись двинулся сквозь высокие кусты.

Было около десяти часов, скованный от напряжения Эндрю сидел на диване в домике для гостей, уже не надеясь, что телефон когда-нибудь зазвонит.

Потом раздался звонок, пугающий, словно выстрел.

Эндрю подскочил, потянулся к аппарату, на долю секунды замешкался, чтобы взять себя в руки. И почти твердой рукой поднял трубку на втором звонке.

— Стаффорд.

— Привет, Эндрю.

Слава Богу, голос Роберта.

— Роберт. — Эндрю всеми силами подавлял встревоженность, сохранял состояние невероятного спокойствия. — Рад, что ты позвонил.

— Люблю поддерживать отношения.

От холодной иронии в его голосе у Эндрю подскочило давление. Он сдержал гнев.

— Она у тебя, — спокойно сказал он, — так ведь?

— Откуда мне знать, что этот разговор не записывает на пленку полиция?

— Оставь. Думаешь, я пошел бы на такое? Думаешь, смог бы?

Молчание.

— Пожалуй, нет. Ты очень дорожишь своей свободой — хоть это и иллюзия. Ни у кого из нас нет никакой свободы. Мы игрушки судьбы. Мухи, бьющиеся в паутине.

— Я спросил, у тебя ли она.

— У меня, конечно.

— Она… — Неожиданно Эндрю не смог задать этого вопроса — самого важного. В голове у него стучало. Губы пересохли. Он с усилием выдавил слова: — Она жива?

— Да.

Трубка задрожала в руке Эндрю, он даже подумал, что случилось землетрясение, но потом догадался, что это просто-напросто вызванный облегчением спазм.

— Это хорошо, Роберт, — заставил он себя заговорить. — Хорошо, что жива. Никаких повреждений ей не нанес?

— Она в целости и сохранности. Разумеется, скоро умрет. Попозже, этой ночью. Как и первая, от ножа. Но не волнуйся. Она будет последней. Она была изначально предназначена мне. Это не мой выбор. Это судьба. Ее судьба — и моя.

— Постой, постой, Роберт. Погоди. Выслушай меня. — Обычно Эндрю был мастером убеждать, но тут не мог собраться с мыслями. Горло сдавило, и он дергал воротник рубашки, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу, но она была уже расстегнута. — Выслушай, ладно?

— Эндрю, у тебя взволнованный голос.

— Я нервничаю. Боюсь. Не хочу, чтобы ты причинял ей вред. Верни ее.

— Не надейся.

— Пожалуйста, дослушай до конца. У тебя есть то, что нужно мне. Так? Мы оба это понимаем. Но у меня есть то, что нужно тебе, Роберт.

Недолгое молчание.

— Вот как?

— Я взял сегодня эту вещь из сейфа. Можешь забрать ее. Только верни мне живой Эрику.

— Значит, уступаешь свое преимущество надо мной — ради любви?

— Называй как хочешь, — сдавленно ответил Эндрю.

— Нет, я хочу, чтобы ты это сказал. Ты любишь ее? Любишь мою сестру?

— Да, черт возьми. Люблю.

Эти слова прозвучали как второй брачный обет, более обязывающий, чем первый.

— Ты меня удивляешь. Я думал, ты любишь только деньги.

Она тоже так думает, чуть было не сказал Эндрю. Но промолчал.

— И все равно, — продолжал Роберт, — ты знаешь, что я не могу пойти на эту сделку.

— Почему?

— Потому что Эрика развяжет язык. Если освободить ее, она прямиком побежит в полицию и донесет на меня.

— Нет.

— Чушь. Донесет. И я окажусь в тюрьме.

Бессилие толкнуло Эндрю на отчаянный шаг.

— Если она умрет, я донесу в полицию, черт бы тебя побрал!

— Угрозы. — Смешок. — Ты тоже в этом замешан.

— Не полагайся на это. Я могу играть жестко. Ты должен знать.

Еще одна задумчивая пауза.

— Да, — неторопливо произнес Роберт. — Пожалуй, можешь.

Крался Элдер неспешно. Обдумывал, как лучше всего приблизиться к лачуге. Идти по дороге не годилось — с тридцати ярдов он станет удобной мишенью.

Так, ладно. У лачуги только одно окно. Если обойти ее и приблизиться сзади, вероятность, что у Роберта будет преимущество над ним, невелика.

Низко пригибаясь, Элдер торопливо пошел через кусты у подножия холма, поглядывая на лачугу. Приблизившись к ее глухой задней стене, он решил действовать.

Элдер торопливо поднимался по склону, тяжело дыша, при каждом нетвердом шаге в его мозг врывались воспоминания. Он бежал среди беспорядочно лежащих тел на тихоокеанском острове, вокруг смертоносным дождем падали японские пули, повсюду раздавались стоны и мольбы раненых. Он гнался по тропинке за Гектором Дэвисом, когда Гектор забил жену насмерть и пытался скрыться, потом Гектор стоял на коленях, плача, твердил, что любил ее, а рядовой полицейский Пол Элдер надевал на него наручники и говорил: «Знаю». Он бежал со всех ног по улицам Барроу, в пиджаке и галстуке, с букетом в руке, потому что его треклятая машина сломалась и он опаздывал на только второе свидание с красавицей Лили Эверсон, на которой уже хотел жениться.

Воспоминания, хорошие и скверные, частицы жизни, и вот он уже возле лачуги, прижимается к глухой стене, надеясь, что треклятый Роберт не предвидел этого маневра и не застрелит его, пока он переводит дух.

Текли опасные секунды. Перестав ловить ртом воздух, как вытащенная из воды форель, Элдер глянул, в руке ли оружие — да, никуда не делось, — и пошел вдоль стены, мимо тарахтящего дизельного генератора и бочек с горючим, к двери лачуги.

— Ты круто обходился со мной последние два месяца, — произнес Роберт задумчивым голосом философа.

— Ты еще круче обошелся с Шерри Уилкотт.

— Может, ты сам хотел ею попользоваться? В этом все дело? Ревнуешь, Эндрю?

— Ненормальный.

— Предсказуемый ответ. И все-таки мне любопытно. Ощутил ты возбуждение, перебирая ее тряпки? Когда выкапывал оттуда, где я их зарыл, не испытывал — как это называется по-уличному, — что брюки оттопыриваются?

— Это было просто-напросто делом.

— Готов держать пари, при каждом глубоком вдохе ты ощущал от блузки ее запах. Блузка в конце концов насквозь пропиталась ее холодным потом. Стала полупрозрачной. А потом покраснела от яркой артериальной крови.

— Из нас двоих, Роберт, псих ты. Я ввязался в это ради денег, а не удовольствия.

— Думаешь, я поэтому лишил Шерри жизни? Для удовольствия? Думаешь, я для этого удерживаю Эрику?

— Твои мотивы меня не интересуют. Я только хочу ее возвращения. Уразумел, Роберт? Система рычагов в твоих руках, Роберт. Воспользуйся ею.

— Система рычагов. Финансовый термин, заимствованный из физики. Знаешь, это два сходных понятия. Множество цифр и формул, а в основе всего этого не физическая реальность, просто коллективное желание верить.

Эндрю был сбит с толку.

— Я охотно бы продолжил эту философскую дискуссию, но…

— Оставь. Ты слишком недалек и прагматичен, чтобы задумываться над высшими тайнами. Как тот сопляк Александр, ты разрубил бы мечом гордиев узел, тебе не хватило бы терпения распутывать его секреты. Заподозрив меня в смерти Шерри Уилкотт, ты даже не подумал спросить, почему я это сделал или что мог бы тебе открыть. На уме у тебя были только деньги. Шантаж.

Это, разумеется, соответствовало истине.

Шерри Уилкотт обнаружили мертвой двадцать первого января. Эндрю услышал об этом в городе в тот же день. Какое безумное чудовище, с гневом и страхом спрашивали люди, способно поднять нож на девушку?

Эндрю знал единственный ответ на этот вопрос. Несколькими месяцами раньше, когда они с Эрикой еще общались, она рассказала ему о визите в лачугу Роберта — и о том, как он набросился на нее.

Набросился на нее… с ножом в руке.

Китайцы видят какую-то благоприятную возможность в любом кризисе. Эндрю, видя неизбежность развода и конец беззаботного, праздного образа жизни, ухватился за благоприятную возможность, которую предоставляла ему смерть Шерри.

Вечером двадцать второго января он поехал к лачуге Роберта и наблюдал за ней в бинокль. Пока Роберт не заснул. Уже за полночь обследовал двор и обнаружил свежевскопанную землю. Достав из багажника машины складную лопату, откопал спрятанную женскую одежду: туфли, белье, юбку, блузку.

Из газетных сообщений после смерти Шерри Уилкотт он знал, во что она была одета.

Сексуального возбуждения, которое приписывал ему Роберт, Эндрю не испытывал. Одежда была просто-напросто финансовым достоянием, столь же невозбуждающим, как надежный совместный фонд. Роберт касался ее, пока кровь еще не засохла. Его кровавые отпечатки пальцев — неопровержимое доказательство виновности — были в десятке мест.

Эндрю напомнил себе об этой виновности.

— Не тебе выносить моральные суждения, — сказал он холодным тоном.

— Мне. Я совершил только предопределенное. Судьба велела, я повиновался. Девушка пошла на это добровольно. Душа ее молила об освобождении из темницы тела. Мой поступок был актом любви и веры.

— Если веришь в это, ты еще безумнее, чем я считал.

— А вот ты увидел только возможность обогатиться. Я так и не понял, зачем это тебе. Разве состояния Эрики недостаточно? Тебе в самом деле нужна и моя половина наследства?

— Я не собирался забирать у тебя все деньги, — сказал Эндрю и тут же пожалел об этом. Ложь была явной и, мало того, ставила его в положение обороняющегося.

— Ну конечно, нет, — саркастически произнес Роберт. — Только два миллиона, потом еще два и сколько еще после этого?

Все, разумеется. Эндрю хотел обобрать Роберта до нитки.

План шантажа был тщательно продуман. Первым делом Эндрю положил одежду Шерри в сейф и дал указание своему адвокату вскрыть хранилище в случае его смерти.

Потом отправился в путешествие. Сказал Эрике, что летит в Нью-Йорк, и вылетел туда, но в аэропорту Кеннеди пересел на самолет до Каймановых островов, где открыл банковский счет на одну из вымышленных фамилий, принятых во время прежней деятельности. Банк славился хранением тайны вкладов, а до его финансовых активов американским следователям добраться было нелегко.

Возвратясь домой, он приколол к двери лачуги записку, в которой предлагал Роберту позвонить по такому-то телефону, если хочет узнать местонахождение вещей, которые закопал.

Роберт позвонил в домик для гостей. Эндрю дал ему указания, что делать. Два миллиона долларов должны быть переведены с вкладов Роберта на такой-то счет банка на Каймановых островах. Когда будет получено подтверждение перевода, Эндрю оставит улику у обрыва возле Барроу-Фоллз.

Роберт согласился. Несмотря на явное умственное расстройство, он сохранял полный контроль над своими деньгами. Эрика, единственная близкая родственница, правоспособности его не оспаривала. Однажды, в первые годы их брака, Эндрю спросил ее почему. Ответ прозвучал странно.

«Не могу пойти на это, — сказала она. — Не могу больше причинять ему боль».

К середине февраля два миллиона долларов легли на счет некоего Алекса Стратфорда, адресом которого являлся почтовый ящик на Каймановых островах. Потом Роберт позвонил снова в смятении.

Он побывал у того обрыва. В свертке, который оставил Эндрю, были только туфли девушки.

Где остальные вещи?

«Знаешь, — ответил Эндрю, — два миллиона уже не те деньги, что раньше. Может, удвоим сумму? Тогда отдам тебе остальные вещи. Если нет, отправлю их в полицию».

В конце февраля на тот счет поступило еще два миллиона, затем последовал еще один звонок по секретному телефону Эндрю. Во втором свертке оказалось только белье. Юбки и блузки по-прежнему не было.

— Ты получишь их, Роберт. В конце концов. Но эта треклятая стоимость жизни все время повышается.

Когда в первую неделю марта общая сумма достигла шести миллионов, Роберт получил юбку девушки. Блузку — нет. Блузка была последней и наиболее уличающей вещью. Густо покрытой кровавыми отпечатками пальцев, бросающимися в глаза, вопиющими о виновности.

Эндрю убеждал Роберта, что он получит блузку. Только еще полмиллиона, говорил он. Потом еще, потом еще.

Он держал этого сумасшедшего убийцу на крючке, с удовольствием наблюдая, как тот извивается и корчится.

Так бы и продолжалось, пока Роберт не оказался бы бедняком. Затем, когда Эрика подала бы на развод, Эндрю покинул бы страну, затерялся в дымовой завесе вымышленных имен, переправил бы свои миллионы на десятки счетов, которые невозможно отыскать.

А блузка? Она так и не досталась бы Роберту. Ее получила бы полиция в отправленной из аэропорта бандероли. В конце концов совесть у Эндрю была. Он не позволил бы убийце бесконечно разгуливать на свободе.

План, во всяком случае, был таким. Но теперь довести его до конца стало невозможно.

— Деньги, — запинаясь возразил Эндрю, — уже не вопрос.

Роберт удивил его согласием.

— Для меня они вопросом никогда не были. Я не материалист — во всех смыслах этого слова. Видишь, какой образ жизни я избрал? Думаешь, богатство для меня что-то значит? Я отдал бы его все без сожаления. И не в претензии на тебя ни за деньги, ни даже за предательский способ, которым ты их приобрел. Но я ненавижу тебя, Эндрю. Знаешь почему?

Эндрю стало очень тревожно. Разговор сбился с намеченного курса.

— На это у нас нет времени.

— Ненавижу, — продолжал Роберт, словно никакого ответа не было, — потому что ты ее пешка, ее обожатель.

— Чей? Эрики?

Роберт засмеялся.

— Даже не знаешь, кому служишь?

— Послушай, время уже позднее…

— Пожалуй, тебя нельзя осуждать слишком строго. Она хитрая, эта тварь. Может любого подчинить своей воле, сделать марионетку из любого мужчины, даже более сильного, чем ты. Старина Уилл Шекспир знал ее, когда выводил смуглую леди сонетов Клеопатру, эту всемирную шлюху, покорительницу своих покорителей. Она была Эсмеральдой Гюго, Смертью в жизни Кольриджа. Она обманщица, мошенница, дрянь, Леди Фортуна, всеобщая любовница-шлюха, и ты, Эндрю Стаффорд, лишь ее последний любовник на одну ночь.

Это было чистейшее пустословие, и Эндрю не хотел его слушать.

— Прекрати эту болтовню, черт возьми. Нужно делать дело.

— Дело. — Вздох. — Да, с тобой всегда дело.

— Слушай меня. Я предлагаю тебе возможность выбраться из этой передряги. Полностью, без тени подозрения и отделаться от меня напрочь. Никаких выплат, никаких страхов перед полицией. Это можно сделать. Сегодня ночью.

— Твое имя Мерлин[11]? А если нет, как осуществишь это волшебство?

— Ты получишь от меня сверток. Я получу от тебя Эрику. Честная сделка. Потом она отправится в полицию с каким-то рассказом. Мы можем что-нибудь придумать. Например, у нее случился провал в памяти, и она очнулась идущей по обочине дороги, ничего не помня о последних нескольких часах. Подробности не нужны. Ее рассказ даже не должен иметь смысла, лишь бы она изложила его под присягой. Раз нет потерпевших, значит, нет преступления.

— А как, скажи на милость, ты уговоришь жену играть в этой маленькой драме?

Эндрю вздохнул.

— Я расскажу ей, как шантажировал тебя. Это делает меня соучастником в убийстве Шерри Уилкотт. Скажу, что если тебя арестуют, за тобой последую я.

— Думаешь, она станет лгать, выгораживая тебя?

— Непременно, — ответил Эндрю, вложив в это слово всю наигранную убежденность.

— Так. Это любопытно.

Эндрю закрыл глаза. Сработало. Приманка схвачена.

Дверь лачуги с торчащим язычком замка медленно раскачивалась на холодном ветру. Элдер тихонько подошел к ней, крадясь вдоль передней стены.

Пистолет он держал обеими руками, никелированная рукоятка блестела в свете только что взошедшей луны. Оружие казалось тяжелым, его было трудно поднять, словно во сне.

Однако он мог пустить его в ход. Какую бы жалость он ни питал к Роберту, она ничего не значила, когда дело касалось стрельбы в состоянии самообороны.

Дверь была близко. Всего в ярде.

— Я знал, что ты можешь быть рассудительным, — сказал Эндрю. — Ты умен, Роберт. Умнее меня. — Тешь этого гада, ласкай его самолюбие. — Ты понимаешь, что так будет лучше всего для всех.

— Да. Да, пожалуй. Где произведем обмен?

— Возле того обрыва.

— Место очень укромное. Не будешь устраивать засады, а, умный Эндрю?

— Ты привезешь Эрику. Она твоя защита. Думаешь, я пойду на какой-то риск, если она будет на линии огня?

— Пожалуй, нет. А если я вздумаю устроить тебе засаду? Как ты можешь быть уверен, что нет?

— Придется поверить тебе, — ответил Эндрю.

Роберт засмеялся.

— Сперва любовь, потом вера. Твое духовное пробуждение просто замечательно. Продолжай в том же духе и скоро станешь кандидатом в святые.

— Сколько времени тебе нужно на путь к обрыву?

— Около часа.

— Я встречу тебя там. И вот что, Роберт, если с моей женой что-то случится, то да поможет тебе Бог.

— Бог? — Роберт произнес это слово с насмешкой. — О, я давно уже стал ее врагом. Я поднимаю взгляд к ночному небу, и она злобно сверкает на меня сверху холодными белыми глазами. Она ненавидит меня.

Эндрю ничего не понял, но подумал, что Роберт чувствует себя виноватым за прошлые грехи. И прибег к психологии.

— Верни мне Эрику невредимой, и это загладит все в твоем прошлом. Ты будешь прощен.

— Нет, Эндрю, от грешницы, которой ты служишь, прощения не жди. Я только могу заплатить ее цену, если она мне позволит. Она в душе шлюха. Могу купить ее, но не за деньги. Только кровью.

Кровью. Эндрю хотел услышать не это.

— Мы пришли к соглашению, так ведь, Роберт? Эрика будет невредимой. Так?

Колебание. Потом:

— Я приеду туда. Получишь свою драгоценную жену. Только, думаю, тебе лучше завести собаку. Собаки преданные. Они не…

Голос его оборвался.

— Роберт?

— Сюда кто-то идет, — негромко ответил он.

— Что?

— Я слышу его. Он близко. Но не беспокойся. Я с ним разберусь.

— Роберт, что за черт…

Связь прекратилась.

Эндрю уставился на трубку, потом медленно положил ее на место. Рука его задрожала снова. Но уже не от облегчения. От страха.

Потому что до разъединения он услышал холодный щелчок взводимого курка.

Надо быстро войти, не заглядывая в дверь. Из-за этой нелепости полицейские гибнут. Входи быстро, пригнувшись, готовым к действию.

Элдер кивнул в подтверждение своих мыслей, прижимаясь к стене у самой двери.

Роберт мог заниматься чем-то совершенно безобидным, и Элдер в таком случае выглядел бы сущим идиотом, врываясь с пистолетом в вытянутой руке, но лучше уж было оскандалиться, чем попасть в морг.

К тому же он был не вправе погибать, что тогда будет с Лили? Она едва узнала живущую в доме медсестру. Без мужа ей пришлось бы очень плохо, Пол не мог этого допустить.

«Поэтому действуй наверняка. На старт, внимание… Марш».

Дверь негромко стукнулась о косяк, потом лениво качнулась внутрь под новым порывом ветра, Элдер последовал за ней, широко распахнул ее и одним шагом вошел в лачугу, взгляд его обежал комнату поверх нечетко видимой мушки.

Там не было никого.

Разумеется, в лачуге Роберта телефона не было. Он предпочитал обходиться без современных удобств. Чтобы позвонить Стаффорду, требовалось покинуть лачугу и отыскать телефон-автомат.

Сознавая, что за лачугой ведется наблюдение, Роберт постарался выйти незаметно.

Это было нетрудно. Он просто опустился под окном на четвереньки, затем ползком выбрался наружу. И, невидимый в темноте, пополз в высокой траве вниз по заднему склону.

Когда Роберт благополучно спустился к подножию холма, таиться стало не нужно. Он побежал быстро, неутомимо, как волк, широким шагом вприпрыжку. Над деревьями взошла луна, рогатый полумесяц, ее холодный свет омывал лицо Роберта.

Ущербная луна. Луна смерти.

На поляне, залитой белым сиянием, он вытащил распятие из-под воротника рубашки и поднял к небу серебряного Иисуса.

— Видишь, лунная богиня? — прошептал Роберт. — Видишь, теперь он стал моим, твой тотем. Теперь ты не в силах причинить мне вред. Теперь твоим дьявольским собакам лучше всего держаться подальше.

Ему пришло в голову, что люди сочли бы его сумасшедшим, раз он разговаривает с луной. Но люди не понимают.

С болтающимся у горла распятием, поблескивающим в лунном свете, он выбежал к тридцать шестому шоссе и заправочной станции на обочине. Станция была темной, тихой, закрытой на ночь, Роберт был уверен что там никого не окажется, как и во всех других случаях, когда он звонил Эндрю.

Но в эту ночь он как будто бы ошибся.

Роберт медленно отвернулся от телефона, револьвер он держал в опущенной руке, в тени.

Из темноты хриплый мужской голос приказал:

— Не двигаться, мистер.

Роберт уставился на стоящего по другую сторону площадки высокого, сухопарого парня в нелепо большом пальто, парень смотрел на него поверх ствола дробовика.

— Стойте на месте, — сказал он, обнажая зубы, всеми силами стараясь выглядеть грозным. — И не шевелитесь, ясно?

Этого парня Роберт знал. Он несколько раз останавливался здесь заправить грузовик и помнил прыщавого служащего со скошенным подбородком, работавшего в вечернюю смену. Как его зовут? А-а, да.

— Привет, Чарли, — сказал Роберт, держа револьвер в опущенной руке так, чтобы его не было видно.

Элдер еще раз быстро окинул взглядом комнату, затем метнулся в угол, опасаясь, что Роберт прячется снаружи и выстрелит ему в спину. Но выстрела не последовало.

Удрал. Этот сукин сын удрал прочь.

Элдер, хоть и был уверен в этом, на всякий случай обыскал лачугу и участок земли возле дома. Грузовик стоял на месте, но Роберта не было ни в кабине, ни под кузовом, ни под брезентом, и Роберт, насколько Элдер мог судить, не прятался в темных местах лачуги.

Каким-то образом он улизнул незаметно, хотя Элдер неотрывно наблюдал за лачугой. Неужто существует какой-то потайной выход, какая-то отодвигающаяся панель или подземный лаз? Нет, это нелепость.

А может, Роберт так много общался с лесными духами, что и сам стал кем-то вроде духа. Может, обрел способность превращаться в дым и уноситься по ветру, а где-то вдали снова принимать телесный облик.

При этой мысли, хоть и нелепой, руки Элдера покрылись гусиной кожей, и он вздрогнул от какого-то холода.

— О черт! — произнес он слишком громко и плюнул в темноту. — Никакого волшебства здесь нет. Этот гад провел меня, вот и все. Теперь вместе со своей рекой Летой смеется надо мной.

Звук собственного голоса подействовал на Элдера успокаивающе.

И все-таки он быстро пошел от лачуги по грунтовой дороге к своей машине, вокруг него лежал темный, тихий лес под рассеянным светом звезд и полумесяца.

— Это всего-навсего я, — сказал Роберт с легкой притворной улыбкой. — Роберт Гаррисон. Я езжу в грузовике «форде». Ты знаешь.

— А-а… — Дробовик опустился, но лишь чуть-чуть. — Привет, мистер Гаррисон. Без пальто не холодно?

Вопрос казался совершенно безобидным, попыткой завязать дружелюбный разговор, но Роберт обратил внимание, что дробовик по-прежнему наведен на него и Чарли не менее нервозен, чем раньше. Подумал, не подслушал ли он часть телефонного разговора.

— Я не замечаю холода, — ответил Роберт. — В такую погоду мог бы ходить вообще без одежды.

— Надеюсь, внизу у вас хоть надето теплое белье.

— Нет.

На Роберте были только рубашка, брюки и сапоги.

— Ну, видать, у вас ледяная вода в жилах. На воздухе дрожь пробирает. — Зубы Чарли несколько раз клацнули словно бы в подтверждение сказанного. — Холодит, как грудь ведьмы, вам не кажется?

— Я не знаю никаких ведьм. — Это, разумеется, было ложью. Он знал Эрику. — Чарли… а ружье зачем?

— Я услышал, что здесь кто-то есть, хотя никакой машины не подъезжало. Это как-то необычно.

— Да грузовик мой никак не заводился, а мне нужно было позвонить. Лачуга моя недалеко отсюда. Я решил, что можно дойти пешком.

— Понятно.

Дробовик по-прежнему не опускался, и Чарли хмурился в напряженной сосредоточенности.

Роберт осторожно сунул взведенный револьвер за пояс брюк сзади, потом с непринужденным видом шагнул вперед.

— Я думал, ты уже закрыл станцию, — сказал он. — Света нет.

— Да, закрыл, но остался здесь, в задней комнате, сидел, думал.

— Думал?

Это занятие казалось для Чарли неподходящим.

— Да, сегодня день выдался паршивый.

— Почему?

— Потому что мой, можно сказать, друг из полиции, который иногда заправляется здесь, получил пулю. — Он внезапно устремил пристальный, испытующий взгляд в лицо Роберту. — Слышали об этом?

Роберт пожал плечами:

— Нет. У меня ни радио, ни телевизора. Предпочитаю обособляться от мира.

— Полицейские к вам, случайно, не заезжали?

Так вот в чем дело.

Полицейские — наверняка союзники охотницы, Харт и Вуделл, — должно быть, рассказали Чарли о допросе. Вот почему парень так пристально вглядывается в него, вот почему дробовик не опускается.

— Заглянули двое патрульных, — ответил Роберт, — спрашивали, не слыхал ли я в лесу стрельбы. Но не сказали, что кто-то из их коллег убит. Какой ужас.

Это представление, казалось, подействовало на зрителя. Чарли опустил на несколько градусов ствол дробовика.

— Собственно говоря, — сказал Чарли, слегка успокоясь, — она не убита.

Роберт захлопал глазами. На его лице, он был уверен, не отразилось ничего. Однако внутри что-то оборвалось. Он оставил охотницу, считая ее мертвой, но она не умерла.

— Она, — повторил Роберт, ухватясь за эту безопасную тему. — Значит, то была женщина?

Его явное удивление, казалось, рассеяло последние сомнения Чарли. Дробовик повис вертикально, не создавая больше барьера между ними.

— Да. — На лице Чарли появилась легкая, глуповатая улыбка. — Ее зовут Вики. Она очень славная. Вики Данверз.

У Роберта мелькнула мысль, что имя Вики совершенно не годится для охотницы, даже для ее лазутчицы. Эту девушку следовало назвать Кинфия или Диана — другими именами Артемиды, единственной настоящей богини.

— Не знаешь, поправится Вики? — спросил он, в каждом слоге вопроса звучала искренняя озабоченность.

— Не знаю. Когда я слышал о ней последний раз, она все еще была в операционной.

Голос парня дрогнул на последнем слове, и Роберт догадался, что он томится от любви к своей Вики. Он был ее рабом, еще одним обожателем этой шлюхи, и потому опасным.

— Понятно, — сказал Роберт и сделал шаг вперед. Теперь его и Чарли разделяло шесть футов.

— Все-таки она выкарабкается. Должна.

— Да, — кивнул Роберт, — выкарабкается.

Конечно, так и получится. Он упустил возможность убить охотницу в ее человеческом облике, поэтому ее могущество не перешло к нему, а тотем, который он носил с такой гордостью, был бесполезным для него, побрякушкой, посмешищем.

Рука Роберта невольно потянулась к распятию, чтобы сорвать его с шеи, потом отдернулась назад.

Слишком поздно.

Чарли увидел распятие.

В его глазах появилось кое-что. Внезапная колючесть. Сосредоточенность. Узнавание.

Чарли знал, что тотем принадлежал ей.

Он взглянул в лицо Роберту, и на какой-то миг глаза их встретились.

Дробовик стал подниматься.

Но Роберт оказался быстрее. Он выхватил револьвер охотницы из-за спины и выстрелил с расстояния в шесть футов.

Лицо Чарли сморщилось, пуля раздробила ему переносицу, и он повалился, подергивая руками и ногами.

Роберт выстрелил в него снова, потом еще раз, и парень замер. Вокруг него распускались черные пятна крови, глянцевитые, будто лепестки цветка.

Мертв. Там, где была жизнь, остался лишь ее сырой материал, лишенный таинственного оживляющего субстрата.

Роберт почувствовал, что дрожит, не от холода, не от запоздалого страха. Сотрясала его какая-то страсть — да, страсть, это слово означает и радость, и страдание. Он бурно радовался крови, которую пролил, вдыхал ее медный запах, голова его кружилась от ликования. Но вместе с тем и скорбел, поскольку Чарли был всего-навсего игрушкой той, кому служил, капризно выбранной и равнодушно отвергнутой. Его ничтожная жизнь была выброшена, словно объедки со стола, для насыщения утробы судьбы.

Стоя над своей жертвой, тяжело дыша, Роберт сунул револьвер обратно за пояс и произнес молитву о Чарли, чтобы душа его поскорее попала в Аид, чтобы он мог испить забвения и утратить всякую память об этой жизни.

Потом его поразила неприятная мысль. Он оставил охотницу, сочтя ее мертвой, а она оказалась жива.

Может, и этот притворяется мертвым?

Он опустился на колени, приподнял Чарли и коснулся его шеи, проверяя, есть ли пульс. Пульса не было.

Ну и отлично. Отлично.

Парень мертв, не мнимый труп, как Вики Данверз.

И никто не заподозрит его в этом преступлении. Как это возможно? Если он не ошибся в Конноре, то за лачугой кто-то наблюдает, может, в эту самую минуту докладывает по радио или сотовому телефону: «Он по-прежнему здесь. Я не видел, чтобы кто-то выходил, и грузовик на месте».

Полицейские сами подтвердят, что он провел ночь в лачуге. Как его тогда обвинят в убийстве Чарли — или Эндрю, которое последует вскоре, или Эрики, когда ее вынесет на берег ручья со вторым ртом, растянутым в улыбке под подбородком?

По милости судьбы у него уже есть алиби на время исчезновения Эрики. Теперь алиби на ночь ее смерти ему обеспечат его враги.

Он выпустил Чарли, труп с глухим стуком ударился оземь. Из бокового кармана пальто что-то выпало, звякнув об асфальт. Еще один тотем? Роберт поднял эту штуку.

Просто-напросто кольцо с ключами, разочаровывающе земная вещь.

Он хотел выбросить ключи, но тут ему пришло в голову, что у Чарли должна быть машина. Хотя до обрыва можно дойти пешком, на машине будет быстрее, а время, обычно не заботившее его, сейчас было крайне необходимо.

Он должен прибыть на место встречи, и поскорее.

Позади заправочной станции Роберт обнаружил старую, но исправную «хонду», незапертую. Один из ключей Чарли повернулся в замке зажигания, мотор заработал, и машина задрожала, как щенок, стремящийся служить новому хозяину.

Роберт включил скорость и медленно выехал на площадку обслуживания. Фары осветили покойного, лежащего, словно его сбила машина.

Роберт остановился, думая, что будет ошибкой оставлять тело здесь, где его обнаружат. Труп можно увезти, спрятать или…

Мысль пришла к нему полностью завершенной, как Афина, вышедшая из головы Зевса, и он понял, что нужно сделать.

Роберт вылез, открыл багажник, потом поднял взгляд к небу.

— Я еще не одолел тебя, тварь. Пока что. Но и ты не одолела меня. И не одолеешь.

Он зажал распятие в кулаке, одним рывком порвал цепочку и забросил блестящую вещицу в темный лес позади заправочной станции.

— Не одолеешь!

Возглас отозвался эхом, будто крик сплюшки, мучительный, отчаянный, исполненный ярости — но рогатая луна, эта шлюха, лишь подмигнула ему из-за клочковатой вуали-тучки.

Вики Данверз лежала на стерильных простынях с кислородной маской на лице, интубационная трубка подавала в ее легкие закись азота и эфир. Один аппарат вводил внутривенно обезболивающее, другой — плазму. Работал вентилятор, помогавший ей дышать, кардиомонитор, подсоединенный к манжете для измерения давления крови, освещал палату ободряющим выбросом сигнала.

Уинслоу начал операцию почти пять часов назад, после беглого обследования входного отверстия раневого канала. Выстрел был произведен в упор; хирург видел вокруг раны пороховые точки. Сделав разрез, он обнаружил, что рана загрязнена инородными веществами. Обработка ее и санация заняли почти два часа, но операция уже близилась к концу.

Первым делом Уинслоу выполнил неотложные задачи. Пуля причинила обширные повреждения. Войдя в левую часть живота, она раздробила шестое ребро, потом пошла вверх через левое легкое, пробив обе доли. Траектория привела бы пулю к позвоночнику, что принесло бы непоправимый, если не роковой вред, но четвертое ребро, сломанное, отклонило ее. Пуля немного прошла по грудной полости, не задев сердца и важнейших сосудов, и в конце концов застряла в мышцах нижней части спины.

Вскрыв Вики Данверз, Уинслоу обнаружил внутреннее кровотечение, уносящее ее жизнь.

Он покончил с этим кризисом, затем принялся за пробитое легкое и сломанные ребра. Извлечь пулю оказалось довольно легко, слава Богу, что треклятая штука не раздробилась. Хирург сомневался, что Данверз смогла бы пережить раздробление; пуля в таких случаях превращается в осколки, разлетающиеся во все стороны смертоносной шрапнелью.

— Ты разбираешься в боеприпасах, — сказал Уинслоу своему ассистенту Гандеру, заядлому охотнику. — Что это за пуля?

От ударов о ребра пуля была смятой, бесформенной, но Гандер все же узнал ее.

— Тридцать восьмого калибра, со срезанной головкой. Стандартная в местной полиции.

— Из ее револьвера, — сказал Уинслоу.

Гандер тоже так думал.

— Преступник отнял у нее оружие, — сказал он.

Преступник. Это слово глухо отозвалось в сознании Уинслоу. Он редко слышал его здесь, в пенсильванском захолустье. Ему приходилось иметь дело с огнестрельными ранами, но то были последствия несчастных случаев на охоте или оплошностей владельцев оружия, чистивших его заряженным. Однажды двенадцатилетний мальчик, взяв отцовский пистолет, прострелил себе ногу. Та история была скверной, но эта еще хуже. Это попытка убийства, а Уинслоу сталкивался с таким нечасто.

Он закончил обработку раны. Спросил анестезиолога:

— Как она?

— Показатели жизненно важных функций стабильны.

— Она выживет, — сказал Гандер.

Уинслоу велел ему не сглазить. Он не любил предсказаний успеха, пока разрез не зашит.

Приходилось накладывать много швов. Несмотря на усталость, Уинслоу работал тщательно, старался минимизировать шрамы. Вики Данверз предстояло много перенести.

И все же она выживет. Уинслоу был уверен в этом. Если б ее отыскали десятью минутами позже, или «скорая» ехала медленнее, или на дежурстве находился бы этот мясник Коттман, она скорее всего была бы уже мертва, и поутру флаг в административном центре Барроу развевался бы на середине мачты.

Но ей все-таки повезло. И она выживет.

Когда разрез был зашит, Вики переложили на каталку для перевоза в послеоперационную палату. Под кислородной маской губы ее шевельнулись, и Уинслоу расслышал тихое бормотание.

— Она что-то говорит.

Это было невероятно. Данверз все еще находилась под глубоким наркозом.

Бормотание продолжалось, негромкое, настойчивое. Уинслоу склонился над ней.

— Ничего не разберу.

Операционная медсестра спросила, почему это важно.

— Потому что неизвестно, кто стрелял в нее. Возможно, она произносит фамилию преступника.

Голос Вики заглушала маска. Уинслоу осторожно отогнул ее угол и наклонился поближе. Несколько долгих секунд слушал, потом выпрямился.

— Все в порядке, — сказал он медсестрам. — Можете везти. Ничего важного.

Тележка покатилась к выходу. Уинслоу провожал ее взглядом.

— Что она говорит? — спросил Гандер.

Уинслоу посмотрел на свои руки с длинными пальцами в латексных перчатках, ставших из белых темно-красными.

— Кровь, — ответил он. — Слишком много крови. Она вновь и вновь повторяет только эти три слова: «Слишком много крови».

Глава 16

Одна в совершенной темноте.

Эрика обхватила себя за плечи и попыталась думать. Должна существовать какая-то возможность осветить этот мир. Теперь она не может сдаться.

Но она устала. Страх с возбуждением изнурили ее, и былая эйфория исчезла напрочь.

Она больше не хотела напрягать всех сил. Хотела легкого спасения. И поймала себя на безрассудной надежде, что Бен Коннор с пистолетом и фонариком спустится в пещеру. «Я знал, что ты здесь, — скажет он, обняв ее. — Поисковая группа доложила, что обнаружен вход в пещеру, и я обо всем догадался».

Приятная фантазия, не более. Поисковая группа не видела входа. О нем никто не знал. И Бен, где бы он ни был, чем бы ни занимался, не придет к ней на помощь.

— Придется спасаться самой, — произнесла Эрика, голос ее, призрачный, жуткий, уплыл в темноту.

Да, самой. Но у нее нет сил.

Было бы гораздо легче просто ждать возвращения Роберта. Она даже не стала бы сопротивляться. Легла бы на стол, запрокинула голову и, когда Роберт занес бы нож, подумала бы о черных водах Эгейского моря, об отливе, несущем ее к смерти. Нож опустился бы, лезвие коснулось бы ее горла, и она утонула бы в струе теплой, соленой крови. Как утонул отец, как нужно было утонуть ей много лет назад. Тогда ее спасла иллюзия, теперь не спасло бы ничто.

«Тебе нужен свет».

Эти слова возникли в сознании произнесенными чьим-то — возможно, ее, возможно, нет — голосом.

— Конечно, нужен, — сказала Эрика вслух резким тоном. — Но здесь нет никакого света.

«Ты не искала».

— Я не могу искать. Я ничего не вижу. В том-то и все дело.

«Существуют другие способы видеть».

Эрика хотела было резко ответить, потом осознала, что спорить с собой бессмысленно.

Если только она спорила с собой. Может, слышала чей-то чужой голос?

Здесь, под землей, нет бронзовых статуй, но предположим — только предположим, — что подобное богоявление не исключено.

Вероятно, она просто сходит с ума. И все-таки в последних словах Эрика находила какую-то логику.

Другие способы видеть…

Видеть можно воображением, памятью или…

Памятью.

Она же помнит пещеру и ее обстановку. Знает, где что находится. Может представить все зрительно, стол посреди зала, керосиновую лампу на каменном выступе, шкафчик у задней стены и клубы дыма, поднимающиеся из жаровни на полу…

Эрику поразила мысль, такая простая и значительная, что у нее перехватило дыхание.

Роберт разводил огонь в жаровне.

А для этого ему нужны были спички — по-видимому, он носил их в кармане, но скорее всего хранил здесь, в пещере.

Спички или газовая зажигалка. Но Эрика была интуитивно уверена, что Роберт не стал бы пользоваться зажигалкой, воздержался бы от применения современных приспособлений, раз это возможно.

Если спички хранятся здесь, они должны быть в шкафчике. Положить их больше некуда.

Эрика подняла голову. Усталости уже не ощущалось. У нее появился план, появилась возможность спастись.

И цель. Если Бен Коннор не может прийти к ней, она сама пойдет к нему.

Эрика осторожно спустилась со стола, затем протянула назад руку и нашла все еще привязанный ремнем левый сапог. Отвязала его, подтянула носок и обулась. Потом, ориентируясь по столу, повернулась лицом к дальней стене.

Идти туда? Рискованно. Если каблук угодит в какую-то трещину, она может растянуть связки или сломать лодыжку. Это конец.

Эрика опустилась на четвереньки и поползла.

Вокруг была только тьма, океан тьмы, не слышалось ни звука, кроме собственного неглубокого дыхания и шороха ее продвижения по каменному полу.

Она подумала: просто поразительно, что может сделать человек, дабы уцелеть. Но потом вспомнила Бена и поняла, что хочет не просто уцелеть. Хочет жить.

Сколько лет прошло с тех пор, как она испытывала это желание, это страстное стремление — не просто существовать, а жить полной жизнью? Пожалуй, все кончилось, когда не стало отца и она оказалась под попечением матери, внезапно ставшей чужой, в доме, оглашаемом пьяным смехом, очень похожим на плач.

Рука ее коснулась холодного металла. Жаровня.

Эрика принялась ощупью искать шкафчик и притронулась к его грубо обтесанной поверхности, потом нашла необделанную ручку на дверце. Заперта? Нет, дверца открылась легко.

Внутренность шкафчика разделяла пополам сосновая полка. Эрика стала обыскивать нижнюю часть.

В углу стояла глиняная баночка чуть побольше ее кулака. В ней плескалась жидкость. Вода? Эрика внезапно ощутила сильную жажду, но побоялась пить. Там могло оказаться какое-то опьяняющее снадобье или наркотик.

Продолжая поиски, она нашла какую-то сухую вещь с листьями — венок, засохшие листья были обвиты жесткой льняной бечевкой.

Рядом с венком стояла на трех коротких ножках металлическая чаша. Чтобы собирать кровь жертвы, поняла Эрика с содроганием.

Руки ее затряслись, но она заставила себя искать дальше.

В нижней части больше ничего не было. Эрика полезла рукой выше и нащупала на полке корзину. Слегка встряхнула ее. Внутри было что-то увесистое.

Зажигалка не может быть такой тяжелой? Пожалуй. Однако надо убедиться.

Эрика запустила руку внутрь, обнаружила что-то похожее на семечки или… зерна. Древние греки использовали ячменные зерна в своих ритуалах. Зерно символизировало Деметру, покровительницу земледелия, мать Персефоны.

Роясь в зерне, она коснулась чего-то зловеще острого.

Это не зажигалка. Нож.

Но не кухонный. Таких теперь не изготавливают — тяжеловесный, массивный, лезвие плоское, сужающееся к концу, обоюдоострое. Текстура была ей знакома — не сталь, а металл, которого ее чуткие руки касались множество раз.

Бронза. Как и скульптуры в ее галерее, как и Персефона на той пристани.

Бронзовый кинжал.

— О Господи, — прошептала Эрика, когда запоздалое осознание потрясло ее, будто удар тока.

Жертвенный нож. Рассекший горло Шерри Уилкотт в этом самом зале.

Нож, которым Роберт собирался этой ночью зарезать ее.

Несколько секунд Эрика неподвижно стояла на коленях. Потом усилием воли заставила себя сомкнуть пальцы на рукоятке и достала нож из корзины. Более тяжелый в верхней части, он клонился вперед, длинное лезвие опускалось, словно волшебная лоза, к полу пещеры и шумящему где-то внизу водоносному горизонту.

Эрика не хотела брать нож, ей было неприятно даже касаться этой треклятой вещи, но она нуждалась в любом оружии.

Она неуклюже просунула лезвие в петлю для ремня на джинсах, направив его в сторону от тела. Нож повис, причудливо средневековый — нет, более древний. Дорийский. Ахейский. Такой клинок мог быть у Ахилла, у старого Нестора, у Афины с оливкового цвета глазами.

Эрика почувствовала, что самообладание покидает ее. Это не укладывалось в голове. Утром она была владелицей галереи, неверной женой, хозяйкой Грейт-Холла. Теперь она провалилась через какой-то разрыв времени в мир дельфийских химер и оружия бронзового века и в темной пещере, возле окровавленного алтаря, искала, чем зажечь огонь.

И не находила. У нее появилось оружие, которое, вероятно, ей не пустить в ход, однако выйти из этого зала она по-прежнему не могла.

В корзине больше ничего не было. Эрика пошарила за ней, потом повела руку дальше по полке.

Нашла она что-то деревянное — коробку? Нет, у этой вещи странная форма, с неровными выпуклостями сверху и соответствующими углублениями с внутренней стороны, два одинаковых, похожих на рога выступа, изогнутых на концах. К вещи прикреплен кожаный ремень, в древесине два отверстия. Щели? Или…

Прорези для глаз.

Это маска. Резиновая маска вроде тех, что надевали актеры в древнегреческом театре.

Мысль Эрики обратилась к учебникам истории, которые она штудировала в Римском университете. В Древней Греции маски были распространены. Их носили не только актеры. Надевали их и жрецы при исполнении священных ритуалов. А Роберт воображал себя жрецом у алтаря.

Перед тем как перерезать горло Шерри, он надел маску. Рогатую — личину зверя. Барана, быка, причудливую, нечеловеческую. И последним, что видела девушка, была эта личина, нависающая над ней в дымной тьме, и опускающееся бронзовое лезвие…

Маска ударилась об пол. Эрика просунула руки глубже и стала шарить по углам, уже в отчаянии.

В дальнем углу, последнем необысканном месте, она обнаружила склад небрежно сложенных палочек, длинных и тонких, как соломинки, но с шероховатыми прямоугольными головками.

— Спички, — прошептала она благодарственно.

Да. То были спички, очень длинные, для разжигания растопки в камине.

Их оказалось одиннадцать, каждая была драгоценной. Десять отправились в нагрудный карман блузки, одиннадцатую она чиркнула дрожащей рукой о подошву сапога.

Яркая вспышка, дрожащее пламя, и окружающая тьма отступила. Оказаться снова со светом было чудесно, волнующе, словно родиться заново.

А она и родилась заново. Избавилась от отчаяния, налилась энергией и осознанием своих предназначения и цели. Все ее существо вибрировало новой жизнью.

Эрика быстро оглядела пещеру в неверном свете. Есть здесь еще лампа или фонарик? Не видно. Может, сделать факел? Шкафчик и стол крепкие, не разломать.

Ничего больше нет. Она…

Спичка догорела.

Темнота.

Осталось десять спичек. Эрика сомневалась, что их хватит на путь до выхода наружу. Но сделать попытку надо.

Она зажгла о приподнятый сапог вторую спичку. Пламя затрепетало перед ней, стройное и экзотическое, красивое, как ее любимые скульптуры.

Следуя за мерцающим светом, Эрика покинула тронный зал и направилась в лабиринт.

Машина неслась мимо копьевидных прутьев ограды, крыша Грейт-Холла выгибалась на фоне звездного неба, будто огромный горбатый зверь. Приближаясь к подъездной аллее, Коннор сбавил скорость.

Он жалел, что у него не было времени подготовиться ко второму разговору с Эндрю. Импровизировать было не в его духе.

Поворот руля, и ветровое стекло заполнил дом, громадный и хаотичный, на первом этаже окна светились, на втором были темными.

«Феррари» Эндрю уже не стоял снаружи. Возможно, хозяин поставил его на ночь в гараж.

Коннор остановился, вышел из машины и поднялся по широким ступеням к парадной двери. Позвонил один раз, долго, непрерывно, нажав большим пальцем кнопку звонка.

Потом ждал, дыхание его было неглубоким и несколько учащенным. В голове у него теснились мысли, воспоминания, и все об Эрике. Эрика с разметавшимися по подушке волосами на двуспальной кровати в коттедже. Эрика, протирающая какого-то бронзового бога в галерее, резкий свет зимнего солнца оттеняет черты ее лица. Эрика, поднимающая руку, чтобы поймать снежинку, в зимнюю ночь, под хмурым небом.

Дверь открыла домработница.

— Привет, шеф Коннор.

— Добрый вечер, Мария. Мне нужно поговорить с мистером Стаффордом.

— Его нет дома.

Черт.

— Когда он уехал? — спросил Коннор.

— Всего несколько минут назад. Вроде бы спешил.

— В «феррари»?

Мария кивнула. Что-то в молчании девушки тронуло его, и он посмотрел на нее повнимательнее. Она была маленькой, худощавой, темноволосой, глаза на бледном лице казались слишком большими.

Потом Коннор понял, что в них застыл немой животный страх.

— Я просто хотел уточнить у него кое-что, — неторопливо сказал Коннор. — В связи с этим делом.

— Вы нашли миссис Стаффорд?

В голосе ее слышалась тревожная нетерпеливость.

— Пока еще нет.

Девушка чуть ссутулилась.

— Надеюсь, что найдете. Надеюсь… она цела и невредима.

— Наверняка, — непринужденно сказал Коннор. — Собственно, мне нужно еще кое-что. Можно войти?

Девушка, казалось, забыла, что он стоит на пронизывающем холоде.

— Конечно.

Коннор последовал за ней в холл. Они остановились за порогом просторного центрального помещения, давшего Грейт-Холлу его название. Где-то под этим высоким потолком с балками Ленора Гаррисон и Кейт Уайетт прикончили друг друга, но Коннору сейчас было не до того.

— Мне нужна какая-то вещь миссис Стаффорд. Какой-нибудь предмет одежды. Который она недавно надевала.

— Который надевала? — И тут Мария поняла. — Для ищеек, да? Вы пускаете собак на поиски?

— Хотим сделать попытку.

— О Господи. Я видела такое по телевизору. В одной из передач, где все происходит взаправду. Там были собаки, и они искали… труп.

— Собаки работают ничуть не хуже, когда ищут живых. Можешь проводить меня к ее гардеробу?

Слабый кивок. Мария повела было Коннора к большой лестнице, потом остановилась.

— Наверху нет ничего не стиранного. Стирка — она ведь уничтожает запах, так ведь?

— Да.

— Я стирала как раз сегодня утром. Все чистое. Если только… Может, остались вещи, которые я забыла постирать. Надеюсь.

Она повернулась и повела Коннора по дому. Где-то звонил телефон.

— Вот так весь вечер, — сказала Мария, не оборачиваясь. — Звонят и звонят. Иногда один и тот же репортер, раз за разом. А двое репортеров заявились сюда. — Она обернулась к Коннору с горечью на лице. — Из газеты и с радиостанции. Подняли большой шум, требовали интервью.

Коннор поморщился. Репортеры повсюду одинаковы. Что Манхэттен, что Барроу — разницы никакой.

— И что ты сделала?

— Пригрозила, что, если не уберутся, вызову полицию. У меня впрямь было такое намерение. — Вспышка гнева как будто смутила ее, и она закончила помягче: — Они уехали.

— Молодчина. Если будут еще беспокоить, позвони в управление сержанту Макартуру. Он наведет порядок.

— Буду иметь в виду.

Прачечная находилась в алькове возле задней двери. Коннор увидел на ломберном столике несколько журналов, с их глянцевых обложек улыбались киноактеры. Мария приподняла крышку большой корзины.

— Пустая, — прошептала она. — Проклятие.

— Ничего. Возможно, найдется что-нибудь пригодное. Свитер, например, или то, что не идет в стирку всякий раз после надевания. Или… минутку.

Взгляд его привлек проблеск красного. Он сунул руку за корзину и достал влажную ленту для волос.

— Это ее?

— О да. Ее. — Мария широко улыбнулась. — Миссис Стаффорд повязывает ее, отправляясь на пробежки. И сегодня утром бегала с ней. Должно быть, лента выпала, а я не заметила. Слава Богу, она нестираная. Сгодится вам, да?

Лента была влажной от пота Эрики. Коннор кивнул:

— В самый раз. Мне нужен пластиковый пакет, чтобы положить ее.

Мария поспешила на кухню, где радио было настроено на местную станцию. Коннор услышал, как кто-то звонивший настаивает, что миссис Стаффорд нашли мертвой на берегу ручья, изнасилованной и искромсанной. «У меня есть друг в шерифском ведомстве, — говорил этот тип. — Собственно, он не работает там…»

Рывшаяся в ящике стола Мария при этих словах состроила гримасу.

— Мистер Стаффорд сказал, чтобы я не слушала радио.

— Он прав. Это все чушь.

— Понимаю. Но когда он уехал, я включила звук снова. Ничего не могла поделать с собой. Даже если почти все, что там говорят, ерунда, может, все-таки прозвучит какая-то правда… какие-то подлинные новости.

Она нашла маленький пакет, Коннор положил в него ленту и сунул в карман куртки.

— Ты беспокоишься о миссис Стаффорд, — сказал он, — да?

— Она ко мне всегда была очень добра.

— Правда?

— О, еще бы. Я работала в двух других домах, лучшей нанимательницы у меня не было. — Мария поджала губы. — Это, пожалуй, звучит слишком холодно. Я имела в виду, она лучше не только как хозяйка, но и как личность. Вежливая. Не относится к тебе будто… будто к мебели или чему-то вроде.

— А мистер Стаффорд?

Мария закусила губу.

— Он хороший. То есть замечательный. Превосходный человек.

Но Коннор видел, что она дрожит. К ней снова вернулся тот страх, который он заметил, когда девушка сказала ему, что Эндрю уехал в «феррари».

Он задумался на несколько секунд о том, кто Мария такая. Юная, простодушная. Читает журналы о кино. Смотрит по телевизору документальные передачи с отснятой дрожащей видеокамерой пленкой и грубо звучащими голосами.

Коннор предпринял попытку.

— Послушай, Мария, — заговорил он с холодной властностью телевизионного полицейского. — Возможно, миссис Стаффорд находится в опасности. Возможно, ей грозит смерть. Дорога каждая минута. Если можешь как-то помочь отыскать ее, сейчас самое время сказать мне.

Его краткая речь являлась набором избитых фраз, но все же как будто произвела впечатление на Марию. В ее бегающих глазах Коннор увидел внутреннюю борьбу, затем не особенно твердую решимость.

— Я боюсь, — прошептала девушка.

— Ничего не бойся. Просто скажи правду.

— Правда как раз меня и пугает. Или то, что может быть правдой.

Коннор молча ждал. Он знал, что девушка все скажет, и она после недолгого колебания заговорила:

— Я думаю, тут может быть замешан мистер Стаффорд. То есть… он может что-то знать.

— Почему ты так считаешь?

Мария не дала прямого ответа.

— Сюда приезжала Рейчел Келлерман. Около часа назад.

— И что же?

— Они с мистером Стаффордом разговаривали в библиотеке. — Мария указала легким поворотом головы в сторону восточного крыла. — Я не должна была этого слышать, но… в общем, немного подслушала. Миссис Келлерман говорила… говорила…

— Что, Мария?

— Что мистер Стаффорд мог убить жену!

Эти слова девушка торопливо выпалила, потом сделала трепетный вдох и снова задрожала.

Коннору в это не верилось. Эндрю был мошенником-чистюлей, не организатором убийства. И когда узнал в солнечной комнате, что Эрика исчезла, его горе и страх почти наверняка были неподдельными.

Но если все-таки допустить, что Рейчел права? Тогда Роберт ни при чем, и следить нужно было за Эндрю. Который, возможно, где-то хоронит сейчас труп Эрики.

Или допустить, что они — Роберт и Эндрю — стали сообщниками. Или…

Бессмысленные предположения. Коннор отогнал эти мысли. И спокойно спросил:

— Что говорил мистер Стаффорд?

— Он это отрицал. Как будто бы искренне. Но не знаю. Он ведь умеет притворяться искренним. — Мария глянула на Коннора. — Был мошенником… до женитьбы.

Еще один сюрприз. Коннор не ожидал, что Марии это известно.

— Мошенником? — спокойно повторил он. — Почему ты так считаешь?

— Я слышала, как они ссорились по этому поводу. Мистер и миссис Стаффорд. Она купила маленькую статую для своей галереи, а та оказалась подделкой. И миссис Стаффорд проследила ее путь, представляете?

Коннор знал, что это возможно. Человек, продающий произведение искусства, может сообщить фамилию предыдущего владельца, тот, в свою очередь, может объяснить, где купил его, и так далее по цепочке.

Он сомневался, что Эрика сама занималась этим сыском. Существуют эксперты, которые специализируются на установлении происхождения произведений искусства.

— Что же она выяснила? — спросил Коннор, уже зная ответ.

— Та статуя была из галереи мистера Стаффорда. Проследить ее удалось до какой-то лавочки заказов по почте, которой он заправлял. Миссис Стаффорд забеспокоилась и наняла в Филадельфии частного детектива, чтобы копнуть поглубже. И детектив сообщил ей…

— Так?

— Сообщил, что это не единственный раз мистер Стаффорд продал что-то поддельное. Все его предприятие было жульническим. На него работали люди, делавшие такие статуи, дешевые копии, представляете? Это вроде того, что тебе на углу предлагают купить часы «Ролекс», а они изготовлены на самом деле в Гонконге.

Коннор догадался, что она знает об этом жульничестве из телепередач. Улыбнулся.

— Слышал о таком.

— Да, конечно. Вы из Нью-Йорка. Поэтому все знаете о таких делах. Мистер Стаффорд торговал фальшивками, и сам он насквозь фальшивый. Обманщик. Она так называла его. Правда, не этими словами. Сказала, что он… э… шарлатан.

Мария выговорила это слово с запинкой. Коннор лишь кивнул.

— Он женился на ней только ради денег, — прошептала девушка. — Вот что сказала миссис Стаффорд. — И, вспомнив о приличии, добавила: — Только не подумайте, что я подслушиваю все время. Они разговаривали на повышенных тонах.

— Понимаю.

— Миссис Стаффорд очень расстроилась, он пытался объяснить, но она не слушала. Сказала, что он прохвост, как… э… как мистер Фернелл. Я не знаю, кто это такой, а вы?

— Тоже не знаю.

— Наверное, человек, который обидел ее. Обманул. Она много страдала… Мне было ее так жаль. Она заслуживает лучшего.

Последняя фраза прозвучала с какой-то странной выразительностью, и у Коннора внезапно возникло беспокойное подозрение.

— Что ты еще слышала? — спросил он. — Я имею в виду, когда миссис Келлерман была здесь.

Мария замялась, выражение ее лица стало почти застенчивым.

— Ну… она сказала, что думала, у мистера Стаффорда есть мотив.

— Какой?

— Он мог считать, что все равно лишился жены. Что она, в сущности, уже не его.

— С какой стати ему так считать? — не отставал Коннор, хотя не был уверен, что хочет знать ответ.

— Потому что… — Глубокий вдох, подергивание губ, потом Мария сказала: — Потому что Рейчел говорила ему, что вы с Эрикой… сами понимаете.

Коннор обмер.

— Говорила, — прошептал он. — Рейчел.

Откуда она могла знать?

Хотя ничего удивительного. В маленьких городках все про всех знают. Секретов не существует. Он должен был понимать это.

— Когда? — спросил Коннор. — Когда она говорила ему?

Мария заломила руки, закусила губу и опустила взгляд.

— Не знаю. Похоже, давно.

Давно. Значит, Эндрю знал уже несколько недель, может быть, месяцев. Знал, когда они встречались на улице, когда обсуждали вопросы благотворительности. Знал сегодня в солнечной комнате, в лесу возле лачуги Роберта. Знал и ни разу этого не выказал.

Коннор почувствовал, что лицо его горит, будто от пощечины. Этот роман был единственным постыдным эпизодом в его жизни. Если только он постыден. Может быть, и нет. Он не мог судить.

Но он казался постыдным — и Эндрю знал о нем. Знала Мария. Рейчел. Кто еще?

«Забудь. Это не важно. Сосредоточься».

— Что произошло, — спросил он, стараясь говорить твердо, — после того как Рейчел его обвинила?

— Мистер Стаффорд отрицал это. Не знаю, поверила ли ему миссис Келлерман. Она ушла в сильном беспокойстве, а он, не поужинав, вернулся в домик для гостей. И оставался там почти до вашего приезда.

— В домик для гостей. Часто он ходит туда?

— Не особенно. Время от времени.

— А что там у него?

— Ну, что-то вроде кабинета. Письменный стол, еще кой-какая мебель, бумаги, телефон…

— Отдельный номер? — Мария кивнула. — Его личный?

— Да, пожалуй. Миссис Стаффорд им не пользуется. Вообще не заходит туда.

Коннор вспомнил визитную карточку Эндрю на столе в лачуге. Надпись: «Нам нужно поговорить». И написанный от руки телефонный номер.

Коннор повернулся, собираясь уходить, но она остановила его:

— Как думаете, миссис Келлерман была права?

Он подумал, как ответить. И предпочел честность.

— Не знаю, что и думать о чем бы то ни было из этого.

Потом сбежал по ступенькам к машине, сел за руль и включил рацию.

— Пол, это Бен. Прием. Прием.

Пятнадцать тревожных секунд молчания, потом Коннор с облегчением услышал голос Элдера:

— Слушаю, шеф.

— У вас может появиться гость. — Он избегал имен, зная, что репортеры и другие любопытные могут следить за разговорами на этой частоте. — Некто, желающий поболтать с нашим другом.

— Не думаю, шеф. Птичка улетела.

У Коннора все сжалось внутри.

— Повторите.

— Он улизнул. Не пойму, каким образом. То ли я недооценил его, то ли переоценил себя. Пожалуй, того и другого понемногу. Машина его, во всяком случае, здесь, но он удрал.

— Пешком?

— Видимо.

Коннора охватил сильный страх. «Мы упустили его!» Эти слова были безмолвным воплем. И его, и Эндрю, черт побери, и может, они вдвоем в эту минуту убивают Эрику…

И виноват в этом будет он, потому что оставил Элдера наблюдать, а не привез Роберта в управление для допроса. Виноват, как и в смерти Карен. Сначала она, потом Эрика — все, кого он любил…

Коннор перевел дыхание и задумался. Роберт ушел из лачуги. Зачем? Возможно, чтобы где-то встретиться с Эндрю. Телефонный звонок был их способом договориться о свидании. Телефонный звонок.

Но у Роберта телефона нет…

— Пол, есть поблизости телефон-автомат?

— На главной дороге — ответил Элдер, — есть заправочная станция. Там два автомата. Это ближайшее место.

На главной дороге. То есть на тридцать шестом шоссе.

Коннор кивнул, внезапно оживясь.

— Вот туда он и отправился. Может, до сих пор там находится.

— Еду.

— Встретимся там. И вот что, Пол… будьте начеку.

— Не волнуйтесь, шеф. Я больше не стану недооценивать этого парня.

Сделав пятьдесят шагов, Эрика вошла в главный коридор лабиринта. Миновала нарисованную губной помаду стрелу, указывающую путь к далекому выходу.

Половина ее запаса спичек цела. Она спасется. Если только Роберт не материализуется, как призрак, в ближайшие минуты, она достигнет выхода. Трудно будет вскарабкаться наверх, но, подгоняемая страхом, она найдет необходимые силы и ловкость.

Когда Эрика, наклонясь, ступила под покатый свод коридора, сталактиты слегка коснулись ее волос. На известняковых стенах трепетали тени. Сырой холод пронизывал до костей.

Место это казалось чудесным, когда она была ребенком, любила убегать из мира взрослых. А после смерти отца Грейт-Холл превратился в тюрьму, они с Робертом были счастливы находить убежище здесь, куда не долетали брюзгливый голос и пьяный смех матери, здесь им никто не мешал играть в свои странные, захватывающие игры.

Но теперь в пещерах не было ничего чудесного. Эрика видела их в истинном свете — сырым подземельем, холодным, осклизлым, пугающим, пригодным только для отверженных, безглазых существ, которые сновали в отвратительных лужах или ползали в дождевых промоинах на стенах.

Пещеры — это склеп, и только. Но не ее склеп. Она выберется отсюда. Дай Бог скоро.

Горящая спичка в ее руке начала потрескивать. Вскоре догорит. Эрика прибавила шагу, соразмеряя быстроту с осторожностью, высматривая под ногами глубокие трещины и грязные лужи.

Ей не хотелось думать о том, что произойдет после того, как она выберется. Роберта арестуют, обвинят в убийстве и похищении человека. По ее телу пробежала дрожь при мысли, что ее брат окажется перед телекамерами сидящим за решеткой, как зверь.

Кроме того, Эрику мучил другой, более сильный страх, в котором она не хотела признаваться даже себе. Оказавшись под арестом, Роберт мог… мог…

Темнота.

Спичка догорела. Осталось пять.

Стоя на месте, боясь сделать хоть один шаг без света, Эрика достала из кармана блузки другую и чиркнула о каблук.

Вспыхнуло пламя, оттеснив темноту. На кромке освещенного пространства трепетали тени, зловещие, жадные.

Одна тень шевельнулась.

И понеслась к ней стремительным пятном, у Эрики мелькнула безумная мысль, что это Роберт подкрался к ней, захватил врасплох, — затем покрытый мехом проносящийся призрак легонько задел ее щеку, пахнуло чем-то противным, зловонным. Эрика инстинктивно отвернулась, услышала писк и поняла, что это просто-напросто нетопырь, вспугнутый со своего уединенного насеста.

Летучая мышь влетела в узкий боковой ход, и Эрика оскользнулась.

Она упала на колено, сильно ударилась. Боль ослепила ее. Какой-то миг она была не личностью, а лишь комком пронзительно вопящих нервных окончаний, сознание исчезло в белом свете и монотонном, пронзительном шуме.

Потом оно внезапно возвратилось, Эрика встряхнулась и пришла в себя.

Спичка была по-прежнему в руке. Она не выпустила ее даже при падении. Но остальные, лежавшие во внутреннем кармане блузки…

Они высыпались и разлетелись — одна, две, три из них плавали в грязной луже, мгновенно промокшие, бесполезные.

— Проклятие, — произнесла Эрика, чувствуя, как слезы жгут ей глаза. — О, черт возьми, я так близко.

Горевшая спичка уже потрескивала. Так быстро? Видимо, она находилась без сознания дольше, чем ей показалось.

Оглядывая пол, Эрика увидела единственную сухую спичку, потянулась к ней, и тут горевшая в ее руке погасла.

Эрика несколько безумных секунд не могла найти сухую. Может, она нечаянно сдвинула ее, даже сбросила в лужу.

Нет, вот она. Эрика взяла спичку с трепетной осторожностью, страшась каким-то образом выронить или сломать.

Ее последняя надежда. Но спичка погаснет раньше, чем она доберется до выхода на поверхность.

Может, это и не страшно. Главный коридор идет прямо. Раз она будет способна ориентироваться, то сможет нащупывать путь к выходу, даже если придется ползти.

Однако невозможно будет увидеть последнюю стрелу, указывающую на ведущую к отверстию расселину. Сможет ли она найти эту расщелину в темноте? В стене множество щелей, бесчисленных боковых ходов и ниш. Ей придется нащупывать путь мимо каждой, полагаясь на память или интуицию, чтобы избежать роковой ошибки.

— Ты сможешь, — прошептала Эрика, хотя отнюдь не была уверена в этом.

Все еще в темноте, не желая зажигать последнюю спичку без крайней необходимости, она ощупала левое колено. Хотя в нем медленно пульсировала боль, сгибалось оно довольно свободно. Она была почти уверена, что нога выдержит ее вес. Сможет ли она в таком состоянии карабкаться вверх по узкой расселине — другой вопрос, но когда придется, она встретит это испытание.

Эрика неуклюже выпрямилась, держа голову опущенной, чтобы ни обо что не удариться. Боль в колене уже слабела. Потом ногу будет трудно сгибать, но сейчас она способна двигаться.

Эрика нагнулась и чиркнула головкой спички о каблук сапога.

Ничего.

О нет.

Спичка не может оказаться негодной. Это будет несправедливо.

Рука тряслась. Эрика стиснула спичку покрепче и сделала еще попытку, с силой проведя серной головкой вдоль всего каблука.

Свет.

Для облегчения или радости времени не было. Требовалось свернуть в нужном направлении и двигаться, пройти как можно большее расстояние, пока тьма не окутает ее снова.

Но Эрика заколебалась, взгляд ее обратился в боковой проход, где скрылась летучая мышь. Шириной он был от силы три фута, шесть в высоту, его вряд ли можно было назвать туннелем, и вглядываться в него не было причин.

Кроме…

В темноте туннеля, примерно в двадцати футах что-то маленькое, стеклянное слегка поблескивало на полу в свете спички.

Керосиновая лампа? Одна из многих, которые они с Робертом в детстве расставляли в разных местах лабиринта?

Остальные, судя по всему, Роберт унес. Может быть, забыл эту. Или, может, это вовсе не лампа, просто крупинка кварца в каменной стене.

Даже если это лампа, нет никакой гарантии, что в ней есть керосин. Без него она будет так же бесполезна, как плавающие в луже спички.

Однако с зажженной лампой она сможет быстро дойти до отверстия и даже карабкаться вверх в ее свете.

Эрика заколебалась, боясь бессмысленно израсходовать последнюю спичку и вместе с тем страшась упустить самую благоприятную возможность.

Таинственный предмет подмигивал ей из темной ниши. Она была почти уверена, что видит стекло лампы. Может, это просто самовнушение?

— А, черт, — пробормотала Эрика и вошла в проход.

Это должна быть лампа, и в ней должен быть керосин. Она не позволит Вселенной обмануть ее надежды еще раз.

Туннель был тесным. Эрика с трудом протискивалась в него, тяжело дыша. От страха по телу бежали мурашки, череп заполняло странное пульсирующее давление.

Стены находились очень близко друг к другу. Ни пространства, ни воздуха, от страха у Эрики сжало грудь, и она почувствовала, что тонет — в черных водах Эгейского моря, — задыхаясь, погружаясь в небытие.

Она подавила желание повернуть обратно.

«Нет, иди, ты уже почти на месте».

И в самом деле, Эрика была уже близко. Достаточно близко, чтобы рассмотреть — да, слава Богу, это лампа, такая же, какую она разбила в тронном зале.

Она стояла на полу, заброшенная, покрытая известняковой пылью, За ней поднималась плоская белая стена. Тупик.

Забыл Роберт эту лампу или поставил здесь с какой-то целью?

Ответ не имел значения, если в лампе был керосин.

Спичка начала потрескивать.

— Нет!

Это слово прозвучало рыданием.

Если спичка сейчас погаснет, она не сможет зажечь лампу.

Эрика стала протискиваться быстрее, молясь, чтобы ей хватило времени.

Проход расширился примерно на фут, и она получила возможность преодолеть оставшееся расстояние в два шага. Лампу она видела ясно, длинный фитиль уходил в корпус, где сквозь стекло виднелся керосин.

Эта чертова штука будет гореть.

Эрика присела на корточки, не замечая боли в колене, сняла стекло и поднесла спичку к фитилю.

Фитиль не загорался.

— Ну давай, давай же!

Она смутно сознавала, что пронзительно, истерично кричит, охваченная паникой.

Эрика пыталась снова и снова, тыча крохотным пламенем в фитиль и не добиваясь результата.

— Давай же!

Крик вернулся к ней волнами эха. Фитиль не загорался, а спичка догорала, вспыхивала и почти гасла, вспыхивала снова…

Догорела.

Мгновение темноты и крушения всех надежд — но язычок пламени дополз до длинного черенка спички, вспыхнувшего последним красновато-оранжевым огоньком.

Эрика ткнула им в фитиль, страстно желая, чтобы тонкий, как соломинка, черенок воспламенился.

Фитиль зашипел. Он отсырел от просачивающейся влаги. Может, жидкость в лампе вовсе не керосин. Может, это просто дождевая вода, скопившаяся по капле за годы, обманувшая ее, как мираж.

— Ну давай же, пожалуйста…

Хоть черенок был длинным, пламя быстро уничтожало его. И, припекая пальцы Эрике, неумолимо приближалось к концу.

Фитиль отказывался гореть.

Эрика произнесла последнюю просьбу, бесполезную, как и предыдущие, по остатку черенка пробежали красные змейки, обжегшие ей пальцы, и она невольно выронила догоревшую спичку.

Но оказалась не в темноте.

Через несколько секунд недоумения она поняла, что в самый последний миг фитиль зажегся.

Она добилась своего. У нее столько света, сколько понадобится.

— Спасибо, — прошептала Эрика. — О, спасибо, спасибо.

Она не представляла, к кому обращается — к Богу, космосу или бронзовой Персефоне на рыбачьей пристани.

Несколько секунд Эрика сидела неподвижно, испытывая только благодарность, чувство, малознакомое ей. Наконец, подняв лампу, встала и начала поворачиваться.

Потом замерла, глядя на стену перед собой, в которую упирался проход.

Она была слишком гладкой, белой, непохожей на известняк, и легкие разводы на ее поверхности были оставлены не просачивающейся водой. То были следы мастерка.

Стенка представляла собой кладку. Роберт заложил проход, работая при свете лампы. Покончив с делом, он оставил ее, до половины налитую керосином, на тот случай, если понадобится вернуться.

Эрика подняла лампу выше и увидела в стене какой-то четкий изъян.

То было отверстие шириной от силы шесть дюймов, на уровне ее груди. Единственное в стене смотровое окошко, вентиляционный проем…

Пригнувшись, Эрика заглянула внутрь.

Стена была толщиной не меньше фута, и отверстие было похоже на миниатюрный туннель. В нем лежала кучка белых костей.

Наверное, останки крысы. Это первое, что пришло ей в голову.

Потом Эрика разглядела, что это фаланги пальцев, а также костяшки, лучевая и локтевая кости.

Кисть руки и предплечье скелета. Человеческого.

Потрясенная, она крепко сжала ручку лампы, чтобы не уронить.

Кто-то был… замурован заживо… за этой кладкой. И оставлен, будто жертва средневековой пытки. Брошен в этих катакомбах умирать от голода и жажды.

Эрика хотела было отступить и отвернуться, но ее удержала одна деталь.

На запястье был серебряный «Ролекс», все еще блестящий.

Она знала этот «Ролекс». Перед первым отлетом в Европу она стояла в ньюаркском аэропорту рядом с его владельцем, и он раздраженно вскидывал руку, чтобы взглянуть на часы.

Тогда она в последний раз видела мистера Фернелла.

До этой минуты.

Глава 17

Доверие не входило в число добродетелей Эндрю Стаффорда. После того как много лет обманывал людей, которые ему доверяли, он не верил никому.

Возможно, Роберт планировал засаду, возможно, нет. Эндрю предполагал худшее.

В полумиле от поворота к обрыву Барроу-Фоллз он перевел рычаг переключения передач «феррари» в нейтральное положение и заглушил двигатель. Ориентируясь в свете подфарников и сиянии луны, съехал по склону холма на сотню ярдов, затем свернул в лес и поставил машину в сосновой рощице.

Роберт, если уже был на месте и лежал в засаде, не услышал бы, как приехал Эндрю.

С пола возле пассажирской дверцы он взял сумку, захваченную из домика для гостей. Повесил ее на плечо, потом сложил вдвое большой пакет, взятый из стального ящика, и сунул в боковой карман пальто.

Выходя из машины, Эндрю закрыл дверцу мягко, беззвучно.

К открытому пространству вела тропинка, но он по ней не пошел. Стал красться по лесу, время от времени останавливался, прислушивался, нет ли преследования. Но слышалось только бесконечное шипение водопадов где-то вдали за деревьями.

Когда оно стало таким громким, что заглушило почти все другие звуки, Эндрю опустился на колени и снял сумку с плеча.

В ней лежали оптическая труба ночного видения с сильным увеличением и мощный световой амплифайер, позволяющий видеть ночью как днем. Прибор в нижней части трубы был способен посылать инфракрасный луч на четыреста пятьдесят футов, улучшая видимость в сложных условиях.

Эндрю не пользовался этой трубой с той январской ночи, когда наблюдал за лачугой Роберта, стоя на коленях в холодном подлеске. В перчатках обращаться с ней было неудобно, пришлось повозиться, чтобы навести ее на резкость и отрегулировать яркость.

В окуляр было видно зеленоватое пятно, тусклое, нечеткое, так как густые сосны заслоняли почти весь лунный свет. Но когда Эндрю включил прибор, послав в лес невидимый луч, он увидел неожиданное обилие деталей.

И улыбнулся. Его противник умен, возможно, даже гениален на свой извращенный манер, но в технологических достижениях ничего не смыслит. У него нет такой игрушки, поэтому в темноте он будет слеп. И преимущество над ним обеспечено.

Сумка мешалась. Эндрю бросил ее и пошел к водопаду, держа трубку в левой руке, а заряженный пистолет в правой. Шел он медленно, считал шаги. Через равное количество их останавливался, оглядывался по сторонам, подносил окуляр к глазу и описывал полный круг на месте, озирая зеленый мир.

Шипение водопада перешло в негромкий рев. Деревья редели. Эндрю пригнулся, двигаясь вперед чуть ли не на четвереньках. На теннисном корте он любил проникаться яростным упорством ягуара, теперь ему требовались другие свойства этой кошки из джунглей — хитрость, бесшумность, ловкость. Он должен был слиться с ночью.

На краю подступающей к водопадам поляны Эндрю снова посмотрел в окуляр. Расходящийся веером инфракрасный луч медленно двигался среди пушистых ветвей сосен и остролиста, мерцающих, словно расплавленный металл, образующих причудливые пятна чистого света. Это был совершенно иной способ видеть мир, представлявшийся странно красивым. Это…

Ага, вот.

Эндрю прижал окуляр плотнее к глазу.

Роберт, пятнышко более яркого света со смутными человеческими очертаниями, лежал в кустарнике примерно в ста ярдах, поджидая намеченную жертву.

Эндрю осторожно положил пистолет и стал вращать правой рукой диск наводки на резкость, фигура на темно-зеленом фоне становилась видна все отчетливее.

Теперь Эндрю ясно видел Роберта или по крайней мере его светящийся силуэт. Он лежал ничком среди низких кустов неподалеку от поляны. С этого наблюдательного пункта мог беспрепятственно видеть ведущую к водопадам тропу. И мог стрелять из своего укрытия, снять каждого, кто будет к нему приближаться.

Эндрю опустил трубу. Эта штука стоила пятьсот долларов. Он считал, что ее цена окупилась.

И поднял пистолет.

Даже с этого расстояния он, пожалуй, мог бы попасть в цель с помощью своего прибора ночного видения.

Но, разумеется, стрелять не станет. Потому что Роберт не выполнил один пункт их соглашения. Не привез Эрику.

Если он сейчас погибнет, ее, возможно, так и не удастся найти.

Этот гад требовался Эндрю живым, но безоружным. Надо заставить его говорить.

Эндрю облизнул губы, потрескавшиеся на сухом, холодном воздухе. Поединок для него в новинку. Он создан для более цивилизованного обхождения. Хоть и рисковал свободой при обделывании темных делишек, жизнь на карту не ставил ни разу. И делать это теперь — ради не денежного куша, а женщины, которая ненавидит его, изменяет ему, способна даже выдать его полиции, узнав о шантаже ее брата, — рисковать всем ради Эрики внезапно показалось ему безумием.

Но он все равно на это пойдет.

И бесшумно пополз, медленно приближаясь к своей жертве.

Коннор по пути к заправочной станции услышал жужжание сотового телефона.

— Да? — рявкнул он, поднеся трубку к уху.

— Шеф, это Макартур. — Дежурный сержант повышал голос, перекрывая неподобающий смех и веселые голоса. — У меня для вас хорошая новость.

— Давай говори.

— Вики кончили оперировать, врачи думают, что все обойдется.

Коннор сделал глубокий вдох.

— Шеф? Алло?

— Да-да, Дейв. Понял. Это… это как раз то, что я хотел услышать.

— Она еще не пришла в себя, поэтому не назвала напавшего…

Коннор уже знал, кто ранил ее.

— Это пусть тебя не волнует. Миллер связался с ее родными?

— Отыскал их в конце концов. Они уже выехали. Будут у постели Вики, когда она очнется.

— Замечательно. — Коннор услышал в трубке новый хор радостных возгласов. — И вот что, Дейв, скажи ребятам, чтобы не так шумели. Неприятно будет выписывать им повестки в суд за нарушение тишины.

Макартур засмеялся с беззаботным облегчением.

— Скажу, шеф.

Коннор выключил телефон. Ощутил на лице что-то непривычное и понял, что это улыбка.

Хоть что-то завершилось удачно.

Через несколько секунд он снова включил телефон и набрал номер.

— Магиннис, — послышался голос в трубке.

— У Вики все хорошо, — без предисловий сказал Коннор.

Пауза, и он понял, что в ней содержалось все, чего Магиннис не могла сказать никому.

Когда ее голос послышался снова, звучал он негромко и странным образом по-детски.

— Вы уверены?

— Макартур разговаривал с кем-то из больницы. Она выкарабкается. И родные уже едут к ней.

— Слава Богу…

Дрожь в голосе при этих словах была самым сильным проявлением эмоций, какое только Коннор слышал от Марджи Магиннис.

Потом она заговорила снова, голос ее, если не считать прерывистых вдохов, звучал деловито.

— Ищеек еще нет, но они уже в пути. Со мной Харт, Вуделл и сержант Ларкин. Нужна какая-нибудь вещь с ее запахом.

Коннор коснулся пальцами кармана куртки, где лежала лента в пластиковом пакете.

— Я везу такую вещь. Скоро буду там.

— Поняла. И спасибо вам, Бен. За последние данные.

Данные. Коннор, холодный профессионал, улыбнулся этому слову.

— Не за что, лейтенант.

Он выключил телефон. Впереди приближалась заправочная станция. Недолгий душевный подъем у Коннора кончился, и он сосредоточился на предстоящем деле.

У обочины стоял пустой «бьюик» Элдера. Коннор проехал мимо него на станцию и остановил машину, не заглушая мотора.

Выходя, он достал пистолет. Ощущение оружия в руке согнало с его лица последние следы улыбки. Расслабляться не время. Вики жива, но и человек, чуть не убивший ее, тоже.

Коннор огляделся. Заправочная станция была погружена в темноту, прожектора в зоне обслуживания не горели.

— Шеф, его здесь нет.

Это был голос Элдера. Он стоял возле островка обслуживания, помахивая поднятой рукой.

Коннор быстро подошел к нему.

— Сзади смотрели?

Элдер кивнул.

— Смотрели всюду. Станция закрывается в восемь часов. Так написано на двери.

— Где телефоны?

— Там. — Элдер указал на две будки у края площадки. — Оба работают. А кому же он звонил?

— Эндрю Стаффорду. — Коннор достал большой фонарик с широким, ярким лучом. — Они должны были условиться о встрече. Раз Роберт без машины, встречаться им нужно где-то поблизости.

Овал света скользнул по асфальту к будке кассира.

— Может, Эндрю подобрал его раньше, чем я подъехал, — сказал Элдер. — И они укатили куда-то вдвоем.

— Может быть. Но… подождите. — Луч фонарика замер на темном глянцевитом пятне неподалеку от места, где стоял Элдер. — Видите?

Элдер пожал плечами.

— Масляное пятно.

— Не думаю, что это масло.

Коннор подошел поближе, луч света сузился и стал ярче. Он разглядел несколько длинных, неровных пятен, все еще влажных.

У ближайшего он опустился на колени, коснулся его пальцем. Оно было густым, липким, и на поднятом пальце оказался красный след.

— Кровь, — сказал Коннор. — Много крови.

Сердце у него бешено заколотилось. Сначала он не понимал почему. Потом сообразил, что думает об Эрике. Мог Роберт привезти ее зачем-то сюда? Может, она пыталась бежать, а он выстрелил в нее из револьвера Вики или пырнул ножом. Может…

«Возьми себя в руки!» — приказал он себе. И медленно поднялся.

— Тогда где потерпевший? — спросил Элдер. — Ушел пешком?

— После такой потери крови не мог уйти. И посмотрите на эти пятна.

Коннор снова навел луч фонарика на асфальт, ярко осветил длинные красные мазки.

— Тело волокли, — сказал он.

Элдер, сощурясь, посмотрел вниз.

— Данверз была брошена там, где упала. Почему Роберт изменил образ действий на этот раз?

Коннор не знал.

Эндрю подкрался поближе к Роберту сзади. Его теперь было ясно видно невооруженным глазом. Он лежал на животе, раскинув ноги, склонив голову набок, чтобы смотреть вдоль длинного ствола дробовика или винтовки.

Странно, что за все это время Роберт ни разу не менял позы. Хотя он сумасшедший. Должно быть, способен всецело сосредоточиться на ожидании, как другие психопаты часами пялиться на голую стену.

Дальше следовала рискованная задача. Эндрю нужно было прыгнуть на Роберта и прижать его к земле, прежде чем он успеет повернуть длинный ствол и выстрелить.

Но сначала предстояло пересечь опасный участок земли почти без растительности.

Водопады находились близко, холодные порывы ветра доносили мельчайшую водяную пыль. Эндрю слышал яростное шипение белого каскада, падающего по каменным выступам с высоты двести футов в ручей.

Шипящий рев был громким, но все же не заглушал отдающихся в ушах ударов сердца.

Эндрю положил трубу ночного видения, ставшую теперь помехой, растянулся ничком на мерзлой земле. И пополз.

До Роберта пять ярдов. Как быстро он мог бы покрыть такое расстояние на корте, вытянув руку с ракеткой навстречу стремительно летящему мячу. Интересно, что сказали бы его многочисленные побежденные противники, увидев его сейчас медленно ползущим по ломкой траве с дрожащим пистолетом в руке.

Три ярда.

Эндрю вспомнил о ссоре с Эрикой, когда она разузнала о его прошлом. Побелев от гнева, Эрика объявила, что их брак — ложь и лицемерие. Он настаивал, что она ошибается. «Как мне доказать, что я вправду тебя люблю? — выкрикнул он, цепляясь за нее. — Хочешь, чтобы я умолял тебя? Ползал?»

Ну, вот он и ползет ради нее.

Один ярд. При желании он мог бы, вытянув руку, коснуться башмаков Роберта. А Роберт так и не менял позы, не оглядывался, ничего не слышал.

Эндрю крепко сжал пистолет. Медленно, медленно приподнялся, готовясь прыгнуть.

Хоть бы стук сердца не отдавался так сильно в ушах. Хоть бы пот не затекал в уголки глаз, не туманил зрение.

Прыгнул Эндрю, не успев осознать, что готов к прыжку. Тело словно бы рванулось вперед, время странным образом замедлилось, восприятие обострилось с кинематографической яркостью, каждая деталь была ясно видимой, укрупненной.

Он видел оружие в руках Роберта — не винтовку, а одноствольный дробовик, — часть лица его в профиль, щеку, более впалую, чем ему помнилось, прыщи на челюсти.

Челюсть. Гладко выбритая челюсть.

У Роберта борода.

Эндрю грузно упал на свою жертву и понял.

Это не Роберт. Какой-то парень. Прыщи на лице. Тусклый блеск смерти в глазах.

Труп. Приманка.

Откуда-то из окружающей темноты раздался голос Роберта:

— Брось пистолет!

— Так, — задумчиво произнес Элдер, — что же мы имеем? Следы убийства, но без трупа. Может, жертвой был Эндрю Стаффорд? Они с Робертом встретились здесь, поссорились?

Коннор покачал головой:

— Думаю, на это не было времени. — Он сосредоточился, пытаясь вызвать в воображении сцену, в которой не участвовала бы Эрика. — Может, кто-нибудь подъехал позвонить по телефону, и Роберт его убил.

— Сомневаюсь, чтобы здесь было много подъезжающих после восьми часов. Это не самое оживленное место шоссе.

Коннор взглянул на темный лес, далекие огни какой-то заброшенной фермы, пустую дорогу.

— Пожалуй, вы правы.

— Чарли говорил мне, что здесь ему очень тоскливо.

— Кто он такой?

— Служитель. Работает в вечернюю смену.

Они переглянулись.

Элдер нахмурился.

— Надеюсь, что нет, — сказал он, отвечая на невысказанное предположение.

— Когда, вы сказали, станция обычно закрывается?

— В восемь.

Коннор глянул на часы.

— Сейчас без четверти девять. Если Чарли задержался, он мог быть еще здесь, когда появился Роберт. Проверили замки?

— Как-то не подумал.

Коннор зашагал, обходя кровь.

— Пойдемте.

Дверь в будку кассира находилась сбоку. Когда Коннор взялся за дверную ручку, она легко повернулась.

— Чарли бы не ушел, не заперев. — От тупого ужаса голос Элдера звучал подавленно. — Он надежный парень. Не особенно умный, но добросовестный.

Коннор вошел первым, держа оружие наготове. В будке было пусто — ни Чарли, ни следов борьбы. В ящике кассы были какие-то деньги. Элдер сосчитал их, пока Коннор заглядывал под стойку.

— Семьдесят три доллара, — сказал Элдер. — Чарли должен был забрать их из кассы перед уходом.

— Вы сказали, что осматривали заправку сзади. Машины там нет?

— Нет. Пусто. — У Элдера этот вопрос вызвал недоумение, потом он догадался. — Роберт угнал машину Чарли. Вот к чему вы клоните. Убил Чарли и угнал его машину.

— Думаю, так. Случайно, не знаете, какая у него машина?

— Нет.

— Где у вас рация? — Элдер протянул ее, и Коннор нажал кнопку передачи. — Центральная, это шеф Коннор. Мне нужно выяснить, зарегистрирована ли какая-то машина на имя Чарли… э-э…

— Уиттейкера, — подсказал Элдер.

— Чарли Уиттейкера, жителя округа.

Диспетчер подтвердила прием, и, пока она вводила запрос в компьютер, рация молчала.

В задней части будки была дверь, незапертая. Коннор открыл ее и включил свет. Большая лампочка неярко осветила кладовую.

Среди метел, ведер и пустых канистр стояли ржавый шезлонг и ломберный столик. Шезлонг был отодвинут назад словно второпях. Столик был завален автомобильными журналами, валявшимися раскрытыми в беспорядке.

— Чарли любит машины? — спросил Коннор.

Элдер кивнул.

— Ничем больше не интересуется. Целыми днями смотрит, как они проезжают.

— Значит, после того как выключит свет снаружи и в будке, он входит сюда. Сидит здесь какое-то время, листая журналы.

— Странно, что не поехал сразу домой.

— Он живет один?

— Пока что с родителями.

— Вот, может, ему и захотелось побыть в одиночестве. Потом он слышит снаружи чьи-то шаги или голос говорящего по телефону. Идет взглянуть, кто там. Но перед тем как выйти отсюда, выключает свет, чтобы не насторожить появившегося.

Коннор повел Элдера обратно в будку. Несмотря на положение дел, он чувствовал в глубине души облегчение, так как на асфальте была кровь не Эрики.

— По пути Чарли заходит сюда, — сказал Коннор, — и берет в темноте дробовик.

— Дробовик? Этот маменькин сынок в жизни не брал в руки оружия.

— Загляните под стойку.

Элдер наклонился, заглянул и увидел подставку для ружья, которую Коннор заметил раньше. Выругался.

— Глупый мальчишка. Вооружился и вообразил себя Клинтом Пекервудом. — Измерил подставку ладонями. — Наверняка дробовик или винтовка.

— Дробовик. Я видел в кладовой коробку патронов.

— В прежнее время я бы заметил такую вещь.

— Может, мне просто повезло.

Элдер хмыкнул:

— Может, я просто состарился.

Из рации послышался голос диспетчера, сообщавшей результаты поиска в базе данных.

— В округе проживает всего один Чарльз Уиттейкер, ему принадлежит «хонда» восемьдесят четвертого года выпуска. — Она назвала регистрационный номер и добавила: — Никаких нарушений за ним не числится.

— Объяви розыск этой машины. По всему округу.

— Ясно, шеф.

— Машина может быть угнана, угонщик может быть вооружен и опасен, может иметь при себе заложника.

— Поняла.

— Пусть никто не рискует. Передай это сообщение всем патрульным, шерифу и дорожной полиции. Больше не должно быть происшествий, как… в общем, действовать надо осторожно. Все понятно?

— Да, шеф.

Коннор выключил рацию. Его трясло. Этот разговор живо напомнил случившееся — разговор с Данверз по радио, его решение, потом ее отчаянный код девяносто девять, ее бездыханную, окровавленную, острое чувство вины.

Сделав над собой усилие, он отбросил эти мысли и продолжил воссоздание картины преступления.

— Чарли вышел наружу. — Коннор направился в боковую дверь, Элдер за ним. — Свернул за угол и пошел к телефонам. — Дошел до кровавых луж и указал на стоящие в пятидесяти ярдах две телефонные будки. — Потом столкнулся с Робертом.

— И этот гад выстрелил в парня, — договорил за него Элдер.

Что-то в голосе старшего заставило Коннора попристальнее взглянуть на него. Строгое, морщинистое лицо Элдера побледнело от страдания.

— В чем дело, Пол? — мягко спросил он.

— Теперь я понимаю, что вы испытывали, когда нашли Данверз.

Коннор не сразу понял, о чем речь. По словам Элдера, что, не оплошай он возле лачуги, Роберт не совершил бы такого.

Чувство вины. Коннор не обладал монополией на него в эту ночь.

— Вашей вины здесь нет, — прошептал он, но Элдер лишь отвернулся.

Эндрю несколько секунд не шевелился, не мог принять никакого решения.

— Выбрось пистолет, — сказал Роберт уже не так громко. — Зашвырни. Подальше.

Черт его побери. Голос почти скучающий.

Бездумно повинуясь, Эндрю бросил пистолет, словно подкову, оружие полетело в темноту и с глухим стуком исчезло.

— Замечательно. Ты моя марионетка, Эндрю. Буду дергать тебя за веревочки и наблюдать, как ты дрыгаешься. Мы поменялись ролями, не так ли?

— Роберт, — прохрипел Эндрю, понимая, что нужно говорить, договариваться, выкручиваться, — мы заключили сделку.

— Боюсь, я плохой бизнесмен.

И тут Эндрю охватил слепой страх, самый сильный в его жизни. Не стоило приезжать, не стоило пытаться спасти Эрику; он не создан для этого, он не герой, сейчас бы только уползти и спрятаться.

— Привез конверт? — спросил невидимый в темноте Роберт.

Будь этот псих на открытом пространстве, он разглядел бы его в трубу ночного видения. Значит, прячется за чем-то, за деревом или густыми кустами.

— Привез, спрашиваю?

Как ответить? «Да» — Роберт может застрелить его и забрать предмет своих желаний. «Нет» — может дать ему еще немного пожить. Даже несколько секунд казались неимоверно важными, важнее всего на свете.

— Нет, — ответил он.

— Лжешь.

Роковой выстрел близился. Эндрю это чувствовал. Надо что-то предпринимать.

Реакция у него быстрая. Если резко откатиться от приманки, броситься к ближайшим деревьям, укрыться за ними…

Да, верно, именно так и надо поступить.

Но он не мог пошевелиться в тисках страха, превратился в неподвижную, дрожащую, беспомощную массу.

— Ты привез его, — сказал Роберт.

Он близко, почти рядом, от силы в двадцати футах. Но где? На поляне сплошная тьма, луна скрылась за тучами. Ничего не видно.

— Ты любишь жену, — негромко продолжал Роберт, — и не сделал бы ничего способного осложнить ее положение. Покажи конверт.

Эндрю по-прежнему не мог шевельнуться, не мог думать.

Он считал себя жестким. Преступник должен быть жестким, а он был преступником много лет, продавал паи несуществующих кондоминиумов, сбывал поддельные произведения искусства претенциозным дилетантам. Считал себя безжалостным. Взять хотя бы, как он разделывался со злополучными противниками на теннисном корте — черт возьми, к концу второго сета они просили пощады. Считал себя умным, достаточно умным, чтобы оставить в дураках такого помешанного сукина сына, как Роберт Гаррисон, чтобы защищать все углы, предвидеть все подачи.

И во всех случаях ошибался.

Выстрел, внезапный, ужасающий, и покойник под Эндрю наконец изменил позу, когда пуля вошла в него с отвратительным мягким звуком.

Эндрю увидел появившуюся на воротнике его пальто рваную дыру.

— Делай, что говорю! — пронзительно выкрикнул Роберт.

Эндрю, ненавидя себя, заплакал.

Руки его копались в кармане пальто, силясь вытащить толстый, сложенный конверт. Беззвучные рыдания сотрясали плечи. Он был ничтожеством. Представлял собой слезливую тварь. Генри, раболепный управляющий банка, увидя его сейчас, поразился бы. У Эндрю в ушах зазвучал негромкий комментарий управляющего: «Это мистер Стаффорд. Один из наших лучших клиентов. И жалкий, трусливый слабак, вам не кажется?»

— Быстрее, — произнес своим безжалостным тоном Роберт.

Наконец конверт вылез из кармана. Эндрю развернул его непослушными пальцами. Слезы застилали ему глаза. В глубине горла раздавались странные бульканье и писк. В тех редких случаях, когда думал о смерти, он наделял ее каким-то величием. Представлял себе совсем не такой.

— Достань то, что внутри.

Роберт хочет удостовериться, что в конверте блузка. Что ж, логично. Он приготовил приманку. И должен не исключать вероятности, что его противник окажется не менее хитрым.

А когда увидит блузку, убедится, что она та самая…

Тогда все будет кончено. Он умрет, лежа на трупе, неспособный ни пошевелиться, ни придумать какую-то стратегию, ни хотя бы настроиться на возвышенную мысль.

И ведь все это делалось ради Эрики. С какой стати? Сейчас она ничего не значит для него. Он даже не может зрительно представить себе ее лицо и вспомнить голос. Наверное, он ее любил, но любовь — отвлеченное понятие, теоретическое, нереальное.

Реальность — это каждое трепетное дыхание, громкие удары сердца, слышимые сквозь шум водопадов, пленку пота, облегающую его, будто вторая кожа.

Эндрю неуклюже разорвал конверт, полез внутрь и вынул скомканную розовую ткань. Развернувшись, она превратилась в женскую блузку с длинными рукавами, расстегнутую, покрытую засохшей кровью и красными отпечатками пальцев.

— Отлично, Эндрю. Сперва ты выкопал ее, как учуявшая собака, а теперь принес своему хозяину. Я очень доволен.

Все. Эндшпиль.

Губы Эндрю шевельнулись, и он обрел дар речи:

— Почему ты не сжег блузку, не сжег все ее вещи?

Этот бессмысленный вопрос был всего лишь отвлекающим маневром, Роберт удивил его тем, что стал отвечать:

— Потому что они представляют собой освященные жертвоприношением реликвии. Например, блузка. До той ночи она была обыкновенным куском ткани. Шерри наверняка купила ее на распродаже за четырнадцать долларов. Но помазанная кровью жертвы, блузка стала более священной, чем Туринская плащаница или обломок Святого Креста. Понимаешь?

— Нет.

— Разумеется, тебе не понять.

С этими словами Роберт поднялся, он был еще ближе, чем думал Эндрю, в десяти футах, огромным, как колосс, с револьвером в руке.

Прятался он за холмиком мерзлой земли на краю ложбины. Эндрю даже не видел этого холмика. Укрытие было идеальным.

Ствол револьвера слегка опустился и оказался наведенным в грудь Эндрю.

— Теперь твоя кровь осветят эту реликвию новым омовением, — прошептал Роберт.

Эндрю выпустил из рук блузку и ждал, глядя на смерть сквозь слезы, не желая умирать так жалко, скуля, как побитая собака.

Роберт улыбнулся:

— Прощай.

И тут поляну внезапно залил белый лунный свет.

Револьвер не выстрелил.

— Смотри, Эндрю. — Улыбка Роберта стала шире, глаза вспыхнули блаженным безумием. — Твоя холодная повелительница сняла вуаль облаков, чтобы видеть твою смерть.

Роберт на миг запрокинул голову, глядя на выплывающий из-за туч полумесяц.

То, что сделал Эндрю, не было итогом ясной мысли или расчета. Им руководил инстинкт.

Он изогнулся, одним движением схватил дробовик, вырвал его из рук мертвеца и навел на холмик.

Палец его лег на спуск. Он успел подумать, что если ружье не заряжено, ему конец.

Мир раскололся от грохота.

Эндрю отбросило назад, он растянулся на земле в полной уверенности, что ранен, окровавлен, его последняя возможность упущена, потому что Роберт выстрелил первым, а потом понял, что его отбросило отдачей дробовика.

Сквозь перезвон колоколов в ушах откуда-то послышался мучительный стон.

Роберт был ранен.

— Слышали?

Коннор кивнул в ответ. Отрывистый хлопок, далекий, но отчетливо донесшийся.

— Похоже, дробовик, — сказал он.

— Такой же, как у Чарли.

— Едем.

Коннор сел за руль своей машины. Когда заработал мотор, Элдер уселся рядом.

Ночную тишину разорвал второй выстрел.

— В восточной стороне, — сказал Коннор.

И потянулся к микрофону, но Элдер уже взял его, и когда машина, визжа покрышками, вынеслась на шоссе, старик с привычным сочетанием настоятельности и спокойствия просил подкрепления.

Эндрю перезарядил ружье и выстрелил по холмику второй раз. Больше патронов не было. Он бросил его и покатился в кусты, среди буйства кружащихся теней.

Ему требовалось другое оружие, и он смутно представлял, где искать его — пистолет, который выбросил, — только сможет ли найти…

Ползком по кустам. Куманика колет лицо. Кровь на щеках. Шипение водопадов громче, чем раньше, невозможно громкое, сокрушительный рев, но, разумеется, он слышит не водопады, это гул в заложенных от грохота ушах.

Элдер повесил микрофон и тут, видимо, вспомнил, что уже не начальник полиции.

— Извините, шеф, — чуть ли не застенчиво сказал он. — Похоже, я присвоил ваши полномочия.

— Оставьте. Вы сообразили быстрее, чем я. И больше не мелите ерунды о том, что состарились.

— Сейчас я себя чувствую значительно омолодившимся.

Подкрепление выехало, из центра города мчались две машины. Встреча их с Коннором и Элдером должна была произойти через три-четыре минуты.

Коннор опустил боковое стекло, не обращая внимания на поток холодного воздуха, он прислушивался, не раздастся ли еще выстрелов, но ничего не доносилось.

— По поводу этого досье, — сказал он.

Элдер хмыкнул.

— Прочли его, да?

— Просмотрел. Взял эту вырезку. — Коннор достал из кармана сложенный листок и отдал Элдеру. — Насколько я понимаю, вы считаете, что виновны они. Оба.

Элдер развернул вырезку, глянул на нее. Коннор знал, что он смотрит на заголовок «Наследник Гаррисона стал жертвой несчастного случая во время купания» и большую черно-белую фотографию под сгибом. Фотографию двух опечаленных людей, обнявшихся перед накрытым простыней телом на берегу пруда.

Он вспомнил подпись под ней: «Ленору Гаррисон, вдову Дункана Колина Гаррисона, утешает семейный врач Кейт Уайетт».

— Да, шеф, — сказал Элдер. — Я считаю, в его смерти виновны они.

Вот он. Пистолет. Пятно блестящего металла в лунном свете.

Эндрю с довольным рычанием схватил оружие и направил на холмик.

Роберт не издавал ни звука.

Мертв?

Если нет, то скоро будет.

— Дункана Гаррисона убили они, — сказал Коннор, перекрывая голосом шум двигателя. — Ленора и Кейт. Жена и семейный врач. Вы так считаете?

— Конечно.

— Но доказать это невозможно.

— Да и какой смысл доказывать? Оба были уже давно мертвы, когда я написал тому эксперту в Балтимор.

— Тогда зачем было писать?

Элдер пожал костлявыми плечами:

— Любопытство. У вас никогда не возникало желания докопаться до сути дела независимо ни от чего?

Коннор вспомнил о мерзавцах полицейских в Нью-Йорке. Кивнул:

— Это чувство мне знакомо. Однако…

Неподалеку раздалось стаккато выстрелов, явно пистолетных.

— Черт, — пробормотал Элдер. — Прямо-таки маленькая война.

Коннор увеличил скорость до семидесяти пяти миль в час.

Как будто бы какое-то движение вдоль холмика. Эндрю в слепой ярости навел обеими руками пистолет, подался вперед вместе с ним и трижды выстрелил, каждый выстрел отдавался в плечах, над холмиком взлетели три мерцающих фонтанчика пыли.

Затем лихорадочное переползание к новому укрытию, поближе к цели. Лежа на животе, Эндрю выстрелил еще два раза.

«Подберись еще ближе. Вперед!»

Пригибаясь, Эндрю побежал к груде валежника в ярде от ложбины и, сделав еще два выстрела, израсходовал обойму.

Ствол пистолета был горячим, две последние гильзы поблескивали неподалеку в лунном свете.

Съежась за валежником, Эндрю нашарил в кармане пальто запасную обойму и непослушными руками кое-как перезарядил пистолет.

Потом снова воззрился на холмик в слабой надежде увидеть крадущегося к нему Роберта и всадить в этого сукина сына все семь пуль.

Там не было никого.

Убит? Этот поганец убит?

Эндрю очень хотелось этого.

Внезапно он опомнился.

Нет, Роберт не должен умереть, иначе будет утрачен ведущий к Эрике след. Если она еще жива, где-то содержится пленницей, то будет медленно умирать, и ее никогда не найдут.

Подавленный страхом, он забыл о ней, забыл обо всем.

Стыд придал ему дерзости. Эндрю бросился к холмику, провоцируя Роберта открыть огонь.

На краю ложбины он глянул вниз.

Пусто.

Роберт исчез.

Сбавив скорость, Коннор приблизился к боковой дороге.

— Свернуть сюда?

— Это тупик, — ответил Элдер. — В той стороне только ферма Оулдемов.

Коннор продолжал путь. После трех стаккато стрельба прекратилась. Израсходовано шесть или семь патронов. Он подумал о перестрелке в своей квартире. Где-то в этих лесах тоже разыгрывалось сражение. И он знал, кто в нем должны быть противниками: Роберт и Эндрю. Видимо, их встреча прошла не так, как намечалось.

Усилием воли он сосредоточился на другой, давней ночи насилия.

— Ленора с Кейтом убили друг друга в Грейт-Холле, — сказал он. — Это не просто ссора любовников.

Элдер с мрачным видом кивнул.

— Они были участниками преступного сговора. И, как мне кажется, возненавидели друг друга. Чувство вины способно привести к этому. Но и разойтись не могли. Их связывали общая тайна и общая алчность.

Алчность. Да, она могла быть мотивом. Во всяком случае, мотивом Кейта.

— Расскажите о Кейте Уайетте, — попросил Коннор, снова замедлив ход и высматривая другую боковую дорогу.

— Ну, он был видным мужчиной. Рослым, стройным, нравился всем женщинам. Самым привлекательным холостяком в Барроу. В семьдесят втором году, когда доктор Брэддок отошел по старости от дел, стал местным врачом общей практики. Ему было тридцать два года, на год больше, чем Леноре.

— А Дункану было пятьдесят три.

Кивок.

— Старый муж, молодая жена. Может, между ними когда-то и существовала любовь, может, и нет. Во всяком случае, как мне кажется, Ленора после рождения двух детей пустилась во все тяжкие. Ей хотелось развлечений. Хотелось быть влюбленной девушкой, а не полнеющей матерью семейства. И тут подвернулся доктор Уайетт.

— У них завязался роман.

Коннору было неприятно последнее слово, неприятно сознание греховной общности между ним и Кейтом.

— Должно быть, хотя они держали это в тайне. По-моему, ей хотелось иметь молодого любовника, а он хотел заполучить деньги. Гаррисоновское состояние. И они вместе придумали способ.

— Это несложно, — сказал Коннор. — У врача есть доступ к фармацевтическим препаратам.

— В том числе и цианиду.

— Вскрытие показало, что Дункан завтракал.

— Съел омлет. — Элдер издал неприязненный смешок. — Который любящая жена сдобрила белым порошком.

— Разве он не умер бы от этого сразу же?

— Я задавал этот вопрос доктору Кондреку из Балтимора. Он ответил, что время токсичной реакции может быть разным. Дункан успел дойти до пруда и начать утреннее купание. Действие яда, должно быть, началось приступом боли — ужасной боли. Он наглотался воды и пошел ко дну. Его обнаружили на дне Тертл-Понда лежавшим лицом в грязи…

Элдер умолк, и Коннор догадался, что Пол тоже представляет себе внезапное конвульсивное содрогание, панические взмахи рук, отчаянную попытку доплыть до берега, затем роковой приступ боли и слабости. Смерть в воде, тело человека, опускающееся в наслоения песка, словно забытая на берегу игрушка.

Леноре оставалось только изобразить подобающую скорбь, а Кейту позвонить в «скорую помощь» и сказать, что он ничего не смог поделать. Его первоначальный диагноз сердечного приступа и последующего утопления ничего не подозревающий коронер мог только подтвердить, ему в голову не пришло бы проводить лабораторные анализы, необходимые для обнаружения цианида.

— Выждав мало-мальски пристойное время, — снова заговорил Элдер, — Кейт перебрался к Леноре. Потом они объявили о помолвке. Люди болтали, но сплетни не заходили особенно далеко. Никто не подозревал убийства.

— Кроме вас.

— Да, я подумал, что странно, как быстро оказался там Кейт Уайетт. Раньше «скорой помощи». Будто ожидал вызова. Или уже был там, ждал на случай непредвиденных осложнений в последнюю минуту. К тому же он был странным типом. Я, знаете, навел кое-какие справки.

— И?

— Он был хоть и семейным врачом, но не Маркусом Уэлби[12]. Больше походил на хиппи, «ребенка-цветка». За несколько лет до того был в Сан-Франциско на празднестве любви. На людях бывал одет прилично, но дома наряжался в шелковые халаты или комбинезоны парашютистов, какие носили вьетконговцы. В помещении круглый год расхаживал босиком — нелепая идея, которую он почерпнул в каком-то журнале. Вам знаком этот тип людей?

— Конечно.

— Словом, у меня были сомнения. Но никаких конкретных улик. Я не мог действовать официальным путем.

— И вы ничего не предпринимали, пока не получили возможности действовать неофициально, ни перед кем не отчитываясь.

— К тому времени Леноры с Кейтом уже не было на свете, и то, как они погибли, только усилило мои подозрения. Семейные ссоры могут быть ожесточенными, но люди этого социального класса обычно не палят из пистолетов друг в друга.

— Кто из них выстрелил первый? Известно кому-нибудь?

— Должно быть, Кейт. Кажется, я даже знаю, как это произошло. Видите ли, Ленора стала пьяницей. Слонялась в ночной рубашке по дому в любое время дня и ночи, много болтала. Кейт, наверное, испугался, что она выдаст их обоих. Возможно, схватил пистолет, чтобы припугнуть ее, заставить замолчать, но дело дошло до потасовки, и пистолет выстрелил. Мне это видится так.

— Кейт выстрелил в нее почти в упор, — сказал Коннор, представляя себе эту сцену. — А она отняла у него пистолет.

— Да. Странно, как ненависть придает силы даже людям со смертельной раной.

Коннор знал об этом. В раздевалках нью-йоркского управления полиции рассказывали много историй о преступниках, которые с тремя-четырьмя пулями внутри продолжали наступать, подхлестнутые яростью и адреналином.

— Она вышла за ним в гостиную, — продолжал Элдер, — всадила пулю в его смазливую рожу, потом повалилась на него, и в таком положении они вместе умерли.

— На глазах у детей. Роберта… и Эрики.

— Они были забрызганы кровью. Значит, находились в гуще событий. Когда я нашел их, забившихся в стенной шкаф на втором этаже, то подумал, вынесут ли они это. Вырастут нормальными или…

— Эрика все-таки вынесла, — сказал Коннор. — А брат ее — нет. Это его погубило. Свело с ума.

— Это… и, может быть, еще кое-что.

— Что же?

— Можно только догадываться, что он и его сестра услышали в тот вечер. Что узнали о Кейте с Ленорой и об их тайне. Эта мысль не дает мне покоя после нашего визита в лачугу. Его разглагольствования, религиозная заумь, которую он нес. Представляете, как они могут быть связаны с той историей?

Коннор не представлял.

— Скажите.

— Богиню, на которой так помешан, он, насколько я помню, сравнивал с паучихой, убивающей своего самца. Говорил, что она воплощение женского принципа, подлинного могущества в мире, универсальной утробы. И каким именем называл ее?

— Мать… — прошептал Коннор.

Элдер кивнул.

— Психиатр мог бы сделать из этого какой-то вывод, вам не кажется? По-моему…

Свет фар на боковой дороге. Сворачивающая на шоссе машина.

Коннор инстинктивно свернул к ней, поймал ее в свет своих фар — «хонда», несущаяся с большой скоростью.

Он передвинул рычажок на приборной доске, и на крыше его машины завыла сирена.

Глава 18

Сапоги ее топали по известняковому полу, дыхание с присвистом вырывалось изо рта, свет лампы заплясал, словно блуждающий огонек, когда она пошатнулась, едва не упала и побежала дальше.

Ей нужно было замедлить движение, но она не могла.

В ушибленном колене вновь пульсировала боль. Из темноты возникла затянутая пленкой лужа. Эрика прошлепала по ней, забрызгав холодной грязью джинсы. В ноздри ей ударил зловонный запах гнили, и она вновь подумала о мистере Фернелле в том склепе.

Эрика побежала быстрее, не думая о риске.

Низкий сталактит задел ее волосы, когда она, тяжело дыша, пригибалась. Лампа ходила ходуном, разбрасывая по стенам расплывчатые хвосты комет. Она даже не представляла, где находится. Может быть, пропустила выход, может, не заметила последней стрелы, нарисованной губной помадой. Может, обрекла себя бежать и бежать, покуда не кончится керосин, и она навеки останется во тьме.

«Прекрати!»

Эрика, дрожа, остановилась. Нагнулась, чувствуя подступающую тошноту. В глубине горла раздался сухой, скребущий звук. Она думала, что ее вырвет.

Замуровал заживо. Роберт замуровал его заживо.

У нее возникло желание снова бежать сломя голову. Она с трудом подавила его.

Мистер Фернелл мертв. Уже много лет. От него остались только кости, блестящие часы и клочья изгрызенной летучими мышами одежды, которые она увидела.

Бежать от него нет смысла. Он не представляет собой угрозы никому.

— Как он мог? — прошептала Эрика. — Роберт… как ты мог?

Но ответ она знала. Роберт ненавидел мистера Фернелла, ненавидел с детства. Мистер Фернелл отправил Роберта в мэрилендскую школу, где ребята бесконечно изводили его за ненормальную робость, беспомощность раненого животного, отвращение ко всякому насилию.

Годы отверженности заронили в его душу семя безумия, и в конце концов оно дало плоды.

Она подумала, что Роберт имел полное право ненавидеть их сурового, непреклонного опекуна. Но убивать его — притом так жестоко…

Эрика представила себе мистера Фернелла, одного в своей гробнице, колотящего по каменной стене, пока не содрал руки в кровь, кричащего, пока не сорвал голос. Затем спазмы голода, муки жажды. Отчаяние, скрутившее его в зародышевую позу, дрожь, как у избитой собаки.

Навещал ли его Роберт? Дразнил обещаниями воды и пищи? Может, в самом деле приносил еду, чтобы продлить страдания.

Сколько прожил там мистер Фернелл? Сколько дней или даже недель?

Это еще хуже, чем он поступил с Шерри. Ее смерть была быстрой. Удар ножом, и ее не стало, а мистер Фернелл изнемогал в ужасе и жажде, в одиночестве и страдании…

Но Роберт тоже познал одиночество, страдание, ужас. Жаждал дружбы и любви. Должно быть, он считал заключение мистера Фернелла надлежащим возмездием.

А разве она сама в какой-то мере не… не…

Эрика отогнала эту мысль, но та вернулась снова.

Разве она не нашла тоже это заключение надлежащим?

— Я тоже ненавидела его, — негромко произнесла Эрика.

Но она не желала ему смерти. Ой ли? Ладно, может быть, и желала, но то была детская злость, не серьезное намерение — и теперь в ее существе нет ни одной частицы, включая и ту, в которой сохранилась страдающая девочка, ни единой частицы, которая была бы… довольна.

Разумеется, нет.

Несколько успокоясь, Эрика подняла голову и огляделась. Все-таки вряд ли она прошла мимо выхода. Эта часть коридора кажется знакомой. Должно быть, она близко к той расселине, которая ведет к лазу. Близко к избавлению и свободе.

Она пошла, дыхание ее стало глубже и размереннее, лампа освещала ей путь.

Ей вспомнился тот день в Риме, когда она узнала, что мистер Фернелл исчез, оставив записку, которую сочли предсмертной. «Пожалуйста, простите меня за то, что я сделал…»

Когда выяснилось присвоение денег, все решили, что он просил прощения за нарушение доверия клиентов. Но так ли это было?

Эти слова его наверняка заставил написать Роберт, ничего не знавший о присвоении денег, на которое ему было бы плевать. Он хотел извинения за кошмар своего детства, публичного извинения, но столь неясного, чтобы никто не понял истинного смысла.

Ну что ж, он добился извинения и мести. Жуткой, нечеловеческой мести.

Эрика ощутила новый позыв к рвоте, но, остановясь, забыла о нем, забыла обо всем не свете.

Меньше чем в ярде впереди в свете лампы мерцала красная стрела, указывая на ведущую к лазу расселину.

Невесть сколько времени Эрика шла по ней, ни о чем не думая, не дыша. Потом с пугающей неожиданностью оказалась на дне лаза, над ней было ночное небо, усеянное звездами, украшенное полумесяцем.

Какое прекрасное зрелище. Эрика обмякла, облегчение и радость лишили ее сил.

Однако торжество длилось всего несколько секунд. Она еще не выбралась. Надо подняться по лазу.

Веревки, как Эрика и ожидала, не было. Она коснулась стены лаза ладонью. Камень неровный, с выступами. Есть за что ухватиться, обо что опереться ногой. И колено сгибается. Она сможет взбираться.

Взбираться на высоту в двенадцать футов? Просто втиснувшись в узкий лаз?

Надо. Иного выхода нет. Взбираться или умирать.

Разве что…

Здесь были полицейские. Возможно, они продолжают поиски.

Эрика осторожно поставила лампу, поднесла руки рупором ко рту, сделала глубокий вдох и отчаянно закричала во всю силу легких:

— Это Эрика Стаффорд, слышите меня?..

Крик унесся вверх и исчез в ночи. Она подождала ответа, но не услышала.

Значит, они уехали. Или слишком далеко, чтобы прийти на помощь.

Эрика потерла ладони, сожалея, что Роберт снял с нее перчатки. Известняк шероховатый, голая кожа будет истерта до крови, пока она вскарабкается наверх. Но это просто-напросто боль, а боль несущественна. Несущественно все, кроме звезд, лунного света и дуновений бодрящего ночного ветерка — спасения из подземелья, возвращения в мир живых.

Она Персефона. И ее пребывание в преисподней почти окончено.

Эрика сделала несколько легких вдохов, напоминая телу о его тренированности, ежедневных четырехмильных пробежках, укреплявших сердце и легкие. Вытянув руки вверх, уцепилась за стены. Медленно подтянулась и стала правой ногой искать опору.

Нашла. Ну вот.

И, дрожа от напряжения, начала медленно подниматься по лазу.

«Хонда» даже не замедлила хода, неслась на безумной скорости, и Коннор на какую-то секунду был уверен, что она врежется в его машину.

Он инстинктивно завертел руль, вильнул в сторону, сирена продолжала свой исступленный вой, голые деревья плясали во вспышках проблескового маяка.

«Хонда» промчалась мимо, едва не сорвав зеркала заднего обзора, оставляя за собой струю искр. И с визгом шин свернула с шоссе в лес.

Коннор быстро развернул «шевроле». Свет фар рассек темноту и осветил лесную дорогу. «Хонда» скрылась среди деревьев. Коннор видел ее удалявшиеся огни уже в миле от шоссе.

Он дал полный газ, «шевроле» помчался по лесной дороге. Она была неровной, ухабистой, заваленной мусором, и машина дрожала, словно от ярости.

«Хонда» впереди виляла, подскакивала. Роберт гнал маленький автомобиль вовсю, но его четырехцилиндровый мотор уступал мощностью восьмицилиндровому полицейской машины. Расстояние между ними сокращалось.

— Приготовьтесь! — крикнул Коннор, перекрыв голосом грохот тряски и рев двигателя.

Он достал свой револьвер, потом увидел, что оружие Элдера наготове.

Дорога сделала внезапный поворот, Коннор бросил машину влево, голые ветви заскребли по ветровому стеклу и крыше.

В свете его фар поблескивал задний бампер «хонды». Он видел пригнувшегося к рулю Роберта, неровные очертания его нестриженой головы и широких плеч.

Стрелка спидометра «шевроле» дрожала на восьмидесяти восьми. Предельная скорость «хонды» на этой дороге была миль на десять меньше. Соперничество было неравным.

Элдер подумал то же самое.

— Сукину сыну надо было угонять что-то более быстроходное! — прокричал он.

Обе машины разделяло уже меньше ста ярдов. «Хонда» петляла из стороны в сторону. Роберт пришел в отчаяние, обезумел или, может быть, едва справлялся с управлением машиной, не рассчитанной на такие нагрузки.

Коннор выключил сирену и включил громкоговоритель.

— Прижмитесь к обочине дороги. Прижмитесь к обочине…

Из окошка «хонды» с водительской стороны появилась рука, Коннор увидел красную вспышку, услышал, как мимо «шевроле» просвистела пуля.

Элдер издал нервозный смешок.

— Похоже, он не очень-то подчиняется указаниям.

Коннор опять включил сирену. Ее завывающий рев звучал оглушительно.

Роберт выстрелил еще раз, пуля ушла далеко влево.

— Фиг тебе, — произнес Коннор.

Он не собирался отставать, не хотел праздновать труса. И дерзко сокращал расстояние между машинами, сознавая, что рискует жизнью Элдера и своей.

Роберт стал вести машину из рук вон плохо. «Хонда» едва удерживалась на дороге. Дергалась, шла юзом, на большом заднем окне осатанело мерцали вспышки проблескового маяка.

Потом Роберт принялся сигналить клаксоном.

Коннор не понимал почему. Возможно, не существовало никакой вразумительной причины. В конце концов, этот человек сумасшедший и в панике.

Он был смутно виден в красных и синих вспышках, косматой фигурой на переднем сиденье, колотящей с дикой свирепостью по рулю. Гудки были едва слышны сквозь вой сирены.

Вой…

Где-то в закоулках сознания у Коннора мелькнула мысль — восковые затычки для ушей в лачуге Роберта, выражение его лица при вопросе, какой шум можно слышать в лесной тишине.

«Хонда» быстро, словно колибри, метнулась влево, и от неожиданности Коннор не сразу понял, что дорога изогнулась в очередном предательском повороте.

Он завертел руль против часовой стрелки…

Поздно.

Машину занесло, голые кусты заколотили по ней с пассажирской стороны, разбилось стекло, треснула фара, со всех сторон тучами взметнулись песок и камешки. Элдер сильно ударился о дверцу и крикнул от боли, потом «шевроле» чудесным образом вынесся опять на дорогу, но «хонде», находившейся прямо впереди, повезло меньше.

От резкого поворота маленькую машину развернуло, и она встала поперек дороги, подставив бок несшейся сзади.

Коннор успел увидеть, как Роберт повалился на сиденье, потом раздались звон и лязг удара.

Передняя часть полицейской машины смялась гармошкой. Ветровое стекло разлетелось дождем осколков. Идиотски потрескивающее радио затихло.

Коннор увидел белое, целый мир белого, шар, раздувающийся, чтобы поглотить его, и лопнувший мгновение спустя. Затылок его ударился о подголовник, все тело пронизала боль, и наступила тьма.

* * *

Роберт зажал уши и пронзительно закричал.

Сверху, сзади, со всех сторон раздавался шум, их шум, ужасный звук их изводящего преследования, он не мог его выносить, готов был на что угодно, только бы прекратить его, отогнать…

Какой-то рациональной частью сознания Роберт понимал, что слышит просто-напросто полицейскую сирену, механически вращаемую, лишенный смысла сигнал тревоги, но не мог убедить себя, потому что этот шум звучал у него в голове, бился о хрупкие стенки черепа, взрывался бомбами, резал когтями, приводил в безумие.

Голоса. Их голоса. Его ночные гости, его мучители, их визгливые крики — и слова, ужасные слова…

Смотри, опять плачет, жалкий ребенок.

Весь в слезах, как Ниобея.

Омерзительно. Человек-гнус.

Не гнус. Экскремент. От него несет мерзостью.

Скверный.

Кровью. Дерьмо у него красное, вот сколько в нем крови.

Покончил бы с собой, избавил нас от своей немощи.

У него не хватит духу, он не мужчина — знаете, что он ни разу не был с женщиной?

Какая женщина подпустит его к себе? Он внушает отвращение человечеству, противен всему живому.

Естественно — отверженный, пария, козел отпущения.

Ослепленный Эдип, заклейменный и изгнанный Каин, всем чужой, проситель, прогнанный от всех алтарей.

Ветер разносит его запах, вонь дерьма и мочи.

Отвратителен, как фурункул, готовый прорваться.

Пусть почувствует боль от наших бичей.

Пусть повопит.

Пусть умоляет.

Пусть умрет.

Пусть умрет.

Пусть умрет.

— Перестаньте! — завыл Роберт, крепко прижав ладони к голове и корчась на переднем сиденье. — Перестаньте, перестаньте же, не говорите этих слов, оставьте меня!

Но они никогда не оставляли его надолго, и ему, как всегда, оставалось только убежать от них.

Да, убежать. Это выход.

«Вылезай из машины, этой разбитой машины, и спасайся бегством!»

Но дверца не открывалась. Она смялась при столкновении, будто пустая консервная банка. Роберт дергал ручку, но дверцу заклинило намертво.

А пронзительные вопли стали громче, тысяча нетопырей сорвалась с насестов, колотила его крыльями, выкрикивала опасные призывы:

Мучьте его, он заслуживает боли, она его наследие.

Хлещите, он побитая собака, приятно слышать его скулеж.

Давите этот прыщ, пока не выйдет весь гной.

Запустите когти в его мозг, продирайте борозды поглубже.

Заставьте его вопить, пусть вопит о матери и утраченном детстве.

Вопи, Роберт! Вопи как проклятый!

Он заколотил по клаксону, воя от ужаса, но эти гудки не могли заглушить более громкую какофонию.

Есть другая дверца.

Эта мысль пришла к нему с полной ясностью, единственным озарением, прорвавшимся сквозь неистовство кошмара.

Другая дверца, с пассажирской стороны; через нее можно выбраться, можно бежать, оторваться от врагов. «Действуй, давай же».

Роберт пополз по переднему сиденью на животе, колотя руками и ногами, жуткие голоса окатывали его волна за волной, бурное течение их злобы тащило его назад от дверцы, до которой так нужно было дотянуться, но в последнем, неистовом рывке он ухватился за ручку, повернул ее непослушными пальцами, и дверца распахнулась.

Роберт не заметил, как оказался снаружи. Вокруг него все понеслось, расплывчато, пугающе, как в свободном падении, затем внезапный удар и хруст земли с камешками под ободранными ладонями.

И возле правой руки револьвер Вики Данверз, выброшенный из машины в безумном бегстве.

Давай, червяк, застрелись из него, не медли.

Тебе незачем жить, тебе нечего ждать, кроме страданий.

Застрелись и будешь навеки свободен.

У него мелькнула мысль, как это будет просто — всего-навсего поднять пистолет, приставить ко лбу дуло и нажать на спуск.

Одна пуля, и он разорвет узы, связующие его с землей, избавится от мучений. Одна пуля.

Сейчас он застрелится, мразь.

Смотри, поднимает пистолет.

Как легок пистолет в его руке. Он жаждет смерти.

Умри, Роберт.

Умри и будь свободен…

Нет.

Их слова — ложь. Он не будет свободен. Смерть не очистит его от скверны. Его порочная душа полетит в преисподнюю, за ней последуют мучители и вечно будут преследовать его.

Чтобы очиститься, надо жить.

Надо закласть последнюю жертву.

Эрику. Еще до утра.

С этой мыслью Роберт вновь стал самим собой, поднялся, побежал, и, хотя враги пытались преследовать его по колоннаде деревьев, он был быстрее и по мере того, как покрывал за ярдом ярд, они отставали, и голоса их становились все тише.

Тьма разошлась, и Коннор возвратился в мир.

Рядом с ним стонал потерявший сознание Элдер, из его левого рукава обильно текла кровь. Видимо, сломана рука.

Коннор не мог сейчас думать об этом. Он пошевелился на сиденье, боли переломов не ощутил. Большой «смит-и-вессон» по-прежнему был у него в руке.

«Действуй!»

Он рывком открыл дверцу, скользнул наружу. Что-то треснуло — его куртка, в которую вонзился острый выступ металла на смятой коробке дверцы. Высвободился, порвав карман, и опустился на колени за распахнутой дверцей, держа пистолет в обеих руках.

— Выходи из машины! — Голос его соперничал громкостью с идиотским воем сирены. — С поднятыми руками!

Сколько уж он не произносил этих слов? Лет десять не ездил на патрулирование.

— Роберт! Слышишь? Немедленно выходи!

Коннор понимал, что Роберт может лежать без сознания, даже быть умирающим или мертвым, но рисковать не хотел.

— Выходи сейчас же!

Сирена продолжала выть. Воздух был едким от дыма, поднимавшегося легкими клубами из-под капота «шевроле». Проблесковый маяк по-прежнему отбрасывал причудливые вспышки на грунтовую дорогу и две пришедшие в негодность машины, сомкнувшиеся в сплетении искореженной стали.

Роберт не выходил, не показывался. Требовалось ждать, когда появится подкрепление. Окружить машину, не подвергаясь риску.

А, черт. На это нет времени.

Коннор вышел из укрытия и направился к «хонде», сознавая, что Роберт может запросто убить его, если прячется внутри.

Ничего не произошло. Он осмотрел салон «хонды» в свете фар своей машины и проблескового маяка. Пусто.

Пассажирская дверца была распахнута. На грунтовой дороге отпечатались следы ног, ведущие в лес.

Коннор побежал по ним, но в густой траве следы сразу же исчезли.

— Черт! — прошипел он.

И вернулся к машине. Элдер пришел в себя.

— Где… — слабым голосом спросил он. — Где Роберт?

— Успокойтесь, Пол. — Коннор выключил сирену, потом проверил радио в машине. Оно не работало. Стал шарить по полу, ища портативную рацию. — Он бросил машину, ушел пешком. Мы оба какое-то время были без сознания.

— Он не мог уйти далеко. — Элдер попытался сесть, но скривился от боли. — Черт возьми. Кажется, рука сломана.

Коннор отыскал рацию.

— Хорошо, что только рука. Мы врезались в «хонду» на скорости шестьдесят миль. Полежите, ладно?

Элдер усмехнулся.

— Вы совсем как Коринна.

Но опустил веки.

Коннор нажал кнопку передачи и приказал диспетчеру связать его с лейтенантом Магиннис. Через несколько секунд ее голос засипел в маломощном динамике.

— Шеф, что происходит, черт возьми? Я поймала разговор…

— Не могу сейчас объяснить всего. Кто с вами?

— Вуделл и Харт, только что подъехал Ларкин.

— Хорошо, слушайте внимательно. — Не было возможности объяснить это завуалированно, чтобы сбить с толку подслушивающих, и было не время заботиться об этом. — Есть подозреваемый, он вооружен и опасен, идет пешком, возможно, направляется к вам. Это Роберт Гаррисон, брат Эрики. Понятно?

Несколько секунд изумленного молчания.

— Понятно, шеф.

— Мы преследовали его по лесной дороге на большой скорости, обе машины разбились, и он удрал. Думаю, вернется в тот район, где обнаружен «мерседес». Вам с Вуделлом и Хартом нужно быть начеку. Завидя его, сразу же берите на прицел. Никаких церемоний. Этот человек неуправляем.

— Ясно.

— Конец связи.

Коннор переключил рацию на основную частоту и приказал диспетчеру вызвать «скорую помощь». Заканчивая разговор, заметил в зеркале заднего обзора свет фар.

— Едет подкрепление, — сказал он Элдеру.

Тот не открыл глаз.

— Это не подкрепление. Ни у одной из ржавых жестянок в полицейском управлении Барроу мотор не работает так ровно.

Элдер оказался прав. Машина была низкой, с откидным верхом, широкими шинами. Не седаном. Спортивным «феррари».

Эндрю Стаффорд высунулся из окошка.

— Подвезти?

Роберт держался в темноте, прячась от взгляда луны. Если она увидит его, то может отправить вслед за ним своих приспешников.

Пока что он оставил преследователей позади. Голоса их постепенно затихли, осталась только глубокая тишина ночного леса.

Он прислонился к дереву, переводя дыхание и прислушиваясь.

Где-то послышался крик совы. Под порывом ветра зашелестели сухие листья. Заскрипели, застонали голые ветви.

Эти негромкие звуки успокаивали Роберта, как колыбельная песня. Частое сердцебиение замедлилось, голова прояснилась.

Он удрал от своих мстительниц, но ненадолго. Они выследят его. Как всегда. Они, не знающие жалости, никогда не прекращали преследования. На следующей неделе, или завтра, или через час они напустятся на него снова, их крики будут взрываться бомбами в его мозгу.

Разумеется, они не просто голоса. Он видел их — иногда во сне, иногда в темноте или зыбком свете.

Но то, что видел… помнилось смутно, расплывчатыми, несвязными образами. Он мог вызвать в памяти обрывки того, что промелькнуло перед ним. Части целого, но почему-то ему не удавалось сложить эти элементы в единую картину. Он пытался. Как раз сегодня утром что-то набрасывал на листах писчей бумаги, но, как всегда, кончилось отдельными деталями, а не завершенным портретом.

Однако и детали были сами по себе жуткими.

Собачьи морды. Крылья нетопырей. Змеиные гнезда. Кривые когти.

Морды — чтоб вынюхивать его след, лаять, рычать, издавать дикие завывания. Крылья — лететь за ним или подниматься к небу и осматривать землю в поисках его следов. Извивающиеся змеи поднимались на их головах, будто волосы, клыкастые змеи, издающие шипение, еще один пугающий его звук. И когти, да, острые, изогнутые когти, которые вопьются в его кожу и еще глубже — в душу, когда потащат эту бессмертную его часть в подземный мир и будут, словно шакалы, вечно насыщаться его страданиями.

Он знает все это — и не только. Знает их имена.

Алекто. Мегера. Тисифона.

Три сестры. Жуткая троица Матери. Матери, представляющей собой шлюху-тварь-зверюгу. Жестокую Мать, чьи вопящие ведьмы отравляли его сон, тревожили его одиночество и в конце концов не оставили ему иного выхода, кроме очищения кровью.

Очищения. Да.

Ему не избежать судилища этого мира — после неудачной попытки разделаться с Эндрю Стаффордом, столкновения с Коннором на дороге. Отправят на всю жизнь в тюрьму или в сумасшедший дом. Может быть, казнят — сожгут заживо, как Жанну д'Арк, или распнут вниз головой, как Петра.

Они тоже слышали голоса, правда, другие.

Но когда душа будет очищена, пусть делают с его телом все, что хотят. Избавленный от душевных мук, он перенесет любое унижение, даже встретит смерть без страха. Смерть означает лишь, что он станет тенью среди теней, обитающих в Тартаре, и, хотя это, должно быть, унылое существование, бледное подобие земной жизни, его душа сможет вынести и такое, раз земные страдания в конце концов прекратятся.

Роберт опустил голову и глубоко вдохнул морозный воздух. Впервые заметил, что ночь холодная.

Но в пещерах будет теплее.

У него что-то в руке. Роберт глянул и слегка удивился, что по какой-то интуитивной мудрости захватил револьвер, принадлежавший Диане этого леса.

Он открыл барабан. Поджидая Эндрю, он вновь зарядил его. Потом израсходовал три патрона. Три осталось.

Три. Мистическое число. Число Матери, которая представляет собой деву, жену и ведьму, рождение, жизнь и смерть, луну, землю и преисподнюю. Роберт кивнул, довольный этой счастливой приметой.

В кармане он обнаружил еще патроны, взятые из сумки Вики Данверз. Вставил три патрона в пустые гнезда и закрыл барабан.

Засунув оружие за пояс, Роберт вышел из тени и сориентировался по звездам.

Бежал он в восточном направлении. И находился недалеко от спуска в пещеру. Сам того не сознавая, он покрывал расстояние, которое нужно покрыть, приближался к месту, к которому волей судеб должен приблизиться.

Эрика находится почти рядом.

— Иду, сестричка, — прошептал Роберт, и далекая сова одобрительно заухала. — Скоро все кончится — для нас обоих.

Медленно, экономя силы, Эрика карабкалась вверх.

Пол удалялся, небо приближалось. По лазу поднимался конус света от лампы, четко очерчивая впадины и выступы.

Взбираться было трудно, но Эрика странным образом воспринимала это так, будто чье-то чужое тело изнемогает в усилиях, чужие мышцы болят от натуги. Пальцы ее покрылись трещинами и кровоточили, кожа на ладонях стерлась до мяса, запястья мучительно ныли. Каждый сустав, каждое сухожилие стонали от напряжения. Однако все это не могло тронуть, разжалобить Эрику. Тело было просто орудием, повинующимся ее воле, его протесты ничего не значили.

Она доберется до верха или погибнет. Во Вселенной ничего больше не существовало — ни изнеможения, ни боли, — только эта единственная цель и воля, ведущая ее к этой цели.

Тяжело дыша, обливаясь потом, Эрика поднялась еще на несколько дюймов и уперлась в стены. Посмотрела вверх, чтобы определить расстояние до конца пути, и вдруг ощутила прилив волнения, такого сильного, что закружилась голова.

На какой-то миг Эрика решила, что у нее приступ страха, боязнь высоты или что-то в этом роде. Потом поняла, что испытывает оживление, так как верх лаза находился почти в пределах досягаемости.

Оставалось меньше ярда. Теперь ничто не могло ее остановить.

В этом конце лаза, ставшем гладким от дождевой воды, Эрика не видела выступа, за который можно ухватиться. Чтобы преодолеть последние три фута, приходилось полагаться только на упор в стены.

Она прижала ладони к стенам. Содрогаясь всем телом, надрывно дыша, поднялась еще на десять дюймов.

Боль неистовствовала в плечах, в бедрах. Мучительно кололо шею. Ушибленное колено горело огнем.

Уже совсем близко. Тепло пещер осталось внизу. Эрику окутывал ледяной ночной воздух. Холод унимал боль, успокаивал. Придавал ей сил. Она не могла потерпеть неудачу.

Еще взгляд вверх. До края отверстия осталось совсем чуть-чуть.

Согнув колени, упершись носками, Эрика прижалась спиной к стене, потом подняла руку, пытаясь ухватиться за край отверстия. В бледном свете луны пальцы казались белыми, сюрреалистическими, лишенными плоти, как у мистера Фернелла, тщетно тянувшегося за какой-то несуществующей надеждой.

Потом она уцепилась за крошащуюся известняковую кромку, поскребла пальцами, чтобы ухватиться покрепче. Кусочки камня отвалились и полетели вниз.

Не вышло. Надо подняться еще хотя бы дюймов на шесть. Она с трудом стала карабкаться, ненавидя свои сапоги за скользкие подошвы, страшась потерять ненадежную опору о камень.

Затем снова вытянула руку, нащупывая что-нибудь твердое, уверенная что на сей раз сможет выбраться, и на запястье ее сомкнулись чьи-то пальцы.

Пальцы Роберта.

— Поезжайте с ним, — сказал Элдер, все еще не открывая глаз от боли. — Я подожду здесь.

Коннор нахмурился.

— Оставить вас не могу.

— Да ерунда этот перелом руки. Мне и раньше доставалось. К тому же выехали машина с подкреплением и «скорая помощь». Кто-то из них вскоре будет здесь. А теперь отправляйтесь.

Коннор кивнул и повернулся спиной к дежурной машине.

— Возьмите рацию, — добавил Элдер.

— Она может понадобиться вам. Радио…

— Разбито. Знаю. И все-таки возьмите ее. Если мне понадобится помощь, начну кричать.

— Тогда уж лучше воспользоваться этим. — Коннор протянул ему сотовый телефон и побежал к «феррари», прежде чем Элдер успел отказаться.

Сев на пассажирское сиденье, он ощутил холодный, испытующий взгляд Эндрю.

— Столкнулись с нашим другом?

Коннор кивнул.

— Обе машины свое отъездили. Он ушел пешком. По-прежнему держит путь на восток. Во всяком случае, так мне казалось, пока следы его не исчезли.

— Он возвращается к ней. Где-то спрятал ее и сейчас идет туда.

— Я тоже пришел к этому выводу.

— Роберт ее убьет. Так он сказал мне в разговоре по телефону. Говорит, что перережет ей горло. Называет это своей — и ее — судьбой.

— Я не особенно верю в судьбу, — сказал Коннор.

Эндрю осторожно объехал разбитые машины. Коннор глянул на Элдера, сжавшегося на переднем сиденье «шевроле» в пульсирующем свете проблескового маяка.

Потом они исчезли в зеркале заднего обзора, и осталась только темная лесная дорога. Эндрю быстро гнал машину, подскакивающую на выбоинах и корнях.

— Наверное, ты удивляешься, как я оказался здесь, — сказал он.

— Нисколько. Ты условился с Робертом встретиться где-то поблизости. Между вами что-то произошло. Вы устроили перестрелку. Он удрал, ты преследуешь его. — Коннор глянул на Стаффорда. — Так?

Эндрю криво, вымученно улыбнулся.

— Знаешь, мне казалось, ты не сможешь разнюхать этого.

— Теперь заполни пробелы. С какой целью вы встречались?

— Из-за Эрики. Она у него в руках. Я заподозрил это с самого начала.

— Почему не сообщил мне? — спросил Коннор.

— Думал, уговорю Роберта вернуть ее.

— Каким образом?

Недолгое колебание.

— За выкуп. Предлагал ему вознаграждение за возврат Эрики живой и невредимой.

Звучало это правдоподобно, однако Коннор заподозрил, что Эндрю лжет. Но решил пока оставить подозрение при себе.

— Что привело к перестрелке?

— Не знаю. Я угодил в засаду. Он хотел меня застрелить. Я ответил огнем.

— Ранил его?

— Кажется. Не уверен.

— Он тебя не задел?

— Обошлось.

Дорога изогнулась, и «феррари» описал поворот, не снижая скорости.

— В опасную игру ты играл, мистер Стаффорд.

— Играю в игры не только я.

Коннор увидел горький изгиб губ Эндрю и понял его причину. Чуть было не промолчал. Но молчание в этой обстановке было бы трусостью.

— То, что происходит между мной и Эрикой, — спокойно сказал Коннор, — никогда не было игрой. Ни для нее, ни для меня.

Эндрю бросил на него быстрый взгляд.

— Это что, признание?

— Ты уже знаешь о наших отношениях. Сегодня вечером я выяснил, что довольно давно. Я… я сожалею об этом.

— Ну еще бы. Ужасно сожалеешь, что путаешься с моей женой.

— Она думает, что ты ее не любишь. Что женился на ней ради денег.

— Это так. Я был мошенником. Жуликом. И никем больше.

— Тогда почему же встречался в лесу с Робертом? Если Эрика погибнет, ты унаследуешь все. Почему бы не дать этому случиться?

Эндрю не ответил. Коннор неторопливо кивнул.

— Я так и думал.

Роберт стиснул запястье Эрики так сильно, что по предплечью пробежала боль.

— Так-так, — произнес он с чем-то похожим на насмешливое одобрение. — Пришлось же тебе потрудиться, а?

Эрика уставилась в его бородатое лицо, в его блестящие маленькие глазки. От брата пахло потом, землей и еще чем-то.

Кровью. Вот чем. Его левое плечо лоснилось. Какая-то красная глазурь покрывала ключицу и шею.

Она вспомнила, как последний раз видела его окровавленным, когда он прижимался к ней в шкафу спальни, дрожа в ее объятиях.

Эрике захотелось сказать что-нибудь, как-то к нему воззвать, возможно, установить контакт даже сейчас…

— Роберт, — прошептала она.

Улыбка раздвинула его густую бороду.

— Мерзавка.

Потом он отвел от камня ее руку, с презрительным равнодушием выпустил запястье, и она стала падать.

Эндрю подумал, что было безумием сажать в машину Коннора.

Делать этого он, разумеется, не собирался. Целью его было преследование Роберта, и, увидев следы шин на грунтовой дороге, он пустился в погоню на большой скорости. Когда за поворотом появились разбитые машины, едва успел затормозить.

Все-таки можно было бы развернуться и уехать. Но тогда он утратил бы всякую возможность отыскать Роберта.

И Эрика погибла бы.

По обеим сторонам мимо проносился лес, стволы деревьев мерцали в свете фар. Эндрю гнал машину по ухабам и выступам, один раз пронесся по валежнику в дождевой промоине. Машине уже никогда не быть прежней.

Да и что будет прежним после этой ночи?

У перекрестка Эндрю притормозил. Грунтовую дорогу, по которой они ехали, пересекала другая.

— Куда ехать? — отрывисто спросил он.

— Не знаю. На восток.

— В какой стороне восток?

— Я совсем запутался. Карта у тебя есть?

— В отделении для перчаток.

Когда Коннор стал разворачивать карту, Эндрю включил в салоне свет.

— Поезжай налево, — сказал Коннор, глядя на отображавшую лес часть карты. — Мили через две свернешь налево еще раз.

Эндрю сделал поворот.

— Мы описываем большой круг.

— Ничего не поделаешь. Прямого пути нет.

— Для Роберта есть. Он на своих двоих.

Коннор кивнул.

— И пустился в путь раньше нас.

Воцарилось молчание. Эндрю был доволен. Ему не хотелось отвечать на дальнейшие вопросы о встрече с Робертом. Он устал от полуправды-полулжи.

Во всяком случае, Коннор как будто поверил его словам. Единственную опасность представлял собой конверт под водительским сиденьем, в котором лежала блузка Шерри Уилкотт.

Эндрю забрал блузку, перед тем как покинуть место засады. Он не мог допустить, чтобы ее обнаружили полицейские, когда станут обыскивать лес в поисках улик, они непременно займутся этим, как только будет найден труп-приманка. Теперь и на конверте, и на блузке появились следы его пальцев. Нужно будет сжечь ее вместе с конвертом как можно скорее.

Если только по какой-то несчастной случайности ее не обнаружит Коннор.

На следующем перекрестке Эндрю, сворачивая, притормозил. Ветви молодых деревьев заскребли по машине справа, сухие листья зашлепали по стеклам, потом он выехал на середину дороги и погнал вовсю.

При торможении конверт наполовину вылез из-под сиденья. Эндрю затолкал его обратно.

Черт.

Если Коннор увидит его, раскроет…

Тогда, поскольку никак не объяснить, каким образом у него оказалась блузка, ему грозит тюрьма. Укрывательство убийцы, утаивание доказательства преступления — сколько он за это получит? Десять лет? Двадцать?

Эндрю отмахнулся от своих страхов. Нелепость. У Коннора нет никаких оснований обыскивать его машину. Он никогда не найдет конверта. Никогда. Он…

— Сбавь скорость, — неожиданно сказал Коннор.

Эндрю сбавил и увидел невдалеке впереди вооруженных полицейских с фонариками.

Одной из них была женщина, рыжеволосая, рослая. Эндрю знал ее по благотворительным мероприятиям. Магиннис. Другой полицейский, с сержантскими нашивками, Эндрю был незнаком.

Коннор поднял руку.

— Останови здесь.

Эндрю затормозил, из-под колес полетели комья грязи. Коннор выскочил из машины прежде, чем он успел вынуть ключ зажигания.

Когда Эндрю подошел к троим полицейским, те уже вели разговор. Он уяснил, что Роберт не обнаружен, что еще двое полицейских, Вуделл и Харт, патрулируют этот район и что здесь был найден «мерседес» его жены.

Потеряв ориентацию, Эндрю думал, что находится в глубине леса, в нескольких милях от какой бы то ни было автомагистрали, пока из-за недалекого холма не донесся шум движения. Он увидел быстро проносящиеся лучи фар. Должно быть, рядом тридцать шестое шоссе.

По этому шоссе он возвращался из теннисного клуба. И проезжал мимо места, где стоял «мерседес» Эрики. Если бы посмотрел за ограждение, то, возможно, увидел бы белую машину. Возможно…

Но думать об этом теперь не было смысла.

— Эрика должна быть где-то здесь, — говорил Коннор.

Магиннис выглядела усталой, постаревшей.

— Поисковые группы прочесали здесь каждый дюйм.

— Они как-то проглядели ее. Не иначе. — Коннор ударил кулаком по ладони, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Как собаки? Не появились еще?

Сержант, на именной нашивке которого было написано «Ларкин», махнул рукой в сторону шоссе.

— Только что прибыли.

Эндрю разглядел далекий силуэт человека на склоне холма и с ним три четвероногие тени.

— Давай их сюда, — сказал Коннор.

Магиннис поднесла ко рту рупором руки в перчатках и протяжно крикнула:

— Эрл, веди сюда своих шавок!

С холма словно в ответ залаяла собака.

Ищейка. Эндрю похолодел при мысли о засохшей крови на блузке Шерри Уилкотт. Неужели собаки ее унюхают?

Его охватил ужас. Он почувствовал себя усталым, отяжелевшим. Ему хотелось прилечь.

Потом Эндрю понял, что Магиннис впервые обратила на него взгляд.

— Он что здесь делает? — спросила она, тыча пальцем в его сторону.

Коннор начал было отвечать, но Эндрю его перебил.

— Эрика моя жена, — сказал он. — Это достаточное основание?

Магиннис подумала и кивнула:

— Думаю, что да.

Эрика выставила руки, уперлась в стены узкого лаза, и ей показалось на миг, что она остановила падение, — нет, по-прежнему опускалась, не падала, но скользила вниз, шершавый известняк обдирал рукава и кожу на ладонях.

Ее сопровождал негромкий испуганный звук, полустон-полуаханье, и она смутно сознавала, что сама издает его.

Потом в поле зрения вплыл каменный выступ, и Эрика ухватилась за него правой рукой.

Пальцы ее были в крови, ладони ободраны, но она держалась.

Наверху Роберт опустил ноги в отверстие.

Эрика глянула вниз. До дна около четырех футов. Слишком большая высота для того, чтобы спрыгнуть.

На лицо, на волосы ей посыпалась известняковая пыль. Роберт, несмотря на рану, спускался быстро, нащупывая ногами опору.

Он утащит ее обратно в тронный зал, положит на стол, привяжет ремнями…

Нет.

Она этого не допустит. Не ляжет больше на стол в этом зале смерти.

Роберт нависал над ней, медленно спускаться времени не было. Придется рискнуть, спрыгнуть вниз, есть надежда, что не сломает лодыжку.

Эрика набралась решимости и, разжав правую руку, полетела в пустоту.

На сей раз падение было почти мгновенным. Она ощутила лишь мимолетное головокружение, потом удар обеими ногами о каменный пол.

Лодыжки не сломались, но ушибленное левое колено подвело ее. Эрика повалилась, перевернулась на живот, от боли в глазах заплясали яркие вспышки.

На лицо ей опять посыпалась каменная пыль. Роберт спускался быстро, ловко, как обезьяна.

Надо подняться. Бежать.

Колено не сгибается.

Эрика встала на четвереньки, попыталась оттолкнуться от пола, но скользкие от крови ладони разъезжались.

Роберт — уже громадный — заполнял собой лаз.

Эрика легла на правый бок, чтобы снять тяжесть с больной ноги, и что-то твердое, острое кольнуло ее в бедро.

Тут она вспомнила.

Нож.

Собаки вышли на лесную дорогу, пуская слюну и возбужденно поскуливая. Все трое были породистыми — не шавками, как с оскорбленным видом указал Магиннис их владелец.

У Эндрю ищейки вызывали беспокойство. Он смотрел, как они извиваются на поводках, будто головы гидры, и жалел, что не подумал захлопнуть дверцы «феррари».

Способны чуткие носы собак унюхать старую кровь, засохшую несколько месяцев назад?

Эндрю обдумывал всевозможные объяснения. Конверт принес на встречу Роберт. Нет, не годится: с какой стати? Он нашел блузку днем в лачуге Роберта и… Тоже не лучше; вызовет дополнительные вопросы.

Надежды выкрутиться нет. Если собаки учуют запах, он пропал.

Магиннис занялась представлениями:

— Шеф… мистер Стаффорд… Это Эрл Кэшью, здешний дрессировщик собак.

Кэшью был пожилым, приземистым, кривоногим. Между желтыми пеньками его зубов торчала зубочистка. Он улыбнулся в знак приветствия, собаки тем временем нюхали воздух и зады друг друга.

— Мистер Кэшью, — сказал Коннор, — у нас удрал подозреваемый.

— Подозреваемый? — Зубочистка заходила вверх-вниз. — Я думал, вы ищете какую-то пропавшую женщину.

— И ее. Тут двое людей. Они…

Кэшью беззаботно отмахнулся от объяснений.

— Мне все равно. Я получаю плату по твердой ставке. Независимо ни от чего.

— Плату вы получите, — раздраженно сказал Коннор.

Одна из собак натягивала поводок в сторону «феррари». Уловила запах, черт возьми. Но Кэшью не замечал этого.

— В таком случае, — сказал Кэшью, — нужно только дать что-то понюхать моим девочкам. Они должны втянуть этот запах в ноздри.

Коннор полез в карман куртки — и выругался.

— Я вез вещь Эрики, — сказал он, ощупывая распоротый посередине карман. — Ленту для волос, которую она надевала на пробежку. Положил ее в… в…

В карман, разумеется. Который теперь разорван и пуст.

Коннор вывернул его, потом заправил обратно. Лицо его было потрясенным, осунувшимся.

— Нет ее, — сказал он, хотя это было ясно и так. — Она была у меня, но как-то… наверное, при столкновении машин… как-то потерялась…

Ларкин отстегнул у пояса рацию.

— Можно послать кого-нибудь в Грейт-Холл…

— Некогда! — От расстройства голос Коннора поднялся до крика. — Он опережает нас и, должно быть, идет по лесу кратчайшим маршрутом. Возможно, уже на месте, черт возьми!

Коннор огляделся, словно ожидая, что из сплетения теней появится Роберт. Магиннис с Ларкином последовали его примеру, и даже Эндрю поймал себя на том, что украдкой оглядывает деревья и кусты.

Не озирался только Эрл Кэшью. Он спокойно жевал табачную жвачку и сплевывал сок.

— Мои девочки никак не могут работать без запаха, по которому надо идти, — сказал Кэшью слишком уж беззаботно при данных обстоятельствах.

Коннор пытался что-то придумать, устремляя взгляд то в одну, то в другую сторону.

— Не могут собаки просто обнюхать землю, — спросил он, — и найти недавний след?

— Здесь много следов, шеф. Беличьих, заячьих. Да и человеческих тоже. Оставленных вашими полицейскими. Господи, целое месиво запахов. А моим девочкам надо сосредоточиться на конкретном. Вроде того как настроиться на определенную радиостанцию. Нужно знать — как это называется? — частоту.

Коннор повернулся к Магиннис, выражение его лица было чуть ли не умоляющим.

— «Мерседес» — его отбуксировали?

Та угрюмо кивнула.

— Как я уже сказала вам. На охраняемую стоянку.

— Вы ничего не забрали оттуда? — В голосе Коннора звучало отчаяние. — Сумочку? Хоть что-нибудь?

— Эксперты все уложили в мешок. Вещи теперь в криминалистической лаборатории.

Кэшью сделал символическую попытку помочь:

— Людей, вы сказали, двое. Может, есть какая-то вещь удравшего подозреваемого. Из одежды или которую он держал в руках. И не обязательно недавно. Запах может держаться несколько месяцев.

Теперь уже две собаки тянулись, принюхиваясь, к «феррари». Эндрю взглянул на них. Подумал о том, что Роберт говорил о луне. Об Эрике, которая вскоре погибнет от рук сумасшедшего.

И словно с большого расстояния услышал собственный голос:

— Несколько месяцев?

— Да, сэр, иногда. В зависимости от вещи, само собой. Лучше всего запах сохраняется в ткани. Проникает между нитями и остается там.

— В ткани, — повторил Эндрю.

Теперь все собаки рычали на его машину.

— Особенно в белье, — словоохотливо продолжал Кэшью, — или в чем-то, прикасающемся к коже. Куда впитывается пот, а вот в нем и держится запах, для моих девочек он в самый раз.

Коннор посмотрел на Эндрю.

— Есть у тебя какая-то ее вещь?

Эндрю ответил не сразу. Посмотрел на голые деревья, на просторное небо. Тюремная камера такая тесная. В ней может быть окно — только выходящее на прогулочный дворик, на грязь и камень. Внутри тюремной ограды зелени нет. Не будет ни бутонов, говорящих о наступлении весны, ни аромата роз в дуновении летнего ветерка.

— Мистер Стаффорд? — требовательно спросил Коннор.

Собаки натягивали поводки, их гипнотизировал запах, который они узнавали, запах крови, пота и смерти.

— Есть, — ответил Эндрю. — Не ее. Его.

Он повернулся, пошел к машине, и это оказалось очень легко, не вызвало ни малейшего нервного напряжения. Спокойно нагнулся, вытащил из-под сиденья грязный конверт и зашагал обратно, небрежно держа его в руках.

Собаки залаяли. Кэшью утихомирил их.

— Вот он, — сказал Эндрю. — Вот то, что вам нужно.

Руки его не дрожали, когда он отдавал конверт Коннору. Он был этим доволен.

Коннор открыл клапан, вынул блузку, и глаза его сузились.

— Блузка Шерри Уилкотт, — сказал Эндрю. — Роберт прикасался к ней. Она вся в отпечатках его пальцев. Пот, должно быть, тоже есть. Собаки смогут унюхать запах Роберта и отыскать его.

Ларкин и Магиннис уставились на Стаффорда. Коннор медленно оторвал взгляд от блузки.

— Давно она у вас?

Взгляды их встретились.

— Давно, шеф.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, потом Коннор резко отвернулся и дал нюхать блузку собакам.

Глава 19

Нож.

Эрика сжала его рукоятку и вытащила из петли для ремня, снова удивясь тому, какой он длинный, какой большой, примитивный и несомненно смертоносный.

Она вспомнила, как вышла с ножом в задний коридор своей галереи от силы десять часов назад. Тогда, узнав незваного гостя, была уверена, что не сможет поднять на него руку. Нанести рану своему брату? Даже при самозащите это было немыслимо.

Но тогда она еще не знала наверняка, что он убийца Шерри Уилкотт — и мистера Фернелла. Тогда он еще не привязывал ее к столу, не оставлял привязанную ждать полуночной казни. Тогда она еще не прошла через преисподнюю, не обрела новых цели и смысла жизни.

Теперь поднять на него руку она может. Может убить ради собственного спасения.

Эрика крепко сжала рукоятку. Тяжелая одышка сотрясала тело, словно спазмы боли.

Возле нее ударились об пол две ступни. Роберт спустился.

Лежа на боку, Эрика держала правую руку под ребрами, спрятанной. Бронза холодила сквозь тонкую ткань блузки.

Роберт, огромный, косматый, видимый силуэтом на фоне света луны, уставился на нее.

— Вот оно что, — негромко проговорил он. — Пыталась бежать. Но это совершенно невозможно. Это мойра. Знаешь такое слово? — Эрика сглотнула. Она знала. — Мойра, — продолжал Роберт. — Судьба. Справедливость. И…

— Смерть, — прошептала Эрика.

— Знаешь. — Казалось, Роберт доволен этим. — Не забыла.

«Как я могла забыть? — хотелось спросить ей. — Я преподала это тебе».

Роберт нагнулся к Эрике, схватил за левую руку и стал поднимать. Колено ее горело, но не сгибалось.

— Сейчас, — сказал он. — Сделаем это сейчас.

Вот-вот он увидит нож.

Это последняя возможность. Либо бей ножом, либо снова лежи на столе. Либо бей, либо умри. А она не хочет умирать.

Вскинув руку, Эрика направила нож вперед, потом сдержалась и остановила лезвие в полудюйме от ямочки, где кончается горло.

Она заглянула в глаза Роберту, подумала о мойре и других вещах, которые преподала ему. Многих вещах. Дурных вещах.

Нож задрожал. Эрика опустила руку.

Роберт почти нежно отобрал у нее оружие.

— Ты не способна на это, — спокойно сказал он, в его ровной интонации не звучало ни волнения, ни страха, ни облегчения.

Эрика покачала головой, слезы туманили ей глаза.

— Не могу причинить тебе вред, Роберт. Не могу.

— Потому что утратила присутствие духа.

— Нет. Потому что и так причинила тебе много вреда.

— Утратила присутствие духа, — повторил он, безжалостно, непреклонно.

Он сунул рукоятку ножа в закатанный рукав, оставив на виду лезвие, бронзовый треугольник, прилегающий к мускулистой руке. Достал из кармана комок ткани и, встряхнув, развернул его.

Это был шарф, ярко-красный, с вышитыми инициалами Э.С., белыми, изящными, праздничными.

Ее шарф. Подарок Эндрю, который ветер унес днем. Она не представляла, как он оказался у Роберта, и у нее не было сил спросить.

Роберт вытянул его, и Эрика догадалась, что он хочет стянуть ей шарфом руки — связать ее, как теленка перед убоем.

Со связанными руками она будет беспомощной, и будущее, за которое она так упорно сражалась, никогда не наступит.

Эрика повернулась к расселине. Она протиснется в нее, ускользнет, спрячется в пещерах. Может прийти помощь. Возможно всякое.

Но Роберт успел среагировать.

Он схватил ее сзади за плечо и притянул к себе, в окружающий его запах застарелого пота. Она стала извиваться, поворачиваться всем корпусом, пытаясь вырваться, и ее брат засмеялся.

— Бесполезно, сестричка. — Его негромкий голос обрушился на нее лавиной призрачного эха от стен. — Я уже взрослый и в прятки не играю.

Роберт завел ей руки за спину и принялся связывать их шарфом, она ощутила внезапную жгучую боль в запястьях, потом онемение в кистях рук.

— Отпусти меня, — тихо произнесла она бессмысленную просьбу.

В ответ он лишь еще туже затянул шарф и завязал его, как жгут.

После этого поднял лампу, окутавшую их трепещущим светом.

— Иди, — приказал Роберт, в голосе его не было и следа доброты.

Он вытолкал ее через расселину в основной коридор, она, хоть и сопротивлялась, не могла ни вырваться, ни заставить его замедлить шаги. Роберт неумолимо вел ее к тронному залу, где их обоих ждала смерть и судьба.

— Хватит, — сказал Эрл Кэшью. — Теперь они запомнили запах.

Коннор кивнул, рассеянно удивляясь, что собакам достаточно лишь поднести нос к грязной тряпке и запах запечатлеется в их обонянии. Аккуратно положил блузку обратно в конверт и отдал его сержанту.

— Ищите, девочки, — скомандовал Кэшью. — Найдите мне этого гада!

Три собаки засопели, острое чутье сразу же повело их к Стаффорду. Одна из них залаяла, другая попыталась броситься на попятившегося Эндрю.

Кэшью оттащил их за поводки.

— Не его! Нет, девочки, нет! — Бросил взгляд на Эндрю. — На этой блузке есть и ваш запах.

— Я брал ее в руки, — сказал Эндрю, потом лицо его помрачнело от внезапной тревоги. — Значит, блузка не годится? Они… они не могут искать кого надо?

— Годится вполне. — Кэшью сплюнул снова и ловко передвинул зубочистку из одного уголка рта в другой. — Мои девочки чистопородные, способны запоминать сразу два, три запаха. Даже когда запахи двух людей смешаны, могут отделять один от другого. — Одна собака потихоньку снова направилась к Эндрю. — Не его, я сказал! Ищите! Ищите!

Собаки ненадолго сбились с толку. Потом самая крупная, видимо, поняла, что из смешанных в ткани запахов нужен другой. Опустила нос, нюхая и фыркая с новым рвением, другие последовали ее примеру.

Кэшью пошел за сворой, ведшей его с дороги в заросли бурьяна. Коннор несколько секунд наблюдал на ними, потом повернулся к Эндрю. Как ни странно, ему не хотелось смотреть в лицо этому человеку.

— Вы изобличили себя, мистер Стаффорд.

В ответ Эндрю лишь неторопливо кивнул.

— Разве что, — добавил Коннор с чем-то близким к надежде, что у него есть какой-то выход, — вы можете объяснить, как эта блузка попала вам в руки…

— Не могу.

Коннор помолчал. Ему было неприятно то, что он собирался сделать. Конечно, Эндрю Стаффорд заслуживал наказания. Скрывал решающую улику в расследовании убийства. Причин сочувствовать ему не было. Мелкий человек, обманщик, преступник. Воплощающий в себе все, что ему, Коннору, следует ненавидеть.

Но его не вынуждали отдать блузку. Он сделал это добровольно. Сделал, чтобы спасти Эрику — убежденную, что муж не любит ее.

Коннору даже хотелось вернуть ему конверт, вести себя так, будто не видел его. Но тут были свидетели. Кроме того, он играет по правилам. Всегда по правилам.

— В таком случае, мистер Стаффорд, — неторопливо заговорил он официальным тоном, — я беру вас под арест. Очевидно, вы больше ничего не скажете, пока не посоветуетесь с адвокатом.

Эндрю удивил его легкой, слегка ироничной улыбкой.

— Понятно.

У обочины дороги собаки вновь уловили носящийся в воздухе запах и стали бегать полукругами, отыскивая след. Потом одна из них метнулась в сторону, другие последовали ее примеру, и все три ринулись к сухому дубу.

Они ненадолго остановились среди узловатых корней, скуля и фыркая, потом побежали дальше в глубь леса. Эрл Кэшью, разматывая длинные поводки, с пыхтением следовал за ними.

Коннор кивнул Ларкину и глубоко вздохнул.

— Отведи мистера Стаффорда в свою машину. — Ларкин стал вынимать наручники, но Коннор остановил его: — В этом нет нужды.

Эндрю признательно кивнул.

— Спасибо, шеф. Думаю, эта штука мне не понадобится.

Он достал из кармана пальто «кольт» сорок пятого калибра, изящно держа двумя пальцами.

— Незарегистрированный, само собой. Маленький сувенир прошлых лет. — И опять легко, иронично улыбнулся. — Мог бы запросто снять вас из него днем.

Коннор взял оружие, вспомнив, как Эндрю неожиданно подкрался сзади, когда он смотрел в бинокль на лачугу.

— Жалеете, пожалуй, что не сняли, — спокойно сказал он.

Эндрю лишь пожал плечами:

— Это не помогло бы ее вернуть.

Фраза была достаточно сдержанной, могла иметь для Магиннис с Ларкином только один смысл, и Коннор был за это благодарен.

Ларкин взял Эндрю за плечо, решительно, но не сильно.

— Пойдемте, мистер Стаффорд.

Коннор смотрел, как они поднимаются по длинному склону холма к шоссе. Эндрю шел, высоко подняв голову, словно восходящая на эшафот жертва.

— Вот так история, — негромко сказала Магиннис. — Знаете, это все дом. Грейт-Холл. Оттуда никогда не выходило ничего хорошего.

— Не знал, что вы суеверны, лейтенант. — Коннор заставил себя улыбнуться. — Пойдемте. Собаки взяли след.

Магиннис кивнула и побежала трусцой за Кэшью с собаками. Коннор сунул «кольт» во внутренний карман куртки и последовал за ней.

Холодный ветер резал ему лицо. Он бежал в облаках пара от собственного дыхания.

Возле дуба Коннор задержался. Ему стало любопытно, почему собаки останавливались здесь. Желтый луч его фонарика упал на замшелую кору. В глаза ему бросились инициалы, четкие буквы, глубоко вырезанные в мертвой древесине.

Э.Г.

Р.Г.

Эрика и Роберт Гаррисон. Сестра и брат играли в этой части леса.

Коннор побежал снова, следом за Магиннис, ориентировались они на звук шагов Кэшью. Деревья смыкались над ним. Голые ветви постукивали друг о друга под порывами ветра. Он подумал о стуке костей.

Звезды на небе были яркими, сверкающими, как бриллианты, ярче всех сверкала Полярная звезда. Полумесяц над лентой перистых облаков лил голубоватый свет на кучи сухих листьев.

Неподалеку от сосновой рощицы из темноты внезапно появились двое полицейских — Вуделл и Харт, они услышали лай собак и решили присоединиться к поисковой группе.

— По чьим следам они идут? — спросил Коннора бежавший рядом Вуделла. — Миссис Стаффорд?

Коннор покачал головой:

— Роберта.

Харт выругался.

— Так и знал, что это он. Надо было его забрать. — Потом вспомнил, кто решил оставить Роберта в лачуге. — Прошу прощения, шеф.

— Не за что. Ты прав. Я совершил несколько серьезных ошибок.

Коннор думал о Вики Данверз, раненой, потому что он отправил ее в опасное место без подкрепления, и служителе заправочной станции, Чарли Уиттейкере, погибшем из-за того, что Роберт был Оставлен на свободе, мог бродить и убивать.

Он поднырнул под низкую ветвь, ощутил поглаживание сосновой хвои по темени. Какое-то маленькое животное, видимое лишь несущимся темным пятном, метнулось в кусты. Втянул ртом воздух и ощутил холод на языке. Щеки его жгло. Губы потрескались.

Показались собаки, неуклонно идущие на двадцатифутовых натянутых поводках, Кэшью, бегущий за ними.

— Мои девочки взяли хороший след! — произнес он театральным шепотом, не оборачиваясь. — Теперь вашему парню никуда не деться!

Коннор больше не хотел ошибаться.

— Двигайтесь помедленнее и не шумите. Этот человек вооружен.

Кэшью остановил собак.

— Черт побери, что же сразу не сказали?

После этого продвижение стало неспешным. Собаки, предупрежденные какой-то телепатической связью с хозяином о необходимости тишины, перестали поскуливать и повизгивать. Не раздавалось ни звука, кроме потрескивания веточек под ногами да хриплого дыхания пятерых людей и трех собак.

Потом деревья поредели, и в лунном свете показался небольшой каменистый холм. Вокруг него валялись булыжники, оплетенные побуревшей травой.

Роберт спрятался там? Притаился среди камней?

Коннор, взяв Кэшью за руку, остановил его.

— Сидеть, девочки, — приказал тот, быстро натянув поводки. Собаки опустились на ляжки, тяжело дыша.

С края поляны Коннор осветил фонариком лесную подстилку и камни. Ничто не шевелилось, лишь поразительно притихшие собаки дрожали всем телом в инстинктивном стремлении продолжать поиск.

— Кэшью, — прошептал Коннор, — спустите собак с поводков.

— Чтобы они нарвались на пулю? Да?

— Лучше пусть они, чем мы.

— Мои девочки…

— Вы говорили о твердой ставке — какая бы она ни была, я удвою ее.

— Даже двойная оплата не возместит потерю чистокровной собаки.

— Если придется, возмещу потерю из своего кармана. Спускайте.

Кэшью стал возиться с ошейниками. Собаки, хоть и дрожали от азарта, были хорошо воспитаны и не двигались, даже когда ошейники оказались сняты. Потом Кэшью похлопал самую крупную по дрожащему крестцу — «Искать!» — и все три мгновенно бросились по следу, приходя в неистовство.

Коннор наблюдал, как они носились, принюхиваясь, среди разбросанных камней, пока не сошлись в одной точке.

Они стояли, опустив морды, тяжело дыша, всем своим видом выражая торжество и разочарование.

Не раздалось ни единого выстрела. Если Роберт был там, то мертвый или без сознания.

Коннор прошел мимо Кэшью, оставшегося в безопасности среди деревьев. И зашагал по поляне, Магиннис, Харт и Вуделл следовали по пятам.

Камни были скользкими, шаткими, и Коннор по пути к ждущим собакам несколько раз оступался.

Потом остановился, луч его фонарика, пройдя между собаками, высветил узкое отверстие в земле.

Он подошел поближе, рискнул взглянуть. То был карстовый провал, идущий вертикально вниз.

Роберт там, внизу. Эрика тоже. Он спрятал ее под землей.

Остальные трое подошли к нему.

— Что это, черт возьми? — прошептала Магиннис.

Одна из собак, которую, видимо, звук шепота подстрекнул нарушить тишину, негромко, беспокойно заскулила.

— Вход в пещеру, — ответил Коннор, — или в целую систему пещер.

— Точно. — Харт широко раскрыл заблестевшие глаза. — Пещеры Барроу. Дед рассказывал мне про них. По его словам, вход туда в давние времена закрыло оползнем. Я не знал, верить ему или нет.

— Ну вот, теперь знаешь, — сказал Коннор и большим пальцем включил рацию. — Тим? Слышишь меня?

— Слышу, шеф.

— Мы нашли то, что искали. Это сеть подземных пещер. Повторяю, подземных пещер. Чтобы войти в них, нужно спуститься на десять — пятнадцать футов. У тебя нет веревки в машине?

— Нет, шеф, не должно быть.

Коннор глянул на Магиннис.

— У вас?

— Веревки? Нет.

Харт и Вуделл тоже покачали головами.

Коннор напряженно задумался. Нужна веревка или что-то наподобие — связанные ремни, одеяла или…

— Кэшью, — позвал он оставшегося в темноте человека. — Идите сюда. И захватите поводки.

Эрика противилась, упиралась на каждом шагу, но ее усилия не могли даже замедлить движения. Роберт, подталкивая, вел ее боковым проходом к тронному залу, лампа в его правой руке широко раскачивалась, обдавая известняковые стены волнами света.

Прямо впереди показалось отверстие, ведущее в грот. Эрика стала сопротивляться сильнее. Если б только она могла вырваться…

В зале свет лампы упал на стол, Эрика увидела ремни, свисающие вываленными языками, брызги крови на древесине и на полу и с неистовым яростным криком взбунтовалась против власти брата над ней, всем своим существом отказываясь снова ложиться на этот стол, принимать предопределенную Робертом участь.

Ее поворот всем телом застал Роберта врасплох, хватка его ослабла, Эрика почувствовала это и вырвалась.

Выход был близко, но достичь его она не смогла. Роберт по-тигриному быстро оказался у нее на пути, в одной руке он по-прежнему держал лампу, другая молниеносно взлетела к ее челюсти.

Удар отбросил Эрику в сторону, больное колено едва не подогнулось, она зашаталась, и он толкнул ее на стол.

Эрика упала на покатую столешницу, прижав к ней собственной тяжестью связанные руки, дышала она тяжело, голова кружилась.

— Глупая мерзавка!

Роберт выхватил из рукава нож, бронза засверкала, острие устремилось к ее лицу и замерло в дюйме от переносицы. За лезвием маячило его лицо, бородатое, раскрасневшееся, обрамленное косматыми каштановыми волосами, губы растянулись, обнажив в оскале желтые зубы.

— Перестань сопротивляться. Это конец. Неужели не понимаешь? Конец!

И Эрика, цепенея, поняла, что он прав.

Да. Конец.

Спасения нет. Если она побежит, он ее догонит. Если станет сопротивляться, одержит верх. Если спрячется, отыщет.

У нее не осталось ничего, ни выбора, ни выхода.

Будущим был нож в его руке. И только.

— Хорошо, Роберт, — прошептала она таким тихим, опустошенным голосом, что он показался ей чужим. — Хорошо.

Он пристально смотрел на нее несколько секунд, затем кивнул, явно довольный тем, что больше она не доставит ему хлопот. Медленно попятился, поставил лампу на тот каменный столик, где стояла другая, и пошел в глубь зала.

Какое-то время Эрика была не способна ни думать, ни шевелиться. Потом повернулась на бок и посмотрела на него сквозь какую-то дымку.

Роберт стоял на коленях у шкафчика, низко нагнувшись к чему-то лежащему на полу, скрытому от нее его корпусом и косо падающими тенями. Ножа, рассеянно отметила она, уже не было в его руке. Но он не оставался безоружным. За пояс его брюк возле бедра был засунут револьвер. Она даже не видела его раньше.

Он может застрелить ее в любой миг. Но, разумеется, не застрелит. Она жертва какому-то неизвестному богу, которого Роберт хочет умилостивить. Она не может быть осквернена. Она должна быть чистой. Чистой…

— Ты не добьешься своего, Роберт, — негромко сказала Эрика, слова казались ей липкими, будто тесто. — Я не та, кто тебе нужен.

— Та. Замолчи.

Он возился с лежащей в темноте вещью.

— Нет. — Говорить было трудно. Язык распух и плохо повиновался. — Я не… не партенос.

— Не говори ерунды.

— Это правда. Ты говорил, что я никому не смогу отдаться. Что я… литой металл. Холодный камень. Но теперь это не так. Я переменилась. Я взрослая. Тебе нужен кто-то не от мира сего. Я уже не такая, Роберт, не такая.

Роберт встал, повернулся, и Эрика увидела, что на нем та самая маска, которую она распознала на ощупь в темноте, стилизованная под античную.

Бычья морда. Угловатая, странная, с искаженными пропорциями, слишком большими глазами под громадными надглазьями, с нарисованным краской ртом.

От углов маски поднимались рога, не деревянные, а отростки оленьих, обладателя их Роберт, должно быть, выследил и убил. Тонкие, изогнутые, гладкие, мерцающие в оранжевом свете лампы.

Человек-бык. Минотавр. Образ, зловеще уместный здесь, в этом каменном лабиринте.

— Ты не переменилась, — сказал Роберт из-за маски, голос его звучал приглушенно, потусторонне. — Не могла перемениться.

— Посмотри на меня. Как следует посмотри. Увидишь.

Роберт с видимой неохотой сделал шаг, другой, склонился над ней, она уставилась в глазные прорези маски и встретила его мерцающий взгляд.

И он понял. Эрика уловила в его глазах проблеск осознания, внезапное уразумение того, что она уже не та, какой была.

— Я посвящена в таинства, Роберт, — прошептала она, избрав предмет, который брат ее наверняка мог понять. — Я, как посвящаемые в Элевсине, прошла через лабиринт в темноте. И переродилась.

Роберт молча замер. На какой-то миг Эрика была уверена, что убедила его.

Потом с резким движением плеч, с рефлективной дрожью отрицания он отвернулся.

— Нет.

— Роберт…

— Нет!

Он вернулся к шкафчику, достал оттуда чашу и поставил на пол возле стола.

В эту чашу хлынет кровь, когда бронзовый нож рассечет ей горло.

— Ты не добьешься своего, — настаивала она. — Только ухудшишь положение дел.

— Ухудшу? — Роберт издал смешок, похожий на бычье фырканье. — Что может быть хуже? Хуже, чем то, что они устраивают мне ежедневно и еженощно? Хуже этого?

Он схватил Эрику за плечи, нагнулся, заслоняя маской все пространство.

— Слышала бы ты их, сестричка. Слышала бы слова, которые они произносят, ужасные слова, колкости и угрозы, насмешки и проклятия — и это почти не прекращается, куда я ни бегу, они находят меня и не оставляют в покое…

Эрика почувствовала себя снова двенадцатилетней, в нью-хемпширской школе, прижимающей к уху телефонную трубку, слушающей, как братишка говорит, подавляя рыдания, о задирах, которые дразнят и преследуют его, называют слабаком и гнусным типом, бьют, устраивают жестокие проделки, «…и никогда не оставляют меня в покое, сестричка, ни на минуту, никогда!».

— Кто, Роберт? — спросила она, глядя на бычью маску и представляя себе за ней того мальчика. — Кого ты слышишь?

— Сама знаешь. Они твои — и ее. Твои и Матери.

— Матери?..

Этого она не поняла.

Маска резко приблизилась, резная древесина коснулась ее лица.

— Не притворяйся наивной, лживая дрянь!

Он пришел в ярость. Эрика слышала его хриплое дыхание, видела зловещий блеск его глаз.

— Роберт. — Голос ее был мягким и утешающим, голосом рассудка, неспособного сейчас воздействовать на него. — Того, что ты слышишь… в реальности нет.

— Наоборот. Это единственная реальность. Глубочайшая. Древнейшая истина.

Брат внезапно отстранился, вокруг нее появились пространство и воздух, и, когда отошел, она издала дрожащий вздох.

— Другие называют это мифом. Но мы знаем, что к чему. — Человек в маске животного говорил негромко, и Эрика видела его таким, как, должно быть, ему хотелось: жрецом, шаманом, священником, следующим древнейшей стезей. — Миф просто-напросто наилучшее представление о непостижимом, конечное выражение бесконечного неведомого. Миф реален. И они — они реальны, чересчур реальны, — те, кто меня мучает. Я знаю их, и они меня знают.

— Так кто же они? — прошептала она.

— Конечно же, фурии, Эрика, — ответил Роберт, словно это было самым очевидным на свете. — И они жаждут крови.

Коннор связал вместе три поводка. Их общей длины было достаточно, чтобы протянуться от ближайшего дерева на опушке до дна лаза. Хотя нейлоновые шнуры толщиной в четверть дюйма были обтрепанными и грязными, он считал, что они выдержат вес человека.

От диспетчера поступило сообщение, что «скорая помощь» обнаружила Пола Элдера и везет его в медицинский центр. Один человек из полиции штата и двое шерифских людей выехали к местонахождению Коннора, но появятся не раньше чем через десять минут.

Коннор, поскольку находился рядом с пещерами, не хотел ждать так долго. Он беспокоился, что опять действует поспешно, совершает ту же ошибку, что с Вики Данверз, когда его личное чувство возобладало над профессиональным суждением.

Рисковать своей жизнью он имел право. Но жизни тех, кто рядом с ним, — другое дело.

Коннор принял решение.

— Узлы надежные? — спросил он у Вуделла, который обвязывал концом поводка ствол дерева.

Вуделл кивнул, стоявший возле него на коленях Харт сказал:

— Рэй настоящий бойскаут, шеф.

— Оба останетесь на посту с лейтенантом Магиннис, будете охранять выход на тот случай, если появится Роберт и попытается бежать. Пока не приедет подкрепление, вниз не спускайтесь.

— Шеф, — возразил Вуделл, — это никуда не годится.

Харт принял его сторону:

— Вам нужна поддержка. Этот сукин сын псих. Спуститесь один, так…

— Я не спрашиваю вашего мнения. Оставайтесь на посту.

Коннор отошел, прежде чем они успели снова запротестовать. Видимо, они правы, возможно, это безумие соваться в темные пещеры, когда никто не прикрывает тебя сзади. Ну и пусть.

Если предстоят еще потери, то его повезут в больницу — или в морг. Его и никого больше.

— Бен.

Голос Магиннис. Он повернулся и увидел ее стоящей прямо у себя за спиной, с непонятным выражением лица.

— Бен. Это не Нью-Йорк. И вы на сей раз не против Кортеса с Лоумаксом.

Коннор недоуменно приоткрыл рот. Кортес, Лоумакс — как она могла узнать о них? Как могла…

— Вам нет необходимости браться за это дело одному, — добавила Магиннис, впервые обратясь к нему мягким тоном. — Мы с вами. До конца.

— Даже после того, что случилось с Данверз?

По ее лицу пробежала тень и тут же исчезла. Пожав плечами, она спокойно сказала:

— Это было профессиональным суждением.

— Вы собирались писать жалобу.

— Забудьте об этом. Так что, хотите быть героем или спуститься с компанией в эту чертову дыру?

Напряжение Коннора немного ослабло.

— Если вдуматься, то небольшая компания будет очень кстати.

— Тогда составим ее. — Магиннис, не снимая перчаток, хлопнула в ладоши. — Рэй, Тодд, идите сюда.

Вуделл с Хартом тут же подошли.

— Значит, так, — сказал Коннор. — Лейтенант Магиннис убедила меня изменить планы. Харт, ты останешься на посту один. Кто-то должен охранять вход. Вуделл, спустишься со мной и лейтенантом Магиннис в пещеры.

— Черт, — сказал Харт. — Рэю всегда везет.

— Не ворчи. И будь начеку.

У края отверстия Коннор сунул за пояс фонарик, направив луч вниз. Эрл Кэшью сидел неподалеку на корточках, успокаивая неугомонных собак.

— Мои девочки хотят спуститься с вами, — сказал он с кривой, озорной улыбкой.

Коннор улыбнулся в ответ.

— Они и так уже хорошо поработали.

Потом одним движением взял нейлоновый шнур в обе руки и опустил ноги в отверстие.

Перебирая руками, он спускался. Туго натянутый шнур дрожал от его тяжести, но нейлон не рвался, и узлы не развязывались.

Ниже, ниже. Сердце его сильно заколотилось, когда он оставил залитый лунным светом мир позади.

Глянув вниз, он увидел белую известняковую пыль, плавающую в свете фонарика. Ощутил ее вкус во рту.

Пол был близко. Коннор разжал руки и спрыгнул. Тут же выхватил пистолет на случай нападения. Луч фонарика осветил известняковую клетушку.

Она была пустой, с гладкими от дождей стенами, если не считать одной вертикальной складки, оказавшейся расселиной, ведущей в более просторное помещение или в туннель.

Магиннис уже спускалась вслед за ним. Когда Вуделл достиг дна, клетушка показалась набитой битком.

Коннор указал фонариком на расселину:

— Сюда. Говорите тихо.

И пошел первым, освещая путь.

«Эрика, — подумал он, — мы идем».

Магиннис с Вуделлом последовали за ним, а наверху собаки, подняв головы, завыли в унисон, хор первобытных стенаний вздымался сквозь холодный воздух к белой улыбке луны.

— Слушай.

Роберт прошипел это слово. Свет лампы трепетал на бычьей маске, но не достигал его глаз.

Сквозь удары сердца Эрика услышала слабый высокий вой, похожий на волчий и необычный.

— Это они, — произнес Роберт. — Те трое.

Фурии. Вот кого он имеет в виду.

Эрика, разумеется, знала о них — трех ужасающих сестрах, которые неутомимо преследовали преступников, доводя их до безумия. С крыльями, как у нетопырей, с собачьими головами, шипящих, как змеи, пронзительно вопящих и лающих в бешеной злобе. Фурии, хотя сосуществовали с богами классической Греции, появились на свет раньше их. Они представляли собой отголосок доолимпийской религии, порождение богини земли и луны в самую мрачную ее эпоху, когда она правила как божество смерти и крови.

И для Роберта она реальны.

— Надо спешить, — прошептал он. — Они напали на мой след.

Нескрываемый ужас в его голосе было жутко слышать. Все его тело охватила дрожь, плечи подергивались, руки тряслись, и, видя брата таким, Эрика ощутила влагу в уголках глаз.

— Никак не отстают. Отыскали меня — даже здесь. — Внезапно он шагнул к ней. — Ты привела их ко мне. Ведьма. Чародейка. Колдунья. Ты, конечно, ты.

Эрика хотела отрицать, но не могла найти слов, и в этом не было смысла, потому что Роберт уже отвернулся.

Он присел на корточки у шкафчика, лихорадочно порылся в нем, достал венок.

— Твои дьявольские собаки хотят остановить меня. Они знают, что если я принесу подобающую жертву, то буду очищен и прощен. Тогда они лишатся своей добычи.

Трясущимися руками он надел на голову венок, корону из сухого бурьяна. Царственное украшение для приношения священной жертвы.

Эрика глянула в прорези маски, где тускло поблескивали глаза, и в последний раз попыталась убедить брата.

— Роберт, я не та, за кого ты меня принимаешь. Прошу тебя. Я не та.

Но поняла, что он не может ее услышать. Он слышал только приводящие в исступление голоса в голове, голоса, которые довели его до убийства Шерри Уилкотт — и теперь еще одного.

Коннор пролез в расселину и оказался в известняковом коридоре, тянущемся в обе стороны. До этого он ни разу не бывал в пещерах. Он всю жизнь провел в большом городе. Знал метро и лестничные колодцы, но не такие места.

В душе у него боролись два чувства — ужас и благоговение. Коридор был причудливо красив: известняковые колонны, похожие на тающие ледяные статуи, множество сталактитов, свисающих с потолка, будто толстые моховые пряди, узоры ржавчины красных и оранжевых оттенков. На минуту он превратился в мальчишку, читающего о Томе Сойере в пещере с индейцем Джо.

Но был и страх, инстинктивный ужас перед миром без солнца, без ветра. Тесными пространствами, где нет света, кроме слабого, дрожащего луча фонарика, с влажным запахом гниения. Он как-то присутствовал при эксгумации трупа, из открытого гроба пахло точно так же.

Клаустрофобия стискивала грудную клетку. Ему приходилось заставлять работать легкие.

Появились Вуделл и Магиннис, Коннор повернулся к ним, благодарный обоим, что находится не один в этом подземелье.

— В какую сторону? — прошептал Вуделл.

В какую? Все трое принялись водить фонариками, лучи расходились и перекрещивались, расширялись и сужались.

Вуделл обнаружил знак первым.

— Вот.

На стене возле расщелины была нарисована красная поблескивающая стрела, указывающая вправо от Коннора.

Коннор коснулся ее, она слегка размазалась под его пальцами.

— Губная помада, — прошептал он. Но не добавил, что того оттенка, которым пользуется Эрика.

Вуделл повернулся вправо, готовясь идти, но Магиннис удержала его.

— Стрела может указывать направление, в котором миссис Стаффорд пошла, или обратный путь, — сказала она негромко.

Коннор кивнул. Одинокая стрела была неоднозначным указателем.

— Надо найти еще одну — сказал он. — Тогда станет ясно, на верном ли мы пути. А пока что… — Он заколебался всего на секунду. — …Нам надо разделиться. Вы пойдете вдвоем направо. Я налево. Если что-то обнаружите, сообщите мне по рации. Если я обнаружу, сообщу вам.

Магиннис нахмурилась.

— Не нравится мне это, Бен. Вы будете один.

Коннор и сам был не в восторге от этой идеи, тем более что он боялся темных, тесных мест, но обсуждать это не было времени.

— Идите, — приказал он.

Магиннис хотела добавить еще что-то, но с заметным усилием сдержалась. И, поводя фонариком, пошла с Вуделлом в том направлении, куда указывала стрела.

Коннор быстро зашагал по темному туннелю в противоположную сторону.

* * *

Роберт достал из шкафчика глиняную банку с жидкостью и корзинку. Руки его сильно дрожали, и, пока он шел к столу, жидкость расплескивалась.

— Им не остановить меня, — настойчиво бормотал он себе под нос. — Не остановить, не остановить, я скоро освобожусь от них, я буду свободен.

Эрика почувствовала, как на блузку ей плеснула холодная жидкость, потом еще раз, еще. Роберт окроплял ее водой, наверняка взятой из лесного родника. Очищал перед закланием.

С плеском воды мешалось постукивание сухих зерен. Ячменных, из корзинки.

То были символы древней религии — зерно и вода, плоть и кровь живой земли. Эрика взглянула на брата и на миг перестала быть женщиной конца двадцатого века; она была девушкой времен Агамемнона, распростертой на алтаре, застывшей в ожидании смерти, а над ней склонялся жрец в ритуальной маске, освещенный светом пламени под известняковой крышей.

Из корзинки высыпались последние зерна. Из банки стекли последние капли.

Роберт хотел отставить банку, но впопыхах выронил. Банка разлетелась фонтаном керамических осколков, напоминающих цветочные лепестки. Он как будто не заметил этого.

— Не остановить, — проскулил Роберт.

Он запустил руку в корзинку, вынул ее, и Эрика увидела бронзовый блеск ножа.

Она попыталась заговорить, но во рту у нее пересохло, горло перехватило, и оттуда не могло выйти ни слова.

Нож, мерцая, устремился к ней, и она была уверена, что это ее последний миг, — но лезвие лишь отхватило несколько прядей волос. Роберт положил их на раскрытую ладонь.

Тяжело дыша, со струящимся из-под маски потом он поднес отрезанные волосы к фитилю лампы.

Эрика отдаленно вспомнила, что предание волос жертвы огню тоже является частью древних обрядов, однако не могла припомнить ее смысла.

Она знала только, что это предпоследняя стадия ритуала. За ней должна последовать смерть.

Запястья медленно задвигались под ее спиной, затерлись о завязанный узлом шарф. Она изогнулась на столе. Надо сражаться, что-то делать, выиграть время, хотя бы несколько секунд. Но не могла найти сил.

Роберт повернулся к ней. Она увидела бычью морду, увенчанную рогами.

Эрика ждала, сила воли ее совершенно иссякла.

Левая рука Роберта потянулась к ней. Грубые кончики пальцев, твердые как камень, сжали ее лицо. Она застонала.

И медленно, с трепетной осторожностью, Роберт запрокинул ей голову, чтобы открыть для ножа горло.

Коридор был длинным, прямым, и Коннор шел быстро, замедляя шаг лишь для того, чтобы обходить сталагмиты и подернутые пленкой лужи, кишащие какой-то своей жизнью. В пещерах было теплее, чем наверху, и он взмок от пота.

На каждом перекрестке он освещал фонариком стены, ища очередную стрелу, и не находил.

Коннор уже готов был решить, что Эрика пошла в другую сторону и он просто теряет время, как вдруг увидел красное пятно, более яркое, чем ржавчина, в нескольких ярдах впереди на стене.

То была стрела, нарисованная на углу бокового хода, указывающая в ту же сторону, что и первая.

Он вгляделся в глубь длинного коридора и смутно рассмотрел вдали отсвет лампы. Он шел из другого коридора или какого-то грота.

Коннор схватил рацию и, убавив громкость, шепотом заговорил:

— Магиннис? Слышите меня? Марджи?

Ответом было только потрескивание.

Сигналы рации блокировали толстые каменные стены.

Возвращаться и искать Магиннис с Вуделлом времени не было. Приходилось действовать одному.

«Хотите быть героем, — спросила его Магиннис, — или спуститься с компанией в эту чертову дыру?»

Он не хотел быть героем. Но выбора у него, похоже, не было.

Коннор выключил фонарик и сунул его в карман, полагаясь на янтарный отсвет как на ориентир. Взял обеими руками револьвер и пошел по коридору, молясь, чтобы не опоздать.

* * *

Наконец наступила последняя стадия, кульминационный пункт ритуала, и страх Роберта внезапно улетучился.

Он одержал верх. Мстительницы, преследовательницы, эринии, фурии Матери уже не могли его остановить.

Наконец он будет избавлен от причиняемых ими жутких страданий. Они хотели крови и получат ее, но не его кровь, а Эрики.

И когда ее артериальная кровь захлещет в чашу из-под его ножа, он окунет туда руки и получит прощение.

Он очистится — душой и телом, — избавится от скверны, от миазмов, и никакой туман, никакая мерзость не будут окружать его.

Роберта охватила звенящая эйфория. Торжество пело в его сердце. Он произнес из-под маски единственное слово:

— Мойра.

Он всю жизнь провел в рабстве у этого слова и его смысла. Он хорошо его знал. Не испытывал к нему ни любви, ни ненависти. Мойра была для него тем же, что логос[13], мировой порядок для святого Иоанна, что карма для тех, кто пытался проникнуть в ее тайны.

Это слово и обозначаемое им понятие придумали греки. Они понимали, как тесно переплетаются между собой судьба и справедливость, справедливость и смерть. Подобно Ахаву они проникли сквозь тонкий покров очевидного и узрели скрытый космический смысл.

Неизбежность. Вот что, в сущности, представляет собой мойра. Не больше и не меньше. Вселенная опутана сетью неизбежности, все заключено в эти тугие, непроницаемые тенета.

Не существует никакой свободы. Не существует выбора. Невозможно бороться с судьбой. Справедливости нельзя избежать. И смерти…

Избежать смерти тоже нельзя. Никому.

Даже боги смирялись с неизбежностью. Никто из людей не мог ей противостоять. Ни мистер Фернелл. Ни Шерри Уилкотт. Ни Эрика. Ни он сам.

Ничто из этого — здесь и сейчас — не было избрано. Нож и очистительная вода, ячмень и венок из травы, оцепеневшая на столе Эрика… все это было предопределено, у него просто хватило ума понять, что должно быть сделано, и делать это без жалоб.

Роберт посмотрел сквозь прорези в маске на беспомощную Эрику.

Чему быть, того не миновать.

Пора.

Нож поднялся, бронзовое лезвие заблистало — и отразило на своей зеркальной поверхности человека.

Смутно видимый силуэт у входа в зал.

Коннора.

С воплем ярости и отчаяния Роберт выпустил Эрику и повернулся, выхватил левой рукой из-за пояса револьвер охотницы и выстрелил шесть раз, израсходовав все патроны.

Коннор услышал вопль Роберта, увидел, как он повернулся, заметил взявшийся невесть откуда револьвер и мгновенно оценил возможность поразить свою цель, не задев Эрику.

Надежды было мало. Эрика находилась слишком близко к Роберту, и даже если стрелять предельно метко, пуля могла срикошетить от кости.

А он прекрасно знал, что может наделать рикошетная пуля.

Пока эти мысли пролетали у него в голове, человек в маске успел завершить поворот и навести оружие.

Яркая вспышка, гром выстрела, крошки известняка обдали брызгами лицо Коннора, когда он вжался в стену, затем еще один выстрел, третий, четвертый, пятый, шестой, грохот пальбы эхом раскатывался по пещерам, в воздухе появились перистые пылевые облачка.

На миг Коннор вновь очутился в своей нью-йоркской квартире, в перестрелке с Кортесом и Лоумаксом, пули пролетали мимо него в темноте.

Стрелял Роберт наверняка из «смит-и-вессона» Данверз, отобранного у нее в лесу. Шестизарядного, раздалось шесть выстрелов, значит, барабан должен быть пуст.

Надо действовать быстрее, пока Роберт не успел его перезарядить.

Коннор метнулся в проем, оглядывая пещеру поверх ствола своего «смит-и-вессона», готовый стрелять в этого гада, убить…

— Я бы не стал, — произнес Роберт настолько громко, что Коннор расслышал его слова сквозь звон в ушах.

Роберт стоял у дальней стены, прижимая к себе Эрику. Оружие валялось на полу, но в правой руке Роберта был нож, лезвие касалось туго натянутой кожи на горле Эрики.

Коннор замер.

— Бросай оружие, шеф. — Роберт смахнул с лица маску, она повисла на плече, рога отбрасывали на стену громадные, искаженные тени. — Бросай, или она умрет.

— Бен, — прошептала Эрика, чуть заметно покачивая головой, — он все равно убьет меня.

Коннор подумал, есть ли возможность снять Роберта так быстро, чтобы он не успел полоснуть ножом.

Нет. Пулю необходимо всадить в мозг, это мог бы сделать снайпер из спецподразделения. А он просто-напросто патрульный полицейский, проведший много лет за письменным столом.

Разжав руку, Коннор выпустил револьвер. Оружие лязгнуло о каменный пол.

Эрика застонала и завертела за спиной связанными запястьями.

— Теперь отфутболь его ко мне, — сказал Роберт.

Коннор легонько пнул пистолет, он, вертясь, заскользил по полу и замер на полпути между ними.

Роберт нахмурился. Он, разумеется, хотел бы, чтобы оружие оказалось поближе к нему.

Коннор посмотрел ему в лицо, красное от безумного возбуждения, блестящее от пота, и понял: Роберт думает, что мог бы легко убить Эрику — всего лишь провести ножом, но есть вероятность, что противник бросится к револьверу и, опередив его, схватит оружие.

Используя Эрику как щит и заложницу, он мог не подпускать Коннора к себе.

Роберт сделал шаг вперед и встретился с Коннором взглядом, нож твердо прилегал к нежной коже под челюстью Эрики, Коннор вгляделся в его глаза, ища там хотя бы искру разума, но находил только беспросветную бездну.

— Все кончено, — услышал он собственный голос и отдаленно удивился, что говорит спокойно, ясно. — В этих пещерах есть и другие полицейские. Они должны были слышать выстрелы. И сейчас идут сюда. Даже если ты проберешься мимо них, выход из пещер охраняется. И ты опознан. Блузка Шерри Уилкотт в нашем распоряжении. Нам известно все. Тебе не спастись.

Пустые пещеры глаз Роберта на миг осветились веселым блеском безумия.

— Не будь так уверен, — ответил он, и язык его прошелся по губам, выскользнув из-за желтых зубов, будто ящерица. — Твои полицейские найдут этот зал в лабиринте пещер не так уж быстро. К тому времени, как они появятся, я надежно спрячусь. Здесь тысяча ходов. Есть и другие выходы. Я могу спрятаться, и меня никто не найдет. Могу убежать и не попасться. — Сделал еще шаг. — Я ведь умнее твоих друзей. Умнее вас всех, вместе взятых.

Роберт рассматривал угрозу ареста как интеллектуальное соперничество.

— Я знаю, что ты умен, — сказал Коннор, пробуя другой подход. — Но все-таки боишься.

Роберт фыркнул.

— Тебя?

И снова шагнул вперед, толкая перед собой Эрику. Боковым зрением Коннор видел ее бледное красивое лицо, он не мог отвести взгляда от пустых глаз Роберта.

Еще один шаг, и этот безумец сможет дотянуться до пистолета, тогда конец.

— Нет, — ответил Коннор. — Не меня. Ты постоянно в страхе. Потому что отчасти до сих пор маленький мальчик, видящий, как гибнет мать.

— Бен, — прошептала Эрика, — не надо.

Коннор едва расслышал ее. Внимание его было сосредоточено на лице Роберта.

— Ты так и не преодолел этого, верно? Это ее вопли ты слышишь по ночам, ее лицо видишь при мысли о богине, которой поклоняешься…

— Заткнись! — рявкнул Роберт.

Его рука еще крепче стиснула нож. Коннор заговорил мягче:

— Я не собираюсь обвинять тебя ни в чем. Вот что тебе нужно понять, Роберт. Послушай. — Дальнейшие слова давались трудно, и спокойствие в голосе Коннора сменилось мучительной взволнованностью. — Я лишился той, кого любил. Винил в этом себя. До сих пор виню. Думаю… думаю, с тобой происходит то же самое.

Роберт не отвечал, не шевелился. Коннор позволил себе надеяться, что пронял его.

— Ты твердишь себе, что повинен в смерти матери, — продолжал он, понизив голос до шепота. — Это терзает тебе душу. Я знаю, что да. Знаю, каково это. — «Услышь меня, — молил он стоящего перед собой человека, — услышь, что я тебе говорю, пожалуйста». — Бессонные ночи, кошмары — все это мне знакомо.

По-прежнему ни ответа, ни перемены выражения лица.

— Но тут нет твоей вины, Роберт. Ты был всего-навсего ребенком. Ты не должен принимать на себя вину.

Роберт пристально смотрел на него несколько долгих секунд, потом улыбнулся, скупо, печально, многозначительно.

— Не должен? — Он бросил быстрый взгляд на Эрику. — Скажи ему, сестричка.

Эрика заколебалась. Ее лицо вдруг на миг стало для Коннора лицом Карен, каким он видел его, сидя подле нее на кровати, держа ее окровавленную руку.

Нож прижался плотнее, потекла струйка крови, и Роберт прошипел:

— Скажи!

Эрика закрыла глаза. Голос ее был тихим и отчужденным, голосом сомнамбулы:

— Ты не так все представляешь себе, Бен. Совершенно не так. Кейт с Ленорой не убивали друг друга. Мы убили их. Мы вдвоем. Роберт и я.

Глава 20

Эрика не хотела этого говорить, не хотела, чтобы кто-то узнал, и особенно Бен Коннор.

Она увидела в его лице замешательство, потом ошеломленное понимание.

— Вы?.. — прошептал он.

— Да, Бен. — Голос ее звучал тихо, сдавленно, легким хрипом, вызывающим сухое эхо в углах грота. — Мы убили обоих, и… — Она не могла говорить этого, но была вынуждена. — И на самом деле все это я… на мне лежит бремя вины, ответственности. Не на Роберте. Это все я.

Коннор не ответил. Эрика понимала, что предала его. Надсмеялась в последнее мгновение их жизни над доверием, любовью и видела это в его донельзя изумленных глазах.

Потом Роберт издал отрывистый смешок, прозвучавший в тишине, будто пистолетный выстрел.

— О, прекрасная mea culpa[14]. — Его дыхание обжигало ухо Эрике, нож прилегал к горлу. — Просто великолепная. Но раз ты так виновата, почему страдать пришлось мне?

Повернув голову, Эрика увидела его профиль, впалую щеку, спутанную, грязную бороду, ощутила запах мускуса, исходящий от него тошнотворными волнами. Придурок с бугра — так, по словам Роберта, называли его горожане, и это терзало ей сердце.

— Знаю, что ты страдал, Роберт. Знаю. — Она подумала о рыбачьей деревушке, пристани, черной воде Эгейского моря, бездонной пустоте собственной души. — Но и я тоже страдала.

— Вот как? Что ж, маловато.

Он сделал последний шаг.

Револьвер Коннора оказался в пределах его досягаемости.

И Эрика представила себе дальнейшее, представила, как все произойдет.

Роберт поднимет пистолет, выстрелит, и Коннор повалится в брызгах крови…

Она представляла себе это очень ясно, потому что видела раньше, видела в ту ночь двадцать четыре года назад — стреляющий пистолет, красные брызги. Роберта с ничего не выражающим лицом…

Из ее груди вырвался крик, отчаянный, неистовый.

— Нет, Роберт, не надо больше, нет!

Эрика рывком вывернулась из его захвата, нож царапнул ей подбородок. Роберт прорычал ругательство, и она в отчаянии нанесла удар ногой по револьверу на полу, чтобы оружие отлетело обратно к Коннору…

Промахнулась.

Роберт схватил ее.

И с поворотом корпуса бросил вниз.

Со связанными руками Эрика не могла ослабить падение и сильно ударилась о твердый каменный пол, весь воздух с хрипом вырвался у нее из легких.

Подняла затуманенный взгляд и увидела именно то, чего боялась, — Роберт нагибался за револьвером.

Повторение той ночи в Грейт-Холле, только страшнее, потому что жертвой на сей раз будет Коннор, а она не сможет этому помешать, не сможет совершенно ничего поделать.

Была единственная секунда — одна-единственная, — когда Роберт отвлекся, отбрасывая Эрику и нагибаясь за револьвером.

Единственная секунда, когда он оторвал взгляд от Коннора.

Единственная секунда и единственная возможность.

Коннор бросился, изогнувшись в неуклюжем прыжке, под стол в центре зала.

Рука метнулась за борт куртки, во внутренний карман, пальцы сомкнулись на сорокапятикалиберном «кольте» Эндрю Стаффорда.

Он выхватил оружие, снял большим пальцем с предохранителя, рывком поднялся на корточки. Роберт поворачивался к нему, Эрика находилась между ними, но лежала на полу.

Коннор прицелился повыше и выстрелил.

Роберт успел разглядеть в руке Коннора «кольт», испуганно подумать: «Откуда он взялся?» — а затем пошатнулся, пол накренился, стены в нахлынувшей жаре и необычности стали плавиться.

Он потряс головой. Не думалось. Обманчивые ощущения возникли и исчезли, оставив его одурелым, одурманенным, как при вдыхании дыма из жаровни, который приводил дух дельфийской пифии в тронный зал.

Кровь покрывала его пеленой. Во рту булькала горячая пена.

Ранен.

Да. Коннор ранил его.

А револьвер, который он только что поднял с пола…

Роберт, ища его, посмотрел на правую руку, она была пуста.

Он выронил оружие, должно быть, оно лежит где-то рядом, но там найти его так же невозможно, как на дне бездны.

Значит, он все-таки побежден. Умрет неочищенным, душа, запятнанная, оскверненная убийством матери, бывшей всеми матерями, всеобщей Матерью земли, луны и неба, мир ее утроба, ее утроба его могила…

Вздорные мысли. Его разум водоворот, клубящийся туман.

Но в этом кружении — одна ясная мысль, одна уверенность.

Он станет их добычей.

В смерти не будет избавления. Не будет ни укрытия, куда можно забиться, ни одиночества, ни перспективы облегчения.

Мучительницы загонят его в преисподнюю, их вопли сольются в конце концов с его воплями.

А может быть, нет.

Может быть, еще существует возможность.

У него есть нож.

Волны света струились и колебались вокруг. Сквозь искажающий все туман он видел Эрику, лежащую у его ног, распростертую на каменном полу.

Ифигения в священной роще. Андромеда на вершине утеса.

Связанная жертва на каменном алтаре. Его жертва.

Он тщательно исполнил все стадии ритуала. Нужно только завершить его. «Завершай!»

Роберт занес обеими руками нож.

И повалился вперед, на сестру, направляя лезвие к ее горлу.

Скорчась под столом, держа «кольт» обеими руками, Коннор наблюдал, как шатается Роберт с раной в груди.

Он не хотел больше стрелять. Эрика слишком близко, слишком рискованно.

Потом Роберт повернулся, сверкнул нож, и у Коннора не осталось выбора.

Он выстрелил, твердо держа «кольт» в руках и молясь о меткости.

Роберт подался вперед, Эрика лежала перед ним, нож опускался.

Жгучая боль в шее — вторая пуля — внезапная тьма.

Он услышал глухой лязг металла о камень и понял, что лезвие прошло мимо цели.

Силы покинули его. Он рухнул на что-то теплое, живое — тело Эрики — и потянул нож к себе.

Нож не двигался. Вонзился в известняковый пол.

Меч в камне, подумал Роберт. Испытание доблести. Кто может развязать гордиев узел?

Он развязал. Он, только он в современном мире видел сквозь наружную оболочку суть вещей.

И теперь — перед смертью — видел гораздо больше, калейдоскоп образов, поток узоров, причудливые сплетения, ошеломляющие своей сложностью, — все связано со всем, — истина открывалась в миллионе иносказаний, разных, но единых, и это было… прекрасно…

Визгливый, гневный вой вздымался внутри и вокруг него, но Роберт не слышал этого, он был ошеломлен целыми вселенными откровений, возникавших и исчезавших, словно мыльные пузыри, каждое было завершенным и обособленным, однако сливалось с другими в бесконечную цепь.

Вой превратился в голоса, пронзительные и торжествующие.

Их голоса.

Нет. Нет.

Роберт призвал на помощь проницательность, которой был наделен, стал цепляться за видения истины, но они рассеялись, исчезли, и остались только голоса.

Вот они громче.

Ближе.

— Уйдите, — пробормотал Роберт. — Оставьте меня в покое…

Душераздирающие голоса.

Смотрите, сестры, смотрите, как он извивается, змеей с перебитым хребтом.

Цепляется за жизнь, но тщетно, скоро он будет наш.

Наш для мести и воздаяния.

Целой вечности мучений, расплаты за кровь матери.

За преступление против всех матерей, против Матери, которая всеобщая Мать.

Неужели этот жалкий червь думал, что мы согласимся оставить его безнаказанным?

Он думает, что страдал, но и тысячи лет мучений будет мало.

Его ждут вечные муки от наших когтей, от наших свирепых клыков.

И наших пронзительных голосов — слушай их, несчастный, — слушай сейчас и до скончания времени…

Роберт слышал их. И ничего больше.

Звучали они то как голос его матери, Леноры, когда она рявкала на него в пьяной ярости, то как голос Шерри Уилкотт, обзывавшей его психом и позорной тварью, когда он убегал от пруда, где утонул отец. То как голоса мальчишек в школе, считавших его трусишкой, потому что он не хотел драться, трусишкой, потому что он один из всех учеников знал, что такое настоящее насилие, и страшился его.

Но в конце концов остались только голоса фурий, кровавых телохранительниц Великой Матери, спускавшихся беснующимся, вопящим роем, чтобы схватить долгожданную добычу.

Коннор выкарабкался из-под стола и, пошатываясь, выпрямился, в ушах его звенело от выстрелов, белая пыль кружилась в свете лампы.

Идти было трудно. Видимо, он что-то повредил в броске на пол, растянул мышцу, перенапряг спину. Но это не имело значения.

Не имело значения ничто, кроме Карен — не Карен — Эрики.

Теперь это Эрика. Эрика, которая, хоть не шевелилась, не издавала ни звука, должна быть живой.

Вторая пуля могла срикошетить от кости. Могла…

Но это было бы вопиющей несправедливостью. Не может быть в мире столько бессмысленного зла, столько ненужных утрат и страданий.

Коннор цеплялся за эту веру, пока шел, пошатываясь, с револьвером в руке.

Они лежали вместе, Роберт и Эрика, тела их были неподвижно сплетены перед известняковым образованием, похожим на гигантский трон.

А на полу была кровь, расширяющееся озерцо крови.

Крови Роберта. Или то кровь и Эрики?

Ему внезапно вспомнилась окровавленная Карен, и он ощутил ее теплую, безжизненную руку.

Коннор достиг места, где они лежали, и опустил взгляд.

Облегчение и страх нахлынули на него единой волной.

Глаза Эрики были закрыты, лицо искажено болью.

Она была жива — но мучилась.

Коннор с содроганием опустился подле нее на колени.

— Ты ранена? Эрика, ты ранена?

Глаза ее открылись, и он увидел слезы.

— Нет, Бен. Не ранена. Физически — нет.

В лице ее не было ни кровинки. Она походила бы на мраморную полированную статую, если бы не яркий, хрупкий огонек в глазах. Коннор подумал, что до сих пор не замечал, как она красива, — красивее, чем Карен, хотя эта мысль казалась ересью.

Эрика переменила позу, и повалившийся на нее Роберт застонал, руки его слабо нащупывали что-то, чего там не было.

— Умирает, — сказала Эрика.

Коннор взглянул на Роберта. Вторая пуля попала ему в шею, нанеся смертельную рану. Его густая борода была в красных пятнах, лицо покрывал тусклый налет синевы. Глаза были закрыты, веки подергивались, будто ему снился сон.

Коннор медленно кивнул.

Эрика повернулась на бок, подставив ему руки, связанные шарфом. Ее красным шарфом.

— Разрежь, — прошептала она.

Коннор стал рыться в карманах, потом вспомнил о вонзившемся в пол ноже. Крякнув от усилия, он вытащил лезвие и разрезал шарф.

Эрика обняла брата и прижала к груди.

— Все хорошо, Роберт. Уже все хорошо.

Она обращалась к нему, будто к перепуганному кошмаром ребенку.

Роберт захныкал, глаза его были закрыты, губы вытянуты.

— Уже хорошо, все хорошо.

Роберт чуть слышно пробормотал:

— Они схватят меня…

— Нет, не бойся. Я здесь. Я позабочусь о тебе. Я всегда буду заботиться о тебе. — Эрика плакала, укачивая его в объятиях, голос ее звучал нежным шепотом. — Я не позволю им тебя схватить, клянусь, не позволю.

Внезапно Роберт поднял голову, глаза его широко раскрылись, в их рассеянном взгляде Коннор увидел неописуемый ужас и понял — то, что слышал этот человек по ночам, что заставляло его затыкать воском уши и таиться в одиночестве, явилось теперь к нему в последний раз.

— Не схватят они тебя, — сказала Эрика, но Роберт не услышал.

Рот его раскрылся в беззвучном вопле. По телу пробежала дрожь.

Потом он медленно уронил голову на грудь Эрике, испустил последний хриплый вздох и скончался.

Эрика подержала брата несколько секунд, потом потянулась к Коннору и взяла его за руку.

Он сидел на холодном каменном полу, сплетя пальцы с пальцами Эрики, оба не шевелились и не произносили ни слова, пока запоздало не появились вооруженные Магиннис и Вуделл.

Глава 21

Черная вода.

Ее глубь манила. Таинственная тьма. Холодное безмолвие.

Единственный шаг, нырок, шок погружения, уносящий сознание, и потом ничего.

Избавление от страданий, от горя, от вины.

Единственный шаг.

Эрика стояла над водопадами, опустив голову, глядя, как пенистый каскад низвергается к ручью в двухстах футах под ней.

Странно, как мало изменилось за восемнадцать лет. Вчерашней школьницей она стояла на пристани возле рыбачьей деревушки, думая о смерти в темных водах Эгейского моря. И вот снова стоит, глядя на кружение пены, с теми же холодными мыслями, изменились только внешние обстоятельства.

Тогда было уже за полночь; сейчас предвечернее время. Вместо жаркого средиземноморского лета зимний пенсильванский пейзаж, четкий в бледном свете. На пристани она была нагой, сейчас в теплом пальто, защищающем от порывов холодного ветра.

И самое главное, тогда она была юной, еще девочкой. Теперь юность ушла, а с ней и наивная надежда, что она сможет навсегда оставить прошлое позади.

Черная вода. Единственный шаг.

Разумеется, она не сделает этого шага. Она слишком упорно сражалась за жизнь, чтобы теперь отказаться от нее. Ладони ее до сих пор покрыты тонкими шрамами от порезов и ссадин, полученных во время подъема по лазу. Еще один маленький шрам на шее, где ее царапнул нож Роберта. Руки и ноги все в синяках, темные круги под глазами еще не сошли.

Боевые шрамы. Напоминание обо всем, что она перенесла только ради вот этой возможности стоять в солнечном свете и смотреть, как вода бежит по камням.

Нет, она не умрет. Но временами ей хотелось смерти. Потому что сражалась она не только за выживание. Сражалась за близость с мужчиной, ее любовью.

А он теперь знает самое худшее из ее прошлого, тайну, в которую она никого не собиралась посвящать, и вряд ли будет ее любить или хотя бы сможет снова встретиться с ней.

Значит, она будет жить в одиночестве. Это трудно, но она справится. Однако без него, единственного близкого человека, жизнь ее будет холодной, как этот зимний воздух, пустой, как эти безлиственные леса.

А смысл жизни? Цель?

Она не знала. На пристани ее спасла Персефона. Во всяком случае, ей нравилось так считать. Но теперь…

Персефоны здесь нет. Или?

Эрика оглянулась, почти суеверно ища взглядом блеск бронзы и чувствуя себя глупо.

Она увидела блеск.

Не статуи. Полицейского значка.

Бен Коннор стоял на опушке, глядя на нее.

От неожиданности Эрика ахнула и невольно отошла от края обрыва.

— Бен, ты напугал меня.

— Извини. Надо было что-нибудь сказать. Но я не хотел тебя беспокоить.

Коннор пошел по тропинке, идущей через лес от дороги. Эрика заметила, что он прихрамывает, на левой ноге у него было растянуто подколенное сухожилие, чтобы растяжение прошло, требуется несколько недель.

— Я заехал в Грейт-Холл, — заговорил он, подойдя к ней. — Мария сказала, что ты могла отправиться сюда.

Он встал рядом с ней, и несколько секунд оба молчали, глядя, как вода переливается через известняковый утес и разбивается радугами брызг на ярусах скал.

Эрика не видела его целую неделю после смерти Роберта. Он не присутствовал, когда она давала показания детективам из шерифского ведомства. Не навещал дома.

Он избегал ее, она, разумеется, знала почему. И почему он сейчас здесь — тоже.

Способов начать разговор было много. Но Эрика лишь спросила:

— Как дела?

Коннор не взглянул на нее.

— Пол Элдер на ногах. Рука на перевязи, но все будет отлично. Он заставил меня расписаться на гипсовой повязке.

— А что Вики Данверз? — Эрика несколько раз навещала ее в медицинском центре. — Еще лежит?

— Завтра едет домой. Мать будет жить вместе с ней. Она как будто бы в прошлом армейская медсестра.

— Вики говорила, реабилитационный период будет долгим.

— По словам врачей, шесть месяцев. Но со временем все наладится. Возможно, онемение конечностей какое-то время будет ощущаться, но способность двигаться вернется полностью.

— Слава Богу.

Незатронутая тема витала в воздухе. Но Эрика не хотела это признавать.

— Эндрю отказывают в освобождении под залог, — сказала она через несколько секунд.

— Знаю.

— Я внесла бы любую сумму.

— Судья решил, что он может сбежать.

Эрика не ответила. Конечно. При первой же возможности удрал бы от неприятностей. Он никогда не отличался смелостью… за исключением одного раза. Когда мужественно вел себя ради нее.

— На суде, — сказала она, — я стану давать показания в его пользу. Как думаешь, это поможет?

— Разумеется.

— А у тебя что? — Эрика позволила себе приблизиться к запретной теме, приведшей его сюда. — Как твои дела?

Коннор пожал плечами:

— Пока что служу.

На другой день после кошмара в пещерах Коннор подал в городской совет заявление об отставке. Этого никто не требовал. Поступок его был вызван только собственным мнением, что он плохо руководил операцией. Единственным его объяснением было: Я наделал ошибок.

Совет в отставке отказал. Лейтенант Магиннис выступила в защиту Коннора; возможно, его спасло ее заявление. Еще более вероятно, что Пол Элдер провел несколько закулисных переговоров.

— Знаю, что служишь, — сказала Эрика. — И рада этому.

— Не уверен, что могу сказать то же самое.

— Бен, тебя никто не винит. Вики пострадала при исполнении служебных обязанностей. А тот парень с заправочной станции — он оказался в неподходящее время в неподходящем месте.

— По-твоему, это судьба?

— Возможно. Может быть, и судьба.

Коннор потряс головой.

— Если бы я арестовал Роберта для допроса…

— Почему ж не сделал этого?

— Думал… если предоставлю ему свободу передвижения… он может привести нас к тебе.

— И он привел.

Коннор нехотя это признал.

— Да, верно. Но за это пришлось заплатить дорогой ценой.

— За все приходится расплачиваться, — сказала Эрика так тихо, что голос ее почти заглушили водопады, ревущие, как морской прибой.

Солнце клонилось к западу, ветер усилился и стал холоднее, в сумрачном лесу постукивали голые ветви.

Эрика была уверена, что теперь последует неизбежный вопрос и ответ, которого страшилась.

Вместо этого Коннор сказал:

— То были фурии?

Эрика не сразу смогла ответить. Она никому не рассказывала, что мерещилось Роберту. И не упоминала об этом в официальных показаниях.

— Откуда ты знаешь? — негромко спросила она.

— Я говорил с Вуделл. — Пожатие плеч. — Он что-то вроде здешнего ученого. Ты видела его… в ту ночь.

— Помню. Славный парень.

— Вики, кажется, тоже так считает. Он проводил много времени с ней. — В уголках его рта заиграла улыбка и тут же увяла. — В общем, Вуделл рассказал мне любопытную историю. Из греческой мифологии.

Коннор по-прежнему не смотрел на Эрику. Взгляд его был устремлен к неистовству воды на скалах.

— Вроде бы существовал один царь, — негромко продолжал он. — По имени Агамемнон. Богатый и могущественный. Считал, что никто не сможет покуситься на его власть. Но он не знал, что его супруга завела любовника. Те сговорились убить его. И утопили в ванне.

Эрика не ожидала, что Коннор может знать и это. Холод пробрал ее, и она содрогнулась под пальто.

— Они завладели его троном, его дворцом, его сокровищами. И могли бы царствовать долгие годы. Если б не одно обстоятельство.

Эрика ждала, глядя на его профиль на фоне заката.

— Дети, — продолжал Коннор. — Брат и сестра. Они знали, что произошло с их отцом. И хотели мести.

Наконец Коннор повернулся к ней, взгляд его был холодным, пристальным.

— Слышала эту историю?

Эрика смотрела на него. Потом взяла за руку, сжала ее пальцами, прижатыми к его ладони, ощутила биение пульса — своего или Коннора, она не знала.

— Я читала ее, — ответила она. — Мы с Робертом постоянно читали друг другу вслух. Библиотека в Грейт-Холле полна книг. В кожаных переплетах, старых, тронутых плесенью, — древняя история, мифология, драматургия. Мы брали книгу, прятались в пещерах и читали вслух. Если то была пьеса, мы ее разыгрывали. Говорили громко, слушали эхо.

— Прятались? Зачем?

— Не хотели попадаться на глаза им — Леноре и Кейту. После смерти отца она стала для нас Ленорой. Не матерью. Она не интересовалась нами, не находила для нас времени. Мы были бременем, которое она, как считал отец, должна была нести, а после его смерти — нежеланным бременем. Она ненавидела нас. А мы… а мы ее.

Коннор ничего не говорил, его молчание побуждало Эрику рассказывать эту историю на свой манер, в своем темпе.

— Она вечно бывала пьяной, — продолжала Эрика. — Говорила слишком много и слишком громко. Кейт пытался ее утихомиривать, но она его совершенно не слушала. Он был для нее просто-напросто орудием, в котором она нуждалась. Нуждалась… сам знаешь почему.

Коннор смотрел на пенящуюся воду, лицо его было бесстрастным, как у священника на исповеди.

— Все-таки скажи.

— Потому что они убили нашего отца, разумеется. Дункана Гаррисона. Утопили его — не в ванне, в пруду.

— И вы узнали.

— Я же сказала, Ленора слишком много говорила. Слишком много выбалтывала. Мы, хоть и были детьми, поняли. По крайней мере я. Роберт был еще маленьким, девятилетним. Мне было двенадцать, я слышала, как она глумилась над памятью отца, смеялась над тем, какой завтрак подала ему в то последнее утро… и мне стало все ясно.

Она вздрогнула от пронизывающего ветра.

— Но что я могла поделать? В полиции мне бы не поверили. Я была уверена в этом. Никто не воспринимает детей всерьез. А тем временем близился день, которого я страшилась больше всего на свете, — день, когда Кейт на ней женится и займет место нашего отца — официально, юридически и навсегда. И убийство сойдет ему с рук. Сойдет обоим. Тогда они добьются своего, получат все, чего хотели, и поделать я ничего не могла.

— Все-таки смогла, — сказал Коннор. — Существовал один выход. Единственный.

— Да.

— Рассказывай, Эрика.

Она глотнула холодного воздуха, ветер задул сильнее, поднимая тучи сухих листьев.

— Прежде всего ты должен знать, что это была моя идея. Мой план. Я его придумала. Я в ответе. Что бы там Роберт ни думал, ни чувствовал — вина целиком на мне.

Коннор молчал.

— Я нашла пистолет. Он лежал в том же сарае, где хранились керосиновые лампы, которыми мы освещали пещеры. Пистолет и несколько коробок с патронами. Кейт с Ленорой, видимо, даже не знали о нем. И я подумала… чтобы навсегда от них избавиться… отомстить за отца… нужно только…

Слезы туманили ей глаза. Она крепче сжала руку Коннора.

— Нужно только застрелить обоих и представить дело так, что они стреляли друг в друга. Ленора и Кейт вечно дрались. Нетрудно было бы поверить, что они пришли в бешенство и схватились за оружие. Я думала, что смогу это сделать, но чтобы план удался, требовалось, чтобы Роберт меня поддержал. Подтвердил мой рассказ полицейским, когда придет время.

— Ты сказала, он не знал правды об отце.

— Не знал. Пришлось сказать ему. Не просто сказать — убедить. Он был умным. Блестящего ума, глубокомысленным, серьезным, но не мыслил конкретными, практическими понятиями. Даже в девять лет ему все представлялось образами, аллегориями…

— Мифами.

— Мифами. Вроде тех, что мы читали, древних пьес, которые разыгрывали. История, что рассказал тебе Вуделл, — одна из пьес, едва ли не самая древняя, ровесница Парфенона. Написал ее Эсхил, но миф возник задолго до него. Миф об Оресте и Электре, мстящих за Агамемнона, своего отца. Вот как я объяснила это Роберту. Вот как добилась, чтобы он понял. Дункан стал Агамемноном, убитым Клитемнестрой и Эгистом. Я, разумеется, Электрой, а Роберт… Роберт — Орестом. Мы уже исполняли эти роли раньше. Только на сей раз нам предстояло исполнить их в реальной жизни…

В реальной жизни. Эрику охватил стыд, и какое-то время она молча дрожала на ветру, потом нашла силы продолжать:

— Тем летом я каждый день уходила в лес попрактиковаться в стрельбе. Наконец решила, что готова. И однажды вечером, когда домработницы не было, а мы с Робертом уже надели пижамы, я взяла из своего чулана пистолет и спустилась на первый этаж.

Закрыв глаза, Эрика явственно представила себе происходившее тогда. Держась рукой за перила, она ступала босиком по холодным ступеням, перед ней были главный зал, горящий камин, окна, закрытые от осеннего холода, а из библиотеки доносились громкие голоса, шел очередной спор, Ленора, невнятно произнося слова и смеясь, пила за память Дункана, а Кейт устало говорил ей, что она надоела ему до смерти.

— Ну так уйди от меня, — сказала Ленора со злобным смешком.

— Ты знаешь, что не могу. Не затем я ввязался в это дело, чтобы уходить с пустыми руками.

— Может, я хочу, чтобы ты ушел.

— Плевать мне, чего ты хочешь. Ты связана со мной, сука. Да поможет нам Бог, мы связаны друг с другом накрепко.

— Пока смерть не разлучит нас, — сказала Ленора. Послышались бульканье наливаемой жидкости и мелодичный плеск.

Эрика прошла по гостиной, ступни ее утопали в толстом ковре, пистолет в руках был очень тяжелым.

Возле двери в библиотеку она стала ждать, силилась набрать воздуха в легкие, но ничего не получалось.

До сих пор она была уверена, что сможет исполнить задуманное. Репетировала эту сцену мысленно множество раз. Но исполнение взаправду было гораздо страшнее, ошеломительнее любой фантазии.

Войти в комнату — поднять пистолет и выстрелить — и хаос крови и криков…

— Я не могла, — прошептала Эрика, голос ее был едва слышен за ревом водопадов. — Стояла там, у входа, пыталась набраться решимости, но… — Она встряхнула головой, отгоняя воспоминание. — Решила, что мы все-таки пойдем в полицию. Что может, если пойдем вдвоем с Робертом, нас выслушают.

Коннор кивнул:

— Пол Элдер выслушал бы.

— Пожалуй, да. Но тогда я не знала его. Это казалось большим риском, но все же не таким, как исполнение задуманного. Поэтому я стала пятиться… и Ленора увидела меня.

Она с пустым стаканом в руке вышла из библиотеки, направляясь к шкафчику со спиртным в столовой, и замерла, уставясь на двенадцатилетнюю дочь.

Пистолет был на виду. Ленора все поняла.

Губы ее искривились.

— Ах ты, мерзавка.

Она не проявляла страха, выказывала лишь жуткий гнев, царственный, приводящий в смятение, и Эрика попятилась, забыв о пистолете и о том, для чего он, внезапно почувствовав себя беззащитной.

— Мерзавка! — завопила Ленора и запустила в нее стаканом.

Эрика неуклюже пятилась, оступилась, упала на пол, выронила оружие и лежала, глядя на мать, громадную, будто в кошмаре, приближающуюся в ярости, с красным от гнева и виски лицом. И внезапно уверилась, что эта женщина схватит пистолет и пустит в ход.

С невероятной ясностью подумала: «Я погибну».

— Она убила бы меня, — сказала Эрика. — Буквально убила бы, я знаю. Но не успела. Роберт спас меня. Спас мне жизнь.

Он подслушивал на лестнице, прячась за перилами, когда увидел, что сестру постигла неудача, быстро сбежал вниз и, прежде чем Ленора успела среагировать, схватил пистолет, поднял обеими руками — целиться или думать не было времени, затем грохот выстрела прокатился по залу…

— Роберт попал в нее, — сказала Эрика. — Он выглядел совершенно спокойным. Просто нажал на спуск, и брызнула кровь. Прямо на него. Он как будто не заметил этого.

Но Эрика заметила. Она лежала, оцепенев от страха при виде крови, хлещущей из раны в груди Леноры, потом услышала вопль матери — звериный вой, рвущийся из ее горла, — звук из кошмара и зародыш будущих кошмаров.

И откуда-то донесся голос, ее голос, хнычущий в детском бессилии: «Нет, Роберт, не надо, это дурно, пожалуйста, не надо».

Поздно, разумеется. Слишком поздно.

— Тут появился Кейт, — прошептала Эрика. — Вышел из библиотеки, увидел, как падает на колени Ленора, как Роберт поворачивается и наводит на него пистолет. И побежал.

Сердце Эрики колотилось часто, громко, удары его отдавались в ушах, как топот Кейта Уайетта в отчаянном бегстве через кухню.

Если б он бросился к черному ходу, то мог бы спастись, и тогда все пошло бы по-другому. Однако…

— Он перепугался, побежал к парадной двери, и Роберт застрелил его на пороге вестибюля. Почти в упор, насмерть.

Роберт вновь предстал перед ее мысленным взором — маленьким мальчиком в пижаме с изображением супермена, с громадным пистолетом в руке, с ничего не выражающим лицом, ужасающей пустотой в глазах, в бездушном спокойствии.

Роберт повернулся к ней, и Эрика подумала, что он может убить и ее, потом убивать, убивать, пока никого не останется.

Но он лишь нахмурился:

— Ты утратила присутствие духа. Не захотела оказаться сплошь в крови, да? — Роберт бросил пистолет и протянул руки, покрытые брызгами уже засохшей крови. — Сплошь в крови, как я.

— Прости, — прошептала Эрика, сознавая, что каким-то образом подвела его, подвела их обоих. — Роберт… прости.

Брат не ответил. Эрика не была уверена, что слышал. Он стоял, неторопливо покачиваясь, не мигая, мальчик, искупавшийся в крови.

— Роберт пришел в оцепенение, — продолжала Эрика. — Мне пришлось… заканчивать. Заметать следы. У меня хватило сил подтащить Ленору по полу туда, где лежал Кейт. Я набросила ее на него, вложила пистолет ей в руку. К тому времени Роберта там уже не было. Я нашла его в шкафу спальни, дрожащего, обняла, и мы оставались там, казалось, много часов.

Полицейские отыскали их, и Эрика рассказала придуманную историю. Роберт не поддержал ее, ни слова не сказал о случившемся.

— И никто нас не заподозрил. — Эрика улыбнулась. — Мы были детьми. — Улыбка исчезла с усталого, опустошенного лица Эрики. — Дети ничего подобного не совершают.

Она уставилась на падающую пенистую воду, разбивающуюся искрами брызг. Подумала, что вода выглядит очень чистой. Такой чистой она не чувствовала себя много лет.

— Итак, — наконец прошептала она, — что теперь?

— Ты о чем?

— Ты арестуешь меня? — Эрика расслышала в своем голосе истерическую нотку. — Как-никак я была сообщницей. Замела следы двух убийств. Для подобных преступлений не существует срока давности уголовного преследования, да?

— Не говорил глупостей.

— Нет, правда. Может, тебе все-таки меня арестовать? Может, так будет лучше всего? Я сказала уже, что это моя вина — в том, что произошло той ночью, и во всем последующем. Я вбила эту идею Роберту в голову. Я превратила его в Ореста. Только не думала, что он так войдет в роль. Не думала, что будет слышать фурий, как Орест. Не думала, что они будут сводить его с ума, как Ореста, или что… что он…

Произнести этого Эрика не могла даже теперь.

— Пока не узнала о Шерри Уилкотт. Тут у меня возникли подозрения. Я знала, что Роберт так и не преодолел травму той ночи… травму и сознание вины. Он чувствовал себя грязным, оскверненным грехом — тягчайшим из грехов, убийством мастери. Грехом, от которого, как в древнем мире, можно очиститься только ритуальным жертвоприношением. Искупить кровь кровью. Невинной кровью… Я должна поплатиться за это. Должна.

— Думаю, ты поплатилась, — сказал Коннор так же негромко, как и она.

— Мало.

— Я не арестую тебя, Эрика.

Она кивнула и продолжала кивать, словно не могла остановиться.

— Хорошо. Тогда просто распрощаемся. Оставаться после этого в Барроу я не хочу. Рим… может быть, вернусь туда. Я хорошо провела там несколько лет, в университете…

— Не уедешь ни в Рим, ни куда бы то ни было. Твое место здесь. Со мной.

Эти слова были столь неожиданны, что не сразу дошли до нее.

— С тобой? — прошептала Эрика. — Даже… теперь? Даже когда ты знаешь, что я совершила?

В глубине сознания у нее мелькнула мысль, что она хранила свой секрет слишком долго и оттого не могла себе представить, что кто-то будет способен понять его или простить.

— Ты была ребенком, — мягко сказал Коннор. — Взвалила на себя тяжкое бремя, и оно тебя придавило. Пора перестать ненавидеть себя за это. Твой брат так и не перестал. Ты можешь.

Эрика посмотрела на Коннора и увидела в его лице сочувствие и печаль, почему-то казавшуюся давней и очень мудрой.

— Длилось это очень долго, — сказал он ей. — Было достаточно кары, достаточно страдания. Этому пора кончиться. Пора.

— Ты уверен? — Она услышала в своем голосе дрожь, подавленные рыдания. — Я ведь знаю тебя, Бен. Ты не признаешь обходных путей. Всегда играешь по правилам. Всегда.

Коннор улыбнулся:

— Иногда правила неприменимы.

Эрика прильнула к нему, облегчение лишило ее последних сил. Он крепко обнял ее, она обвила его руками и подумала о маленьком мальчике, которого так же держала в объятиях в ночь смерти много лет назад.

Дунул порыв ветра, более сильный, чем раньше. Солнце закатилось за горизонт, небо на западе постепенно меркло.

— Пойдем, — сказал Коннор, — скоро стемнеет.

Эрика подумала о пещерах, о пристани, извилистом ходе своей жизни.

— Я привыкла находиться во тьме, — прошептала она.

— С этим навсегда покончено.

Они пошли по тропинке, Коннор прихрамывал, Эрика наклонила голову, оба жались друг к другу от холода сумерек и ярости ветра.

Примечания

1

Перевод В. Левика.

2

В городе Квонтико, штат Виргиния, находится научно-исследовательский центр ФБР.

3

Тамали — толченая кукуруза с мясом и красным перцем.

4

Второе февраля, когда, по народному поверью, сурок впервые выходит из зимней норы.

5

Элевсин — город со знаменитым святилищем мистериального культа, расположен в 22 километрах от Афин.

6

Жидкость, заменяющая кровь в жилах богов (греч., миф.).

7

Появление божества или какого-нибудь потустороннего существа (греч.).

8

Черепаховый пруд (англ.).

9

При смерти (лат.).

10

Коронер — следователь, производящий дознание в случае насильственной или скоропостижной смерти.

11

Мудрец и волшебник, советник короля Артура.

12

Маркус Уэлби — домашний врач в одноименном американском телесериале. Олицетворяет лучшие качества этой профессии.

13

Слово (греч.).

14

Моя вина (лат.). Этим выражением обычно передается раскаяние.

Content

Майкл Прескотт
Когда отступит тьма

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания