Лесси Скарелл

Замки на песке

1

— Альф, ваша новая картина просто замечательная! Я не видел ничего подобного после Эдварда Мунка[1]. Какое фантастическое сочетание красок, какие невероятные формы… Просто потрясающе!

Альф Эвенсон глотнул коньяка.

— Если, по вашим словам, все так замечательно, то почему же мои картины никто не покупает? — Он хмыкнул, взглянув на собеседника.

Потом перевел взгляд на гостей, веселящихся в его саду. Вот Агнесс, сестра его жены. Как всегда, в строгой синей юбке и безупречно белоснежной блузке, темные волосы гладко зачесаны и собраны в аккуратный пучок на затылке… Вторая сестра, Фройдис, пока еще не приехала. Ну, эта появится, как всегда, в самый разгар праздника. А вон там соседи Альфа, Гордеры, беседуют с пожилой фру Бьернсон. В сторонке старый Берн пьет в одиночестве…

Из года в год все повторяется по кругу! Каждый раз перед ним мелькают те же самые лица, произносят те же слова. И этот старый дом, где столько времени он живет, порядком уже наскучил. А его стены цвета мокрого песка выведут из себя кого угодно!

Пожалуй, только Улав Йорт, появившийся в Ловфьерде года два назад, не успел еще Альфу насточертеть.

Эвенсон снова глянул на собеседника.

— Ваши картины не покупают потому, что вас не знают! — ответил Йорт.

Альф залпом допил коньяк и хохотнул:

— Улав! Покажите мне хотя бы одного человека в Норвегии, кто меня не знает!

— Я имел в виду другое… Вас, конечно же, знают, но только как мастера комиксов. Вам стоит взять псевдоним и устроить персональную выставку вашего нового творчества.

— Это исключено! Я не возьму еще одно имя! — Альф подошел к столику с алкогольными напитками. — Вам налить еще?

— Да, пожалуйста. Но почему, Альф?

— Как бы вам сказать?.. Когда-то давно я дал себе слою: прославить свое имя, а не чужое. И я сдержу его!

— Неужели это для вас так важно?! — воскликнул Улав, слегка раздраженный его упрямством, и сделал глоток из своего бокала. — Ведь потом можно открыть и настоящее ваше имя.

Их разговор прервал раздавшийся рядом женский голос:

— О Альф! Господин Йорт! Вот вы где! А я вас везде ищу…

— Добрый вечер, фру Эвенсон. — Улав галантно наклонил голову и пожал Сигурни руку.

— Дорогая, что-то случилось? — спросил Эвенсон.

— Нет. — Сигурни улыбнулась. — Просто Агнесс хочет познакомиться с твоим собеседником. Я не могла ей отказать. Можно, я украду у тебя господина Йорта?

— Да, конечно.

— Фру Эвенсон, я приготовил вам подарок на ваш день рождения. Вот. — Улав протянул ей книгу, которую до сих пор держал в руках. — Я не знал, как вы относитесь к Стейну Мерену…

— О, я его обожаю. Спасибо. — Сигурни приняла книгу, улыбнулась Йорту, а потом и Альфу.

Фройдис, как Альф и думал, появилась в разгар праздника — к танцам. Она примчалась на своем красном «Бентли» и теперь легкой походкой шла к ним через лужайку — рыжеволосая, элегантная, эффектная. Розовый свитер соблазнительно облегал упругую грудь и невероятно шел к ее сапфировым глазам. Глядя на Фройдис, Альф всегда ловил себя на мысли: ну почему он женился на Сигурни, а не на ней…

— Фройдис! — Сигурни увидела сестру и бросилась к ней на шею.

Они рассмеялись. Гостья, поцеловав именинницу, вручила ей букет желтых цветов и что-то сказала.

«Какие же все-таки они разные!» — снова подумал Альф, глядя на свою жену.

Ее каштановые волосы, большие голубые глаза, намного ярче, чем у Фройдис, чуть полноватое, но такое обворожительное роскошное тело… Ее грудь… Ах, эта грудь! И тут Альф всегда понимал, почему он женился именно на Сигурни, а не на Фройдис.

В ней было нечто такое, чего не было у сестер… Очарование, шарм, что ли… Он никак не мог сказать, что именно, но точно знал — это привлекает к ней не только его одного.

Фройдис тут же пригласили танцевать. Сигурни поставила цветы в вазу вместе с другими букетами и посмотрела на гостей. Она улыбалась и, казалось, была вполне счастлива. Но на душе было невесело. Ей вдруг захотелось побыть одной. Сбежать по крутой лестнице, спускавшейся от дома прямо к морю, вдохнуть пропитанный солью воздух, окунуть ладони в холодную, сердито набегающую волну. И не видеть всех этих гостей, сестер, мужа, столик с напитками, разноцветные лампочки на деревьях… Как же она устала!

Сигурни на миг закрыла глаза, а открыв, увидела рядом с собой Агнесс.

— О, Сигурни! С днем рождения! — Она тепло обняла сестру.

Сигурни рассмеялась:

— Агнесс, ты уже в пятый раз меня сегодня поздравляешь!

Агнесс, улыбнувшись, наполнила свой бокал вином и тут же осушила его. Несколько темных прядок выбились из вечного пучка и теперь трогательно спадали с висков на шею. В эту минуту она была прелестна. Девушка снова наполнила бокал.

— Младшенькая, а не хватить ли тебе пить на сегодня?

Та непонимающе глянула на сестру:

— Так ведь праздник же! — и убежала танцевать.

Пожалуй, из всех трех сестер Агнесс была самой серьезной и рассудительной. Может, даже карьеристкой: в свои двадцать пять лет она уже была старшим менеджером туристической фирмы. Но иногда вдруг в ней просыпалась неудержимая бесшабашность Фройдис, что несколько пугало Сигурни.

— Что это с ней? — спросил неожиданно появившийся Альф.

— Не знаю, — улыбнулась Сигурни, — наверное, ей просто весело!

Чуть помолчав, Альф сказал:

— Знаешь, я хочу написать портрет Фройдис.

— А, ну хорошо…

— Тебя не волнует, как я хочу ее написать?

— Мне интереснее было бы взглянуть уже на готовую картину.

— А ты…

Он не договорил, потому что к ним подошел Улав.

— Прошу прощения, Альф. Вы позволите мне потанцевать с вашей очаровательной супругой?

— Да, конечно. — Альф пожал плечами и с какой-то непонятной интонацией добавил: — Ведь сегодня ее день…

— Фру Эвенсон? — Улав предложил ей руку.

Сигурни слегка виновато улыбнулась Альфу.

Они кружились в танце, прижимаясь друг к другу чуть теснее, чем следовало бы двум едва знакомым людям. Альф нервно осушил очередной бокал коньяка.

Сигурни чувствовала руки Улава на своей талии. Она ощущала его горячее дыхание. Хотелось закрыть глаза и отдаться неге, разливающейся где-то внутри. Его запах обволакивал ее волшебной пеленой. Окунуться в нее, окунуться в него…

— Сигурни, — прошептал Улав, крепче прижав ее к себе. — О Сигурни, я так скучаю по тебе…

Сигурни взглянула на него с улыбкой, не смея прижаться щекой к его плечу, хотя очень этого желала.

— Я не могу жить без тебя, Сигурни. Это сводит меня с ума… Я люблю тебя!

— Я тоже тебя люблю.

Ей хотелось забыть обо всем и целовать Улава, чувствовать его сильные руки на своей груди. Хотелось зарыться пальцами в его светлые-светлые волосы. Ей хотелось… Но она чувствовала взгляд Альфа, который сейчас наблюдает за ними. Смотрит, как удав на жертву, прежде чем сожрать. Этот проглотит и не подавится.

— Сигурни, любимая, ты говорила с Альфом?

Она опустила глаза:

— Нет еще…

Улав помолчал, глядя на ее лоб, на каштановые волосы, на чувственные губы, которые он так любил целовать.

— Ты же обещала…

— Улав, я тебя очень-очень люблю и мечтаю быть с тобой. Но я не готова уйти от Альфа сейчас! У нас же дети. Я не могу так с ними поступить…

— Я люблю Кари и Олафа. Нам будет хорошо всем вместе!

— А как же Альф? Он ведь после этого не перестанет быть их отцом!

— Сигурни…

Она почувствовала, как ее начинают душить слезы — от безысходности, от какого-то пронзительного отчаяния.

— Прости…

Сигурни высвободилась из его объятий и прошла к винному столику. А Улавом тут же завладела Агнесс, одарив его очаровательной улыбкой и вручив бокал с коньяком.

— Ты спишь с ним?

— Что?! — Сигурни чуть не поперхнулась виноградиной. Она непонимающе посмотрела на Альфа.

— Только не делай невинного вида. — Голос Альфа был сухим, злым.

— Но я правда не понимаю.

— Я говорю про Йорта! Хватит, Сигурни! Я вижу, как вы смотрите друг на друга! Словно два изголодавшихся зверя!

— Альф, прекрати! Ты пьян и не понимаешь, что говоришь!

— Все я понимаю! И даже больше, чем ты думаешь. Ты с ним спишь! Я знаю!

Сигурни взглянула на Улава. Он был поглощен Агнесс и совсем не возражал против ее откровенных приставаний. Сигурни захлестнула ревность. Как он может вот так, у нее на глазах, лапать ее сестру? Так еще Альф! Тоже хорош. Да что он может знать, черт его побери?!

— Не ревнуй меня, хотя бы сегодня. Пожалуйста, — устало произнесла Сигурни и сделала шаг к дому.

— Сигурни! — Альф, схватил ее за руку и привлек к себе. — Не уходи от меня…

Он заглянул в ее глаза цвета лазури. Сигурни ответила долгим взглядом. В какой-то миг захотелось оттолкнуть его, послать все к черту. Прямо сейчас, прямо здесь. Но тут же в мыслях возник Улав, обнимающий Агнесс.

И тогда она поцеловала Альфа. Сильно и страстно гадая при этом: видит ее сейчас Улав или нет? С каким-то мстительным чувством ей хотелось, чтобы он видел.

И он видел… И чувствовал на душе горечь… Казалось, что в саду не хватает воздуха.

Альф — ее муж, поэтому она и поцеловала его. Но почему тогда сердцу так больно? И так хочется набить Альфу морду, будто он осквернил нечто святое? Но ведь Сигурни и есть святая святых для него — Улава!

И как же все-таки Агнесс похожа на нее!

Он медленно провел рукой вниз по спине девушки, и она в ответ теснее прильнула к нему. Ее грудь была такой мягкой, такой теплой… Он представил себе, что это Сигурни…

Очнувшись от раздумий, Улав с удивлением обнаружил, что он уже не в саду и где-то близко шумит море. И его рука в нетерпении дергает пуговки безукоризненной блузки Агнесс. Волосы, каштановые пахнущие корицей, — такие же, как у Сигурни, — ласково щекотали его лицо. Он что-то прошептал девушке. Она рассмеялась:

— А тебе и не надо ничего делать, я все сделаю сама.

И она, страстно поцеловала его, опрокидывая на мокрый песок…

2

Утром Сигурни проснулась с головной болью и острым ощущением одиночества. Ей хорошо были знакомы эти последствия веселой вечеринки, тем более если праздновали твой день рождения.

Первая мысль Сигурни была об Улаве. Вчера он уделил ей слишком мало внимания и постоянно куда-то пропадал.

«Но как же иначе? — успокаивала себя Сигурни. — Не мог же он при всех положить мне руку на бедро и поцеловать в шею! Как жаль, что он действительно не мог…»

Сигурни представила себе это, и по телу пробежала сладостная дрожь, а щеки заалели румянцем.

«Ты взрослая женщина, — одернула себя Сигурни. — Мать двоих детей! А краснеешь, как школьница».

Но не так-то просто отделаться от столь притягательных фантазий. Новые откровенные картинки замелькали, словно яркий комикс, у Сигурни в голове. Вот Улав жадно целует ее в губы, а его рука скользит ниже и ниже, приподнимает край платья и касается чувствительного места на ее теле, там, между чулком и трусиками. Громко играет музыка. Все стоят, оцепенев, а глаза Альфа медленно наливаются ненавистью. Но он бессилен что-либо изменить: в этой фантазии он просто прирос ногами к полу и был не в состоянии сделать ни шага. Сигурни с Улавом могли бы спокойно посмеяться ему в лицо, если бы не были заняты другим, более важным делом…

— Эй, дорогуша!

Это проснулся Альф. На его щеке отпечатался след подушки, а в глазах стояла серая сонная муть.

От хриплого оклика мечта Сигурни лопнула, как мыльный пузырь. Она спокойно ответила:

— Доброе утро.

— Что с твоим лицом? — подозрительно прищурился он.

— А что с ним? — Сигурни дотронулась до своей щеки.

— Оно красное, — сказал Альф. И тут же спросил прямо в лоб, даже не пытаясь скрыть раздражения: — О чем это ты думала? Или о ком?

— О Фройдис. — Сигурни сказала первое, что пришло на ум.

— А… О своей гулене-сестричке…

— Почему ты ее оскорбляешь? — возмутилась Сигурни.

— Да ладно тебе! Все вокруг знают, что твоя сестра спит с кем ни попадя.

— А с тобой — тоже? — едко спросила Сигурни.

— Не говори ерунды… Ну ладно. — Альф зевнул и повернулся на другой бок. — Я, пожалуй, еще посплю. Не забудь, что сегодня понедельник. Олафа нужно отвести в школу.

Сигурни посмотрела на будильник. Времени было еще достаточно, и можно было поваляться в постели. Но лежать рядом с храпящим Альфом ей совсем не хотелось. Поэтому она встала, накинула халат и отправилась в душ. Мечты об Улаве не оставляли ее, и Сигурни больше не пыталась себя одергивать, ведь они доставляли ей столько удовольствия.

Уложив феном волосы, Сигурни заглянула в гардеробную и выбрала себе наряд. Сегодня это были белые льняные брюки, широкие и удобные, и синий пуловер с белоснежной чайкой на спине. Такая одежда лучше всего подходила для прогулки по морскому берегу, куда и намеревалась отправиться Сигурни, проводив Олафа на занятия. К тому же для похода в школу не нужно особо наряжаться, а косметикой можно вообще пренебречь.

Выпив на кухне большую чашку капучино, Сигурни снова поднялась на второй этаж, чтобы разбудить сына. Она тихо отворила дверь детской. Олаф спал, раскинувшись. Одеяло, словно ненужная тряпка, валялось на полу. Сигурни присела на краешек постели и положила руку Олафу на плечо. Сын был очень похож на Альфа, особенно когда спал: те же кудрявые волосы, смуглая кожа, немного обиженное выражение лица и четко обрисованные, по-детски припухлые губы. Сигурни, глядя на него, вспомнила, что когда-то безумно любила Альфа и готова была на все, чтобы только быть рядом с ним. Он попросил ее уволиться с любимой работы, и она уволилась. Он попросил ее одеваться скромнее — она выполнила и это условие. Потом Альфу показалось, что у нее слишком много друзей-мужчин, и Сигурни, скрепя сердце, перестала общаться с некоторыми из них. Были и другие, не менее категоричные просьбы. Просьбы, граничащие с приказами. И Сигурни безропотно все исполняла. А потом с ее глаз словно слетела пелена. Она стольким пожертвовала ради него, а что же он? Пошел ли хоть раз на компромисс, выполнил хоть одну ее просьбу? Нет. Альф не умел жертвовать, он мог только принимать жертвы. Увидев это со всей ясностью, Сигурни поняла, что она больше не в силах его любить.

— Олаф, милый, пора вставать. — Сигурни потрепала сына по плечу.

Олаф проворчал что-то во сне с той же недовольной интонацией, как у Альфа. Это вдруг разозлило Сигурни. Она строго сказала:

— Вставай!

Олаф открыл свои большие ясные глаза и обиженно спросил:

— Мама, почему ты сердишься?

Сигурни стало стыдно. Она прижала сына к груди и сказала:

— Я не сержусь. Одевайся и спускайся вниз. Я испеку твои любимые оладьи с корицей.

— Хорошо.

Олаф сонно улыбнулся. Сигурни отметила, что улыбка у него совсем не такая, как у Альфа. Олаф улыбался широко и открыто, а вот Альф всегда поджимал губы. Слава богу, что сын все-таки не стал точной копией своего отца!

Потом Сигурни заглянула во вторую детскую, к Кари. Малышка спала, обняв своего старого медвежонка, и сладко посапывала во сне. Сигурни не стала ее будить и сразу спустилась в кухню, чтобы приготовить обещанные Олафу оладьи.

После завтрака Сигурни включила посудомоечную машину, и они с Олафом вышли на улицу. Одновременно с ними вышел из своей калитки старый Берн с лохматым волкодавом Сьюрри. Коттедж Берна, весь заросший плющом, стоял неподалеку от дома Эвенсонов.

— Доброе утро, фру Малышка! — весело поздоровался старик и даже приподнял свою широкополую шляпу.

Сьюрри посмотрел на хозяина, потом на Сигурни и лениво махнул хвостом, словно тоже приветствуя соседей.

— Доброе утро, господин Берн, — ответила Сигурни, изобразив, как тоже приподнимает невидимую шляпу, и старик весело рассмеялся.

Десять лет назад у Берна умерла жена, и он остался совсем один, если не считать Сьюрри. Как-то так получилось, что Сигурни подружилась со стариком. Иногда она заглядывала к нему в гости, и Берн угощал ее вкусным фондю и горячим шоколадом, а Сьюрри укладывался у нее в ногах. Берн придумал для каждого из Эвенсонов забавное прозвище. Сигурни он называл Малышкой, Олафа — Оливкой, а Кари — Кареглазкой. Самое обидное прозвище Берн придумал для Альфа. Главу семейства он прозвал Мавром.

— Мама, я хочу собаку! — с восторгом глядя на огромного и лохматого Сьюрри, заныл Олаф.

— Нельзя, милый. Ты же знаешь, что у папы аллергия на шерсть.

До школы было примерно четверть мили, и можно было доехать на машине, но Сигурни предпочитала ходить пешком. Олаф тоже не возражал, тем более что мама забрала у него рюкзак.

Было свежо и слегка ветрено. Сигурни очень любила такую погоду. Она снова подумала об Улаве: как хорошо было бы позвонить ему и предложить поехать на пикник. А еще лучше, если он сам пригласит ее куда-нибудь. Они могли бы, например, взять напрокат катер и отправиться на морскую прогулку в бухту. А потом заехать на пустынный пляж, расстелить на золотом песке большое синее одеяло и заняться любовью.

— Мама, а почему Кари не ходит в школу?

Олаф пинал ногой круглый коричневый камешек, и тот весело прыгал вперед, как лягушка.

— Она еще маленькая, — ответила Сигурни. — Пройдет два года, и она тоже будет ходить в школу.

Впереди замаячило тускло-желтое здание школы. Раньше, когда Сигурни училась в институте, ее стены были покрашены в ярко-лазурный цвет и смотрелись очень нарядно. Она тогда еще шутила, что обязательно должна стать учителем именно в этой школе, которая так подходит к ее глазам. Но ей не суждено было проработать и года. А после ремонта школа приобрела этот скучный, угнетающий цвет.

Сигурни отдала Олафу рюкзак и потрепала его по волосам.

— Ну, будь умницей. И не забудь съесть те оладьи, которые я тебе положила.

— Пока! — Олаф махнул матери рукой и побежал через школьный сад.

А через минуту у нее над ухом раздался приятный баритон:

— Боже мой! Кого я вижу! Сигурни Лавранссон!

Она, вздрогнув от неожиданности, обернулась. Перед ней стоял высокий сухопарый мужчина лет тридцати. Ветер обдувал его рыжие волосы. А зеленые, чем-то похожие на кошачьи глаза смотрели на Сигурни с радостным удивлением.

— Кто вы? — холодно спросила она. — И откуда вам известна моя девичья фамилия?

— Ты совсем не изменилась! — Не отвечая на ее вопрос, незнакомец неуклюже всплеснул длинными руками. — Все такая же — с виду строгая и нежная внутри, как улитка под раковиной!

В голове у Сигурни забрезжило какое-то смутное воспоминание. Нескладная фигура, длинные руки, рыжие волосы…

— Магнус?! — не веря своим глазам, воскликнула она. — Магнус Ланссон?!

— Ну наконец-то! Как ты могла забыть самого главного раздолбая с нашего курса? — Магнус, сделал вид, что обиделся, а потом лучезарно улыбнулся и раскинул руки для объятий.

— Ты очень переменился, — прижавшись к плечу Магнуса, с нежностью заметила Сигурни. — У тебя не было этих широченных плеч. И этих невообразимых усов под носом! — Она хихикнула.

— А что усы? Не нравятся? — Магнус пошевелил ими, как заправский клоун.

Она рассмеялась:

— Ты все такой же весельчак!

— Значит, ты больше не Лавранссон? — неожиданно серьезно спросил Магнус.

— Нет. Теперь я фру Эвенсон. И у меня есть дом, сад, муж и двое детей, — ответила она, и мысленно добавила: «И сногсшибательный любовник», — и улыбнулась.

— А тот кудрявый мальчонка, которого ты вела за руку, это и есть твой сын?

— Да. Его зовут Олаф.

— Что ж, теперь, пока он в школе, можешь за него не беспокоиться. Я за ним присмотрю.

— То есть? — не поняла Сигурни.

— Я работаю здесь учителем физики. Но это не помешает мне уделять Олафу немного времени.

— О, это было бы очень мило с твоей стороны. Олаф немножко привередлив. Похоже, ему трудно найти друзей. Он жалуется, что в школе скучно.

— Пустяки. Все это поправимо, — отмахнулся Магнус и предложил: — Не хочешь прогуляться? Сегодня такая замечательная погода, и у меня как раз полно свободного времени!

— Ты как будто прочитал мои мысли, — снова улыбнулась Сигурни. — Я с утра мечтаю о прогулке. К тому же мы столько лет не виделись!

Сигурни взяла Магнуса под руку.

— А еще лучше, — заговорил Магнус, с нежностью глядя на нее зелеными глазами, — взять катер и покататься в бухте. А потом устроить пикник.

Сигурни вздрогнула.

— Что с тобой? Тебе не понравилась моя идея? Прости, я ничего такого… я просто… — Он замялся.

— Ничего-ничего, — поспешно отозвалась Сигурни. — Просто на этот раз ты действительно прочитал мои мысли.

Она нащупала в кармане сотовый телефон. Улав, кажется, и не думал ей звонить. С самого утра даже коротенькой эсэмэски не написал. Это не могло не расстраивать Сигурни, но она привычно постаралась успокоить себя.

«В конце концов, мы друг другу ничем не обязаны», — подумала она.

— Магнус! — Сигурни слегка напряженно улыбнулась. — По-моему, это гениальная идея!

3

На пристани людей было совсем мало. Далеко не всякий мог позволить себе роскошь покататься на катере в понедельник утром.

Старый норвежец Берт Деберти покуривал трубку и по-пиратски щурил глаза. Увидев мужчину и женщину, не спеша бредущих по мокрому песку, он тотчас угадал в них потенциальных клиентов. У мужчины в руках были корзина для пикника и свернутое в рулон одеяло, а какой же пикник без морской прогулки! Берт занимался прокатом катеров, лодок и катамаранов вот уже пятнадцать лет, и взгляд у него был наметанный.

«Эти не похожи на влюбленных голубков, — подумал Деберти. — Хотя, рыжий дылда весьма выразительно поглядывает на эту пышечку. Эх, скинуть бы мне годков двадцать, и эта аппетитная булочка без раздумий упала бы в мои объятия…»

Берт втянул живот и заправил матроску в потертые джинсы.

— Сколько стоит прогулка на катере? — спросил рыжий.

Смерив его взглядом, Деберти ответил, обращаясь к его спутнице:

— Час — сорок пять крон. Но такая очаровательная дамочка может надеяться на хорошую скидку, — хитро добавил он. — Если, конечно, подарит старому морскому волку улыбку и ласковый взгляд.

Сигурни, приглядевшись к «морскому волку», весело рассмеялась:

— Берт! Ты что, не узнал меня? Это же я Сигурни Эвенсон!

Деберти оторвал взгляд от аппетитных форм Сигурни и посмотрел ей в лицо.

— Тьфу! — Старик явно смутился. — Извини, Сигни, что-то я тебя не признал. А ведь я таскал тебя на загривке, когда ты была вот такусенькая. — Берт показал рукой. — Пусть земля будет пухом Юхану Лавранссону, твоему отцу и моему хорошему другу. — И Деберти перекрестился.

Сигурни вздохнула и погладила старого Берта по обветренной, жесткой руке.

— Значит, сорок пять крон? — вмешался Магнус.

Ему показалось, что Берт сейчас ударится в воспоминания, а слушать пустую болтовню старика Ланссону совсем не хотелось.

Магнус открыл портмоне, но Деберти остановил его:

— Не нужно. Я не беру денег со своих друзей. Прошу.

И он помог Сигурни забраться на катер.

Магнус неловко влез следом. Берт завел мотор.

— Катайтесь, сколько душе угодно, — сказал он. — Главное, не скучайте.

— Хорошо, что мы заглянули в тот супермаркет! — крикнул Магнус. — Вино и овечий сыр — что может быть лучше для пикника?

— Да! — крикнула в ответ Сигурни.

Катер стремительно несся вдоль берега, рассекая волны. Ветер шумел в ушах, мешая разговору.

Ее темные густые волосы повлажнели от брызг и растрепались. От укладки не осталось и следа, но Сигурни и не думала огорчаться по этому поводу. В детстве они вместе с отцом часто ходили в трехдневные походы, с большим, набитым полезной утварью рюкзаком и спальным мешком под мышкой. Единственная из сестер, она унаследовала от него искреннюю любовь к природе. Природа была волшебным и сильным Миром, и Сигурни знала: если ты отдаешь себя Миру, то нужно отдавать целиком, и нечего думать о всяких пустяках вроде растрепанных волос или сломанного ногтя.

Солнце скупо тянуло через облака лимонные лучи и совсем не грело. Где-то над головой проносились чайки, и их крик тонул в гудении катерного мотора.

Сигурни раскинула руки в стороны и закрыла глаза. Ее охватило чудесное ощущение свободы и легкости. Она словно летела над морем вместе с чайками.

— Ты очень красивая! — громко произнес Ланссон.

— Что? — переспросила Сигурни, не открывая глаз. — Повтори!

Магнус расхохотался:

— Ты действительно не расслышала или просто хочешь, чтобы я сказал это еще раз?

Сигурни иронично прищурилась.

— Понятно, — улыбнулся Ланссон.

Он поднял лицо к небу и, перекрывая своим голосом все остальные звуки, прокричал:

— Сигурни! Эвенсон! Очень! Красивая! Женщина!

— Боже мой, как громко! Твои слова наверняка долетели до ушей Альфа! — Сигурни улыбнулась, поправив волосы плавным движением руки. — А он так ревнив… так ревнив… как мавр! — И Сигурни просто покатилась со смеху, вспомнив прозвище, которым наделил Альфа старый Берн.

— Альф — это твой муж? — уточнил Магнус.

— Да. Кстати, — Сигурни заинтересованно уставилась на друга, — что это мы все обо мне да обо мне? Я заметила, что у тебя нет кольца. Ты не женат или носишь его в кармане, потому что так проще клеиться к старшеклассницам?

Вопреки ожиданиям, Магнус не поддержал шутки. Неожиданно он выключил мотор и серьезно посмотрел на Сигурни.

— Знаешь, кажется, я однолюб, — сказал он.

Катер плавно покачивало на волнах.

— Тебе повезло, — вздохнула Сигурни. — Значит, ты нашел свой идеал и живешь в счастливом браке?

Магнус раскрыл корзинку и вынул бутылку «Шато-Икема», и в лучах солнца вино засветилось изнутри, словно жидкий драгоценный берилл.

— Я подумал, что необязательно устраивать пикник на суше. Давай представим себе, будто мы моряки.

Он весело подмигнул своей спутнице, но это не обмануло ее. Настроение у Магнуса резко изменилось, и Сигурни явно ощутила это.

Он отчего-то почувствовал себя не в своей тарелке. Что же случилось? Ведь все было хорошо, им было так весело вместе. И вдруг Магнус стал мрачнее тучи! Сигурни захотелось как-нибудь его поддержать, утешить. Она пересела ближе, рискуя опрокинуть легкий катер.

— Морской пикник. Звучит заманчиво, — проговорила Сигурни.

Магнус не спеша наполнил бокалы.

Сигурни отщипнула кусочек темного овечьего сыра и протянула Ланссону. Он взял его, и как будто в задумчивости погладил ее пальцы. Это прикосновение отдалось в сердце Сигурни приливом необъяснимой нежности и жалости.

— За что пьем? — спросила она.

— Давай выпьем за… — Магнус на мгновение задумался. — За это небо, это море, этот катер и за нас, сидящих под этим небом, посреди этого моря в этом катере.

— За нас! — поддержала Сигурни.

Несколько минут они просто наслаждались вином, мягко покачиваясь на волнах и слушая крики чаек.

— Я однолюб, — тихо повторил Магнус. — Но мне не повезло. Я нашел свой идеал и… кажется, навсегда потерял его.

Сигурни обеспокоенно посмотрела другу в глаза. Неужели все так плохо?

— Что с ней случилось? — осторожно спросила она.

— Вначале эта девушка просто не обращала на меня внимания. Она всегда считала меня только другом и никем больше. Я пытался ухаживать за ней, но она не воспринимала меня всерьез. Мы целовались только однажды, на вечеринке. Но там все друг с другом целовались, а значит, это не в счет. К тому же она сразу забыла об этом.

— А потом?

— Потом я потерял ее из виду. Пытался не думать о ней, вырвать из своего сердца. — Магнус говорил все взволнованнее, все откровеннее. — Но не смог. Каждую ночь я видел ее во сне и каждое утро просыпался с мыслью о ней.

— Ты не пробовал найти ее? Может быть, теперь…

— А теперь она замужем.

Магнус смотрел вниз, на дно катера, а потом вдруг вскинул глаза на Сигурни. От его взгляда у нее перехватило дыхание.

— Да, у нее есть муж, — глухо проговорил Магнус. — А еще дом, сад и двое детей.

«Нет, не может быть…» — подумала Сигурни. До этой минуты ей и в голову не могло прийти столь абсурдного предположения. Магнус, она, идеал, поцелуй… муж, дом, сад, двое детей… Боже, ведь это ее слова — слова, которые она сказала Магнусу сегодня утром!

Сигурни ощутила легкое головокружение.

— Кто эта девушка? — тихо, но требовательно спросила она. Голос ее звучал сухо и отрешенно.

Вместо ответа Магнус своими длинными руками обхватил Сигурни за плечи и потянул к себе. Он намеревался поцеловать ее в губы, но она отстранилась, и поцелуй пришелся в щеку.

— Магнус! — отчаянно крикнула Сигурни и уперлась руками ему в грудь. — Что ты делаешь?!

— Я люблю тебя, — ответил Магнус, подавляя ее сопротивление. Он жадно целовал Сигурни в шею, все сильнее прижимая к себе. — Я хочу любить тебя!

4

Фройдис вернулась домой только под утро. Ночной клуб утомил. Девушка, скинув туфли на высоченных шпильках, прошла в комнату. Открыла большое окно. Ветер тут же заиграл алыми легкими занавесками. Фройдис, расстегивая крохотные пуговки полупрозрачной кофточки, поставила в проигрыватель диск с латиноамериканскими ритмами. Музыка с первых тактов захватила ее всю. И, несмотря на бурную ночь, Фройдис начала пританцовывать, изящно двигая бедрами. Она скинула кофточку и потянула молнию на юбке.

Ветерок приятно овевал ее прохладой. Хотелось танцевать, и она танцевала, подпевая в полный голос. А голос у нее был хорош! Когда-то давно, будучи еще четырнадцатилетней девчонкой, Фройдис мечтала стать эстрадной звездой. Чтобы петь на сцене, ходить в блестящих нарядах, вытворять то, что вздумается. Вот как сейчас! И тогда, давно, Фройдис усаживала Агнесс и Сигурни на диван, который до сих пор стоит в этой комнате, и устраивала для них концерты. Девочки с восхищением смотрели на старшую сестру и восторженно хлопали и кричали, когда она заканчивала. И она была счастлива…

Фройдис скинула юбку, оставшись в изумительно красивом черном нижнем белье и чулках. Из каждого зеркала она улыбалась самой себе. Их в доме было много — девушка любила смотреть на свое отражение. И посмотреть было на что!

В комнате появилась заспанная Агнесс:

— Фройдис! — окликнула она.

Но сестра не слышала ее, продолжая танцевать и петь, повернувшись лицом к распахнутому окну.

— Фройдис! — заорала Агнесс, подскакивая к ней и дергая за руку. — Имей совесть! Я же сплю!

Фройдис обняла ее, поцеловала в щеку и, рассмеявшись, сделала музыку потише.

— Извини, Злюка! Я не хотела тебя будить.

Фройдис знала, что Агнесс не выносит, когда ее называют Злюкой, и потому часто поддразнивала ее этим обидным прозвищем. Ее забавляло раздражение младшенькой. Ведь она была такой заносчивой гордячкой, к тому же скучной. А разве может быть что-то хуже?

— Не называй меня так. Я…

— Знаю, знаю! Агнесс! Посмотри вокруг! Какое солнце в небе! А какой аромат! — Фройдис втянула воздух носом. — Какая чудная погода! А ты все спишь!

— Я, в отличие от тебя, не могу позволить себе прыгать по комнате! У меня времени нету.

— Да ты скоро совсем на своей работе засохнешь.

— Фройдис. — Агнесс снисходительно улыбнулась. — Посмотри, — кто ты и кто я!

— Ты — менеджер, я — секретарша, и что?

— Я — старший менеджер!

— А я — любимая секретарша! и у меня есть машина, а у тебя нету. — Фройдис рассмеялась.

— Ай! — Агнесс вышла из себя. — и в кого ты такая уродилась!

Она гордо удалилась из комнаты.

— Наверное, в фейерверк, который папа запустил в тот день, когда я появилась на свет! — крикнула Фройдис сестре вслед. — Агнесс! Будь проще!

И снова рассмеялась. Ох, как же она любила злить эту маленькую зануду. Всегда, с самого детства.

Фройдис освободилась от нижнего белья и чулок, накинула на изящные плечи шелковый коротенький халатик и пошла в душ, послав фотографии родителей, стоявшей на камине, воздушный поцелуй.

После душа пришли утренняя бодрость и спокойствие. Фройдис в халатике расхаживала по кухне, жуя булочку и читая газету. Изредка отпивала кофе, приготовленный Агнесс перед уходом на работу.

Она съела последний кусочек булочки и облизала сладкие от растаявшей глазури пальцы. Взяла чашку с кофе, плюхнулась на стул, закинув длинные ноги на стол. При Агнесс она бы такого себе не позволила. Бедняжку это непременно шокирует, а Фройдис, хоть ей и нравится злить сестру, все же любит ее.

В дверь позвонили. Девушка вздохнула и, закатив глаза к потолку, пошла открывать. На пороге стоял Улав — с зачесанными назад светлыми волосами, как всегда — элегантный и неотразимый.

— О, привет!

Фройдис не столько была удивлена ранним визитом Улава, сколько его приходом вообще. Раньше, когда он только появился в их городе, они достаточно близко общались. Ну, ладно — были любовниками. И Фройдис он даже нравился… чуть больше всех остальных мужчин в ее жизни. А потом она познакомила Улава с Сигурни. И все. Он по уши влюбился в ее сестру, и Фройдис спокойно, даже с некоторым облегчением, уступила его. Тем более что Сигурни вроде бы тоже не была к нему равнодушна. И теперь Улав приходил редко, да и то затем только, чтобы поговорить. Все же они расстались друзьями.

— Привет, Фройди. Я думал, ты на работе.

— Потому и пришел? — Девушка улыбнулась. Она впустила его в дом и прошла на кухню. — Кофе будешь?

— Да, если тебе не сложно.

Фройдис засмеялась:

— Не сложно.

Она включила кофеварку, добавила в нее воды, сменила воронку с зернами. Она чувствовала взгляд Улава и потому старалась двигаться красиво и легко, словно бы ненароком показывая то ножку, то ручку, то шейку… Хотя легкие сомнения все же витали в ее головке: наверное, не стоило бы флиртовать с ним, ведь Сигурни да и сам Улав еще, чего доброго, поймут ее не так. Но она ничего не могла с собой поделать — очевидно, кокетство было у нее в крови.

— Ну, рассказывай. — Фройдис поставила перед ним чашку кофе и уселась напротив, подперев руками свой маленький, изящный подбородок.

Улав отпил кофе. Его взгляд, какой-то отрешенный, скользил по кухне, окну, Фройдис.

— Я люблю Сигурни.

Она улыбнулась, радуясь за сестру:

— Знаю.

— Мы оба хотим быть вместе. Но она не хочет разводиться с Альфом.

— Ну, ее не сложно понять. Ведь у них дети.

— Но это можно как-то решить! Фройди, я устал от таких отношений. Ты — единственная, кому я могу довериться.

Она молчала, давая ему выговориться.

— Я хочу семью, хочу просыпаться рядом с Сигурни, а не прятаться по углам. Я срываюсь…

— Что ты имеешь в виду?

Улав одним глотком допил горячий кофе, обжигая язык:

— Тогда, на дне рождении Сигурни… Я не знаю, как это случилось, но я…

Резкий звонок в дверь не дал Улаву закончить фразу.

— Ты кого-то ждешь?

Фройдис пожала плечами и пошла открывать дверь.

— Здравствуй, Фройдис. У тебя найдется минутка? Нужно поговорить. — Альф хотел было войти в дом.

— Вообще-то у меня гости.

Рядом с ней появился Улав, кивнул Альфу. Они пожали друг другу руки.

— Мне уже пора. Спасибо за то, что выслушала, Фройди.

Она улыбнулась, наблюдая как мужчины меняются местами. Альф по-хозяйски прошел в комнату.

— Хочешь, я поговорю с ней? — спросила она Улава на пороге.

Тот согласно кивнул и благодарно сжал ее руку.

Фройдис пронаблюдала, как он сел в машину, а потом вернулась на кухню. Помыла чашки из-под кофе, смела крошки со стола. Она словно забыла о присутствии Альфа и с интересом углубилась в чтение газетной статьи о невиданном улове рыбы в здешних водах два дня назад.

— И с ним ты спишь? — напряженно спросил он.

— А это твой любимый вопрос? — спокойно парировала Фройдис, не переставая читать.

Альф промолчал.

— Ты зачем приехал?

Бросив газету на стол, девушка хотела пройти мимо него. Он схватил ее и грубо, с силой прижал к стене. Поцеловал страстно, горячо, одной рукой пытаясь развязать пояс халатика.

— Фройдис, я хочу тебя, — прошептал он.

Поясок все не поддавался.

Альф прикоснулся губами к ее шее и заглянул в сапфировые глаза:

— Я хочу тебя написать.

Фройдис рассмеялась. Ее смех разжег его еще больше. Он рванул поясок, с треском разрывая шелк. Грубо сжал ее теплую, податливую грудь. То, что под халатиком не оказалось белья, окончательно распалило его.

— Написать тебя… — он не переставал целовать ее, — обнаженной… непорочной…

Альф перенес смеющуюся Фройдис на кухонный стол. Она теребила его темные волосы, обхватив его ногами.

— Написать тебя богиней… — он покрывал поцелуями ее шею, плечи, грудь, — такой, каких никогда еще не было!

— И когда же мы начнем?

— Прямо сейчас… — Альф сбросил свой вечно растянутый свитер, обнажив прекрасное тело. — Прямо сейчас и начнем…

Было ли Фройдис стыдно? Все-таки он муж ее сестры. Нет, нисколько. Она ведь знала, что Сигурни давно равнодушна к нему. К тому же Фройдис подарила ей Улава. И теперь могла взять Альфа… на некоторое время.

Фройдис улыбнулась, крепче прижимая его к себе.

5

По безмятежному небу мирно плыли рыхлые облака. А море волновалось и гнало к берегу белых «барашков». И казалось, что эти «барашки» — всего лишь отражения тех облаков.

Сигурни сидела на краю катера и переводила взгляд то на небо, то на море. Она готова была смотреть куда угодно: следить за полетом чайки или бессмысленно созерцать размытую линию горизонта.

Куда угодно — только не на Магнуса.

Ланссон тоже не смотрел на нее. Он спрятал лицо в своих узких ладонях. В его волосах золотом играло солнце. Магнус сидел безмолвно и неподвижно, словно превратился в камень. Но его душа разрывалась на части от боли и стыда.

Они сидели так довольно много времени. Наконец, Сигурни, повернувшись к Магнусу, с усилием проговорила:

— Ладно…

Он помедлил, затем отвел ладони с лица и посмотрел на нее долгим взглядом. В его глазах читалась мука.

В горле у Сигурни встал ком. Ей стало жаль Магнуса. На глаза навернулись слезы, и она едва сдержала их.

«Он действительно любит меня, — пронеслось у нее в голове. — За что мне эта любовь?! Эта чужая и ненужная любовь?! Зачем?»

— Ладно… — повторила Сигурни сдавленным голосом. — Поехали назад…

Губы Ланссона дернулись в горькой усмешке. Он положил руку на мотор и, прежде чем завести, спросил:

— Ты когда-нибудь сможешь меня простить?

Его глаза как-то странно блеснули, словно изумруды на свету. Сигурни присмотрелась: в них стояли слезы! Она быстро отвернулась и прерывисто вздохнула.

— Да, смогу… смогу, когда забуду.

Магнус закусил нижнюю губу и завел мотор.

Берт, помогая Сигурни спуститься, заглянул ей в лицо и осторожно спросил:

— Сигни, с тобой все в порядке?

И тут же неодобрительно, даже с некоторым подозрением покосился на Магнуса.

— Да, я в норме. — Сигурни постаралась улыбнуться старику как можно более безмятежно.

Деберти чувствовал возникшее между ними некоторое напряжение, но лезть в чужие дела было не в его правилах. Он решил, что Сигурни с Магнусом всего-навсего повздорили. Обычное дело! Берт и сам в молодости не упускал случая поцапаться. И пусть там всякие испанцы, итальянцы да бразильцы думают себе, что только у них горячая кровь. Как бы не так! В северных странах тоже кипят нешуточные страсти!

— Извини, Берт, — прервала Сигурни раздумья старика. — Мы там вино разлили…

— Тьфу, ерунда какая! Бывает, что клиенты и не то разливают… — Берт многозначительно крякнул. — А мне потом отдирай!

— Возьмите себе, — сказал Магнус, протягивая старику корзину для пикника. — Там вино, сыр и много разных фруктов.

«Морской волк» взглянул на нее с сомнением.

— Возьми, Берти, — поддержала Магнуса Сигурни, по-прежнему избегая смотреть на него.

Старик, приняв дар из рук Ланссона, приподнял крышку корзины:

— Неплохо, неплохо, — пробормотал он, оценив ее содержимое, и снова крякнул. Теперь, видимо, от удовольствия.

Сигурни тепло распрощалась с Бертом, взяв с него обещание непременно зайти к ней в гости. Теперь нужно было попрощаться с Магнусом. Но как это сделать? Какие слова сказать? Сигурни была в замешательстве. А может, просто взять и уйти?

Благо Магнус, заметив растерянность Сигурни, выручил ее. Стоя на месте, он сделал прощальный жест со словами:

— Я никогда не причиню тебе зла… Слышишь? Никогда…

И быстро пошел прочь.

Всю дорогу до дома Сигурни думала только о Магнусе. Вначале она прокручивала в памяти эпизод на катере, снова и снова возвращаясь к тому моменту, когда светлые глаза Магнуса потемнели от страсти, а его руки крепко сжали ее плечи. А дальше — быстрые, горячие, жадные поцелуи. Такие долгожданные для него, и такие неожиданные для нее. Потом Магнус попытался стянуть с нее пуловер. Он был уже близок к цели и готов был взять ее против воли, но в последний момент отступил. Сила его любви возобладала над силой желания. И Сигурни, вопреки всему, была благодарна за это Магнусу.

Потом мысли понесли ее дальше. Она вспомнила юность, студенческие годы. В институте было так весело! Казалось, что тебе уготован какой-то особый путь, что впереди — целая жизнь, а пока можно развлекаться и валять дурака. Сигурни была не самой дисциплинированной студенткой. Зато она могла запросто втянуть в спор какого-нибудь преподавателя, который ей не нравился, и выйти из этого спора победительницей. Могла променять лекцию нелюбимой экономики (ну зачем будущей учительнице норвежского языка эта чертова экономика?!) на большую чашку горячего шоколада в обществе Фройдис или какого-нибудь симпатичного молодого человека.

А сколько потрясающих вечеринок удалось ей устроить! Отец никогда не запрещал приводить к себе друзей, и дом сестричек Лавранссон славился в Ловфьерде как отличное место для тусовки. Конечно, когда умер Юхан, веселье на время покинуло этот дом. Сестры очень любили отца, и проводить вечеринки казалось им кощунством. Но жизнь не стояла на месте, а они были так молоды и красивы, что не могли вечно жить в трауре. Да и Юхан этого бы не одобрил.

Главной заводилой на вечеринках, конечно же, была Фройдис. Вокруг нее собирались самые лучшие парни. Она была как притягательное пламя, на которое летят красивые мотыльки. И они, с радостью затеяв страстный танец с этим опасным огоньком, тотчас сгорали в нем. Хотя самой Фройдис больше нравилось, когда ее сравнивали с фейерверком. И у нее были на то основания.

Сигурни почти не отставала от сестры. Парни не обделяли ее вниманием. Но в отличие от Фройдис, она привлекала мужчин не столько внешностью, сколько внутренним магическим светом, который излучали ее глаза. И хотя у нее не было такой сногсшибательной фигуры и ярких рыжих локонов, как у старшенькой, но если она обращала внимание на какого-нибудь парня, тот уже мог и не надеяться «сорваться с крючка». К Сигурни тянулись скорее те, кто желал продолжительных, серьезных и глубоких отношений, к Фройдис — те, кто рассчитывал на пару страстных ночек.

Младшая из сестер — Агнесс — редко принимала участие в веселье. Ее приоритетами всегда были образование и карьера. Но иногда заводила-Фройдис вытаскивала сестру из ее комнаты и буквально силком заставляла потанцевать и выпить шампанского. Агнесс всегда упорно сопротивлялась, но на самом деле ей было приятно, что ее не забывают. К тому же Фройдис иногда подкидывала младшенькой «крошки со своего стола» — то есть просто-напросто знакомила с каким-нибудь парнем.

Поглощенная воспоминаниями, Сигурни не заметила, как оказалась подле собственного дома.

— Мама! — Навстречу ей из калитки выбежала Кари, одетая во все розовое, как маленькая принцесса.

Несмотря на то что малышке было всего пять лет, она сама выбирала себе одежду, и надо сказать, вкус ей не изменял.

Сигурни обняла дочку. Та сразу принялась рассказывать, как весело она провела утро: позавтракала, нарядилась, а потом долго-долго каталась на качелях, но ничуть не устала. Сигурни улыбалась, слушая эту милую болтовню. Неприятное происшествие с Магнусом постепенно уходило на задний план.

Следом за Кари из калитки, охая и причитая, вышла фру Бьернсон — ее няня.

— Этот постреленок сведет меня с ума! — вздохнула пожилая женщина. — Вы только подумайте, фру Эвенсон! Она не останавливает качели, как все нормальные дети, а просто спрыгивает с них! С ужа-асной высоты! — И Мари Бьернсон развела руками.

— Мама, Мари ведет меня смотреть овчат! — радостно сообщила малышка Кари.

— Кого, милая? — удивилась Сигурни.

Фру Бьернсон сдержанно рассмеялась, прикрыв рот рукой.

— Не овчат, а ягнят, — пояснила она. — Запомни, Кари, детишки овечек называются «ягнята», а не «овчата». Я же тебе говорила!

— А почему? — удивилась Кари. — У волков — волчата, у кошек — котята… Значит, у овечек — овчата! — упрямо заявила девочка.

Мари покачала головой и, послав Сигурни красноречивый взгляд («Ну и постреленок!»), взяла Кари за руку.

— Пойдем. Я попытаюсь объяснить тебе по пути.

— Возвращайтесь к обеду! — предупредила их Сигурни, закрывая калитку.

Короткое общение с дочкой было для нее как глоток свежего воздуха. К ней вернулись силы и хорошее настроение.

«Вот оно — истинное счастье, — подумала Сигурни, поднимаясь по лестнице. — Мои дети! Самые лучшие, самые любимые, близкие и родные… Бедная Фройдис, у нее до сих пор нет детей, а ведь она так их любит! Скорее бы уже и Агнесс наконец встретила достойного человека и родила ему ребенка! Она слишком много времени уделяет работе и совсем забыла, что это не главное в жизни».

Думая так, Сигурни переоделась в новенький спортивный костюм и снова спустилась в сад. Она решила заняться клумбой, а то среди превосходных цветов появилось несколько сорняков. Да и газон пора бы подровнять.

Сигурни любила заниматься садом, а потому с удовольствием взялась за выполнение этих маленьких обязанностей. Она быстро управилась с газоном (Альф совсем недавно купил новую газонокосилку, очень простую в обращении), а потом занялась цветами. Сигурни так увлеклась, что не услышала, как сзади скрипнула калитка.

Кто-то положил руку ей на плечо.

Она вздрогнула. В ее голове как молния пронеслась волнующая и одновременно сладкая мысль: «Улав!»

Сигурни подняла глаза и увидела Альфа.

— Привет, дорогуша, — сказал муж и ленивым движением погладил ее по волосам.

Она сразу заметила некоторую усталость в его теле и самодовольную улыбку на губах.

«Можно подумать, что он написал шедевр… или просто все утро занимался любовью», — подумала Сигурни.

— Что делала? — поинтересовался Альф, присаживаясь рядом.

— Проводила Олафа в школу, а потом… — Сигурни попыталась сосредоточиться на цветах, чтобы как-нибудь не выдать себя, — просто гуляла.

— В гордом одиночестве? — не без ехидства спросил Альф.

«Соврать? — быстро подумала она. — Или не стоит?» Муж сосредоточенно всматривался ей в лицо.

— Нет, не в одиночестве. — Сигурни напустила на себя равнодушный вид. — Я встретила своего бывшего однокурсника.

— Что еще за однокурсник? — Альф был явно раздосадован.

— Магнус… как же его? Магнус Ланссон. Да, точно — Ланссон. Ты его не знаешь.

— Да уж конечно. Откуда мне знать всех твоих хахалей! — Альф как будто шутил, но в то же время в его словах сквозило неприкрытое раздражение.

— Господи, Альф! — Сигурни помимо воли залилась краской. — Скоро ты станешь ревновать меня… к клумбе.

— Прекрати строить из себя благонравную деву! — Альф уже открыто кипятился. — Наверняка ты была бы не прочь «вспомнить молодость» с этим Маркусом!

— Магнусом… — тихо поправила Сигурни.

— Да какая разница!.. Как будто я ничего не вижу и ничего не понимаю. Ты же больше не хочешь меня, не так ли? А если ты не хочешь меня, значит, ты хочешь кого-то другого!

— Ну что за ерунда? — миролюбиво произнесла Сигурни. Ей вовсе не хотелось ссориться с Альфом: хватит с нее потрясений на сегодня! — О боже! — Она мельком глянула на часы. — Уже столько времени… пора забирать Олафа из школы.

— Пытаешься сбить меня с толку? Перевести разговор на другую тему? — Альф никак не мог успокоиться.

— Да что за глупости ты говоришь? — Сигурни начала закипать. — Лучше бы ты сходил за сыном! Ты так мало уделяешь ему времени, а про Кари, кажется, совсем забыл…

Альф закатил глаза.

— Только не начинай все сначала! — сквозь зубы проговорил он. — Я уделяю Олафу столько времени, сколько могу. Не забывай, что я работаю. Очень много работаю, — с расстановкой произнес Альф. — А насчет Кари… Она даже не похожа на меня! Ни капельки! И на тебя, кстати, тоже. Мало ли…

— Да как ты смеешь! — Сигурни задохнулась от негодования.

— Смею! — заявил Альф, стремительно поднявшись на ноги. — Вы с Фройдис — одного поля ягоды. Знаю я вас! — прорычал он и, не оглядываясь, ушел в дом.

Сигурни в гневе отбросила от себя садовый инструмент. Ей потребовалось целых десять минут, чтобы прийти в себя.

Однако Олафа действительно нужно было забрать из школы. Просить Альфа было бессмысленно, а перспектива снова столкнуться с Магнусом совсем не радовала Сигурни. Поразмыслив немного, она решила позвонить Фройдис. Может быть, она заберет мальчика?

6

— Тетя Фройдис, тетя Фройдис!

Маленький Олаф, стоявший рядом с рыжим, длинным мужчиной, увидев ее, побежал навстречу. Она невольно рассмеялась, глядя, как большущий синий рюкзак перелетает то на одну сторону, то на другую за спиной мальчика. Фройдис присела на корточки и приняла Олафа в объятия, еще раз поразившись, как он похож на Альфа. Та же смуглая кожа, те же волнистые черные волосы, только глаза — тут она улыбнулась — лавранссовские, ярко-ярко-голубые. Фройдис поправила на нем курточку и встала.

— Тетя Фройдис! Пойдем на море. Я домой не хочу!

— А почему не хочешь? — удивилась она.

— Там мама с папой опять кричат друг на друга.

— С чего ты взял? — Девушка протянула ему руку, чувствуя, как Олаф обхватывает ее своей теплой маленькой, но уже крепкой ладошкой. — Ты же еще не был дома и не можешь знать, что делают папа с мамой.

— Знаю, знаю, — огорчился мальчик. — Они теперь каждый день кричат. Тетя Фройдис, тетя Фройдис, ну пойдем на море! — заканючил Олаф. — Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Фройдис улыбнулась, взглянув в его печально-просительные глазки, и только тут заметила, что рыжий мужчина уже стоит рядом.

— Ну, хорошо, хорошо…

— Ура! — закричал Олаф, прыгая на месте и все еще держа ее за руку.

— …ты предупреди маму, а я пока с дядей поговорю.

Мальчик кивнул и деловито полез в рюкзак за мобильником. Это мама подарила ему, когда он пошел в школу.

Фройдис улыбнулась Рыжему. Он протянул руку:

— Магнус Ланссон. Я работаю здесь. Учителем физики.

— Фройдис Лавранссон. Очень приятно.

— О, так вы сестра Сигурни… — Магнус почему-то покраснел и опустил глаза.

— Да, старшая. — Фройдис стало смешно, настолько забавно вел себя Рыжий.

— Мы с Сигурни учились в институте вместе, потом некоторое время работали здесь… совсем немного.

— Ага… — Фройдис попыталась замаскировать просившийся наружу смех кашлем.

Видимо, неудачно, потому что Магнус быстро взглянул на нее и отвел глаза, невнятно что-то пробормотав.

— Тетя Фройдис, мама разрешила. — Олаф потянул ее за руку. — Ну, пошли, пошли!

Магнус смущенно взглянул на Фройдис и протянул ей белый, длинный конверт.

— Простите, фру Лавранссон…

— Называйте меня просто Фройдис.

Магнус слегка улыбнулся.

— Фройдис… вы не могли бы передать это Сигурни?.. Это касается Олафа, — добавил он и снова покраснел.

— Конечно!. — Она сунула конверт в сумочку и, уже увлекаемая мальчиком, добавила: — Вы милый, Магнус. Но врать совсем не умеете. Я передам письмо. Обещаю, что ее муж не узнает об этом.

Магнус, покраснев еще больше, улыбнулся, и зашагал к школе.

Фройдис сидела на прохладном песке и наблюдала за Олафом. Он бегал по берегу, оставляя кроссовками смешные следы, которые быстро исчезали, опять превращаясь в гладкую поверхность. Он выискивал редкие камушки причудливой формы и каждый раз со смехом тащил находку на суд к Фройдис.

И она чувствовала себя почти счастливой. Почти как тогда, когда пела для сестер. Она любила Олафа — этого живого, веселого мальчишку. Когда Фройдис оставалась с ним наедине, то запросто могла представить, что он не просто племянник. Сын.

Она откинула голову, подставив красивое лицо еще тепловатому осеннему солнцу. Пальцы утонули в холодном песке, который так приятно обволакивал руки. Фройдис прикрыла глаза.

Ей часто приходилось слышать: «Фройди, пора бы и тебе завести ребенка!» В ответ она всегда лишь смеялась и отмахивалась: «Рано еще, пожить надо, нагуляться!» Если бы они знали… Фройдис невесело улыбнулась. И у нее были свои тайны, о которых она не говорила даже Сигурни — своей любимой сестре. Она вообще никогда никому об этом не рассказывала. И очень хотела бы забыть.

…В шестнадцать лет юная, взбалмошная, обворожительно-красивая Фройдис влюбилась. Да-да, впервые по-настоящему влюбилась. Его звали Рик. Американец, приехавший посмотреть Норвегию и случайно попавший на студенческую вечеринку в Осло, на которой была и Фройдис.

Ошибка юности. Ошибка молодости. Он оказался совсем не прекрасным принцем из сказки. Не благородным рыцарем из средневековых романов. И он любил ее ровно столько, сколько было нужно ему.

От его взгляда внутри Фройдис все замирало. По телу разливалась истома. Она бледнела, краснела и ладошки покрывались липким потом, и потому она без конца бегала в туалет: сполоснуть руки ледяной водой и отдышаться, согнать волнение с лица.

Когда он взял ее за руку на их первом свидании, Фройдис не могла пошевелиться. Она просто шла рядом с ним, ощущая его теплое прикосновение и зная, что она самая счастливая девушка в мире. Он что-то рассказывал ей, но она не понимала, что именно. Только его низкий, чарующий голос и его рука. Ее ладошка тогда то и дело становилась влажной, и Фройдис делала вид, что поправляет выбившуюся прядь волос, а сама незаметно вытирала ее об джинсы. И он снова брал ее за руку. И снова Фройдис улетала куда-то. И хотела идти вот так с ним всегда…

А потом он уехал. Вернулся в свою Америку. Обещал писать. Обещал вернуться и забрать ее. Обещал никогда не забывать, ведь она самая-самая чудесная девушка, которую он встречал.

А Фройдис тихо сделала аборт. Никто ничего не заметил. Никто ничего не узнал. И Рик ни разу не позвонил, не ни одной строчки. Забыл… Ведь она была всего лишь самым-самым чудесным приключением в Норвегии.

— Тетя Фройдис. — Маленький Олаф сел рядом с ней на свой огромный рюкзак.

— Что, малыш? — Она хотела потрепать его по темным волосам, но рука была вся в песке.

— Ты грустная…

Фройдис улыбнулась:

— Немного.

Она обтряхнула ладошки и, обхватив колени, посмотрела на море. Оно было синее-синее и уходило далеко-далеко, сливаясь с небом. Иногда чайки залетали на золото солнца черными силуэтами. Фройдис захотелось плакать.

— А у тебя есть тайна? — спросил вдруг Олаф.

Фройдис вздрогнула. Он будто видит ее насквозь.

— А у тебя?

— Так не честно! Я первый спросил!

Она рассмеялась:

— Да, есть.

— Страшная?

Фройдис задумалась, продолжая смотреть на сверкающее море. Снова захотелось плакать. Она крепко-крепко зажмурилась, скрывая мелькнувшее отчаяние в глазах:

— Очень.

— Потому и грустишь.

Олаф сел в ту же позу, что и Фройдис. Несколько секунд помолчал, словно обдумывая что-то. Потом резко встал, нацепил рюкзак и потянул девушку за руку.

— Ты уже хочешь домой? — спросила она.

Он быстро покачал головой, заставляя Фройдис встать и бежать за ним.

Олаф привел ее к огромному валуну, непонятно откуда здесь появившемуся, и показал ей абсолютно круглый, черный, гладкий камешек:

— Смотри, это твоя страшная тайна!

Фройдис улыбнулась.

— Давай ее закопаем! — И Олаф, плюхнувшись на колени, начал разрывать песок прямо возле валуна.

Фройдис села рядом. Когда они вырыли достаточно глубокую ямку, мальчик опустил туда камешек и засыпал его песком.

— Все, — удовлетворенно кивнул он и посмотрел на Фройдис ясными голубыми глазами. — Если тебе когда-нибудь станет грустно, ты просто забери эту свою страшную тайну и выбрось ее в море. И снова все станет хорошо!

Фройдис крепко-крепко обняла Олафа:

— Спасибо, малыш!

И повторила про себя, словно прочитывая кому-то молитву: «Так и сделаю, так и сделаю. Выброшу свою страшную тайну, и пусть она утонет! И пусть ее не будет больше!»

7

Всю неделю Агнесс думала только об Улаве. После сумасшедшей ночи, которую они провели вместе (по спине у Агнесс пробегали мурашки, когда она вспоминала запах мокрого песка, сливающийся с ароматом разгоряченного мужского тела), Улав не звонил и не попадался ей на глаза. Агнесс специально посещала места, где, как ей казалось, могла пересечься с Йортом. Но желанная встреча все не происходила.

Агнесс и сама не могла понять, чего она ждет от Улава. Повторения той ночи? Пожалуй, но не только. Ей просто хотелось увидеть его, поговорить с ним, прикоснуться к нему. Агнесс чувствовала, что скучает. Так скучает, что готова плакать ночью в подушку и лезть на стену от глухого отчаяния. Это было так удивительно для нее! Она никогда никого не любила в своей жизни, никогда не влюблялась. И вот, когда ей исполнилось двадцать пять, запоздавшее первое чувство наконец пришло.

«Надо спросить у Фройдис номер его телефона, — уставившись отрешенным взглядом в монитор компьютера, подумала Агнесс. — Но как? Ведь она не скажет его просто так. Обязательно засыплет вопросами: зачем, почему? Что бы такого придумать?»

— Агнесс, с вами все в порядке?

Девушка подняла глаза и увидела своего шефа. Роберт Свенд смотрел на свою подчиненную с суровым беспокойством. Его густые темные брови, почти сросшиеся на переносице, низко нависали над небольшими проницательными глазами. Четкая линия рта выдавала в нем человека серьезного и даже черствого. Когда он говорил, его губы оставались почти неподвижными, поэтому работники турфирмы «Нибелунг» за глаза называли своего шефа Чревовещатель или просто Вещатель.

— Что? — Агнесс непонимающе взглянула на господина Свенда.

— Я спросил, все ли у вас в порядке, — с неподражаемой интонацией произнес Чревовещатель, нахмурив свои лохматые брови, отчего они опустились еще ниже. — Впрочем, я и сам вижу. Можете не отвечать.

— Вот и отлично, — тихо ответила Агнесс, мельком взглянув на шефа. — Мне все равно нечего вам сказать.

Хмурый Свенд развернулся и направился в свой кабинет, громко стуча каблуками. Коллеги, сидящие с Агнесс в одном кабинете, переглянулись между собой. Что происходит с их исполнительной и трудолюбивой, высокомерной и скучной «серой мышкой»? Вот уже неделю она витает в неведомых облаках и не спешит по первому зову исполнять приказы грозного Вещателя! А сейчас, кажется, вообще вывела его из себя! И что же? Совсем недавно Агнесс понеслась бы за шефом, чтобы вымолить прощение. А теперь — даже бровью не повела, даже не извинилась.

Вместо этого Агнесс, под недоуменными взглядами коллег, взяла с подставки свой мобильный и принялась печатать эсэмэс-сообщение.

«Фройдис, привет, — уверенно набрала девушка. — Скинь мне номер господина Йорта. Он зачем-то нужен Свенду. Если не добуду номер, мне влетит».

Через несколько секунд от Фройдис пришел ответ. Она поверила сестре и без лишних расспросов прислала ей номер Улава. Еще бы! Ведь наша «девушка-фейерверк» считает, что Агнесс интересуется только своей работой. Списать все на шефа было отличной идеей!

Мысленно Агнесс послала Свенду воздушный поцелуй, сдобренный ехидной улыбочкой. Потом она сохранила номер Йорта в своем телефоне. Подумав, она поместила его в группу «Любимые». Вместо имени Агнесс поставила ласковое «Котик».

Теперь нужно было дождаться конца рабочего дня.

Исполнив свою задумку, Агнесс немного успокоилась, и решила все-таки приступить к своим обязанностям. Она стала просматривать письма, присланные на электронную почту двести два письма! Агнесс даже не поверила, увидев эту цифру. Господи, как же она раньше успевала читать всю эту корреспонденцию! Да еще такую скучную! Деньги, деньги, деньги — весь разговор только о деньгах. Кто-то ищет спонсора, кто-то предлагает свои услуги, кто-то соглашается, кто-то отказывается. И цифры, постоянно цифры! Как же они надоели!

Агнесс проработала в «Нибелунге» три года, оказавшись здесь сразу после института. Благодаря своей сообразительности, исполнительности и учтивости она быстро поднялась по служебной лестнице — и это было только начало! Агнесс метила в руководители, а Свенд как раз собирался расширяться и уже вел договоры о покупке разорившейся турфирмы «Гольфстрим». Шеф не скрывал своего намерения назначить Агнесс главой возрожденного «Гольфстрима». Надо лишь немного подождать. Нужно было время, чтобы сделка прошла с наибольшей выгодой для «Нибелунга».

Но Агнесс вдруг поняла, что она не хочет ждать. И не хочет быть начальницей. И вообще ничего не хочет, кроме одного: любить и быть любимой. Она поняла, что из-за этой работы, этих цифр, этих денег — о которых только и говорят и которые нельзя пощупать, — ее жизнь стала скучной и какой-то ненастоящей. Она ужаснулась, взглянув на себя со стороны. Сидит такая строгая и суровая, как уменьшенная копия Вещателя, и постоянно что-то считает! А этот пучок! А этот синий костюм! Боже, ведь этот цвет ассоциируется с «синим чулком»! То-то на нее никто не обращает внимания…

Агнесс чуть не расплакалась. Закрыв лицо руками, она просидела так около минуты. Но природное честолюбие взяло верх над сомнениями и комплексами.

«Ничего, — мысленно успокоила себя Агнесс. — Я всем докажу, что достойна любви! Улав Йорт будет моим! Во что бы то ни стало!»

Она решительно отняла руки от лица и увидела, что перед ней стоит Виржиния, секретарша Свенда, абсолютно флегматичная особа, похожая на замороженную рыбу.

— Господин Свенд обеспокоен вашим состоянием, — сухо произнесла та, холодно глядя на Агнесс. — Он настоятельно рекомендует вам пройти медосмотр.

Агнесс приподняла брови.

— Для этого господин Свенд разрешает вам взять лишний выходной. Завтра.

Агнесс покосилась на дверь начальника. Что ж, оказывается, Чревовещатель не такой уж черствый человек!

— Все затраты, естественно, за счет фирмы, — добавила Виржиния и медленно поплыла к кабинету начальника.

«Вот и отлично. А то что-то давно я не была у стоматолога, — подумала Агнесс. — К тому же… раз у меня выходной… — Она улыбнулась своим мыслям. — Быстренько обегу всех докторов, а потом позвоню Улаву и назначу ему свидание! Нечего ждать у моря погоды. Пора брать инициативу в свои руки».

8

Альф выскочил из дома злой и небритый. Черт бы побрал эту Сигурни! Сколько можно придираться? Ведь мелочь же! Подумаешь — встал поздно! Хотя это была лишь зацепка, чтобы снова, в который раз уже за эту неделю, выяснить отношения! Почему нельзя просто сесть и решить все проблемы? Почему у них все происходит через скандал?!

А ты сам-то? — зашептал внутри противный голосок. — Сам-то ты пробовал решать проблемы тихо и мирно?

Альф завел мотор машины и рванул с места так резко, что мелкий гравий брызнул из-под колес на зеленую лужайку.

— Заткнись, — прошептал Альф, сжимая мохнатый руль.

Разборки всегда начинаешь ты. Первый срываешься и начинаешь…

— Заткнись!!

Ты катишься в пропасть, Альф! Ты никому не нужен! Даже детям… Они боятся тебя, Альф! Боятся собственного…

— Заткнись, заткнись, заткнись!!! — заорал Альф, в ярости стуча по рулю.

Когда он пришел в себя, голос исчез. Альф дышал прерывисто и тяжело. Он смахнул выступившие на лбу капельки пота. Дрожащей рукой потянулся к бардачку, достал плоскую металлическую флягу, кое-как открутил крышечку и глотнул, другой рукой продолжая вести машину. Коньяк обжег горло и разлился внутри теплой волной. «Я что, схожу с ума?» Альф сделал еще пару глотков и, завинтив крышечку, сунул флягу на место. Вздохнул. «Нет, не схожу. Просто психую. Это все Сигурни! Сигурни во всем виновата!»

Он вспомнил ее глаза. Голубые-голубые, как летнее небо после дождя. У Альфа глаза тоже голубые, но ничего похожего на ее цвет. У него они сверкали мрачноватым блеском, и если в них долго всматриваться, то можно увидеть множество золотистых крапинок. Не одну женщину его глаза, только эти его глаза, свели с ума.

Ему было двадцать восемь, когда он впервые встретил малышку Сигурни. На выставке картин модного тогда французского художника Николя Тусье, в Осло. Уже в то время Альф был преуспевающим рисовальщиком комиксов, тогда же он лелеял мечту стать настоящим художником. Но до сих пор он всего лишь рисовальщик… Альф мрачно усмехнулся.

Десять лет назад он посещал все возможные выставки. Изучал, наблюдал, следил за новыми веяниями. И однажды увидел ее — Сигурни Лавранссон. Она стояла перед «Вечерним пейзажем» Николя Тусье и явно наслаждалась им. Джинсы обтягивали ее аппетитную попку, а яркая футболка едва выдерживала напор великолепного бюста.

Ах, эта ее грудь, которую он так любил!

Темные волосы свободно обрамляли милое личико. А какие глаза! Когда он увидел эти небесные глаза, то сразу захотел написать ее. Альф тогда подошел к ней, зная, что она не останется равнодушной к нему. Так и случилось.

Два года они просто встречались. За это время он написал ее портрет, который до сих пор считал одной из лучших своих работ. Он дарил ей цветы. А она дарила ему себя. Он мог часами наслаждаться ее телом, ее душой — ею. Это было счастливое время. Еще никогда его так не тянуло ни к одной женщине. Потом они поженились, через год родился Олаф. И что-то изменилось. Чувства словно поблекли. Альф стал заглядываться на других женщин, более того — спать с ними. Но не переносил, если кто-нибудь смотрел на Сигурни. Жуткая ревность захлестывала его всего. «Это мое, — думал он. — Только мое, и ничье больше».

А теперь они ругаются почти каждый день.

Альф притормозил у невысокого желтого здания. Поднялся на самый верхний этаж — третий. Здесь была его мастерская. Он запер за собой дверь и зажег свет. Повсюду были его картины. Многие просто стояли на полу, повернутые к стене. Возле окна находилась огромная кровать с красными шелковыми простынями. Там он обычно устраивал натурщиц, и нередко сам не упускал возможность примоститься рядом, дабы лучше изучить формы, которые ему придется изобразить на холсте, как объяснял он девушкам.

На полу валялись сжатые, перекрученные тюбики, под заляпанным разными красками мольбертом раскиданы кисточки.

Альф стянул свитер, джинсы… Он привык творить обнаженным, это заводило его.

Агнесс с самого утра чувствовала себя неважно. Болела голова. И так как Свенд дал ей отгул, она решила остаться дома. Теперь Агнесс сидела на кухне, наблюдая, как Фройдис пьет кофе и явно куда-то собирается.

— Ты уходишь?

— Да. — Фройдис улыбнулась. — Альф предложил меня написать, и я согласилась.

— А работа как же?

— Ты что, младшенькая, я же в отпуске! Забыла?

Агнесс хмуро посмотрела на свой нетронутый чай.

— Видимо, забыла.

— Заработалась ты совсем. Кстати, — Фройдис взглянула на сестру, — ты-то почему до сих пор дома?

— Да я что-то плохо себя чувствую.

— А что такое?

Агнесс поморщилась. Фройдис только сейчас заметила, как сестра бледна. Но мысли тут же унесли ее к Альфу. Как она сейчас придет к нему в мастерскую, разденется и ляжет на ту чудесную кровать с шелковыми простынями. Как Альф, этот смуглый и такой непохожий на других норвежцев, мужчина, подойдет к ней, весь измазанный краской и… Фройдис нравилось заниматься с ним сексом, хоть она и не любила Альфа.

А потом, после нескольких горячих часов на алых простынях, она скажет ему все, что давно собиралась сказать…

— Вчера в пиццерию с коллегами ходили, — донесся до нее голос Агнесс. — Анна сразу поняла, что с пиццей что-то не то, а мы, дуры, не послушали ее. Халгерд звонила, ей тоже плохо.

— Агнесс, а что ты вообще в пиццерии забыла?

— Есть хотела, вот и зашла.

— Ты и пицца — вещи несовместимые!

— Да иди ты! — взвилась Агнесс. — Я к тебе, как к человеку, а ты…

— А что я? — Фройдис взглянула на сестру. — Ладно, проехали. Серьезно, может, врача вызвать? Ты неважно выглядишь.

— Да нет. Я уже в норме. Голова только побаливает немножко.

Фройдис допила кофе, встала и чмокнула сестру. Ей хотелось скорее туда, в мастерскую. Она думала об Альфе… и Сигурни… Интересно, догадывается та или нет, что родная сестра спит с ее мужем? Наверное… А что тут скажешь? Сама не без греха.

Впрочем, Фройдис чувствовала, что Альф уже не так возбуждает ее, как раньше. Она насытилась им. Как ребенок игрушкой. Малыш любит только своего маленького медвежонка, он играет, спит, ест только с ним. А потом ему дарят какого-нибудь жирафа. И медвежонок, истерзанный и не такой уже красивый, заброшен в дальний угол и забыт. Фройдис улыбнулась, вспомнив журналиста из Осло, с которым познакомилась недавно на какой-то очередной вечеринке. Приятный мужчина этот Дагни Дантес… Но он — в Осло, а Альф — тут, в Ловфьерде.

Громкий стук в дверь вывел Альфа из творческого транса. Он внимательно оглядел жесткие, завихренные контуры рисунка. Ядовито-зеленый смешивался с желтым, желтый переходил в красный. «Цвет крови, — подумал Альф, кидая кисть в воду. Набрасывая халат, машинально отметил: — Не тот зеленый, не тот… Надо искать выход из этого цвета. Фройдис, наверное». — И он открыл дверь.

— Альф! Альф! Ну что же вы не открываете?! — возбужденный Улав влетел в мастерскую. — Я стучу, стучу! У меня такие новости, а вы не открываете!

Альф успокаивающе поднял руку:

— Тише, тише, Улав! Во-первых, как вы узнали, что я здесь?

— Альф! Да какая разница! Ведь…

— Как вы узнали, что я здесь?! — не дав ему договорить, повторил свой вопрос Эвенсон, туже затягивая халат.

— Ваша жена сказала, что вы уехали в мастерскую.

— Вы что же? Были у меня дома?

Ревность начала закипать в нем, грозя вот-вот вырваться наружу. Альф собрал все свои силы, чтобы не сжать кулаки. «Мое!»

— Я позвонил, хотел с вами встретиться, а вы здесь. Это такая удача! — продолжал тараторить Улав, ничего не замечая.

Альф оглядел собеседника тем же внимательным взглядом, что и картину минуту назад.

— Так что привело вас сюда?

— Альф! — Улав в возбуждении схватил его за плечи, встряхнул, тут же отпустил и бросился к его картинам, кидая горящий взгляд то на одну, то на другую. — У вас будет персональная выставка!

Альф так и стоял у двери, пораженно глядя на гостя. Персональная выставка? Собственная? Своя? О чем он говорит?!

— Мне стоило огромных трудов договориться с хозяином галереи! Он думал, что это будут комиксы. Но я его убедил, что у вас есть серьезная живопись. Очень неплохая, так я ему сказал, и показал пару фотографий. И он…

— Что? Я ничего не понимаю! — пробормотал Альф, стремительно приблизившись в Улаву.

— …согласился…

— Улав, Улав, подождите! Объясните все толком. Что? Когда? Где?

— Да что тут непонятного? — Слегка раздраженно Йорт зашагал по комнате, опустив глаза и заложив руки за спину. — Выставка в Беринге. В художественной галерее частного лица. Через месяц.

— Через месяц? Так скоро?

— Месяц — недолгий срок! Но я думаю, что вам хватит, чтобы подготовить картины. Я помогу. Альф…

Эвенсон уже перебегал глазами с полотна на полотно, отмечая, что пойдет на выставку, а что — нет. «Мадонна» — несомненно. «Лунный вечер» — вряд ли. А вот «Солнце в зените» — возможно, да… И конечно же — «Портрет Сигурни». Эта работа без раздумий и обсуждений подходит для выставки. Но ведь сначала нужно встретиться с владельцем галереи, обговорить детали, да и…

— Альф!

— Что?

— Это удача!

И Альф впервые за долгое время искренне, открыто улыбнулся:

— Несомненно!

…Альф подхватил Фройдис на руки, едва она вошла в его мастерскую. Он улыбался… как-то иначе, чем всегда. Улыбался так, как раньше — в молодости.

Он сразу потянул молнию на ее кофточке. Он хотел Фройдис, хотел секса, хотел счастья.

Фройдис высвободилась из его объятий.

— У меня выставка через месяц! Улав договорился!

— Я рада. Улав искренне восхищается твоим искусством. Но… я пришла не за этим. — Фройдис снова отвела его руки. — Я ухожу от тебя.

— Да ладно, ты шутишь.

Альф обнял девушку. Фройдис легко оттолкнула его.

— Я ухожу! Я встретила другого человека. И ты меня просто достал! Ты — низок! И я никогда тебя не любила. Не ищи меня.

Фройдис ушла, хлопнув дверью.

Он, ошеломленный, стоял посреди мастерской. Потом потянулся за бутылкой коньяка, которая всегда стояла в сейфе за его «Мадонной».

9

Фройдис почти удалось убедить Сигурни подать на развод с Альфом. Сигурни так устала от своего двойственного положения! И до разговора с сестрой она не знала, что делать. Ей надоело лгать всем вокруг — Альфу, Улаву, детям, самой себе… Надоело прятаться! Хотелось открыть все чувства, отпустить их на волю и радоваться жизни! Быть счастливой от того, что Улав рядом. Она мечтала взять его за руку, поцеловать, обнять, не оглядываясь в испуге — только чтоб никто не увидел, а то… А то — что?

А тут еще этот Магнус! Сигурни сложила ладони лодочкой, набрав в них холодный, золотисто-коричневый песок. Она всегда спускалась сюда, к морю, когда ей было плохо, одиноко или просто надо было подумать, как сейчас. Странно, но море каким-то образом успокаивало ее, придавало сил, возвращало уверенность. Ведь оно такое бурно-спокойное, такое…

Сигурни вдохнула всей грудью соленый воздух. Жаль, что уже прохладно, а то она обязательно окунулась бы в эти ласковые волны, всем телом ощутив их нежные прикосновения. Мысли о море как-то плавно сменились мыслями об Улаве. Какие у него теплые, сильные руки, чуть грубоватые на ощупь, но такие восхитительно-нежные, когда касаются самых чувствительных мест на ее коже. Сигурни прикрыла глаза, почувствовав, как сладкая нега возбуждающе защекотала ей язык.

Как бы она хотела сейчас прийти домой и увидеть там Улава, а не хмурого Альфа… Или нет. Лучше бы он сейчас оказался прямо здесь, рядом с ней, на пляже… Она бы снова прикоснулась бы к его мягким волосам, запустив в них пальцы. Провела бы губами по изгибу его бровей, а потом…

Сигурни открыла глаза. В мысли все время встревал нескладный, рыжий Магнус. Тогда, на морской прогулке, на катере… Он сказал, что хочет любить ее. И он поцеловал ее. Сигурни вспомнила, как испугалась тогда, как она была обескуражена его признанием. Но ведь… ты должна признаться самой себе, Сигурни, тебе же понравилось! Она покраснела, пересыпая песок из руки в руку. «Ну да, — согласилась сама с собой девушка. — Но ведь каждой женщине было бы приятно узнать, что мужчина любил ее всю жизнь и продолжает любить».

А что, если… Сигурни резко встала и отряхнула руки от песка, решительно отогнав мысли о Магнусе.

— Сигурни, пора прекращать с этим, — сказала Фройдис, когда они встретились днем.

— С чем?

— Как с чем? — удивилась Фройдис. — С двойной жизнью! Тебя же это тяготит. Ты же хочешь быть с Улавом?

— Ну да, хочу. — Сигурни залилась краской.

— Так что же ты до сих пор с Альфом? Вы же давно не любите друг друга.

— Не любим, — кивнула Сигурни, соглашаясь.

— Разводитесь.

Фройди всегда высказывала прямо все, что думает. По крайней мере, с ней. И Сигурни была благодарна сестре за это. Но сейчас, даже несмотря на то, что и сама часто помышляла о разводе, она вздрогнула и посмотрела на Фройдис несколько ошарашенно.

— Как так?

— Как-как, просто!

— Это не так-то легко, Фройдис! Я живу с ним уже десять лет!

— Ну и что?

Сигурни усмехнулась:

— Сразу видно, что ты не была замужем!

— Не была и не хочу! От замужества одни проблемы!

— Ты не понимаешь, Фройдис! Я настолько долго с Альфом, что… не могу представить, как я буду без него!

Сигурни сама удивилась своим словам. Часто она думала о том, какой была бы жизнь без Альфа. А тут ее словно озарило — ведь она действительно… сможет ли она без него? Без его красок, разбросанных по всем комнатам. Без его кисточек, растянутых свитеров, широких джинсов… Без него самого с его неизменным стаканом морковного сока по утрам. Сигурни настолько привыкла к тому, что Альф всегда рядом, словно он стал частью ее!

— Ну, сестренка, с таким настроем ты никогда не устроишь личной жизни! Ты подумай сама, ведь Улав не железный. Долго ли еще он сможет жить так, как сейчас? Сколько ему?

— Тридцать восемь… нет, тридцать пять.

Сигурни покраснела, поймав себя на мысли, что перепутала возраста Альфа и Улава. Стало немножко не по себе и как-то зябко, словно ледяной ветерок коснулся спины.

— Вот, считай, уже почти сорок. Ему хочется семью, детей… А ты, как привязанная, за Альфа держишься, будто он пуп земли какой! Сигурни, на нем ведь свет клином не сошелся!

Фройдис говорила еще что-то, но Сигурни уже почти не слушала. Ей вдруг стало страшно. Она действительно никогда раньше не задумывалась, что нужно Улаву. А ведь он наверняка, как и сказала сестра, думает о детях. О семье… О том, чтобы просыпаться рядом с любимой женой…

— А что я скажу Альфу?

— Так и скажешь, что любишь другого.

— Фройдис, а ты… а как… Ты же знаешь, какой он ревнивый. Он может сделать все, что угодно!

— Можешь обернуть его ревность в свою пользу! Это отличный повод для развода.

Сигурни непонимающе посмотрела на сестру.

— Скажи ему, ты знаешь, что он тебе изменяет… Скажем, со мной.

— А ты?..

Фройдис улыбнулась:

— Что ж, я от тебя ничего не скрывала. — Ей захотелось курить, хотя она никогда раньше этим не увлекалась. — Да, Сигурни. Я спала с твоим мужем. Но между нами все кончено. — Она рассмеялась: — А ты не знала, что Альф — похотливая скотина? Он трахается со всеми подряд у тебя за спиной! Со всеми своими натурщицами! Тебя ревнует, как дьявол, а сам… Эгоистичный, самовлюбленный болван! Я ему этого не прощу! И знаешь, я поступила с ним так, как он поступил с тобой, со всеми женщинами, которыми он пользовался и которых бросал!

Это было как взрыв. Нет, Сигурни догадывалась, что Альф ей изменяет. Но даже зная — трудно принять это! В то же время она почувствовала странное облегчение. Фройдис словно подарила ей ножницы, которыми она срезала путы, до боли стягивающие ее душу.

Сигурни, обняв сестру, расплакалась. Но то были слезы не отчаяния — благодарности.

— Я люблю тебя, Фройдис.

Сигурни посмотрела на вечерний закат. «Завтра будет тепло», — машинально отметила она, доставая из кармана длинный белый конверт. Письмо от Магнуса. Фройдис отдала его только сегодня, когда они распрощались, объяснив, что раньше не могла, потому что рядом все время крутился Альф.

Магнус просил прощения за случившееся на катере, обещал, что больше такого не повторится, и хотел встретиться с ней, чтобы пообщаться как раньше. «…Я твой друг и не буду претендовать на большее», — заканчивалось письмо. Сигурни улыбнулась и разорвала письмо на мелкие-мелкие клочки.

— Конечно, Магнус! Я прощаю тебя, — прошептала Сигурни, выбрасывая клочки письма в море. — Ты просто мой хороший друг. Мой очень хороший друг!

10

Как только за Фройдис закрылась дверь, Агнесс поняла, что она должна, просто обязана позвонить Улаву Йорту. Ей подсказывало это сердце — сердце, в котором впервые зажглась любовь.

Но взяв со стола мобильный, Агнесс пока медлила.

Она не спала всю ночь, обдумывая, что скажет Улаву. Вначале она хотела ограничиться простой фразой: «Привет. Как дела?», — но потом ей в голову стали приходить и более смелые идеи. Можно было позвонить и, отбросив смущение, признаться: «Улав, я хочу тебя!» или «Я постоянно думаю о тебе, ты — мое наваждение».

Как жаль, что она не могла посоветоваться с Фройдис — ведь у нее был такой опыт в подобных делах! Но Агнесс никогда не откровенничала с сестрами. Она была уверена, что Фройдис просто поднимет ее на смех, если узнает об этой ее запоздалой первой влюбленности. Она живо представляла себе хохочущее красивое лицо старшей сестры. Еще бы! Кто такая Агнесс? Серая мышка, ничтожество, сама мисс Антисекси. И кто такой Улав Йорт? Красавец, умница, успешный бизнесмен. Его карие, с зеленым оттенком глаза любую женщину сведут с ума. А его руки… Интересно, скольких девушек обнимали и ласкали эти изящные, но такие сильные и прекрасные руки?

Агнесс полночи тихо проплакала в подушку. Ей вдруг абсолютно стало ясно, что им с Улавом никогда не быть вместе. Но смириться с этим было практически невозможно. Любая попытка вырвать этого мужчину из сердца приносила мучительную душевную боль.

— Почему, почему? — горько шептала Агнесс. — Неужели я недостойна счастья? Почему я должна жить так? Неужели надо мной нависло какое-то проклятие?! — Потом сама себя успокаивала: — Нет никакого проклятия, нет… — И снова с тревогой прислушивалась к своей душе, словно пытаясь обнаружить следы злого навета.

Агнесс уснула только под утро, уткнувшись в мокрую от слез подушку. Во сне к ней пришел Улав. Он взял ее за руку, грустно-грустно посмотрел в глаза и произнес: «Все будет в порядке, я о тебе позабочусь». Агнесс проснулась со смутным чувством тревоги и тяжелой тоски. Она поняла, что ей просто необходимо позвонить Улаву и попросить его о встрече. А там — будь что будет.

Теперь она сидела с прижатой к уху телефонной трубкой и слышала пока лишь длинные гудки. Йорт не спешил отвечать на звонок. Долгий звук зуммера, словно странная музыка вечности, тягуче доносился откуда-то издалека и вводил Агнесс в состояние, близкое к трансу. Она даже не сразу поняла, что Улав взял трубку.

— Алло! Алло! — Голос Йорта звучал требовательно и торопливо. Видимо, он спешил по делам, и ему некогда было болтать по телефону. — Вы будете говорить или…

Агнесс поборола в себе желание положить трубку и изо всех сил постаралась произнести спокойным и даже слегка ироничным тоном:

— Привет, Улав. Это Агнесс. Помнишь такую?

Йорт замешкался, но только на мгновение.

— Привет. Конечно, помню, — осторожно ответил он.

Агнесс набрала полную грудь воздуха, собираясь сказать то, ради чего позвонила.

— Я хочу с тобой встретиться, — проговорила она.

— Гм… да… — Похоже, Улав был застигнут врасплох. Впрочем, он быстро нашелся: — Я тоже об этом думал… Только я сейчас очень занят. Давай встретимся завтра… Нет, послезавтра. Так будет вернее.

— Послезавтра? — с разочарованием протянула Агнесс. Она-то надеялась увидеть его уже сегодня. Да что там сегодня — прямо сейчас!

— Да, — подтвердил Улав. — Понимаешь, у Альфа готовится персональная выставка! Я, он… мы все так давно мечтали об этом! И вот, представляешь… Здравствуйте, господин Седли, — поздоровался Улав с невидимым Агнесс собеседником. Потом снова обратился к ней: — Да, да… Агнесс, у меня тут встреча. Рад был услышать тебя. Увидимся.

— Да, а во сколько? — поспешила уточнить она.

— Я заеду за тобой в семь.

— Утра? — еще более поспешно спросила Агнесс.

— Нет, конечно. В семь вечера! — Улав тихо рассмеялся. — Ну, до пятницы. — И он отсоединился.

У Агнесс от возбуждения потемнело в глазах. Она буквально упала на стул, чувствуя, как неистово колотится в груди ее маленькое сердечко.

«Послезавтра, послезавтра! — ликовала она про себя. — Послезавтра я увижу его!»

«А сегодня, — вдруг подал голос здравый смысл, — тебе нужно пройти медосмотр, как и советовал Свенд. С тобой явно что-то не в порядке».

Поразмыслив, Агнесс решила отправиться в новый медицинский центр на окраине Ловфьерда. От коллег она слышала, что в нем, помимо врачебной помощи, есть еще и косметические услуги. И Анна, и Халгерд, и даже эта селедка Виржиния в один голос нахваливали их качество, утверждая, что с ним не сравниться ни один салон красоты. К тому же Свенд взял все расходы на себя. Поэтому можно ни в чем себе не отказывать.

«Я должна выглядеть просто потрясающе, — думала Агнесс, сидя в такси, ехавшем через центр города. — Чтобы Улав, взглянув на меня, открыл рот от изумления. Нет, не так! Чтобы в его глазах вспыхнул огонь желания! Чтобы он, наплевав на приличия, обнял меня за талию, привлек к себе и поцеловал долгим, сладостным поцелуем! Таким поцелуем, от которого сердце готово выпрыгнуть из груди и по телу бегут мурашки, а в голове, окутанной туманом, гаснут все мысли… Господи, — взмолилась Агнесс, — пусть будет так!»

— Освей. — Голос таксиста, объявившего название улицы, вернул Агнесс в реальность и спугнул все ее грезы.

Агнесс расплатилась и быстро зашагала к главному корпусу медицинского центра. За спиной у нее будто выросли крылья. Она так мечтала поскорее превратиться в прекрасную принцессу! Но Агнесс, верная своей давней привычке, самое приятное отложила на потом. Она с детства усвоила правило: вначале суп — потом конфета. Поэтому девушка начала с медицинского осмотра. И первым кабинетом, куда она заглянула, был ее самый нелюбимый — стоматологический.

Стоматологом оказался молодой мужчина с абсолютно седыми волосами, больше походивший на модель, чем на доктора. Когда Агнесс вошла в кабинет, в его глазах на мгновение мелькнул интерес. Но миг этот был кратким. Было видно, что пациентка не заинтересовала его как женщина. В его глазах так и читалось: ты, конечно, не дурнушка и не какая-нибудь бегемотиха. А как раз напротив: милая, миниатюрная девушка. Но чего-то в тебе недостает. Нет в тебе огня, нет волшебства. Ты — обычная. И с такими ужасно скучно проводить время. Все это задело Агнесс.

Записав данные своей пациентки, доктор попросил ее пересесть в кресло. На нагрудном кармашке его халата, надетого на голое тело, висел бейджик «Барс». Агнесс удивилась: это странное имя необычайно подходило красавцу-стоматологу. Он действительно имел некоторое сходство со снежным барсом — такой же красивый, сильный и грациозный. И такой загадочный.

Агнесс непременно увлеклась бы им и несколько ночей потом только и мечтала бы об этом Снежном Барсе. Но ее сердце и мысли были заняты Улавом Йортом, а значит, никаким красавцам-стоматологам там не было места. Агнесс готова была принадлежать своему избраннику и душой, и телом.

Осмотр завершился довольно быстро. К радости Агнесс, доктор Барс не нашел у нее ни малейших намеков на кариес. И даже это сообщение она выслушала, думая о его пользе для Улава. Когда-то давно Агнесс слышала, что кариес заразен и может передаваться при поцелуях. Но зубки у нее в полном порядке, а значит, ее «Котику» ничего не грозит. Мысль, что у самого Улава может быть кариес, даже не мелькнула в голове у Агнесс. Улав идеален — и в этом нет никаких сомнений!

Вторым кабинетом, куда отправилась Агнесс, был кабинет гинеколога. Там ее встретила высокая, полная женщина, с надписью «Астрид» на бейджике. Как выяснилось, весьма неразговорчивая. Закончив осмотр, она сказала только одно слово:

— Поздравляю.

— Что? — Агнесс приподняла брови. Может быть, она ослышалась?

— Поздравляю, — повторила Астрид. — У вас будет ребенок.

Агнесс пошатнулась, словно от удара. С ее губ снова сорвалось это глупое «Что?», — и больше не вылетело ни звука. Язык присох к нёбу, ноги вдруг стали ватными.

Врач поняла, что поторопилась с поздравлениями — у ее пациентки явно был шок.

— Не волнуйтесь, с вами все будет в порядке. — Астрид попыталась как-то ее успокоить.

— Этого… не может… как же… — выдавила Агнесс, ощущая, как пол уходит из-под ног.

Перед тем как потерять сознание, младшая из сестер Лавранссон вдруг ясно и остро осознала, что ее одиночество кончилось — потому что внутри нее зародилась новая жизнь.

11

Сигурни провела бессонную ночь. Она думала и думала, не зная, что сказать Альфу… не зная, как сказать…

Вчера вечером он вернулся из мастерской в страшном и непонятном ей раздражении. Накричал на малышку Кари за то, что она слишком шумела, играя в свои любимые кубики. И, достав из домашнего бара бутылку коньяка, выпил сразу половину. А после что-то бурчал про Улава-пройдоху. Когда Альф произнес имя Йорта, сердце Сигурни ухнуло куда-то вниз, а во рту появился противный сладковатый привкус страха. Она невольно замерла, едва не выронив чашку с чаем. Но Альф ничего не заметил, продолжая пить.

— Ты знаешь, Сигурни, — сказал он, глядя на нее своими волшебными с поволокой глазами. — Я ведь всегда любил тебя больше всех…

Больше всех? Значит, Фройдис, как всегда, права? Но услышать о грехах мужа от сестры — это одно, а от него самого — совсем другое. О грехах? О каких таких грехах? Ведь Альф, по сути, ничего не сказал! «Больше всех»! Мало ли что он имел в виду! Да и какая разница? Вспомни, сколько ты сама ему изменяла!

Сигурни покрылась легким румянцем, ощущая, как пульсирует в висках разгоряченная кровь. Альф это, конечно, заметил — он всегда видел, когда она краснела, — но воспринял по-своему. Он встал с кресла и, покачиваясь, подошел к дивану, где она сидела. Сел рядом, положил руку ей на плечо и притянул к себе. Сигурни напряглась. Бросила взгляд на настенные часы. Поздно. Фру Бьернсон ушла. Дети спят. И Альф рядом… пьяный… Ей вдруг стало страшно.

— Да, Сигурни. Я всегда любил только тебя. А все остальные — это так — обычные девки, с которыми перепихнешься и сразу забудешь. А ты, Сигурни, ты… чудо! — Он крепче прижимал ее к себе, продолжая говорить.

Еще никогда она не видела Альфа настолько пьяным. Видимо, он принял еще до прихода домой, и немало. Его потянуло на откровенность, и он рассказывал ей все подробности своей тайной жизни, о которой она лишь догадывалась, но предпочитала не думать об этом. Да и зачем? Когда она была молоденькой, наивной дурочкой, влюбленной в мужа до безумия, — эти мысли сначала ранили ее, оставляя на сердце незаживающие рубцы. Потом ей было просто неприятно. Позже пришло разочарование и безразличие. А сейчас Сигурни чувствовала омерзение. Омерзение к этому падшему, опустившемуся человеку, который является ее мужем. Плечо в том месте, где его все сильнее сжимала рука Альфа, горело, как от кипящего масла. Ей стали противны его широкие синие джинсы, вечно заляпанные краской. И эти растянутые свитера. И неизменная двухдневная колючая щетина, из-за которой нежная кожа на ее красивом лице так часто раздражалась и почесывалась. И морковный сок, который он выпивает каждое утро. И кисти. И мольберты.

— …и твоя старшая сестра, — донесся до Сигурни его пьяный голос, — такая же шлюха, как все остальные!

Это стало последней каплей. Она скинула его руку и встала.

— Не смей оскорблять Фройдис!

— Я и не оскорбляю. — Альф тоже встал. — Я говорю то, что есть.

— Кто дал тебе право так говорить о моей сестре?! Ты…

Альф расхохотался и двинулся на Сигурни:

— Кто дал право? Я! Я сам дал себе это право! И она! Сама Фройдис дала мне его!

Сигурни пятилась от Альфа, испуганная полубезумным огнем, сверкавшим в его глазах. Опять мелькнула мысль: «Поздно. Дети спят». Они и так боятся отца. Он продолжал идти на нее. Сигурни все отступала, пока не уперлась спиной в стену.

— Твоя сестра — шлюха! Я бы с удовольствием придушил ее… но моя репутация мне дороже!

Он снова рассмеялся. Попытался схватить Сигурни за плечи, но она отшатнулась в сторону.

— Не прикасайся ко мне! А то… — Сигурни беспомощно озиралась по сторонам. Никогда еще ей не было так страшно, как сейчас.

Альф сделал рывок и схватил ее. Дыхнул в лицо. Резкий запах перегара накатил на Сигурни. И опять: «Дети спят. Если они увидят…» Ей стало еще страшнее.

— А ты, Сигурни, — прошипел Альф, — ты защищаешь ее, чудо мое!.. Ну конечно! Ты такая же, как она! — Альф рванул ее блузку, и пуговки блестящими звездочками застучали по полу. — Я же просил тебя одеваться скромнее! А ты, как и твоя драгоценная сестра, не носишь белья!

Альф грубо толкнул жену на диван, на котором только что открыл ей свое истинное лицо.

— Конечно! Ты такая же, как она! Тоже спишь со всеми! Ведь ты ее сестра.

Он сбросил свой черный свитер. Сигурни, прикрывая грудь растерзанной блузкой, соскочила с дивана и рванула было к двери. Но Альф схватил ее за темные волосы и швырнул обратно. На ее глазах выступили слезы, но она не смела закричать. Из-за детей, спящих наверху. Они не должны видеть своего обезумевшего отца. Не должны видеть мать… Эвенсон прижал ее к дивану, шаря горячими, потными ладонями по ее телу.

— Альф, не надо…

— Заткнись. — Он неуклюже уткнулся ей в шею.

— Альф, пожалуйста… — Сигурни заплакала, но вырваться уже не пыталась, почувствовав злобу и силу мужа. — Альф, перестань.

— Молчи. — Он сильно сжал ее руки и вдруг обмяк.

— Альф? — Сигурни замерла, ощущая тяжесть его тела. — Альф?

Она высвободила руки и потрясла его. Он что-то недовольно пробормотал. Сигурни выбралась из-под Эвенсона. «Слава Богу, уснул», — пронеслось у нее в голове.

…И сейчас Сигурни сидела на кухне и пила крепкий кофе. От событий вчерашней ночи хотелось плакать. От мыслей, что могло бы случиться, ее передергивало. И Сигурни решила никому ничего не рассказывать. Даже Фройдис. Нечего ей знать, что собственный муж чуть не изнасиловал жену. Узнай она об этом, с ее-то темпераментом, дело наверняка дойдет до суда. А это ни Альфу, ни Сигурни, ни тем более детям не нужно.

Сигурни допила кофе и прошла в гостиную. Альф все так же спал на диване. Невероятно красивый.

И все-таки… Что же с ними сделало время! Кто знал, что все кончится так? А как же все начиналось! Это же было самое счастливое время в ее жизни…

Сигурни подошла к окну, раздвинула шторы. Луч солнца недоверчиво коснулся Альфа, да так и остался на нем.

Влюбиться в него… влюбиться в художника. Сигурни покачала головой. Ведь у нее был такой выбор! А ее угораздило выбрать именно этого — Альфа Эвенсона!

Ее жизнь могла сложиться по-другому. Она могла быть счастлива сейчас, скажем… с тем же Магнусом! Он хоть и не так красив и талантлив, как Альф, но он любит ее. Любит ее по-настоящему. До сих пор!

Сигурни встряхнулась. Магнус? При чем здесь Ланссон? А Улав? Сигурни удивилась сама себе. В последнее время о Магнусе она думает больше, чем о Йорте. Да что с ней происходит?

О, был бы рядом Улав (или Магнус?)! Он бы помог справиться со всеми проблемами. Со всем злом, навалившимся на нее. По крайней мере, она хотя бы на время забыла бы обо всем! В его крепких, любящих объятиях.

Альф пошевелился и застонал, открывая глаза и щурясь от яркого солнечного света. Сигурни напрягалась все больше, наблюдая за его пробуждением. Он медленно сел, потирая затекшую шею. Почмокал пересохшими губами. Потрогал голову и поморщился, дыхнув в ладонь. Его жутко тошнило и мучила жажда. Он бы выпил сейчас ведро воды. Нет, два ведра. А как же болит все тело! И в голове при движениях словно разрываются световые гранаты.

Альф осмотрел комнату хмурым взглядом.

— Доброе утро. — Сигурни отошла от окна и села в кресло. Она не могла скрыть своего отвращения к Альфу и потому смотрела не прямо на него, а словно бы сквозь.

— М-м-м, — промычал он. — У нас есть аспирин?

Сигурни злобно глянула на него:

— Нету.

— Так сходи в аптеку и купи. У меня голова раскалывается.

Сигурни не пошевелилась, продолжая смотреть сквозь него.

— Ты что молчишь?

— Сам сходишь. У тебя же голова раскалывается, вот и помоги себе сам.

Альф чуть удивленно посмотрел на нее:

— Ты что, дорогуша?

Сигурни рывком встала:

— Хватит называть меня так! Мне это надоело.

Эвенсон все более удивленно смотрел на жену.

— А раньше тебе нравилось…

— Мне никогда это не нравилось! — взорвалась Сигурни. Она была просто не в силах сдержать свою злость — И я тебе много, очень много раз говорила об этом. Но ты, занятый собой и своими любовницами, никогда не слушал меня!

Альф застонал и снова лег на диван.

— О, Сигурни, не кричи! Черт, как же болит голова. Что ты на меня так взъелась?

Она рассмеялась:

— Не помнишь?

— Не помню.

Альф действительно ничего не помнил из того, что было вчера. Только Фройдис, эту неблагодарную дрянь, которая отказала ему в сексе и послала ко всем чертям, сказав, что между ними все кончено. И еще он помнил коньяк… очень много коньяка. И предстоящую выставку. Конечно же, выставку! Альф растянул пересохшие губы в улыбке:

— Сигурни! Я совсем забыл тебе сказать! У меня через месяц персональная выставка в Беринге! Это удача! Это настоящая…

— Альф, перестань! Мне плевать, что у тебя будет через месяц!

Он, непонимающе заморгав, уставился на нее. Сигурни нервно ходила по гостиной:

— Все, кончено, Альф! Мне надело! Я больше не могу так. И не хочу! И не буду… Я вчера подала на развод.

— Что?

— Что слышал! Я подала на развод, — повторила Сигурни, чеканя каждое слово. — Все! Хватит!

Она вышла из комнаты, оставив Альфа одного, так и лежащего на диване.

12

Днем Фройдис позвонила Сигурни и пригласила ее «на посиделки».

— Мы так давно не собирались втроем: только я, ты и малышка Агнесс, — пояснила старшенькая. — Посидим, поболтаем. Попьем акевита. Готова поклясться, что ты не пила акевит с тех самых пор, как мы стащили одну бутылочку из папиного бара!

Сигурни рассмеялась.

— О да, это точно! — подтвердила она. — Где ты его добыла?

— Да так, — кокетливо ответила Фройдис. — Один знакомый журналюга прислал.

— Ясно, — хмыкнула Сигурни. — А с чего ты вообще решила устроить вечеринку для своих любимых сестричек? — иронично спросила она. — Неужели тебе надоели многочисленные поклонники, и ты решила, так сказать, вернуться в лоно семьи?

— Что за ехидные нотки я слышу в твоем голосе? — парировала Фройдис. — И потом, разве я куда-нибудь убегала из нашего, как ты выразилась, семейного лона? Я-то как раз до сих пор ношу славную фамилию Лавранссон! К тому же мужчины для меня далеко не на первом месте. И ты прекрасно это знаешь.

— Знаю, знаю, — примирительно проговорила Сигурни. — Не кипятись. Просто у меня такое странное настроение: хочется шутить. Но получается совсем не смешно.

— Понятно, — отозвалась Фройдис и поинтересовалась: — Что там с Альфом? Что ты решила?

— Расскажу, когда приеду.

— Ага! Значит, тебе есть что рассказать! — шутливо разоблачила ее Фройдис. — И я даже подозреваю, какую новость ты принесешь нам с младшенькой… Кстати, об Агнесс. — Голос у старшей сестры стал вдруг серьезным. — Меня беспокоит ее состояние. Представляешь, она второй день прогуливает работу! Сидит у себя в комнате, как в норе, и выходит оттуда только для того, чтобы поесть!

— Депрессия?

— Не знаю. Во всяком случае, думаю, наша компания пойдет ей на пользу. Приезжай к шести, хорошо?

— Отлично, — ответила Сигурни и положила трубку.

Было три часа дня. Все оставшееся до встречи время Сигурни собралась провести с детьми, предоставив фру Бьернсон возможность спокойно почитать газету.

Они обосновались в саду, где Олаф уже несколько недель строил себе на дереве шалаш. Сигурни с удовольствием приняла участие в его забаве. Сын, увидев, как мама ловко связывает толстые короткие ветки пенькой, изготовляя веревочную лестницу, уважительно присвистнул.

— Мама, ты была моряком? — абсолютно серьезно спросил Олаф.

А Кари удивленно захлопала глазками и даже перестала на время укачивать любимую куклу Бридж. Сигурни рассмеялась:

— Нет, что ты! Просто в детстве я тоже увлекалась такими играми. Мы с тетей Фройдис как-то решили построить корабль. И представляешь себе: действительно построили! Правда, нам очень помог папа — твой дедушка Юхан. Он и научил меня вязать веревочные лестницы и еще разные морские узлы. Он знал в этом толк!

Олаф вдруг повесил голову и стал ковырять землю носком ботинка.

— Что случилось, милый? — Сигурни сразу почувствовала, что мальчик чем-то расстроен.

— А мой папа ничему меня не научил! — вдруг сказал он, бросив на мать взгляд исподлобья.

Сигурни смутилась.

«Бог мой, — подумала она, — ведь Альфу всегда было наплевать на детей! Как я могла так долго жить с этим человеком, терпеть его безразличие и эгоизм?!»

Но ей вовсе не хотелось говорить об Альфе гадости, особенно детям. Поэтому Сигурни сказала, присев рядом с сыном и обняв его за плечи:

— Понимаешь, Олаф, твой папа — не такой, как все, он человек творческий, художник и ничего вокруг не замечает. Он не умеет получать удовольствие от постройки шалаша или игры в прятки. У него другие увлечения. Он слишком серьезный и замкнутый в своем мире. Это нужно понять и с этим нужно смириться.

Но Олаф был еще слишком мал для смирения. Он прижался лбом к материнскому плечу и спросил:

— Тогда почему мы не можем завести собаку? Такую, как Сьюрри у старичка Берна? Раз папа живет в своем мире, ему не должна мешать собака. Ведь собака будет жить с нами, в нашем мире, тут.

Сигурни стиснула зубы. Она пока что не торопилась сообщить детям о разводе и о том, что теперь папа будет жить отдельно. Ей казалось, что это обязательно ранит их маленькие сердечки, ведь она прекрасно знала, каково это — лишиться родного отца. Конечно, Альф не уйдет из их жизни навсегда. Сигурни была уверена, что он обязательно будет навещать детей. Да и они будут скучать… Ей и в голову не могло прийти, что Олаф и Кари ничуть не привязаны к своему равнодушному отцу.

— Я тоже хочу собаку! Я тоже хочу Сьюрри! — вставила Кари.

— Хорошо, мои дорогие, — вздохнула Сигурни. — Мы обязательно заведем домашнего любимца. Обещаю! Я попрошу одного хорошего дядю, — добавила она с нежной и немного лукавой улыбкой, — и он купит нам собаку. Самую лучшую собаку на свете.

— Какого дядю? — спросил Олаф. — Дядю Магнуса?

Сигурни изумленно воззрилась на сына.

— Откуда ты знаешь дядю Магнуса? — строго спросила она.

— Он со мной познакомился. Сказал, что он твой старый друг. Это не так? — Олаф настороженно посмотрел на мать. — Он плохой?

Сигурни отвела взгляд и тихо сказала:

— Дядя Магнус — хороший человек. Думаю, ты можешь с ним дружить. Если хочешь. — Она помолчала и задумчиво повторила, как будто обращаясь к себе самой: — Да, он хороший…

— Тогда пригласи его в гости! — неожиданно предложил Олаф. — Он мне нравится. Он научил меня точить карандаш ножиком! Я потом показал Виллу Нильсену, самому крутому мальчишке из нашего класса. А он так не умеет! Он только точилкой! — И Олаф радостно засмеялся.

Сигурни не нашлась, что ответить, и снова принялась вязать веревочную лестницу. Пригласить Магнуса в гости?.. Какая чепуха!

К шести часам у Фройдис уже все было готово. Блеснув своими дизайнерскими способностями, она украсила гостиную цветами и воздушными шариками. Стол ломился от всяких вкусностей, а в центре, между вазой с фруктами и блюдом с марципанами, возвышались целых две бутылки отменного золотистого акевита. В комнате витал аромат праздника — и его источником в первую очередь была сама Фройдис.

Она была просто обворожительна. Платье из зеленой шерсти сидело на ней великолепно. Широкий черный пояс охватывал тонкую талию. На обнаженных запястьях и щиколотках сверкали изящные серебряные браслеты. Несмотря на то что все утро и весь день Фройдис только и делала, что бегала по магазинам, а потом стояла у плиты — ведь одно из ее достоинств еще и умение прекрасно готовить! — она буквально сияла от радости. И причиной ее прекрасного настроения была не только предстоящая встреча с сестрами. Не иначе здесь был замешан тот самый «журналюга» из Осло.

Сигурни приехала ровно в шесть. У нее была несвойственная многим женщинам привычка — никогда не опаздывать. Зная об этой ее особенности, Фройдис уже поджидала сестру у раскрытой двери.

Они нежно обнялись и прошли в гостиную.

— Ого! Сколько цветов! — восхитилась Сигурни. — Фройдис, это просто великолепно!

— Пустяки, — улыбнулась старшенькая. Хотя ей было приятно, что сестра оценила ее старания. — Позвольте за вами поухаживать. — И Фройдис с шутливой галантностью предложила Сигурни стул.

— О, благодарю, — подхватила гостья. — Надеюсь, ножки у стула не подпилены?

Обе сестры залились веселым смехом.

Фройдис тоже села к столу и, все еще смеясь, стала резать яблочный пирог.

— А где Агнесс? — поинтересовалась Сигурни.

— Сейчас придет, — ответила старшенькая и, нарочно повысив голос, крикнула: — А если она не явится сама, я притащу ее за ногу!

Сестры снова рассмеялись.

Не прошло и минуты, как в комнату тихо вошла Агнесс. Она села к столу и только после этого поздоровалась с Сигурни.

— Привет, сестричка, — безмятежно отозвалась та. — Фройди сказала, что ты хандришь. Не здоровится?

— Нет, со мной все в порядке, — ответила Агнесс, опустив глаза.

Фройдис положила на тарелку большой кусок пирога. Сигурни, глядя на аппетитную выпечку, ощутила зверский голод. Еще бы! Ведь она целый день ничего не ела… ну, разве что пару печенюшек с капучино… да салатик из креветок и яблока.

«А еще йогурт и три бутерброда с ветчиной!» — напомнила ей неумолимая совесть.

Но рука Сигурни все равно потянулась к тарелке.

— Но-но-но, — остановила ее Фройдис. — Я отрежу тебе другой кусок, поменьше. Ты у нас и так пышечка. А этот «Титаник» мы отправим на съедение крошке Агнесс. Ей нужно хорошо питаться!

Агнесс, вздрогнув, расширенными глазами посмотрела на сестру.

— Откуда ты знаешь? — не своим голосом спросила она.

— Знаю — что? — ни о чем не догадываясь, проговорила Фройдис, ставя перед младшенькой тарелку с большим куском. — Что ты похожа на дистрофика? Да, знаю.

Сигурни хихикнула и взяла в руки штопор.

— А я бы не отказалась иметь такие формы, как у Агнесс, — вздохнула она, откупоривая бутылку.

— Это не формы. Это полное отсутствие форм! — продолжала подтрунивать Фройдис. — Хотя, учитывая твой аппетит, ты быстро наела бы себе прежние округлости!

— И кто-то еще упрекал меня в ехидстве! — добродушно рассмеялась Сигурни, наполняя бокал Фройдис.

— Это у нас семейное! — отозвалась та.

— Давай бокал, Агнесс.

Агнесс взяла бокал, но, вместо того, чтобы передать его Сигурни, отставила в сторону.

— Что такое? — удивилась Фройдис.

— Мне нельзя, — тихо, но твердо ответила Агнесс.

На мгновение в комнате стало очень тихо. Фройдис и Сигурни поняли, что Агнесс сейчас скажет им что-то очень важное.

И Агнесс сказала:

— Я беременна.

У Сигурни из рук со звоном выпала вилка. Фройдис не донесла до рта кусочек пирога.

— Ты шутишь?! — в один голос воскликнули сестры.

У Агнесс на глаза навернулись слезы. Она помотала головой и спрятала лицо в ладонях.

Первой в себя пришла Сигурни. Она бросилась к сестре и нежно прижала ее к груди.

— Агнесс! Это такое счастье! Поздравляю!

Фройдис встряхнула головой, откидывая назад рыжие локоны.

— Да, действительно, — тихо проговорила она. — Это настоящее счастье… Когда ты узнала?

— Только вчера, — ответила Агнесс, поднимая глаза.

На ее маленьком личике обозначилась робкая улыбка. Сестры ничуть не рассердились, они поняли ее! Они готовы разделить с ней эту неожиданную радость!

— А кто отец ребенка? — продолжала Фройдис свой маленький допрос. — Надеюсь, ты его хотя бы знаешь?

— Вы все его знаете! — почти весело ответила Агнесс. — Это Улав Йорт!

Сигурни как будто стукнуло током. Она резко отстранилась от сестры, продолжая сжимать ее плечи. Сердце в этот момент как будто замедлило свой стук, голова налилась свинцом и стала немыслимо тяжелой.

Фройдис изумленно распахнула глаза. Ее взгляд заметался между сестрами, как голодный тигр между двумя ланями. Но этому тигру было жаль несчастных ланей! И все-таки он не мог их не съесть. И Фройдис пожирала сестер глазами с мучительным двойственным чувством любопытства и вины. Что же будет?

— Это случилось на дне рождения у Сигурни, продолжала Агнесс, не замечая, какой эффект произвели ее слова. — Я сама не знаю как… но…

Сигурни вдруг вскочила на ноги и убежала в кухню. С ее губ, как стон, сорвалось одно-единственное слово: «Не-е-ет».

— Сиди здесь, — сказала Фройдис младшей сестре, поражаясь неумолимой строгости своего тона, и устремилась вслед за Сигурни.

Та стояла у распахнутого настежь окна. Октябрьский вечерний ветер хлестал по щекам. Ее трясло, как в лихорадке. Губы были закушены — чтобы не сорваться на крик.

Повернув к Фройдис заплаканное лицо, Сигурни проговорила:

— Как?! Как он мог?!

От ее слов веяло горечью, ужасом, обидой, отчаянием. Они, словно струи горячей крови, вырвались прямо из раненого сердца и выплеснулись в тишину комнаты.

У Фройдис поплыло перед глазами, уголки губ потянулись вниз. Она ринулась к сестре и обхватила ее руками, прижавшись лицом к мокрой щеке.

— Почему, почему он мне ничего не сказал?! Я ведь считала его своим другом… Черт! Чер-р-рт! — Фройдис зарычала, как взбешенная пантера. — Какие они скоты! Какие они твари! Гады! Уроды! Все, все, все!.. Улав Йорт ответит за это!

Гнев и ненависть с головой захлестнули Фройдис. Если бы Улав вдруг появился сейчас на кухне, она задушила бы его собственными руками!

— А как же Агнесс? — вдруг спросила Сигурни, глотая слезы.

Вопрос повис в воздухе, но обе сестры знали на него ответ. Они никогда и никому не позволят обидеть свою младшую сестренку! Они сделают все, чтобы помочь ей.

— Как ты думаешь, Фройди, он знает?

Фройдис заглянула сестре в глаза. Господи, сколько в них было боли! И одновременно — сколько теплоты, сочувствия и любви!

Фройдис все поняла. Она поняла, что Сигурни готова пожертвовать своим счастьем. Она готова вырвать его из своего сердца — ради Агнесс и того чуда, что зародилось у нее в животе.

— Сигурни, ты — святая, — тихо и печально сказала Фройдис. — Побудь здесь. А я схожу к Агнесс и спрошу у нее…

— Хорошо, — кивнула сестра. — Только не говори ей, что мы с Улавом… были любовниками. Ладно? А если она спросит, почему я заплакала… объясни, что у меня стресс, истерика… Я ведь подала на развод с Альфом.

— Это правда?

— Да.

— Правильно. Так и надо! К черту их всех!

И Фройдис, развернувшись, решительно пошла обратно в комнату — ко второй своей сестре и второй любовнице Улава Йорта.

Агнесс сидела все в той же позе, будто пригвожденная к дивану. Когда в комнату вошла Фройдис, она подняла на сестру большие испуганные глаза и спросила:

— Что с Сигурни?

Фройдис присела рядом.

— У нее истерика. Она разводится с Альфом, — объяснила она.

— Разводится!.. — ахнула Агнесс. — Как же так? Почему?

— Я тебе потом объясню. Лучше скажи: Йорт в курсе, что ты ждешь от него ребенка?

— Нет, я еще не успела ему сказать… Мы с ним должны встретиться завтра… Послушай, Фройди, — Агнесс вдруг вцепилась в руку сестры, будто надеясь найти в ней спасение, — может быть, мне не стоит ему говорить? Может быть, мне нужно сделать… — Она запнулась, не решаясь произнести страшное слово, — сделать аборт?

У Фройдис перед глазами замелькали трагичные, почти стертые картинки из прошлого: медсестра в маске, шприц, больничный коридор… Она во чтобы то ни стало обязана помешать тому, чтобы Агнесс сделала аборт. Нельзя допустить смерти ребенка — еще одного ребенка. Никакого аборта!

— Никакого аборта! — услышала Фройдис у себя за спиной.

Она обернулась. В дверях, прислонившись к косяку, стояла Сигурни. Ее лицо было бледным и мокрым от слез, а подбородок решительно выдвинут вперед. В глазах тлело приглушенное отчаяние.

«Какая она красивая! Какая сильная. И какая… несчастная!» — вдруг восхитилась Фройдис. В этот момент она почувствовала, как две слезы выкатились из глаз и медленно побежали вниз, к подбородку, оставляя за собой влажные исчезающие дорожки.

13

Фройдис напоминала Улаву молнию. С громом. В ярком, слепящем свете-вспышке. Она ворвалась к нему в кабинет без стука, проигнорировав его секретаршу — пожилую ответственную фру Хоргви. Уж как девушка проскочила мимо этой старушки — непонятно. Обычно фру Хоргви чуть ли не грудью встает на защиту и покой Йорта. Она, растопырив руки, грозно преграждает дверь и голосом, от которого любому становится не по себе, спрашивает: «Вам назначено?» И если встреча не была зафиксирована в журнале посещений, то гость в этот день ни за что не попадал к Улаву. Фру Хоргви многих раздражала, поэтому Йорт нередко слышал упреки в свой адрес: дескать, пора бы взять секретаршу помоложе, с которой и развлечься можно было бы от скуки. Но Йорта его нынешний секретарь вполне устраивала, и потом, было забавно слушать, как она громким голосом запрещает посетителю войти.

Поэтому появление взбешенной Фройдис было для него неожиданностью. Он ничего не мог понять из ее сумбурной скороговорки.

— Фройди! Успокойся!

Улав усадил ее на стул. Но она тут же вскочила и метнула на него гневный взгляд:

— Не ожидала от вас такой низости, господин Йорт! Черт тебя подери! Да как ты мог так поступить с моей сестрой!.. С обеими моими сестрами?!

— Фройди, да что случилось?

— Что случилось?! — Фройдис была вне себя.

Схватив со стола стеклянное пресс-папье, сделанное в виде бабочки, она со всего размаху швырнула его об пол. Стекляшка разлетелась на кучу мелких осколков.

— Фройди! — Улав бросился к ней и схватил за плечи.

Но она оттолкнула его.

— Я скажу тебе, что случилось! — Она уже перешла на крик, и ее совершенно не волновало, что кто-нибудь их может услышать. — Сначала ты спишь со мной! Потом — с Сигурни! Теперь — с Агнесс!! Как ты мог, Улав? Боже мой! Как я могла так ошибиться в тебе?!

— Фройди…

— Она верила тебе! Она любит тебя! А ты, ты… Господи! Я тебя ненавижу! Какой же ты гад! С Сигурни такое творится! Если бы со мной, я бы пережила — привыкла. Но только не она!

— Фройди!

— Что «Фройди»? Какая я тебе «Фройди»?!

— Что произошло?

— Я не для того познакомила тебя с Сигурни, чтобы ты спал с Агнесс!

— Я сорвался! — Теперь и Улав вышел из себя, не сдерживая крика. — Помнишь, я приходил к тебе? И хотел рассказать, посоветоваться, что делать дальше? Но пришел Альф!

— Сигурни плохо. Она… — Фройдис опустилась на стул, закрыв лицо руками.

— Я не знаю, как это случилось… Мы с Сигурни выпили лишнего на празднике и повздорили слегка из-за нерешенной проблемы с Альфом.

Фройдис тихо плакала. Он впервые видел ее слезы. Она никогда раньше не позволяла себе такого.

В кабинет заглянула фру Хоргви:

— Господин Йорт, все в порядке?

— Да, да… Принесите воды, пожалуйста.

Улав присел перед Фройдис на корточки. Погладил по рыжим кудряшкам. Какое-то щемящее, почти отцовское чувство, шевельнулось в его душе. Она сидела перед ним такая беззащитная, такая хрупкая, такая несчастная. И плакала.

— Ведь она самый дорогой для меня человек… — Фройдис всхлипнула и вытерла слезы. — Я ее очень люблю. И когда ей плохо — мне тоже плохо. А сейчас все хуже некуда!

Фру Хоргви внесла графин с водой и два стакана.

— Меня ни для кого нет, — бросил ей Улав и, налив воды в стакан, протянул его Фройдис.

Она взяла, но, не отпив ни глотка, поставила на стол.

— Я поеду к ней. Поеду к ней прямо сейчас, упаду в ноги… — Улав подошел к окну, потом к стеллажу с альбомами репродукций. — …И буду умолять ее простить меня…

Фройдис подняла на него глаза. Сейчас это была совсем не та насмешливо-ироничная светская львица, которую он знал. Теперь она походила скорее на крохотного, затравленного зверька или на маленькую, потерявшуюся девочку. Он молчал.

— Агнесс беременна… от тебя.

Альф ушел из дома. Он не стал ни спорить, ни ругаться с Сигурни. Он просто собрал свои вещи и переселился жить в мастерскую. В конце концов, не ей же переезжать. С детьми…

Он сидел среди своих картин и пил. Снова коньяк. Из тонкого, пузатого стакана. С коньяком легче. И с сигаретой. Они спасают.

Может, Сигурни еще одумается и позовет его обратно. Что она без него? Да ничто! Да она и недели одна не протянет. Прибежит и будет еще прощения просить!

Но было как-то гнусно на душе. Все произошло слишком быстро, и он сразу потерял и Фройдис — шикарную любовницу, и Сигурни — замечательную жену. В один день — обеих. Альф усмехнулся и плеснул себе еще коньяка.

Скоро выставка. Единственная возможность доказать всем и самому себе, что он чего-то стоит. Что он не рисовальщик комиксов, а истинный художник. И тогда он всем им покажет, что с ним нельзя вот так: просто бросить — и все!

Да что они о себе думают?! Две сестры.

Альф закурил.

Руки дрожат.

Нехорошо…

Альф был словно в каком-то дурмане. И даже внутренний противный голосок помалкивал.

Он залпом выпил коньяк и снова наполнил бокал. И вдруг пыл его пропал. Сигурни-то как раз сможет без него. А он без нее? Это он — ничто! Пустое место! Человек, который ничего в этой жизни не добился.

Но… тут ему выпал шанс! Они все еще увидят, на что он способен. Особенно Сигурни и Фройдис, эти две любимые им, столь по-разному, но любимые женщины. Он докажет, что достоин их уважения и любви.

Альф вздрогнул от этой мысли. Как же он хотел этого!.. Настоящей, чистой любви — какую дарила ему Сигурни десять лет назад. И которую он не ценил тогда, а просто принимал как должное.

Альф, застонав, будто раненый зверь, в сердцах швырнул бокал в одну из своих картин. Осколки стекла брызнули в стороны. Он крепко сжал бутылку, борясь с желанием и ее запустить в стену. Потом, отхлебнув коньяка, закричал от бессильной ярости.

Прислонившись к стене, Улав медленно оседал по ней.

Агнесс беременна…

Он ничего не видел вокруг. Ни многочисленных картин, развешанных по стенам. Ни Фройдис, сидевшую на стуле с видом затравленного зверя.

Только Сигурни… Милая, любимая Сигурни стояла у него перед глазами.

Агнесс ждет ребенка… от него.

Боже… О Боже!

Аборт?

Нет! Никогда! Он не может Агнесс предложить такого. Ведь это его ребенок.

Боже! Что же делать?

«Сигурни. Сигурни. Сигурни», — болью стучало в висках.

Он, словно в трансе, сидел у стены на полу. Не двинуться. Не вдохнуть. Не выдохнуть.

— Что ты будешь делать? — будто прочитав его мысли, тихо спросила Фройдис. — Агнесс тоже моя сестра, — вдохнула она. — Тоже моя сестра!

— Я не знаю… Это же мой ребенок!

Она с отчаянием посмотрела на него.

— Я… — Улав подавленно замолчал.

— А Сигурни? Как же Сигурни? — чуть ли не выкрикнула Фройдис.

— Она поймет. Она с Альфом, и не собирается от него уходить.

— Сигурни подала на развод.

Улав не сказал ни слова. Он почувствовал, как его сердце бухнулось куда-то. И летит, летит в пропасть пустоты. И нет этому конца. И не будет.

14

Наконец настал тот день, который так ждала Агнесс и который должен стать либо самым счастливым днем в ее жизни, либо наоборот.

Прежние мысли о том, что ей нужно выглядеть настолько сногсшибательно, чтобы Йорт тотчас ее возжелал, совсем оставили Агнесс. Она больше не собиралась притворяться той, кем не была на самом деле. Если Улав захочет принять ее в свою жизнь, он должен принять ее такой, какая она есть. Эта мысль даже немного успокоила Агнесс. Но внутри нее, в самой душе, все равно что-то трепетало, словно испуганный голубок, и не давало усидеть на месте. С пяти до семи вечера она бесцельно бродила по дому, ничего не замечая вокруг и слепо натыкаясь на предметы. Фройдис сделала ей свежевыжатый сок и приготовила запеканку, но Агнесс даже не притронулась к еде.

«Улав не любит меня, — размышляла она, будучи откровенной сама с собой. — Но может полюбить! У него доброе, открытое сердце. И он непременно полюбит нашего будущего ребенка, а заодно и меня, как его мать. А большего мне не надо. Мне не нужна его страсть. Мне нужна его нежность, забота. Улав, как любой мужчина, не устоит перед взглядом обожающей женщины, готовой ловить каждое его слово, целовать его руки, просто потому, что это его руки. Я постараюсь стать хорошей женой».

Когда часы показали половину седьмого, Фройдис решила, что ей лучше уйти. Она не собиралась пересекаться с Улавом. К тому же девушка не была уверена в том, что сможет сдержаться и не устроить некрасивую сцену. Рассудив, что если такое случится, то, не дай бог, как-нибудь навредит Агнесс, старшая из сестер Лавранссон поправила перед зеркалом прическу и отправилась в медицинский центр — тот самый, в котором накануне была Агнесс. Фройдис чувствовала, что ей срочно нужно расслабиться. А для этой цели места, лучше медцентра на улице Освей, не придумаешь. Во-первых, там есть прекрасный массажный кабинет. А во-вторых, там работает доктор Барс, с которым Фройди давно связывали теплые и необременительные отношения.

Улав чуть опаздывал. Агнесс терпеливо ждала, вглядываясь в сумрак улицы. Наконец, на дороге показался его серебристый «Форд». У Агнесс екнуло сердце, к щекам прилила кровь. Улав вышел из машины. В руках у него был букет — маленький, аккуратный и очень похожий на флердоранж. Пока он шел от автомобиля до крыльца дома, Агнесс наблюдала за ним, гадая, о чем он думает и в каком настроении пребывает. Когда Йорт позвонил в дверь, девушка несколько раз глубоко вздохнула, приложив руку к животу, и пошла открывать.

— Здравствуй, — сказал Улав.

Он протянул Агнесс цветы и слегка коснулся ее щеки сухими губами.

Йорт был как всегда обворожителен. Джинсы, рубашка, мягкая кожаная куртка — ничего особенного, но на нем все смотрелось потрясающе! А эти глаза с янтарным оттенком! И этот прекрасный свежий цвет лица, как у юноши или греческого бога!.. Глядя на своего избранника, Агнесс понимала, что лучшего отца для своего ребенка трудно пожелать.

— Куда ты хочешь пойти? — заботливо спросил Улав. — В ресторан? Или в кино? Или еще куда-нибудь?

Агнесс почувствовала, как от его голоса по телу разлилось тепло. Простой вопрос поставил ее в тупик. Куда она хочет пойти? Куда угодно. Или никуда. Главное, чтобы он был рядом. Чтобы говорил с ней таким вот заботливым, мягким тоном и вот так же заглядывал ей в лицо, будто пытаясь найти в нем разгадку некой великой тайны.

— Я не хочу никуда идти, — наконец произнесла Агнесс. — Давай посидим здесь. То есть, конечно, не в холле… Пойдем в гостиную.

— Да, — кивнул Йорт. Его лицо было серьезным и сосредоточенным. — Так будет даже лучше.

Они прошли в комнату, где по-прежнему в вазах стояли цветы, а на стенах покачивались разноцветные воздушные шарики. Но в воздухе больше не витал праздник: слишком много вчера здесь было пролито слез. И здесь было разбито сердце Сигурни Эвенсон.

Улав и Агнесс сели на диван. Агнесс предложила Йорту запеканку и сок, стоявшие на столе. Поблагодарив, он отказался. Повисла тишина. Оба чувствовали себя неловко. Ведь они были практически чужими друг другу, но вместе с тем их уже связала прочная нить.

У Агнесс запершило в горле. Она отпила сока. Тихо покашляла в кулачок.

На журнальном столике громко завибрировал мобильник Фройдис — она забыла его, поставив заряжаться. Это было как знак. Хватит тянуть, хватит молчать. Нужно скорее сказать ему те важные волнительные слова, которые она хотела, и услышать его ответ. Или не услышать.

— Улав, — вздохнув, начала Агнесс, — я должна тебе кое-что сказать.

— Не надо, — ответил Йорт. В этот момент он почему-то смотрел на каминную полку, где стояла фотография супружеской четы Лавранссон, лица которых светились любовью и счастьем. — Я все знаю. Я знаю, что… — Он замялся, подбирая правильные слова. — У нас будет ребенок.

— Фройдис тебе сказала? — спросила Агнесс, припомнив, что старшая сестра отлучалась куда-то утром, а потом вернулась молчаливая и подавленная.

— Да. Не сердись на нее. Она же…

— …из лучших побуждений. Ты это хотел сказать? — Агнесс улыбнулась. — Мне все равно, кто первым сказал тебе о моей беременности. Главное, что ты все знаешь… Даже лучше, что Фройдис проявила инициативу. У тебя было время подумать.

— Я подумал, — кивнул Йорт. — И кое-что решил.

Она молча ждала. Что же ты решил, Улав?

Йорт взял Агнесс за руку, грустно посмотрел ей в глаза и произнес:

— Все будет в порядке, я о тебе позабочусь.

Агнесс вздрогнула. Когда-то уже это было, и она слышала такие же слова.

«Во сне, — промелькнула в ее голове мысль. — Я видела это во сне».

Улав, ощутив волнение Агнесс, приобнял ее за плечи.

— Давай попробуем… быть вместе.

Услышав эти желанные слова, Агнесс почему-то ничего не почувствовала. Для новых переживаний в ее сердце, мыслях и душе просто не было места, настолько они были переполнены сиянием настоящей, большой любви.

— Не молчи, Агнесс. — Голос Улава звучал напряженно, от волнения у него задрожала нога.

— Что это значит «быть вместе»? — прямо спросила Агнесс. Ей не хотелось недомолвок. — Что ты имеешь в виду?

— Это значит, что у нашего ребенка будет фамилия Йорт, — ответил Улав. — Это значит, что я… — он снова покосился на старую фотографию, а потом заглянул в незабудковые глаза Агнесс, — делаю тебе предложение.

— Мне нужно ответить: «Я подумаю»? — Агнесс нашла в себе силы пошутить.

На нее вдруг волной накатила та самая бесшабашность, присущая Фройдис, а в глазах даже засверкали горячие искорки.

Йорт заметил эту перемену. Агнесс вдруг показалась ему гораздо симпатичнее, чем раньше. Если бы она распустила волосы и вместо безразмерной блеклой кофты надела коротенький топик и юбочку, а лучше — простую белую майку с веселенькими шортами… о, перед такой пай-девочкой трудно было бы устоять. Особенно когда в ее глазах прыгают бесенята, а на щеках цветут розы.

— Я люблю тебя, Улав, — искренне и горячо проговорила Агнесс. — И я постараюсь… очень постараюсь, чтобы тебе было хорошо со мной.

«Может быть, она лучше их обоих, — пришла ему в голову неожиданная мысль. — Лучше Фройдис и лучше Сигурни. В ней есть что-то и от той, и от другой. Но она… чище, искреннее, серьезнее. И она по-настоящему любит меня».

И он осторожно, ласково погладил ее по животу.

15

Альф проснулся от чудовищной головной боли. Опять это чертово похмелье. Он медленно, со скрипом и стонами, поднялся с кровати и осмотрелся. Картины, картины, картины. Мастерская. На полу он увидел свои джинсы, с мольберта снял свитер. И заметил черную туфлю на шпильке, валявшуюся рядом с постелью. Альф поднял ее, повертел в руках. С кровати послышался слабый вздох. Эвенсон с досадой откинул шелковую простыню, под которой оказалась красивая брюнетка. Она сладко посапывала во сне, словно невинное дитя.

— О, черт!

Альф присел на постель. Он даже имени ее не помнил! Но, судя по сбившимся простыням, ночка выдалась жаркой!

Он еще раз хмуро взглянул на спящую брюнетку, потом глазами пробежался по мастерской. Около одной из картин, приготовленных к выставке и уже запакованных, стояла початая бутылка коньяка. Вот к ней-то Альф и направился.

Сигурни, как часто теперь бывало, смотрела телевизор, не видя, что происходит на экране. Она была совершенно раздавлена событиями, столь стремительно обрушившимися на ее голову.

Она глядела на экран, но мысли ее витали далеко.

Сигурни думала о Йорте. Она понимала намерения Улава жениться на Агнесс и, более того, одобряла их. Но пока она была не в силах его простить.

Думала об Агнесс. И тоже понимала ее. И ни в чем не винила. Ведь сестра не знала, что Сигурни и Йорт были любовниками уже долгое время. И что еще раньше — Улав и Фройдис… Сигурни невесело рассмеялась. Каков жук, этот Улав Йорт!

Фру Бьернсон, видя подавленное состояние Сигурни и списывая его на предстоящий развод с Альфом, старалась как можно больше проводить времени с малышкой Кари и Олафом. Мальчик остро чувствовал настроение матери и все время ходил хмурый. Даже не улыбался. Но каждый раз послушно гулял вечером с фру Бьернсон и сестренкой по берегу моря. Он часто глядел на большущий валун, где тетя Фройдис зарыла свою страшную тайну. И в его глазах стояла такая печаль, порой даже скорбь, что фру Бьернсон, глядя на него, украдкой смахивала слезу.

Сигурни думала и о Магнусе. Скорее даже о предложении Олафа пригласить его в гости. А почему бы и нет?

Позвать в гости… Что в этом такого?

У нее все равно никого, кроме детей, не осталось. Ведь Магнус — хороший. И он любит ее. Может, и она сумеет полюбить его?

Агнесс записалась на курсы дыхательной гимнастики, надеясь, что и любимый Котик-Улав будет ходить с ней на занятия, как другие мужья, чьи жены обучаются там. И на уроки автошколы. Пожалуй, она единственная из этой несчастной семьи была сейчас счастлива.

Она крутилась как белка в колесе, вся в заботах о предстоящей свадьбе. Вечерами она была у портнихи, которая шила ей платье.

Она сменила свой строгий синий костюм на удобные джинсы, зеленый свитер и кроссовки. Вместо неизменного «пучка» на затылке волосы теперь спадали на плечи мягкими волнами. Легкий макияж подчеркивал миловидность ее лица, придавая ему необычайную привлекательность.

При всей своей занятости предсвадебными хлопотами, Агнесс продолжала ходить на работу. И с радостью замечала, что коллеги теперь относятся к ней гораздо дружелюбнее, чем раньше.

Агнесс улыбалась. И почему она раньше вот так вот круто не изменила свою жизнь? И все было бы хорошо! Чего она боялась? Она нежно погладила свой пока еще незаметный плоский живот. Вероятно, так должно было быть.

Агнесс была счастлива, не замечая того, как осунулась и побледнела Сигурни; не замечая Фройдис, которая в последнее время ходила по дому мрачнее тучи, забыв о своих многочисленных мужчинах, обрывавших телефон звонками; не замечая некоей отрешенности милого «Котика». Агнесс упрямо гнала от себя мысль о том, что он не любит ее. «Время сделает свое дело», — говорила она себе и улыбалась.

Улав долго стучал в дверь мастерской, прежде чем Альф открыл ему. То, что увидел Йорт, привело его в ужас.

— Господи, Альф! Выставка через неделю! На кого вы похожи?! Как вы себя ведете?!

Эвенсон смотрел на него осоловелыми глазами и пьяно улыбался:

— Улав! Улав, дружище! Не кричи, лучше выпей со мной! Я ведь развожусь…

Йорт, почувствовав резанувшую боль, с досадой стиснул зубы:

— А я женюсь…

— О… — понимающе произнес Альф, потом, качаясь, пошел к распахнутому сейфу («Мадонна» уехала на выставку) и достал коньяк. — Только у меня стаканов больше нет.

— А!.. — с каким-то отчаянием махнул рукой Улав.

Он взял предложенную бутылку, отвинтил крышечку и глотнул прямо из горлышка.

— О! — На этот раз Альф одобрительно хлопнул Йорта по спине: наш человек!

Коньяк обжег внутренности и ударил в голову, снимая многодневное напряжение. Улав, сев на пол, сделал еще пару глотков янтарного напитка. В это момент Альф понимал его как никто другой.

— Я женюсь на Агнесс Лавранссон, — сообщил Йорт, проглотив коньяк и передавая бутылку Альфу.

— Да ну?! — Тот мягко рассмеялся. — Значит, и до третьей сестры дошло дело. А я все гадал, когда же она себя покажет. И какую же часть твоей жизни она разбила?

— Что? — Улав вздрогнул.

— Они все такие: если что-то берут, то разбивают вдребезги! — Альф сел радом с Улавом. — Я ненавижу их семью! Они приносят несчастье. Беги от них, Йорт, беги без оглядки! Они уничтожат тебя, как уничтожили меня!

— Я не могу. — Улав взял бутылку. Коньяк снова обжег горло. — Я связан с ними навсегда…

Больше они ни о чем не говорили. Они просто сидели у стены и пили, понимая друг друга без слов.

Фройдис в задумчивости постукивала пальцами по рулю своего красного «Бентли», стоявшего во дворе. Да, в последнее время она хандрила и почти никуда не выходила из дома. Ни прогулки, ни массаж, ни шоколад не помогали развеять мрачные мысли.

Что-то нужно было делать, что-то менять…

Она всегда жила весело и беззаботно. Крутила-вертела мужчинами, как ей хотелось. Встречалась с ними, спала, после чего бросала, словно смятый носовой платок.

Так она мстила ему — первому, американцу Рику, приехавшему посмотреть Норвегию. Мстила за две недели небесного счастья и любви. И за скомканный год боли и унижения. И за детей, которых у нее нет и больше уже никогда не будет.

Потому она всячески терзала представителей «сильного пола», издевалась над ними, как могла. Доставив им наслаждение, сталкивала с пика блаженства в черную пропасть отчаяния.

Она была гордячкой — Фройдис. Вся в мать француженку — и внешностью, и характером.

Когда-то ей попался в руки дневник Мишель Костри. До чего же были схожи их судьбы! Только вот Мишель повезло — она встретила Юхана Лавранссона и родила ему трех дочерей. Найдет ли она, Фройдис, своего Юхана? Даже если счастье улыбнется ей, она никогда не сможет подарить своему избраннику детей.

По щеке девушки сбежала горькая слеза. Фройдис смахнула ее и до отказа вжала педаль газа своего красного «Бентли». Надоело сидеть дома…

Успокоиться. Успокоиться и начать жить заново.

16

После долгой апатии, Сигурни с головой ушла в домашние хлопоты, стараясь забыться. Ей прекрасно были известны и другие способы отвлечься от тягостных мыслей: например, сидеть и пялиться в телевизор, что она и делала долгое время, или снять стресс легкими наркотиками (достать их гораздо проще, чем алкоголь), или уехать куда-нибудь далеко-далеко, или завести нового любовника. Когда подобные мысли тревожными птицами проносились у нее в голове, Сигурни только усмехалась. Она не могла позволить себе ни наркотиков, ни путешествий, ни любви на стороне — да и не хотела. Ведь у нее дети, и сейчас как никогда она нужна им здесь — здоровая, полная сил, всегда готовая поддержать, ободрить, развеселить.

Незаметно пролетели три будних дня, и наступили выходные. Улав не звонил и не искал встреч, Альф тоже пропал. После двух мучительных тоскливых ночей Сигурни вдруг почувствовала облегчение — словно в ее душе пролился живительный долгожданный дождь после душного дня. Она поняла, что ни Эвенсон, ни Йорт в ее жизни не занимали главного места, а значит, она способна обойтись без них. Несмотря на то что воспоминания об Улаве по-прежнему доставляли ей боль. Но теперь это были только воспоминания. Прошлое. Она знала, что у них с Йортом больше нет настоящего, а их будущее, о котором она мечтала, погребено под камнепадом измены.

Теперь перед ней открывался новый путь, свободный и широкий. Ей предстояло начать новую жизнь — без Альфа и Улава, без опостылевшего мужа и предателя-любовника.

В субботу Сигурни сводила детей в луна-парк. Они ели мороженое, смеялись, бродили, держась за руки, и покатались на всех, какие там только были, аттракционах. Встречные мужчины бросали восхищенные взгляды на Сигурни, несмотря на то, что она была с детьми. Один кавалер даже схлопотал от своей дамы пощечину за то, что «пялился» на эту «корову». Сигурни, услышав пренебрежительный отзыв о себе, ничуть не расстроилась. Заинтересованные взгляды мужчин ее абсолютно не волновали. Сигурни знала, что сегодня она необычайно привлекательна и женственна. Но сейчас она дарила улыбки только одному мужчине. Маленькому, кудрявому ангелу — Олафу, который сегодня меньше чем когда-либо напоминал ей Альфа: ведь его отец не умел так открыто и искренне улыбаться и так ласково смотреть на нее. Или умел, но разучился. Разменял свое умение на выпивку, любовниц и нелюбимую работу.

Вечером дети, с помощью своей неутомимой мамы, достроили шалаш. Олаф долго упрашивал Сигурни, чтобы она разрешила ему остаться в нем на ночь. Но погода переменилась, и холодный морской ветер продувал шалаш насквозь. Сигурни опасаясь, как бы ребенок не простудился, запретила ему ночевать на дереве. Олаф загрустил. Тогда Сигурни спросила, как он хотел бы провести завтрашний день, намекнув, что исполнит любое его желание. И Олаф предложил позвать в гости дядю Магнуса.

Сигурни попыталась возразить:

— Милый, у дяди Магнуса наверняка свои дела… Может быть, лучше покатаемся на лодочке?

— Ну ма-ама, — обиженно протянул Олаф. — Ты же сказала, что я могу попросить, о чем угодно. Я хочу увидеть дядю Магнуса! Я по нему соскучился! И хочу показать ему шалаш!

— Соскучился? — Сигурни была озадачена. И когда Олаф успел так привязаться к Ланссону? — Ну, если так… Только ты сам его пригласишь, ладно?

— Ладно! — просиял Олаф.

Утром, позавтракав порцией оладий с большим стаканом молока, мальчик взялся за дело. Он достал из кармана мобильный телефон и со всей серьезностью стал листать записную книжку, бормоча себе под нос: «Здравствуйте, это Олаф, приходите в гости… Здравствуйте, дядя Магнус. Это Олаф. Не хотели бы вы прийти ко мне в гости…» Сигурни, не дожидаясь начала их разговора, пошла в сад. Через пять минут к ней прибежал радостный Олаф.

— Он согласился! — сообщил сын, обхватив маму руками. — Он придет в четыре часа. А еще он обещал принести Раджу, Норвежца и Бриз, — выдал Олаф нечто непонятное.

— Кто эти странные ребята? — иронично сощурившись, спросила Сигурни.

— Это не ребята. — Сын укоризненно посмотрел на нее. — Это самолеты! Как же так, мама! — воскликнул мальчик. — Ты дружишь с дядей Магнусом и даже не знаешь, что он строит самолеты!

— Он строит самолеты?

Олаф надулся. У него в голове не укладывалось, как можно не знать о таком классном хобби! Уж он-то прекрасно знает, чем увлекаются его друзья.

— Я правильно сделал, что позвал дядю Магнуса в гости, — рассудил маленький Олаф. — Наверное, вы с ним давно не виделись. А с друзьями надо видеться. А то можно совсем потеряться.

Выяснилось, что «Раджа», «Норвежец» и «Бриз» — это мастерски сделанные миниатюрные копии самолетов, размером не больше вытянутой руки Олафа. «Раджа» был яркий, облепленный стразами и бусинами. Магнус, немного смутившись, объяснил, что самолет от нечего делать украсили две его ученицы. При других обстоятельствах Сигурни обязательно сострила бы по этому поводу, но теперь их с Магнусом отношения претерпели некоторые изменения. Теперь они выстраивались по какому-то, пока неизвестному им обоим алгоритму.

«Норвежец» и «Бриз» были попроще, чем «Раджа» — синие, с широкими крыльями и белыми полосами на бортах. Самолеты управлялись с помощью дистанционного пульта и могли взлетать довольно высоко.

Олаф был в полном восторге.

Как только Магнус возник на пороге, одной рукой прижимая к себе самолеты, а другой — большую куклу в каком-то невероятном наряде, да еще с букетом лилий под мышкой, дети буквально повисли на нем. Кари тотчас же забыла свою любимую Бридж, а Олаф немедленно потащил Магнуса смотреть шалаш. Ланссон даже не успел обмолвиться парой слов с Сигурни. Он только вручил ей букет, и вот уже был в саду, наблюдая, как ловко маленький Эвенсон карабкается вверх по веревочной лестнице. Кари вертелась тут же, допытываясь у Магнуса, почему он такой рыжий.

— Потому что мой папа тоже был рыжий, — лаконично ответил Магнус и, взяв девочку за руки, немного покружил ее в воздухе.

Кари запищала от восторга.

— А папа твоего папы тоже был рыжий? — спросила она, звонко смеясь.

— Тоже! — подтвердил Магнус.

— А папа папы твоего папы?

— Кари! — В сад вышла Сигурни с двумя маленькими штормовками в руках: розовой и зеленой. — Оставь господина Ланссона в покое. Ты не знаешь, — обратилась она к Магнусу, — какая она приставучая. Если начнет что-нибудь выспрашивать, то уж докопается до самой сути! — Сигурни улыбнулась.

— Дядя Магнус! — позвал Олаф, спустившись с дерева. — Давайте запускать самолеты!

— Может быть, сходим к морю? — предложила Сигурни, помогая детям надеть штормовки.

Идея была принята на ура. Олаф побежал вперед, подхватив самолеты Магнуса. Кари устремилась за ним.

Немного поколебавшись, Ланссон предложил Сигурни опереться на его руку. Она молча кивнула — почему бы и нет? — и взяла Магнуса под локоть, ощутив, как напряглись его мускулы.

Они медленно побрели вслед за детьми.

— Как поживаешь? — спросила Сигурни.

Нельзя сказать, чтобы ей действительно было интересно знать, как поживает Магнус, но молчать было неловко.

— Все так же, — неопределенно ответил Ланссон. — А ты?

Сигурни глубоко вздохнула и неожиданно для самой себя сказала:

— Так себе. Я развожусь с мужем… и моя сестра Агнесс ждет ребенка от моего любовника.

Магнус изумленно посмотрел на Сигурни.

— И это ты называешь «так себе»? — спросил он, по обыкновению слегка иронично, и в то же время глаза его смотрели очень серьезно.

— Мое спасение — дети, — отозвалась Сигурни. — Если бы не Олаф и Кари, я… мне было бы очень плохо.

— Ты справишься, — твердо сказал Магнус. — Ты сильная, и поэтому у тебя все будет хорошо.

Сигурни была тронута его словами. Между ней и Магнусом как будто растаяла невидимая стена, и она поняла, что не только простила его, но и даже успела соскучиться по нему. И еще: этот человек — единственный, кому она может излить душу.

Ланссон, чтобы отвлечь Сигурни, стал рассказывать о своей двоюродной сестре, у которой подрастают трое забияк-сынишек. От его слов веяло прямодушием и добротой. Шагая рядом с ним, она уловила едва ощутимый, давно забытый, но такой родной запах школы. Когда Ланссон закончил рассказ о своих забавных рыжих племянниках, Сигурни поведала ему об Альфе, Улаве и сложных взаимоотношениях между нею и каждым из них. И хотя ее слова причиняли Магнусу боль, он не показывал виду и слушал, не перебивая. Ведь ей нужно было выговориться, а ему… ему просто хотелось быть рядом, пожалеть ее, успокоить, приласкать.

Едва Сигурни закончила свою исповедь, к ним подбежал Олаф. Он протянул матери дистанционный пульт управления и воскликнул:

— Мама! Ты должна попробовать поднять в воздух «Раджу»! Это так здорово!

— Как-нибудь в другой раз, милый. — Ей совсем не хотелось сейчас развлекаться.

— Поднять самолет не так-то просто, — заметил Магнус и, хитро подмигнув Олафу, сказал, обращаясь к Сигурни: — Неудивительно, что ты испугалась.

— Испугалась?! — Она тотчас взяла в руки пульт. — Ничего подобного! Сейчас я вам покажу… — Сигурни нажала кнопку, но ничего не произошло. — Что такое?

Магнус и Олаф весело засмеялись.

— Мама! — воскликнул мальчик. — Ты держишь пульт антеннкой на себя, как будто сама хочешь взлететь! Надо направить на самолет.

— Вот так. — Магнус перевернул пульт и нажал кнопку.

В воздух, сверкая стразами, взмыл величественный «Раджа».

Домой они вернулись только под вечер и сели пить чай в гостиной. Дети порядком утомились и вскоре уснули, «валетом» разлегшись на диване. А Сигурни продолжала непринужденно болтать с Магнусом, и совершенно не хотелось отпускать его. За долгое время ей впервые было так легко, так спокойно. В душе наступил штиль, и над горизонтом показалось долгожданное солнце.

«Рыжее солнце», — вдруг пришла в голову мысль, и Сигурни чуть смущенно из-под ресниц взглянула на Магнуса.

Тот неприятный случай на катере совершенно стерся у нее из памяти — как наваждение, как дурной сон. Она поняла, что Магнус действительно не желал ей зла. Его заботливый, полный нежности взгляд сейчас был убедительнее всяких слов.

«Он — мой друг, мое солнце, — снова подумала Сигурни. — Пропал из моей жизни, закатился за горизонт, а потом появился снова, чтобы прогнать тьму, сгустившуюся вокруг, и согреть меня». В порыве нежности Сигурни провела ладонью по его волосам.

Он в этот момент рассказывал какую-то занимательную историю из школьной жизни, и тут же умолк. Ее прикосновение задело его до самого сердца. Взгляд у Магнуса стал еще теплее, еще ласковее. Сигурни улыбнулась. Ее глаза засветились ответной теплотой и лаской.

Блаженную тишину прервал звонок в дверь.

— Кто бы это мог быть? — недоуменно проговорила Сигурни и пошла открывать, гадая на ходу: либо это кто-то из соседей, либо Фройдис.

Но к ее ужасу, на пороге стоял Улав.

— Сигурни! — в его голосе слышались металлические нотки, словно произнести ее имя было нелегко. — Я пришел, чтобы расставить все точки над «i».

«Зачем? — Ее взгляд равнодушно скользнул по лицу Йорта — не обжигая, не согревая и даже не холодя. — Все точки уже расставлены. Нам не о чем говорить и нечего выяснять».

— Нам не о чем говорить и нечего выяснять, — вслух повторила Сигурни.

Ее голос звучал спокойно, но в нем ощущалась глубоко затаенная печаль — печаль о потерянном счастье, которая не пройдет уже никогда.

— Можно, я хотя бы войду?

Не ожидавший такого холодного приема, Улав переминался с ноги на ногу. Он был настроен на слезы, крики и битье посуды, но никак не на безразличие!

Его зализанные волосы, его карие глаза, гладко выбритое лицо, широкие плечи… все это стало чужим и ненужным. Сигурни смотрела на него — и ничего не чувствовала.

Сзади раздалось деликатное покашливание.

— Сигурни, все в порядке? — спросил Магнус, появившись в холле.

Она благодарно взглянула на него. Улав тоже во все глаза уставился на Ланссона.

— Да, все нормально. Мы с господином Йортом, кажется, уже все уладили. Подожди меня в комнате, Магнус, я скоро приду.

— Понятно, — тихо произнес Йорт, когда Ланссон скрылся в гостиной. — Быстро ты…

— Во всяком случае, это уже не твое дело. — Сигурни хотелось поскорее закончить этот разговор. — Теперь мы с тобой — чужие люди. Надеюсь, Агнесс никогда не узнает, что нас связывали какие-то отношения.

Йорт на мгновение закусил губу. Слово «какие-то» больно царапнуло его, оставив на душе горечь.

— Прости меня, — глухо сказал он и хотел взять Сигурни за руку. — Если можешь… умоляю…

Она отстранилась и тихо сказала:

— То, что было между нами, это не было любовью. По крайней мере, настоящей любовью. Хорошо, что все произошло именно так. Желаю вам с Агнесс счастья. Я прощаю тебя и… прощай. Навсегда.

Сигурни медленно закрыла дверь, теперь уже окончательно оборвав ту невидимую нить, связывавшую ее с Улавом Йортом. Все было кончено.

«Навсегда?» — спросила себя Сигурни.

Навсегда.

Когда совсем стемнело и Магнусу пора было уходить, Сигурни чуть было не попросила его остаться — но удержалась. Они долго прощались, стоя в дверях: Магнус — уже на улице, Сигурни — в доме.

— Можно, я загляну к вам завтра? — спросил Ланссон, уже зная ответ.

— Конечно. — Ее губ коснулась мягкая, теплая улыбка.

Она была необычайно хороша в этот момент. Притягательна. Чуть уставшая, расслабленная, без макияжа. Такая родная, такая чудесная. От нее волнами исходил удивительный аромат, не сравнимый ни с какими духами, — аромат любимой женщины.

Магнус немного подался вперед, наклонился к ней — и на секунду замер. Ее лицо было так близко, что взгляд синих глаз проникал в душу, отзываясь в ней сладкой истомой, пухлые губки чуть приоткрыты… И Магнус нежно, бережно прикоснулся к ним своими губами.

17

Через две недели Агнесс переехала жить к Улаву. За это время отношения между ними стали гораздо теплее. Йорт, осознав, что скоро исполнится его заветная мечта и он обретет семью, сделался очень заботлив и нежен с Агнесс. Она тоже не знала отдыха и покоя, стремясь угодить будущему мужу, которого считала лучшим мужчиной на свете. Дожидаясь Улава дома, она грела его тапочки у камина, подбирала музыку, под которую они займутся любовью, готовила его любимые блюда. Поначалу стряпня ей не удавалась: приходилось выбрасывать испорченный неумелой рукой ужин в мусорное ведро и срочно заказывать еду из ресторана. Но потом Агнесс, собравшись духом, позвонила старшей сестре и попросила совета. Это был едва ли не первый раз, когда младшенькая обратилась за помощью к Фройдис. И та, естественно, не отказала. Они встретились в пустующем доме Лавранссонов, и Фройди дала сестре несколько мастер-классов по кулинарии, после чего еду Агнесс можно было отправлять в рот без опаски.

Благодарная Агнесс тут же пригласила старшую сестру в гости, но та отказалась. Ей по-прежнему не хотелось встречаться с Йортом: она так и не простила ему предательства по отношению к Сигурни. Хотя сама Сигурни не держала на него зла и даже была рада тому, что их былые отношения не зашли слишком далеко.

Зато теперь Сигурни и Фройдис созванивались каждый день. Они часами могли разговаривать, перескакивая с пустяков на серьезные темы и наоборот. Связывавшие их кровные узы стали еще крепче, а отношения — еще искреннее. Но если Сигурни была абсолютно откровенна со старшей сестрой, то Фройдис все-таки было что скрывать. Она ни словом не обмолвилась Сигурни про свою печальную тайну — о том, что никогда не сможет иметь ребенка. Кроме того, она промолчала и об одной задумке, совсем недавно появившейся в ее голове. И тем не менее Сигурни все-таки догадывалась, что у Фройдис есть свои «скелеты в шкафу», но выпытывать ее сокровенные секреты она считала кощунством.

Между тем приближалось грандиозное событие — выставка картин Альфа Эвенсона в Беринге. Улав был постоянно занят — договаривался с дизайнерами, журналистами, фотографами и даже с уборщиками. Все важные и неважные переговоры легли на плечи Йорта, ведь у Альфа не было абсолютно никакого желания заниматься всякими «пошлыми делишками». Он предпочитал… напиваться до потери сознания и уже не раз засыпал с непогашенной сигаретой в зубах, грозя спалить свою мастерскую вместе с картинами, а также их автором в придачу. На все попытки Йорта вразумить его Эвенсон неизменно отвечал, что новую жизнь начнет после выставки. После своего, как он говорил, триумфа. «Можешь не беспокоиться, — ухмылялся он, — мастерскую не спалю и сам не сгорю. Огонь меня не тронет, потому что я родился под знаком Льва. Это моя стихия».

— Кажется, Альф медленно сходит с ума. Он губит себя. — Положив голову на хрупкие колени Агнесс, Улав делился с ней своими переживаниями. — Он только и занят тем, что пьет как сапожник, и совершенно себя не контролирует. Слава богу, завтра мы вывозим картины из мастерской. А то я опасался, как бы в припадке ярости он не сделал что-нибудь с ними… Там все-таки есть несколько портретов Сигурни.

— Может быть, стоит ей сказать… ну, что Альф в таком состоянии, — нерешительно предложила Агнесс.

— Ни в коем случае! — запротестовал Йорт. — Ты не видела Альфа. Он просто ужасен! А Сигурни, если узнает, что с ним происходит, непременно помчится его «спасать». Ты же знаешь, какая она… великодушная. Я, конечно, не настолько хорошо ее знаю, — поправился Улав. — Но она производит именно такое впечатление. Так что, боюсь, из их возможной встречи ничего хорошего не выйдет.

Агнесс только покорно кивнула. В глубине души ей казалось, что Улав не прав, но признаться в этом даже самой себе она не могла.

— Как же мне хорошо с тобой, — неожиданно сказал Улав. Теперь эта фраза все чаще слетала с его губ, хотя поначалу ему было странно и трудно говорить Агнесс нежные слова.

Будущая фру Йорт наклонилась и осыпала лицо Улава мягкими, кроткими поцелуями. Поначалу он очень вяло реагировал на ее ласки, ведь день у него выдался не из легких, и он устал. Но действия Агнесс становились все смелее, все требовательнее. Ее волосы, разметались, на лице играл румянец, а в глазах засверкали звезды. Улав обхватил ее за талию, наклонил к себе и сладко поцеловал в ложбинку между маленькими, аккуратными грудками. Усталость отступила перед натиском желания.

Магнус Ланссон теперь каждый день навещал коттедж Эвенсонов, но еще ни разу не оставался на ночь. Он приводил Олафа из школы, обедал вместе с Сигурни и детьми, а потом они отправлялись гулять. Ужинали. Болтали, сидя у камина, играли в шахматы или читали детям вслух. Им не было скучно вместе. Сигурни чувствовала, как ее тянет к Магнусу — но в последний момент она всегда заставляла себя остановиться, не вешаться ему на шею.

Приближалась середина октября, с каждым днем погода менялась все заметнее. Как-то раз пошел сильный ливень. Если бы в этот момент Сигурни и Магнус, по счастливой случайности не зашли в кафе, то непременно промокли бы до нитки. Они сели у окна, заказали кофе и стали вспоминать знакомых школьных учителей. Сигурни поделилась с Ланссоном своей идеей: вернуться преподавать в школу.

Вдруг Сигурни заметила какое-то движение за стеклом. Она пригляделась и увидела, что на улице около большого окна, залитого дождем, стоит какой-то человек. Он явно наблюдал за Магнусом и Сигурни! По спине у нее пробежал холодок. Лица незнакомца невозможно было разглядеть, но интуиция подсказала Сигурни, что это Альф. Он неподвижно стоял на месте и просто смотрел на них. Мокрый, одинокий, никому не нужный. Хотя откуда ей знать? Может быть, у него все хорошо?

Нет. Если бы у него все было хорошо, он не стоял бы тут, не замечая, как одежда напитывается водой, тяжелеет и тянет вниз. Не смотрел бы на них затуманенным взглядом, не чувствуя пронизывающего холода.

Сердце у Сигурни сжалось. Она хотела встать, выйти к нему, но не смогла. Что-то остановило ее. Благоразумие… или банальный страх?

— Что случилось? — Магнус обеспокоенно вглядывался ей в лицо. — Ты побледнела.

— Там… — Сигурни посмотрела на Магнуса, потом снова обернулась на окно. Смутный силуэт исчез, как будто его и не было. — Ничего.

Магнус не стал допытываться, что именно видела Сигурни, а вместо этого сделал вид, будто с удовольствием пьет кофе. «Если она захочет, то расскажет сама, — рассудил он. — Я не имею права ее принуждать».

Вторая порция кофе по-варшавски — и дождь кончился. Сигурни с Магнусом расплатились и вышли из кафе. Но едва они миновали переулок, как с неба снова упали хрустальные капли.

— Даже спрятаться негде! — посетовала Сигурни. Впереди протянулась аллея, позади — торговые ряды, закрытые на ремонт.

— Пойдем ко мне, — отозвался Магнус. — Здесь дойти близко… Вон мой дом, его даже видно.

— Что же ты раньше молчал? — Сигурни взбодрилась. — Бежим!

И они, смеясь, побежали по лужам, держась за руки, как влюбленные подростки.

— Ты только не пугайся, — предупредил Ланссон, доставая ключи. — Сама понимаешь: холостяцкое жилище…

Но вопреки его опасениям, Сигурни очень понравился маленький, но очень милый домик. Это был одноэтажный коттедж, с совмещенной столовой и кухней, одной спальной, но зато двумя рабочими кабинетами.

— Зачем тебе два кабинета? — вытирая полотенцем влажные после дождя волосы, поинтересовалась Сигурни.

— Один — для учителя, второй — для конструктора, — пояснил Магнус. — В первом я проверяю тетрадки, а во втором мастерю самолеты.

— А можно посмотреть?

— Конечно. Сейчас поставлю чайник и устрою тебе маленькую экскурсию.

Показывать спальню Магнус посчитал неприличным, хотя ему очень хотелось, чтобы Сигурни сама заглянула туда — и при желании осталась там на несколько часов. Магнус знал, что, если это случится, он будет любить ее долго и страстно, до последних сил.

Ее белая блузка, непонятно как намокшая под курткой, просто сводила его с ума. Теперь он знал, что на Сигурни нежно-голубое белье, а это, ко всему прочему, был его любимый цвет.

Любимый цвет на любимой обожаемой груди.

Магнус стиснул зубы и повел Сигурни осматривать учительский кабинет.

— Как видишь, ничего особенного, — обведя взглядом комнату, в которой был легкий беспорядок, сказал Ланссон. — Книги, тетради… Пойдем в кабинет конструктора. Я провожу там куда больше времени. Для меня это самая главная комната.

Он распахнул перед Сигурни дверь, и она шагнула в «самую главную комнату» Магнуса.

— Ого! Магнус — ты гений! — с улыбкой воскликнула она. — На таком маленьком пространстве тебе удалось разместить спальню, столовую и кабинет!

Действительно, конструкторский кабинет Ланссона представлял собой отдельную маленькую квартирку. В одной половине комнаты стоял довольно широкий диван, на котором вполне можно было вздремнуть, стол, мини-бар и миниатюрный буфет со старинной посудой. Имелась также раковина. Вторую половину занимали станок, рабочий стол, шкаф. Здесь был даже сварочный аппарат.

Магнус подошел к столу, на котором стояли две незаконченные модели.

— Вот это «Боинг 737–400», его еще называют «Джамбо», — с воодушевлением принялся объяснять он. — А это — самолет норвежской береговой охраны.

— У тебя здесь… просто потрясающе! — Сигурни, блестящими глазами, осматривала комнату. — Нет, правда! Здесь все такое особенное… Господи, Магнус, какой же ты интересный человек!

— А эта посуда, — Магнус подошел к буфету, — досталась мне от прабабушки. Видишь, какой здесь узор? Это фамильный герб Ланссонов.

— Ого! А ты, случайно, не царских кровей? — Сигурни хитро прищурилась, с интересом разглядывая чашки с тарелками.

— Нет, — спокойно ответил Магнус. — Мои предки были герцогами, а до этого — ярлами. Это был такой высший титул, обозначающий буквально приближенного к королю. Однако в тысяча двести тридцать седьмом году Скуле Бордссон, мой далекий предок, был произведен в достоинство герцога. И наименование «герцог» стало новым высшим титулом. К началу семнадцатого века ярлов в Норвегии совсем не осталось. Хотя, казалось бы, какая разница? — задумчиво проговорил Ланссон. — Ярл, герцог…

— Действительно, — улыбнулась Сигурни, присаживаясь на диван.

Магнус сел рядом и, по-прежнему пребывая в задумчивости, положил руку ей на плечо.

— О чем ты думаешь? — спросила Сигурни, любуясь его профилем, который, пожалуй, действительно был достоин того, чтобы принадлежать какому-нибудь герцогу или ярлу.

— Я думаю о том, что Бог безжалостен к людям, но справедлив. Вот мои предки, например. Да, они были герцогами, жили в замках и в подчинении у них ходили тысячи людей. Тем не менее они тоже любили, страдали и умирали. Совершали подлости или проявляли великодушие. — Магнус посмотрел Сигурни в глаза. — А ты о чем думаешь?

— А я думаю, что однажды сделала ужасную ошибку. Знаешь какую? — спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Я не заметила тебя, не разглядела в тебе благородного герцога, который справедливо и нежно правил бы моим сердцем. Я прошла мимо своего счастья. А ведь ты, возможно, был назначен мне судьбой. По крайней мере, я сейчас чувствую что-то такое… я чувствую…

Она не договорила, задохнувшись от избытка эмоций. Сняв руку Магнуса со своего плеча, Сигурни потянула ее вниз, желая, чтобы сначала ее груди коснулись эти умелые, чуткие пальцы учителя и конструктора, а потом его широкая ладонь целиком обхватила ее и ласково, горячо сжала.

Магнус поцеловал Сигурни в губы, вложив в этот поцелуй всю свою страсть. Потом отстранился на мгновение, чтобы взглянуть в ее лазурные глаза и понять — хорошо ли ей с ним, и снова притянул к себе. Он целовал свою возлюбленную, свою дорогую Сигурни, лаская руками ее спину, грудь, бедра. Вечное смущение, неуклюжесть и нескладность Магнуса вдруг исчезли. Он бережно уложил Сигурни на спину и, расстегивая пуговицы на ее блузке, вполголоса ласково приговаривал:

— Первая пуговка, вторая пуговка, третья… о, какой вид! Путнику открылись чудесные холмы, которые он так давно мечтал посетить!

Сигурни засмеялась, откинув голову, и вся без остатка отдалась ласкам Магнуса.

18

«Вчера в Беринге, в известной художественной галерее, принадлежащей господину Якову Гроссону, прошла выставка, посвященная творчеству Альфа Эвенсона. Конечно же, этот человек не нуждается в представлении. Кто не знает Великого Рисовальщика Комиксов? Но в ипостаси серьезного художника его не знает никто! Вернее будет сказать — вряд ли его кто помнит.

Несколько лет назад, когда господин Эвенсон являлся студентом Университета Тронхейма, проходила ежегодная выставка-ярмарка картин выпускников этого самого Университета. Там, на одном из многочисленных стендов, можно было увидеть несколько работ никому не известного, но подающего надежды талантливого юноши — Альфа Эвенсона. Настоящий фурор произвела тогда его картина «Египетские узоры». Эти яркие, сочные цвета, размашистые линии, черный мягкий контур. И самое главное — та юношеская непосредственность и «ни на что не похожесть» заставили многих критиков обратить на него внимание. Господину Эвенсону пророчили великое будущее и память в веках…»

У Альфа от волнения дрожали руки и нервно тикал глаз, когда первые посетители переступили порог художественной галереи Гроссона.

Да ладно, не только от волнения, — проскрипел противный голосок. — Вспомни, когда последний раз ты просыпался трезвым?

— Тише, — шикнул на него Альф.

— Что? Ты что-то сказал? — Улав обернулся к нему.

— Нет, нет, я просто немного волнуюсь, вот и все.

Улав ободряюще улыбнулся ему и прошел в главную залу. Там висел «Портрет Сигурни». Он любил эту работу Альфа и мог часами любоваться ею.

«…единственной картиной, вызывающей положительные отзывы, является «Портрет Сигурни». На ней изображена юная, красивая девушка, лежащая на алом диване и прикрытая опять же алым полупрозрачным шелком. Тело Сигурни изображено мягкими контурами, которые так поразили критиков в «Египетских узорах». Невероятно удачно подобран тон золотистой охры, что создает впечатление, будто солнце сквозь окно напустило солнечных зайчиков. И, конечно же, внимание на себя обращают глаза девушки. Даже теряешься, когда пытаешься описать их цвет. Аквамариновый? Сапфировый? Небесный? Нежный и вместе с тем пронзительный взгляд этих глаз направлен куда-то вдаль. И чувствуется в них некий рок… Кстати, девушка, изображенная на этой картине, стала женой господина Эвенсона…»

Альф ждал, что придет Сигурни или хотя бы Фройдис. Он хотел, чтобы они стали свидетелями его сегодняшнего триумфа. И поняли, кого они лишились. Каждый раз, когда дверь галереи открывалась, он вздрагивал и смотрел на лица входящих. И каждый раз это были не Сигурни и не Фройдис.

Пришли его преподаватели из университета Тронхейма; пришли его бывшие однокурсники; пришли давно забытые знакомые; пришла Агнесс. А Сигурни и Фройдис все не было…

«…Что же касается остальных картин господина Эвенсона, то… нельзя сказать, что они удивили чем-то новым, чем-то необычным. Напротив, они лишь вызвали ассоциацию с работами великого экспрессиониста Эдварда Мунка. Возьмем, например, «Мадонну» того и другого. «Мадонна» Мунка буквально дышит страстью. Вспомните ее слегка откинутую назад голову, черные, в беспорядке разметавшиеся волосы, ее обнаженное тело! И красный (!) нимб! Этот красный нимб над черноволосой головой словно развенчивает ее святость, невинность, но в то же время мы осознаем, что она — Мадонна! Может быть, даже Мадонна поневоле, не оставившая на земле свои страсти и чувства. Грешная Мадонна!

Картина же Альфа Эвенсона не вызывает того доверия, какое вызывает Эдвард Мунк. Его «Мадонна» изображена в тех же красках, с таким же нимбом и с закинутой за голову рукой. Но никакого ощущения святости. Это просто падшая женщина, а красный нимб — лишь еще один акцент на том, что ее уже нельзя спасти… Жалкое подобие Эдварду Мунку, жалкое и неудавшееся…

Где непосредственность? Где авторское «я»? Где суть? Где то, чем некогда так восхищались критики, глядя на сочные «Египетские узоры»?..»

Альф, никем не замеченный, сидел в углу галереи. Он все еще ждал, когда они придут, хотя понял, что это бесполезно. Они снова выиграли! Унизили, оскорбили его в день триумфа. Испортили все!

Альф зло наблюдал как Агнесс, одна из них, ходит от картины к картине, под руку с Улавом. Она что-то говорит ему, и они смеются.

Альф снова пил. Сидел в своем углу и незаметно прикладывался к плоской металлической фляге со своим любимым коньяком.

Смеются… Причем многие достаточно громко. Кто-то просто улыбается. Они все насмехаются над ним. Только над ним.

Эвенсон нервно сглотнул, подавляя в себе дикий порыв подскочить к Агнесс, к этой змее в облике кроткой овечки, схватить ее за горло и придушить. Спасти Улава от этой роковой троицы.

Ему стало душно, и он трясущимися руками расстегнул две верхние пуговки рубашки. Поднес флягу к губам, ощущая ее жгучую прохладу.

Агнесс опять рассмеялась. Улав нагнулся к ней и поцеловал в лоб, взяв ее за руку.

Альф снова поддавил приступ гнева. «Спасти Улава, спасти Улава», — стучало у него в голове.

А Сигурни так и не пришла…

А Фройдис так и не пришла…

«…посетителей на открытии выставки было очень много. Два маленьких зала художественной галереи Гроссона не могли вместить всех желающих посмотреть на картины Альфа Эвенсона. Уже давно не было в Беринге такого ажиотажа. Очереди выстраивались огромные. Громкое имя Великого Рисовальщика Комиксов сделало свое дело!

Но далеко не всем выставка понравилась.

Астрид Йонсси: «Разочаровало, разочаровало. Я ожидала много большего от Альфа Эвенсона. Ведь у него такие комиксы! Мой сын их обожает!»

Роджер Тарссон: «Вы знаете, я думал, что будет лучше! Я такую длинную очередь отстоял!»

Анна Даль: «Милые картинки. Но меня не впечатлило».

Юхан Неркссон: «У меня такое ощущение сложилось, будто я где-то уже видел нечто подобное…»

И это далеко не самое худшее, что я услышал от разных посетителей выставки.

Великий Рисовальщик Комиксов был просто Великим Рисовальщиком Комиксов, который посягнул на большее. И с треском провалился.

Будут ли теперь комиксы, нарисованные рукой Альфа Эвенсона, продаваться такими же большими тиражами, как прежде? Или что-то изменится после этой выставки?»

Альф встал и, шатаясь, вышел на улицу. Удивился очереди, стоящей в нетерпении перед галереей, и побрел в противоположную сторону. Коньяк во фляге кончился, а выпить уж очень хотелось. Он заглянул в какой-то переулок и увидев сияющую неоновую вывеску: «Пикадилья-фьерд бар», вздохнул с облегчением.

В маленьком темном помещении было жарко, пахло алкоголем. Альф пробрался к стойке, плюхнулся на высокий стул и заказал коньяк. Он пил рюмку за рюмкой, уже ни о чем не думая. Ему было все равно. Лишь смех Агнесс иногда всплывал у него в мозгу, и в Альфе снова закипала ярость. Хотелось вернуться в галерею и душить ее, душить…

— О, какой красавчик! — услышал он рядом с собой. — И что же ты здесь делаешь? Один? Ночью?

Альф посмотрел на девушку. Очередная красотка. Рыжая.

— Фройдис? — спросил он.

Девушка рассмеялась:

— Вообще-то Кристин, но могу быть и Фройдис, если тебе так больше нравится.

— Лучше будь… как ты сказала тебя зовут?

— Кристин.

Альф сделал знак бармену, и тот пододвинул девушке «Маргариту». Она изящно взяла в рот соломинку и улыбнулась.

Альф выпил очередную порцию коньяка.

— У-у, бедняжка, тебе совсем плохо. — Кристин присела к нему на колени.

Эвенсон не сопротивлялся, наоборот: он уткнулся в рыжие, мягкие волосы девушки и полез рукой под ее короткую юбку. Кристин на миг замерла, а потом рассмеялась:

— А ты шалун! Ну, пойдем! Я помогу тебе расслабиться.

19

Альф ходил из угла в угол по своей мастерской. Сегодня, на удивление самому себе (потому что больше некому было удивляться), он был трезв. Хотя коньяк с самого утра стоял в раскрытом сейфе.

Уничтожен… Убит… Сломлен… Этот журналюга из Осло его стер с лица земли своей статьей. Альф задумчиво остановился около мольберта.

«Дагни Дантес» — это имя словно огненными буквами проступило на натянутом холсте.

Чертов Дантес!

Альф расхохотался и яростно пнул мольберт. Дерево жалобно хрустнуло и, ударившись о стену, развалилось. Эвенсон словно обезумел. Он рычал и топтал ставшие уже бесполезными деревяшки; тюбики лопались под его ногами, брызгая в разные стороны густой краской; кисти беспомощно сминались.

Альф схватил нож для разрезания бумаги и бросился к «Мадонне». Она, как и все другие картины, бывшие на выставке, еще стояла на полу, прислоненная к стене. Альф вонзил нож прямо в сердце «Мадонны» и рванул по полотну вниз, потом вверх, снова вниз и вверх, вниз-вверх… Он не замечал, что рыдает.

Давай, давай. Не останавливайся! — подзадоривал его гадкий голосок откуда-то изнутри.

И Альф не останавливался. Он крушил, резал, рвал свои полотна и рыдал.

Все кончено!!! Он потерял все!

«…жалкое подобие…»

Разъяренный Альф порвал в лоскуты алые простыни, наслаждаясь их предсмертным треском.

Он вспомнил Дагни Дантеса… Хилого мальчишку в очках с толстыми стеклами, который учился в университете Тронхейма и был на три курса младше его — Альфа. Он ходил тогда за Эвенсоном по пятам, слушал его восторженно, с восхищением наблюдал, как тот работает за мольбертом.

— Научи меня так же, научи, — канючил он.

Поначалу Альфу это льстило, он чувствовал себя не просто великим, а Великим Человеком, которого почитают, обожают! И он милостиво позволял мальчишке таскаться за ним. Он и его компания глумились над Дагни, всячески издевались, смеялись прямо в лицо. Но он не уходил, все так же восторженно почитая своего Бога!

Но однажды он не пришел. Альф удивился, но особо не задумался над этим, к тому же Дантес ему порядком поднадоел.

— Эй, Альфи! — слышал он от друзей и просто знакомых. — Где твой верный пес Даг?

Он смеялся в ответ и пожимал плечами: мол, не знаю.

А вечером ему сказали, что Дагни пытался покончить с собой и даже оставил ему — Эвенсону — письмо, где было сказано, как он его ненавидит; что однажды придет время ответить за все унижения и оскорбления; и что его смерть будет на совести Альфа.

Альф тогда неделю ходил как пришибленный. Но мальчишку спасли, и он вернулся в университет. Иногда Альф видел его, но никогда больше они не пересекались. До последней выставки… И Дагни столько знал о нем, будто следил за каждым его шагом.

Значит, вот оно — время расплаты за все те унижения и оскорбления не только Дантеса, но и всех остальных, кого он обидел?

Альф взял бутылку, глотнул из горлышка. Тут же выплюнул и поморщился. Он с остервенением швырнул ее об стену. Стекло разбилось об единственную целую картину — «Портрет Сигурни» — и коньяк потеками пополз вниз по холсту.

Альф сквозь злые слезы смотрел на портрет жены, и ему казалось, что он тоже плачет.

Легкий стук в дверь вывел Сигурни из дремоты. Она взглянула на часы — три. За окном давно уже стемнело. Она встала с дивана, на котором уснула в сладких объятьях Магнуса. Медленно подошла к двери и потянулась к замку, но остановилась. Прислушалась. По ту сторону было тихо, но она знала, чувствовала, что там кто-то стоит. Ей стало страшно, но о том, чтобы разбудить Ланссона, она почему-то даже не подумала.

— Сигурни, я знаю, ты здесь…

Голос Альфа. Она вздрогнула, теснее прижавшись к двери.

— Сигурни, не молчи. Прошу тебя.

Наверное, опять напился, вот и приехал среди ночи. Ведь ни один нормальный человек…

— Сигурни…

Но в его голосе она не услышала знакомой пьяной интонации. Альф стоял по ту сторону двери трезвый.

— Я хотел увидеть тебя… Просто посмотреть на тебя. Я же… Ладно, не хочешь, не открывай. Просто выслушай меня. — Он помолчал.

Сигурни представила, как он стоит сейчас за дверью — самый несчастный и одинокий человек на свете. Конечно, она читала разгромную статью Дагни Дантеса. Ее все читали. Она тихонечко шмыгнула носом и стерла слезинку. Как же было жаль Альфа!

— Я всегда любил тебя, Сигурни. Я только сейчас понял, каким подарком судьбы ты была для меня. А я не оценил его и неправильно себя повел. Сигурни, прости меня за все, если сможешь.

Она услышала, как перехватило у него дыхание, а потом звук удаляющихся от дома шагов. Сигурни сползла по стенке вниз и обхватила колени руками. В горле стояли слезы, но она не заплакала.

Альф спустился к морю. С неба на него глядели звезды. Ветер дул холодный, он трепал его смоляные волосы и черный свитер.

Альф уже успокоился. Он впервые в жизни ясно знал, чего хочет.

Эвенсон шагнул в воду. Волна ледяным холодом лизнула его ноги.

Давай, — прошептал голосок, — как Мартин Иден.

— Как Мартин Иден. — Альф улыбнулся. Это была его любимая книга.

Он плыл и плыл вперед, стараясь не обращать внимания на холод. Одежда становилась все тяжелее и тяжелее. И плыть все труднее. Но Альф не останавливался, не поворачивал назад. Он хотел уйти так далеко, чтобы уже никогда не вернуться.

Он устал. В темноте не было видно берега. Кругом только одна вода и звезды, холодные и равнодушные ко всему.

Как Мартин Иден, — прошептал голосок.

Альф набрал в грудь как можно больше воздуха и нырнул. Вода ласкала его, и он уже не чувствовал холода. Альф плыл в глубину, в такую, из которой невозможно вернуться.

20

Фройдис, вся в черном, с собранными в «шишку» рыжими кудряшками, долго стояла над могилой Альфа, сжимая в руке белую лилию.

Для Сигурни смерть Эвенсона явилась очередным ударом, и на несколько дней ее положили в больницу — отдохнуть и восстановить силы. Фройдис ездила к сестре каждый день с апельсинами. И, между прочим, всегда видела там Магнуса.

Сейчас Сигурни уже дома, помогает Агнесс готовиться к свадьбе.

Для младшенькой ничего не изменилось ни до, ни после смерти Альфа.

Улав некоторое время ходил в полной прострации.

А некролог писал… Дагни Дантес.

Фройдис положила лилию на могилу. Ни одной слезы не проронила она, когда узнала о его смерти. Переживала зло и сухо. Одна.

Фройдис устала от своей разгульной жизни. И порвала со всеми своими мужчинами. Но они продолжали звонить ей, не давая покоя. И тогда она выкинула мобильник в море.

Начать новую жизнь будет не просто, но главное — она знала, с чего начинать!

Девушка быстро покинула гнетущее кладбище и поехала к Сигурни.

— О, Фройдис! — Сестры обнялись. — Как ты давно не заезжала!

— Да все не было времени. Дела-дела! Как Агнесс?

Младшенькая совершенно неожиданно для всех собралась пожить у Сигурни, съехав на время от Улава. Это она объяснила тем, что жених перед свадьбой невесту видеть не должен, а платье и все аксессуары к нему в доме хранить невозможно, потому что она хочет смотреть на них каждый день, потому и поживет пока у сестры. «Капризы беременных женщин», — пришел к выводу Улав и со спокойным сердцем отпустил будущую жену.

— Почему не у меня?! — возмущалась Фройдис.

— Мне нужен покой, а от тебя его не дождешься!

— Хорошо. Готовимся к свадьбе! — Сигурни улыбнулась. — Она так счастлива!

— А ты?

— И я… Я люблю Магнуса. Все больше и больше!

Фройдис рассмеялась:

— Ну и чудненько! А я приехала попрощаться.

— Попрощаться?

— Ага. Я уезжаю.

— Куда? — Сигурни испуганно смотрела на сестру.

Фройдис пожала плечами, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Но зачем?

— Хочу начать новую жизнь! А здесь, боюсь, не получится… Все эти мужчины. — Фройдис смущенно улыбнулась.

Сигурни обняла ее.

— Я позову Агнесс.

— Нет, не надо. Ей нельзя волноваться. А она сейчас такая впечатлительная стала, просто жуть берет! Я обязательно приеду на свадьбу младшенькой… Да и средненькой тоже!

— Да ладно тебе, я не собиралась.

— Ну-ну! — Фройдис поцеловала Сигурни. — Ладно, увидимся!

— Обещаешь?

— Обещаю!

Сигурни стояла у дверей, провожая Фройдис взглядом. Она шла по дорожке такая вся элегантная, изящная.

— Фройди!

— А? — девушка обернулась.

— Тебе не идет эта прическа!

Фройдис рассмеялась и легким движением вынула из волос шпильку, и они рассыпались по спине огненным водопадом. Она помахала сестре и уехала.

Фройдис вышла из машины и спустилась к вечернему морю, прямо к большущему валуну. Постояла несколько минут, вдыхая любимый, соленый аромат и улыбнулась.

«Все у меня будет хорошо».

Она упала на колени и принялась разрывать песок, не жалея ни рук, ни строгого костюма.

Где-то здесь. Он должен быть где-то здесь.

— Девушка? С вами все в порядке? — раздался над ее головой приятный баритон.

Фройдис подняла глаза на мужчину. Он был в белых брюках и белом же свитере. Он и его собака удивленно смотрели на нее. Фройди рассмеялась, представив, как она выглядит со стороны.

— Да, в полном. Вы не могли бы мне помочь? — Она жестом указала на ямку. — Я никак не могу найти.

Мужчина присел на корточки:

— А что ищете? Клад?

— Клад, — Фройдис снова начала раскапывать песок.

Мужчина улыбнулся и тоже погрузил в него свои ладони. И даже его собака радостно прыгала вокруг, поддерживая их громким лаем.

Наконец Фройдис выдохнула:

— Нашла! — и торжествующе показала ему маленький круглый камешек. Она поднесла его к губам и поцеловала, зажмурив глаза.

— Это ваш клад?

— Это моя самая страшная тайна. — Фройдис встала и подошла к воде.

— Осторожнее, промокнете.

— Это сейчас неважно! — Фройдис еще раз поцеловала камешек и бросила его далеко-далеко в море.

Потом повернулась к мужчине и улыбнулась ему:

— Теперь у меня все будет хорошо.

Он смотрел ей вслед, и странное чувство заиграло где-то в сердце. Фройдис уже поднялась к машине, когда он догнал ее.

— Девушка!

Она обернулась к нему.

— Как вас зовут?

Она улыбнулась, но как-то грустно.

— Я вас здесь раньше не видела. Вы не местный? — ответила вопросом на вопрос Фройдис.

— Нет. Я из Америки. Приехал к другу погостить. Меня Майкл зовут.

— А вы заберете меня с собой в Америку? — спросила девушка, хитро прищурившись.

— Заберу.

Фройдис рассмеялась, потрепала собаку между ушей и села в машину.

— Вот и чудно!

Майкл долго смотрел, как удаляется красный «Бентли», и не мог понять, то ли он на самом деле разговаривал сейчас с рыжеволосым видением, то ли ему все почудилось…

Примечания

1

Эдвард Мунк (1863–1944) — известный норвежский живописец, график, театральный художник, один из основоположников экспрессионизма.

Content

Лесси Скарелл
Замки на песке

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания