Константин Кропоткин

«Призвание: маленькое приключение Майки»

Сказочный роман

ThankYou.ru: Константин Кропоткин «Призвание: маленькое приключение Майки»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

…ползти — смотреть.

Пойти — увидеть.

Взойти — взлететь и обрести:

познать, принять и донести.

Предвидеть… И опять ползти…

«Глаголы жизни», Джимми Баум

(пер. с иностр. — Костя Кропоткин)

Про Костю Кропоткина разное говорят. Одни утверждают, что Кропоткин живет в городе Подольске на Заречной улице, в доме номер семь (деревянном, с бордовой такой крышей — не проглядеть). В школе двадцать девять имени Максима Горького он будто бы работает учителем русского языка и классным руководителем четвертого «А».

Другие населенного пункта не называют, потому-де, что у него раньше был секретный статус и шестизначный номер, а сейчас стали просто звать Городом, благо на карте России других мест с таким названием нет. По слухам, в Городе Кропоткин занимается розничной торговлей: он продает мороженое, без которого просто не представляет себе личной жизни.

Врут.

Еще говорят, что Кропоткин пошел в сталевары, уехал в Новую Зеландию, выступает в цирке-шапито с дрессированными левретками, сторожит дом на Дмитровском шоссе под Новомухинском, снимает в Москве красивые телевизионные передачи, стряпает пельмени на собственном малом предприятии, трудится советником в администрации президента Америки, днями напролет лежит на диване и скучает… Вот ведь, какой только чепухи про него не говорят?! А фигура-то он совсем еще незначительная. Всего 63 килограмма. Невелика птица. Много их таких — специалистов разнообразных наук.

Наверняка известно, что Костя Кропоткин родился в 1985 году в этом пронумерованном Городе на юге России. С Майкой Яшиной учился в одном гимназическом классе, и был тайно в нее влюблен, донимая девочку разговорами про смысл жизни и загадки мироздания.

Гимназистка Майка Яшина была такой знаменитой выдумщицей, что рука Кости сама тянулась, чтобы записать ее истории. Осенью 2005-го года воспоминания о бывшей однокласснице завели его так далеко, что он стал заносить в компьютер все, что осталось в памяти от Невероятных приключений Майки.

Начал он, конечно, с маленького.

ПРИЗВАНИЕ: МАЛЕНЬКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ МАЙКИ

Посвящается маме

Пойти

Вот южный городок на окраине большой страны. Он еще не знает, что приближается веселая майская гроза. Городок спит.

Не знает о скорых переменах и одна из его жительниц. Маленькая, худенькая, озорная. Платье синее, с белым воротничком и двумя кармашками, как принято в ее гимназии. Темно-русые волосы собраны в два хвостика с резинками-мохнатушками. Оранжевой и синей. Хорошие цвета. Задорные. Ей подходят.

Она уже не крошка-несмышленыш, но до взрослого человека ей еще далеко.

Девчонка-дочка-дивочка.

В двух шагах

— Не-возможно…

Ранним утром 21 мая 1995 года в двух шагах от центра мироздания, на парковой скамейке сидела Майка и дрыгала ногами.

Солнце светило, скамейка скрипела, а девочке не хотелось думать ни о чем другом, кроме мороженого из ларька рядом со школой. Все шептало — и скрипучая скамейка, и неподвижные деревья, и центр мироздания, где б он там ни находился — для полного счастья Майке Яшиной нужен хрустящий стаканчик с ванильной желтой горкой, а к нему, довершая красоту, капля сладчайшего медового сиропа. Иначе утро будет совсем уж посторонним.

Трудности было две.

— Майка, марш домой! — могла скомандовать из окна мама.

— Яшина, почему не на занятиях? — углядела бы её зоркая директриса Марь-Семенна.

В этом было что-то неправильное. Казалось бы: отменила себе уроки, живи и радуйся, ан, нет — сидит она в самом глухом углу старого парка и без оглядки не может и шагу сделать.

— Чего я, собственно, боюсь? — вслух, нарочито громко, произнесла Майка.

Она старалась говорить по-взрослому, как учила ее бабка-соседка. «Не позволяй языку опережать свои мысли», — любила повторять та, останавливая Майкины истории в самом волнующем месте и заставляя пересказывать то же самое, но четче и медленней.

Сегодня бабка могла быть довольна своей воспитанницей: само собой, непостижимым образом, у школьницы получалось важничать.

— …Нет, право, мне нечего и некого бояться, — не спеша, говорила Майка. — Я живу свою собственную, а не чужую жизнь, и вольна распоряжаться ей по своему разумению. Это мой выбор и мое право. И если мне сейчас заблагорассудится пойти и купить мороженого, то я… — набираясь храбрости, Майка замерла и… затараторила уже как всегда, — то я пойду, конечно, и ничегошеньки я не страшусь, а если меня заметят, то скажу, что у меня задание важное, а уроки потом нагоню, когда время будет.

По правде говоря, оправдание было мелковатое. Какие могут быть важные задания в учебное время у нее, четвероклассницы?

— У тебя есть обязанности, — говаривал Майкин папа. — Чтобы получить право на достойную жизнь, нужно окончить школу, приобрести профессию…

— Какую профессию? — Майка неизменно задавала этот вопрос.

Ответ она получала каждый раз одинаковый, но ждала его с замиранием сердца.

— Профессию, к которой у тебя есть призвание.

— И что это значит? — спрашивала Майка, хотя и следующие слова знала наизусть.

— Каждый из нас зачем-то призван. Сапожник делает сапоги, пирожник — сладкое, мама — шьет, а я… — тут сердце Майки от восторга просто обрывалось, так это красиво звучало. — А я — защищаю Родину.

Майкин папа был офицер, и раньше, еще до того, как они поселились в их последнем доме на Заречной улице, Майка поменяла две школы и много детских садов — они часто переезжали туда, куда Родина пошлет.

Папино призвание нравилось дочке: не успеешь в одном месте заскучать, как опять надо паковать вещи, машинку стиральную в картонную коробку ставить, заворачивать хрусталь в газеты — и опять на поезд, в новую жизнь, за приключениями.

— Живем, как цыгане, — ворчала мама. — Никакого покоя.

— Покой нам только снится, — дудел папа.

Он хотел пошутить, но Майка видела, что ему неловко перед мамой, которая выросла в детском доме и тоже все время переезжала из одного казенного места в другое. Родина посылала маму с самого рождения.

«Вообще, — думала Майка, раскачивая парковую скамейку. — Жаль, что девочкам не позволяют защищать Родину». В этом ей виделась несправедливость даже большая, чем отсутствие мороженого в свободный от школы день. «Наверное, у меня какое-то другое призвание», — поразмыслив, решила она.

— Но только пусть мое призвание будет таким же красивым, как защита Родины, — вслух пожелала Майка, но дальше в мысли к ней опять забралась бабка-соседка со своими Правильными Словами.

«Тебе надо пройти этот путь», — некстати вспомнила Майка ее наставления. Вот ведь, вредная старуха, все время лезет, даже когда ее не спрашивают.

Она была такой посторонний Яшиным человек, что даже ее имя вспоминать не хотелось. Бабка да бабка. Поселилась в их доме на день позже Яшиных, но почему-то вела себя так, будто жила там целую вечность.

Мама ее уважала. Говорила «вы» и звала пить чай. Они подолгу беседовали, а Майку выгоняли на улицу, чтоб от подслушивания уши не отпали. Однажды они договорились до того, что девочке необходимо ходить к бабке трижды в неделю — учиться манерам, музыке, правильному поведению за столом, рукоделию, читать книжки с древними буквами.

Уроков этих Майка не любила. Бабка все время говорила про Ответственность, про Высшую справедливость, про Свой путь — так парадно и тожественно, что перед Майкой начинали маячить какие-то совсем безрадостные места — жара, лысогорье, камни на дороге, пыль в глаза, и прочие мученья. Зачем ей это?

Еще только приближаясь к строгой фигуре в темно-зеленом платье, Майка чувствовала неодолимое желание броситься наутек, будто ей пятки жгут. Старуха и девочка друг другу не подходили.

— Притягиваются только противоположности, — поясняла мама. Что она этим хотела сказать?

В любом случае, читать Майке мораль прав у бабки не было. «Не стану думать по-твоему, стану думать по-моему», — девочка мысленно показала бабке язык.

Вот так Майка думала и о том, и о сем, а вокруг ничего не менялось. Солнце, как приклеенное, торчало в одной и той же части неба. Тихие деревья будто стеснялись шелестеть юными листочками. Ни одного приличного шороха, кроме тех, которые производила Майка: она раскачивала скамейку, а та жаловалась на судьбу.

Странное утро.

Очень странное.

Карамельное.

Карамельное утро

Прежде чем оказаться в парке, Майка сполна вкусила неожиданностей.

Неожиданность номер один. Девочка проснулась в шесть утра, без будильника — ей приснился странный сон. В нем она видела папину маму, в честь которой Майка стала Майкой. Баба Майя боялась, что внучка простудится и кутала ее в пуховые платки. Было щекотно и душно, но вдруг налетел ветер, увлек бабу в неизвестную даль, а девочке подкинул мысль. «Думай, что говоришь — говори, что думаешь. Не ищи легких путей — ищи правильные», — каруселью закружилась она, и была такой поучительной, такой неотвязной, что Майке не оставалось ничего другого, как стряхнуть сон вместе со всем его содержимым.

Проснуться.

Затем она помылась, почистила зубы, надела синее школьное платье, попила чаю с молоком и — вот вторая неожиданность! — съела две плюшки. Обычно у Майки по утрам не бывало особенного аппетита, и мама чуть не силой заставляла ее съесть то булочку, то пирожок.

Обычно после завтрака она уже опаздывала в школу, а тут времени оставался целый вагон. Казалось даже, что оно тянется медленнее обычного, как карамель-тянучка.

От скуки она совершила неожиданность номер три: доделала все, ну, абсолютно все, уроки — дописала упражнение по языку, решила задачу, от которой вчера заскучала, и вызубрила стихотворение.

Последняя строчка не только запомнилась, но и принялась фокусничать.

«Сказка — ложь, да в ней намек, Майке-дивочке урок», — посулила она что-то чудесное.

А тут и время подоспело. Школьницу будто кто-то по спине легонько шлепнул: пора.

Сбегая вниз по лестнице, она вспомнила про другую странность. Вообще-то, эта странность была самой странной из всех.

Майка встала, умылась, оделась, поела, сделала уроки — а мама и папа все спали, да спали. Тихо-тихо. Даже папиного храпа не было слышно, хотя обычно он весело посвистывает чайником.

Перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, Майка подумала, что, надо было бы разбудить родителей, им же тоже нужно вершить Великие дела, но возвращаться не стала — куда сильней ей хотелось узнать, сумеет ли она перещеголять надменную Великанову в рассказывании стихов.

Интересно! Сегодня школа не казалась Майке скучной. «Надо отыскать веселое в полезном», — пришла ей в голову симпатичная мысль.

Девочка спустилась до первого этажа, заглянула в почтовый ящик, где ничего не нашлось, и помахала теть-Жене — вахтеру.

В своей будочке с большим стеклянным окном теть-Женя сидела перед телевизором и спала с открытыми глазами, а крошечный телевизор говорил ей «а-а-а».

Звук был некрасивый и будто бы даже злой. Сплющив нос о стекло будочки, Майка разглядела на маленьком экране человека с черными кудрями. Раскинув руки, он высился на сцене, глаза его были вытаращены, рот широко открыт, а песни… не было.

— А-а-а…

Майка слышала только этот странный звук, который по справедливости песней считаться не мог и вообще, звучал как-то не по-людски. Глазастые певцы так не выражаются.

Ради интереса Майка задержала дыхание и стала мысленно считать: раз-два-три-четыре-пять… На счет «двадцать пять» что-то хлопнуло.

— Мы алкаем, мы алкаем, — пронзительно закричал певец, умудряясь не менять общей раззявленности. — Ветром-полем призываем, созидаем, сотворяем, даром вечным открываем, этим светлым теплым маем, — веселые слова внезапно оборвались, певец попучился еще немного и, все также, стоя, как приклеененный, гаркнул. — Негодная девчонка, марш на улицу, сколько тебя еще ждать!

Майка отпрянула и, с грохотом скатившись по последним ступенькам, дернула на себя тяжелую дверь.

— …а-а-а… — опять загудел певец любимую букву, пока его не заглушила дверь.

«Ну, и денек», — подумала Майка. Душа девочки пела, и, надо сказать, получалось у нее лучше, чем у певца из телевизора.

— Лучше рано, чем никогда.

Пора! Пора!

Это было дивное утро. Такое тихое, словно его нарисовали. Солнце спало с открытыми глазами, не хуже теть-Жени, деревья, подобно телевизионному певцу, тянулись к небу известного цвета. Всё твердило: ну ее, эту школу, ты посмотри, какой занимается день!

И ноги буквально сами — Майка могла поклясться — повели ее не на горку, в сторону школы, а в прямо противоположном направлении — в парк.

Она отыскала тайную калитку, откинула щеколду в виде диковинной глазастой птицы, и ступила на дорожку, покрытую толстым слоем палой листвы. Листья были старыми и мелкими, похожими на россыпь древних золотых монеток.

Майка заглядывала в парк всего раза два и три — уж очень он был угрюм. Но сегодня все виделось иным. Парк манил, а девочка, внимая его беззвучному зову, уверенно шагала по золотистой дорожке — она будто точно знала, куда направляется.

Вскоре Майка попала туда, где парк притворялся самым настоящим буреломом — здесь были и ветки сломанные, и тяжко склоненные деревья, и кусты, похожие на большие, всклокоченные кучи. Под березой, расколотой пополам, совсем корявой и некрасивой, Майка решила, что идти хватит. Тут и скамейка проявилась.

Она идеально подходила для раздумий о чудесах сегодняшнего утра, о майской красоте, а заодно и о полном счастье…

— Дзынь, — что-то звякнуло оборвавшейся гитарной струной, вырвав Майку из сладкого небытия.

— Динь-дон, — ответил невидимый колокол.

— Нет, без мороженого нельзя, — додумалась, наконец, Майка.

Приняв решение, она задрыгала ногами еще веселей и даже взвизгнула от предвкушения освежающей сладости.

Чудо! Скамейка под ней тоже ответила писком.

Майка взвизгнула еще раз.

Скамейка повторила. Она даже будто подначивала: ну, давай же! действуй!

И только было девочка собралась завизжать изо всех сил, как скамейка легонько поддала ей под зад и… запела.

Маленькое Приключение Майки началось.

И-раз! Смотреть

Жужики

— Мы алкаем, жужики!

Ловко, как мамзели…

Эти слова пелись на мотив гимна, который Майка знала из школы, где его включали в торжественных случаях. Музыка была длиннее слов, и потому песня выходила с каким-то подвыванием:

— …По-о-олучаем бу-у-ублики

Из ле-е-есной ка-а-апели…

Голосила не скамейка, а два цветных существа под ней. Один был оранжевый и круглый, как апельсин. Другой — похож на синюю лохматую грушу.

В том, что пели именно они, у Майки не было никаких сомнений. Когда надо было подвывать, то пушистые существа ненадолго зависали в воздухе и заметным подрагиванием отвечали на каждый звук.

Так ведут себя только те, кто поет. Иманжигеева из Майкиного класса, которая часто выступала на школьных концертах, тоже в самых писклявых местах замирала и чуточку тряслась.

— …Этих славных бубликов

Сочные фортели

Кушаем до тугриков,

С кружевной макрелью, —

пронзительно верещали мохнатые апельсин и груша.

У Майки зазвенело в ушах.

— Отставить! — крикнула она.

Оранжевый немедленно хлопнулся на землю, а за ним последовал и синий.

— Молодец, корявка, — произнес апельсин низким мужским голосом, выкатываясь к ногам ребенка. Из какого места раздавался голос, было непонятно, но Майка знала почему-то, что говорит именно он. Еще было очевидно, что ворсистый мячик ей рад, хоть и притворяется ворчуном. — Приступаем ко второй части благовещания, — круглые яркие бока его пошевелились. — Мы принесли тебе благую весть, — объявил он.

— Это очень мило, что вы что-то принесли, — сказала девочка. — Но мне нельзя ничего брать у чужих. Мама не велит.

— Мы принесли тебе благую весть, — повторил оранжевый, давая девочке понять, что от него просто так не отвяжешься: что принес, то и вручит.

— Вы почтальон? — нашлась она.

Почтальонов мама жаловала, а недавно даже рассердилась на Майку из-за того, что та задевала куда-то синее письмо с треугольным штемпелем. Письмо пахло, как рай на земле, но все равно исчезло. Будто сквозь землю провалилось.

— Хорошо. Я очень рада. Давайте, — сказала девочка. — Вас как зовут?

Оранжевый поплевался звуками, которые сложились в слово «Ратла».

Затем тоже самое сделал синий, став для девочки грушей по имени «Мойсла».

— Значит, вот вы какие, Ратла и Мойсла, — сказала Майка, а дальше с ее языка соскользнуло и еще одно новое слово. — Жужики.

Да. По-другому и быть не могло. Существа этой смешной породы непременно должны были называться жужиками и никак иначе.

Тут синий груша Мойсла высоко взвился в воздух и нарисовал перед глазами Майки восьмерку. Воздушная цифра не исчезла и когда она шмякнулся назад в траву: цифра наполнилась светом, затем стала темнеть, меняться, пока не превратилась в кожаный шнурок с розовой жемчужиной на конце. Обретя вес, чудесное украшение с тихим стоном упало к носам Майкиных туфель.

— Теперь понятно тебе? — спросил ее Ратла-апельсин.

— Понятно, — сказала Майка, подняв драгоценный шнурок.

Она хотела сказать «понятно, что ничего непонятно», но оставшиеся слова почему то не пожелали произноситься.

— Мы алкаем, жужики, — тихонько напела школьница, заворожено глядя на призрачно мерцающую жемчужину.

Ратла покачался неваляшкой: было ясно, что апельсиновый мячик полон чувством исполненного долга.

Ненадолго повисла тишина. Майка смотрела на жемчужину на шнурке, а жужики почтительно ждали.

Вне всяких сомнений это был важный момент.

— Майя! Майя! — закричали жужики, когда наконец подошел срок. — С нами! Туда! Пора! Пора! Скорее! Желание и пруд нас доведут! — и покатились.

«Куда доведут? До чего?» — подумала девочка, а ее ноги, за это утро уже привыкшие жить своей собственной жизнью, послушно зашагали в нужном направлении.

«Конечная»

— В путь, в путь, в путь! В дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идем! — пели Мойсла и Ратла, суматошно прыгая впереди Майки.

— …Да, вы на вид очень милые, а на самом деле, может, злые, как атомная бомба, — торопясь за суматошными существами, весело говорила Майка. — Вот распухнете до гигантских размеров и посеете в мире ненависть и вражду. Бывают такие люди. У нас девочка одна рассказала про другую девочку, что та бегает за одним мальчиком, но эта вторая девочка, ни за кем не бегала, а Беренбойм сам дурак…

За болтовней Майка и не заметила, как оказалась на пустыре. Он был не очень стар, но, засыпанный мусором почти по самую маковку, выглядел совсем древним. Лишь в самом центре его — лысиной — поблескивало небольшое пятно воды.

Когда-то в парке был пруд, в котором могли бы завестись рыбки, но почему-то не заводились. Потом пруд сам собой кончился, а с ним кончились и все возможные рыбки.

— Наверное, это был какой-то неправильный пруд, — добавила Майка, пробираясь мимо мусора в сторону лужи.

Обходя вслед за жужиками рваные пакеты, старые холодильники и вышедшие из употребления ботинки, Майка попыталась представить, как ее окатывает неправильная волна неправильного пруда, а на гребне волны красуются все возможные рыбки: зеленые, лимонные, фиолетовые в крапинку и бурмалиновые. Самые роскошные «возможные рыбки» вообразились ей темно-синими с пушистыми хвостами и ртами, как у телевизионных красавиц. Они назывались «индиго-губошлепки».

— …А коротко — «гогушки», — решила девочка, очутившись возле лужи. — Потом возможных рыбок съели возможные монстры, началась бурная демонстрация, пошли серьезные волнения, вода выплеснулась, а с ней выплеснулся и весь пруд. Только мокрое место осталось.

— Конечная-конечная-конечная… — жужики покатились по кромке воды, а жемчужина на шее Майки вдруг потяжелела и потянула ее вниз к воде.

Майка склонилась и…

…ничего не увидела. Темная гладь показывала лишь тускло мерцающий шарик.

Девочка сделалась неотразимой!

Открытие

Да. Жемчужина отражалась в луже, а Майка — нет, как будто она и не четвероклассница со всеми правами человека, а так — незначительная величина.

Посторонняя.

— Странная у вас тут видимость, — произнесла девочка.

И тут жужики загудели и завертелись — они замельтешили вокруг воды и, вытянувшись затем в два световых обруча, не то умножились до нескольких десятков, не то на них разделились.

Перед глазами Майки теперь вздымался переливчатый столб. Это было похоже на цирк, где женщина вертела на себе сразу тридцать разноцветных окружностей.

— Мы алкаем, мы алкаем!

Всеми крыльями махаем!

Ветром-полем призываем…

На сей раз пели жужики красиво, громко, слаженно.

Майка восхищенно замерла, а лужа напротив зашевелилась, стала прогибаться все глубже, все сильней, края ее поднимались выше и выше, пока не образовали что-то вроде большой стеклянной вазы, которая, подрожав, вытянулась до самого поднебесья, а оттуда, словно ударившись о невидимую преграду, хлынула вниз.

Девочка оказалась внутри огромного фонтана: она стояла под массой воды, ни капли не мокрая, а вода летела мимо и с шумом билась где-то в невозможной дали.

— …даром вечным открываем

Этим светлым теплым маем!..

Теперь в пении жужиков послышалось что-то щемяще-высокое. Как в церкви.

Майка закрыла глаза. Да, вот в точности, как тогда, на Пасху. Чудесные голоса тянутся вверх, а ты стремишься следом. Ты вроде бы стоишь, но одновременно взмываешь, утончившись до невозможной легкости, и качаешься там, высоко, на качелях из кружевных воздушных струй — тебе так хорошо, что даже смеяться невозможно…

Бабка назвала это блаженством, но в тот раз Майка почему-то побоялась повторить за ней чудное слово. Оно было совсем из другого, особенного мира, но здесь, возле лужи, пришлось кстати.

Блаженство, казалось, было создано для пустыря, а Майка — для блаженства.

Жемчужная пустыня

Когда Майка открыла глаза, то пелена вокруг не рассеялась, а лишь поблекла. Это было похоже на ранний вечер, когда еще светло, но уже грустновато.

Девочка стояла на краю озерца, которое переливалось сочно, сыто, лениво, перламутрово. К нему хотелось прикоснуться, но было боязно: казалось, ласковая шелковистая масса способна без следа поглотить и палец, и руку, да и саму Майку.

Замусоренный пустырь исчез. Вместо него вокруг раскинулась пустыня неописуемого цвета. Она то вспыхивала розовыми огоньками, то перемигивалась синевой, была то серой, то искристо-белой.

— Ау, — нерешительно сказала Майка.

Ветерок донес до нее кусочек птичьей песни и слабую музыку шелестящих деревьев.

Жемчужина безвольно повисла на Майкиной шее, уже не трудясь на что-то намекать. От жужиков тоже не было никакого толку. Открывание нового мира далось им нелегко. Апельсиновый Ратла и грушевый Мойсла слабо покачивались на песке, утратив всякий интерес не только к Майке, но и ко всему на свете.

Рассовав жужиков по кармашкам своего платья, Майка предалась непростым раздумьям.

В сказках, которые она прежде читала, все само собой становилось на свои места. Появлялись диковинные существа, задавали пустяковые задания, а потом указывали нужные пути-дорожки. Но тут, в центре жемчужной пустыни, никто не торопился указывать ей, как жить и что делать.

«Живи, как можешь», — без единого звука, но со всей возможной внятностью сообщал ей этот, до жути посторонний мир.

— И куда идти? — спросила себя Майка. — Ау! — в сердцах она даже притопнула.

— Вас тут не надо…

Извилистый камень

Под ногами у Майки, задевая собой тяжкую гладь перламутрового озера, лежал небольшой камень-голыш. Множество лет обкатали его в голубиное яйцо без выпуклостей и вмятин.

Он был невозможно стар.

— Не надо тут. Надо, чтобы не был никто, — прошелестел камень.

Майка отступила на шаг.

— Не загораживай вид. Мешаешь, — сказал другой камень. А этот был побольше, еще не такой гладкий, а голос его меньше напоминал шепот.

Майка отступила от озера еще на шаг.

И снова чей-то приказ:

— Убирайся!

— Я б с удовольствием, — жалобно сказала Майка. — Но знать бы куда!

— Вон! Вон! Пошла вон! — на разные лады загремели камни.

Дело было ясное — ей, живой, с этими каменными делать нечего. Она отбежала подальше от каменной гряды.

— Было бы на что смотреть, — обиженно сказала она наконец.

— Смотреть тут и впрямь не на что, — гулко сказал кто-то рядом с Майкой.

Этот камень был гораздо крупнее прочих и не такой гладкий — глубокие черные морщины бороздили его вдоль и поперек, складки нависали то там, то сям, рисуя что-то интересное, а не сглаженную всеми ветрами плешь.

Темный камень, находившийся на отшибе, еще сохранил извилины.

— Интересно, — разглядывая его, сказала Майка. — Как изюм.

— Что?

— Облик у вас такой.

— Еще не утрачен? — камень не пошевелился, но девочке показалось, что темные извилины его дрогнули. — Как странно, мне еще есть что выражать. Как долго ждать, как же долго еще ждать…

— А чего вы ждете?

— Ухода.

— Разве можно уйти лежа? — удивилась Майка.

— Разве можно уйти иначе? — ответно удивился извилистый камень.

— Ну, — Майка задумалась, — под лежачий камень вода не течет.

— Все течет. Пустынные волны меняют свое направление. Там, где дни облачны и кратки, вечное озеро расступается, оно близится к племени, что не боится умирать. Ты видишь его красоту?

Этот камень был, пожалуй, даже слишком извилистым.

— Не вижу, — оглядевшись, сказала Майка.

— А мы видим. Мы слышим, мы созерцаем, мы приближаем наш покой… Век за веком, эпоха за эпохой, время за временем…

— Веками сидеть и ничего не делать. Я б умерла со скуки…

— Мы видим то, на что другие не смотрят, мы слышим то, что иным недоступно. Ты слышишь?

Ветер вновь донес обрывок птичьей песни.

— Кукушка сказала «ку», — сказала девочка.

— Что это значит?

— Птица сообщает, что кому-то жить осталось всего одно «ку». То есть немного.

— Разве можно зависеть от глупой птицы?

— Не знаю, — пожала плечами девочка. — Так говорят.

— Слышишь звон… — сказал камень и, кажется, насторожился. Если б у него были уши, то можно было утверждать, что он их навострил.

Майка тоже прислушалась, но ничего нового не уловила.

— Живи своим умом, жемчужинка, — сказал затем камень. — Учись не слушать, а слышать, не смотреть, а видеть, и тогда ты поймешь то, о чем безмозглые птицы могут лишь догадываться, потому что… — он умолк, не договорив.

Теперь и Майка разобрала низкое мерное гудение — казалось, где-то под землей побежала волна.

— Хм-м-м, — гудели камни у озера.

— Не жди — и я к тебе вернусь, — вознесся к серому небу тонкий голос. — Совсем меня не жди.

Я сквозь пустыню просочусь,

Как серые дожди…

Камни гудели на разные лады, а камень-голыш, о который Майка едва не споткнулась, неспешно утопал в озере.

— …Сойду, чтобы чудесный ток

Унес меня туда,

Где омывает сном песок

Волшебная вода.

— Хм-м-м.

— Где все — навек, где не зовут,

Там новая пора

Взрастит в чудесный перламутр

Ушедшее вчера.

Не жди, пока не надоест,

Чтоб былью поросло.

Не жди, чтоб чудо из чудес

Нежданным стать смогло…

С последними словами камень-голыш скрылся в озере без остатка. Оно приняло каменного старца, ни разу не взволновавшись. Погудев еще немного, камни стихли.

— Ушел, — после почтительной паузы произнес извилистый камень.

Майка представила, как сама вязнет в перламутровом озере, и едва не задохнулась от ужаса.

— Вам не страшно? Вот так… уходить?

— Зачем бояться того, что придет?

— Вы нарушаете покой! — пророкотал кто-то из старцев.

В саду уходящих камней вновь стеной встала тишина.

Здесь, в пустыне, к высокому небу прилагалось озеро, а к озеру был песок, а к песку — камни, которые тянулись к озеру, и в этом был особенный круговорот, где все иное, неживое, и, тем не менее, все — на своем месте.

Живой девочке нечего здесь было делать.

Майка похлопала себя по карманам, проверяя на месте ли жужики, и зашагала подальше от каменной россыпи.

«Иногда, чтобы знать куда идти, надо всего лишь бросить камень», — подумала девочка хорошую мысль.

— Не ищи легких путей, ищи правильные, — прогудел кто-то.

Может быть, это был всего лишь ветер…

Зюзя

Небо над головой наливалось синью, а песок под ногами наоборот утрачивал свою яркость: жемчужно-переливчатая серость на глазах линяла до пепельной белизны, будто кто-то потихоньку выключал подземный свет, и в этом было что-то правильное.

— Если где-то очень полно, значит, где-то очень пусто, — сказала Майка. — Одно без другого не бывает.

— А суслики без хомяков бывают?

На песчаном холме торчал грязновато-бурый столбик. С девочкой заговорил облезлый суслик.

— Бывают, наверное, — запросто вступила в беседу Майка.

— Тогда почему вы все время нас вместе ставите? — он скатился вниз по бархану. — Как не взглянешь, так непременно мы помещаемся рядом с этими толстыми хомяками? Чего ради?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказал суслик, очутившись рядом. — Приветики!

Оказалось, что пустынное существо не достает Майке и до колена. Суслик был сухим, крошечным, но совершенно не таким, чтобы его хотелось взять на руки и побаюкать.

— Приветики, — также сварливо у Майки не получилось. Скорее, растерянно.

— Ты куда прешь?

— Я иду, — поправила его Майка.

— Я и говорю, прешь. Вот будешь там, — он махнул лапкой в сторону, — скажи-ка, чтобы прекратили наше доброе имя трепать. Зачем они там все время помещают сусликов вместе с хомяками, будто мы не отдельно проживаем, а ведем с ними совместное хозяйство?

Майка не ответила. Она не знала, что сказать.

— Живешь себе свою жизнь, — ворчал суслик дальше. — Стараешься, из сил, можно сказать, выбиваешься, а тут тебе здрасте-пожалте: мы не сами по себе, а с жирюгами в паре. Где правда? Нет, правды, а есть только разгильдяйство и плювание в животные права.

— Да скажите же толком, в чем дело? — не стерпела Майка.

— В том и дело, что дела никакого нет. Гадкие вы, придумали себе, что суслики должны обязательно с хомяками дружить, а в том ваш произвол и чистосердечное плювание. Скажи, громадина, зачем вот нам, пустынным сусликам-зюзям, дружить с какими-то пухляками, которые все время обманывают и выставляют? Как это по-вашему называется?

— Я не знаю.

— А я знаю. Вы зовете свой обман «мультфильм», и показываете друг другу, как гордые суслики кланяются пустяшным хомякам. Пфи! — суслик-зюзя обиженно затряс лапками. — Где такое видано, чтобы мы кому-то там уступали?! Тем более хомякам излишним, которые и живут-то далеко от наших поселений и дел к нам никаких не имеют. Вот скажи, громадина, зачем?

Тут, наконец, дошло и до Майки. Пустынный суслик обижался на мультики, в которых его лучшим другом назывался хомяк! Девочка рассмеялась: и правда, зачем?

— Зачем из-за таких глупостей волноваться? Мало ли что показывают в мультфильмах?!

— Мне непонятна ваша позиция, — насупился суслик; глазки-пуговички еще больше почернели. — Под угрозой наше доброе имя, а вам глупости. Вас как звать?

— Майка.

— Вот, например, водится где-то там другая такая Майка, которая ведет себя против правил. Трясется там, как осиновый лист, за тридесять центнеров годовых зерен, а по ней считают, что все майки, какие есть на целом свете, на самом деле не майки, а трусы позорные, забывшие свое место. Как бы тебе тогда было?

— Плохо, наверное, — поразмыслив, признала девочка.

— И нам плохо, — глазки-пуговки стали еще черней. — Приманили вы там нашего брата разными благами, а он стал в мультфильмах семейное имя зазря порочить. Разве можно так? Я бы на его месте не позволил себе такую вольность.

— Вы хотите на его место?

— Я? Зюзя Тридцать Второй? — взвизгнул суслик. — За тридесять центнеров годовых зерен? За кого вы меня принимаете? — он обиделся. — Я ж вам не Зюзя Шестнадцатый! У меня другой номер и честь другая! В два раза больше! Шестьдесят и ни единым зерном меньше!

— Не понимаю… — начала девочка.

— Чего непонятного? — перебил ее суслик. — Умная черепаха быстрее глупого зайца, а умный Зюзя Тридцать Второй в два раза умней глупого Зюзи Шестнадцатого.

— Не понимаю, чем плох суслик в мультике, — завершила Майка начатую мысль. — Он, конечно, суматошный, но зато хороший и добрый.

— О, да! — присвистнул Зюзя. — Мы в нашем племени все хорошие и добрые. Тут уж не отнять и не прибавить. Я вот, как Зюзя Тридцать Второй, в два раза добрее, чем Зюзя Шестнадцатый. У меня есть широкая душа, какая этим хомякам даже во сне не снилась. Вам куда надо?

— Мне вообще-то все равно, куда идти.

— Тогда лучше, куда глаза глядят. Только имейте ввиду, громадина-майка, скучно переть к тому, что видишь. Лучше прите, куда попало.

— Так я уже… — она пошла дальше.

— Вы какой путь любите? — Зюзя побежал следом. — С приключениями и окольный или короткий и без приключений?

— Прямой с приключениями.

— Одобряю. Мы тоже любим бег по прямой, но с препятствиями. Знаете, громадина, что суслики быстрее хомяков?

— Теперь знаю, — Майка прибавила шагу.

— Мы ловкие, юркие, и умеем возвышаться над действительность. А еще у нас щеки не такие толстые. Можно сказать, что у нас их и нет вовсе, этих щек, одна впалость. Для мультфильмов в самый раз. Вы так не считаете?

— Конечно-конечно, — на липучего суслика Майка уже даже и не глядела.

— А вы тоже делаете эти самые… мультфильмы?

— Я их смотрю.

— А вы имеете разные блага?

— Нет, не имею.

— А кто имеет?

— Не знаю.

— А если вы узнаете, то вы там расскажете про меня, ладно?

Дело было ясное. Суслик Зюзя хотел стать мультзвездой.

— Вы какие мультфильмы зырите? С разными кульбитами и тра-ля-ля? Или там, где все про чужую жизнь?

— Мне нравится «Ну, погоди!», — сказала девочка.

В 1995 году по телевизору показывали много иностранных мультфильмов, но папа воспитывал Майку ура-патриоткой и частенько покупал ребенку видеокассеты с отечественными мультфильмами. Там все было, может, и старенькое, зато родное. Майка всегда говорила таким подаркам «ура». Она была патриоткой.

— И правильно, — похвалил Зюзя. — Надо там всем сказать «Ну, погоди!». Сейчас наступило другое время, чтобы показывать правду жизни и ее лучших представителей. Как вам последняя картина про нашего брата?

— Я не смотрела.

— Зря, — суслик присвистнул. — Там Зюзя Шестнадцатый служит самой Приме. Он ей подвески приносит, чтобы она предстала на балу вся в богатстве. А хомяк ходит там чужестранцем в красном пиджаке и суслику строит препятствия. Они там на шпагах и бомбах дерутся, скачут с места на место, жуть! Там. Вы точно не принимаете сусликов?

— Нет, — отрезала Майка.

— Какая незадача, — суслик застыл ненадолго, подумал о чем-то и, не попрощавшись даже, поскакал назад в сторону холма.

— Почему все ему, за что? — удаляясь, сварливо пищал он. — И зачем такое всенародное счастье этому дураку Шестнадцатому? Ну, ничего-ничего-ничего, отольются ему народные слезки. Он еще хлебнет лиха с этими хомяками. Пусть ему. Пусть-пусть-пусть…

Бормотание суслика стихло, а гадкий осадок у девочки и не думал пропадать.

Зюзя Тридцать Второй был не только липуч, но и завистлив.

Очень неприятно.

Кобыломериновая меринокобыла

Майка думала про зависть и шла именно так, как предсказывал Зюзя — куда попало. Иначе она не стала бы растерянно хлопать глазами, когда перед ней, как лист перед травой, проявилась лошадь с двумя головами — большой и поменьше.

Если пустыня была благородно-пепельной, то ее обитательница имела самый невыдающийся цвет — серый, как солдатское пальто.

Это была самая рядовая двухголовая лошадь, с разбитыми копытами, тощими костистыми боками и разношерстной гривой: у большой головы холка была подстрижена в короткий ежик, а у той, что поменьше, лохматилась седая нечесаная копна.

Не лошадь, а настоящая двухголовая кляча.

— Скажи: Мериносовыйахалтекинецишачитпоследнимослом, — по-женски выпалила лохматая голова.

Майка повторила, на удивление не сбившись.

— Скажи: Кобыломериноваямеринокобыла, — по-мужски предложила голова с прической-ежиком.

И это непростое слово удалось девочке без труда. Чудеса, да и только!

— Ты туда не ходи, ты сюда ходи, — сказала одна голова, мотнув направо.

— Ты сюда не ходи, ты туда ходи, — сказала вторая голова, мотнув налево. Клячу раздирали противоречия.

— Вы уж решите что-нибудь одно, а то на вас всех не угодишь, — сказала Майка.

— А у нас национальная рознь, — заявила женская голова. — У тебя что, глаз нет? Ты не видишь разве, что я ахалтекинской национальности и имею выдающиеся титульные достоинства. А он — так себе — савраска без узды.

— Я гордый аргамак, — обиделась мужская голова.

— Мерин ты пристяжной.

— Кобыла коренная.

— Чего ты пристал ко мне, репей?! Надоел, как вчерашний день! — выругалась женская голова.

«И правда, кобыла», — подумала Майка.

— Ничего вчера было, — примирительно сказала мужская голова.

«Настоящий мерин», — решила про себя девочка.

— Вчера такое было, — настаивала Кобыла. — Это такое было ничего себе.

— Я и говорю, такое было ничего! — утихомиривал ее Мерин.

— А что было вчера? — спросила Майка. Она не любила, когда ссорятся.

— Какая непонятливая! — крикнула Кобыла. — Какая недалекая! — поддержал ее Мерин. — Ни-че-го! — гаркнула кляча в две глотки.

— Станешь тут далекой, — сказала Майка. — Вы все слова какие-то говорите, а мне идти надо.

Мерин и Кобыла переглянулись и дружно фыркнули. Обиделись почему-то.

— Ай, что я такое несу! — воскликнула Майке.

Зафырчали-заикали.

— Это я несу, — сказала затем Кобыла, строго глянув на девочку.

— Это мы несем, — поправил ее Мерин. — Это наши обязанности. Чего стоишь, залезай! Хоть и не запрягала.

Лошадка была добрей, чем казалась.

Майка взобралась на клячу, и та зарысила по пепельным барханам.

— Я бы рад ей хвост накрутить, но надо же и приличные правила знать, — потихоньку сообщил девочке Мерин.

— Разве бывают правила неприличные? — прошептала в ответ Майка.

— А то! — встряла Кобыла, заржав во весь голос. — Скажи, зачем седлают лошадей? Зачем в сбрую наряжают? В пасть глядят?

— Рвут даже иногда, — грустно добавил Мерин.

— Коновалы! — ругнулась Кобыла.

— Я не седлала и не рвала, — примирительно произнесла девочка.

— И что с того? Ты все равно несешь ответственность, — сказала Кобыла.

— Как интересно! — притворно восхитилась Майка. — Вы меня несете, а я несу вашу ответственность.

— А зачем было приручать? — попрекнула Кобыла, видно забыв, что сама пришла.

— Это смотря с какой стороны поглядеть, — вспомнила Майка любимую присказку. — Может, это вы меня приручили?

— Нет, — помотал ежиком Мерин. — Не видишь разве? Мы совсем безрукие. Парнокопытные мы.

— Лучше бы я с кентавром сошлась, — Кобыла опять принялась ругаться. — Не пропадала бы тут зазря, — она клацнула зубами. Нечесаные космы взвились белым пламенем. Мерин испуганно дернулся, и двухголовая лошадь едва не повалилась в пустынную пыль.

— Вы очень достойная! — испугавшись, поспешила заверить Майка. — Красивая даже. Хотите, я вам косички заплету?!

— Много? Длиненньких?! — покосилась на нее Кобыла.

— Какие хотите.

— Валяй! — разрешила Кобыла. — А я ржать буду!

— Может, не надо? — Майка знала, что если ржут, то дела делаются плохо.

— Любой труд должен быть оплачен по заслугам, — твердо сказала Кобыла. — Я — буду ржать, а ты будешь валять мне за это красивые косички.

И закричала, заикала, зафырчала. «По-своему, говорит, по-ахалтекински», — решила школьница, осторожно распутывая седые космы.

— Я расскажу вам стародавнюю легенду, которую принесла пыль веков, — Мерин без выражения переводил вопли своей Кобылы. — Ее звали…

— Чу… — выдала Кобыла странный звук.

— Ча-Чундра, — добросовестно пересказал Мерин. — Она была прекрасно-бурмалиновая, как свежий речевой поток, спускающийся с долины горних сфер…

— Чу…

— …Чаща темнела вдали, а Ча-Чундра возвышалась на роскошно убранном поле, полном калорийных сенных стогов, которые манили к себе сильнее, чем сто тысяч кукурузных початков.

— Чу… — Кобыла продолжала свою песнь.

— …Чалая челка трепыхалась от непростых раздумий. Ча-Чундра страстно хотела кушать, ее аппетит был подобен мириадам бабочек, которые прятались в ее брюхе…

— Чу…

— Чаяла, о, как чаяла Ча-Чундра утолить свой голод по прекрасному. Перед ней стояли два дивных стога сена. Один был ароматным, а другой благоуханным…

— Чу…

— Часы шли, бежали дни, недели, месяцы, а Ча-Чундра так и не могла решить, чем же ей напитать свое брюхо. Она застыла навсегда, как самый великий памятник лошадиному чуду…

— Ча!

— Чу! Ласковая, как райское стойло, веселая, будто конек-горбунок, неумолимая, словно ломовая лошадь.

— Ча-Чундра! — хором крикнула Меринокобыла и умолкла.

Молчал Мерин. Молчала Кобыла. И Майка молчала.

Судьба Ча-Чундры тронула девочку.

В благоговейной немоте они проехали еще немного. Потом еще.

— Ну, вот, дело сделано, — объявила девочка, когда лошадиная грива обрела человеческий вид.

— Конеяблоки, конесивые! — радостно загоготал Мерин, поглядев на прическу своей прекрасной половины.

— Это вредная песня, — оборвала его преображенная Кобыла. — Детей везешь, а не дрова, чтоб про конеяблоки петь. Чуткости в тебе нет. Душевной тонкости никакой. Иная умная голова уж давно бы передел собственности произвела, а я все мучаюсь с тобой, будто у меня других занятий нет. А все потому, что воспитанная слишком. Уважаю чужие чувства…

— Кобыла, — сказал Мерин.

— Мерин, — ответила Кобыла.

Они опять собрались ругаться.

— А там, где я живу, одна и та же лошадь всегда имеет одинаковую породу, — примирительно сказала Майка.

— И-и-и, какие у вас односкучные лошади! — заржал Мерин.

— Так и копыта отбросить недолго, — согласилась с ним Кобыла.

— Да, вы в цирке не были! — загорячилась Майка. — Вы бы видели какие там красивые лошадки! Белогривые! Гордые! По арене скачут, сбруя золотом горит, на лбу пышные перья, а по спине — драгоценные попоны. Настоящие лошадиные лебеди! — она так увлеклась рассказом, что не заметила, как перед ними выросла стена ярко-зеленого леса.

— Скажите, пожалуйста, — затормозив, вежливо осведомился Мерин. — А что такое «драгоценная попона»?

— Одежда такая лошадиная. Для тепла и красоты. Вроде пальто.

— Ай, бедная, я несчастная, сирая-убогая! — замотала свежезаплетенными косицами Кобыла. — Хожу голая совсем, без красоты и тепла! Где перо мне в лохматушках? Где пальто дефицитное?

— Каурка ты моя дорогая, — стал утешать ее Мерин. — Зачем нам эти фигли-мигли, пальто дурацкое, да по кругу бегать?

— Как жить дальше не знаю! — Кобыла все рыдала. — Как! Хоть пополам разорвись!

— Ну, ее, арену эту, чужую, нам и здесь хорошо, в согласии… — Мерин уж сам был готов удариться в слезы. — Ну, чего ты? Не надо нам…

Девочке сделалось неловко: сцена была совсем частная, а Майка в ней, стало быть, чужая.

Она спустилась на землю и, скороговоркой произнеся слова благодарности, заспешила к лесу.

— …Конеяблоки, конесивыя, ай, судьба моя раскрасивая! — понеслось во все концы слаженное двухголосое ржание.

Чудная лошадка убегала прочь, а девочку поджидал изумрудный лес. Каждому свое.

Изумрудный лес

Это был самый настоящий лес, а не парк и не сквер, которые только притворяются дикой природой. Нет, Майка Яшина оказалась в самом настоящем лесу, который жил своей особенной лесной жизнью.

Этот, изумрудной зелени лес словно хотел победить на конкурсе «Лес лесов» и во всем великолепии висеть на Доске почета. В изумрудном лесу все пело о бурной жизни: лезло, росло, кудрявилось, наседало друг на друга, будто завтра могло не наступить, и потому сегодняшний день нужно украсить, как можно ярче. Березы раскидывали мелкие листики, тополя готовились выплюнуть невесомый пух, цветущая сирень распространяла тяжелый аромат. Даже ландыши, обычно скромные, устроили настоящий шабаш: их мелкие белые цветочки трепыхались, а сладкий дух кружил голову — они цвели и пахли, позабыв про всякий стыд.

Если жемчужную пустыню можно было сравнить со старцем-долгожителем, то изумрудный лес напоминал человека в самый рабочий полдень его жизни. Он торопился жить, он яростно бросался в глаза.

Незаметно втянувшись в этот лихорадочный ритма, Майка прибавила шагу. Она не знала, куда идет, но не сомневалась, что куда-нибудь, да выйдет.

— Лучше бы попасть в Австралию, — загадала Майка вслух, зная, что где-то далеко-далеко растут на планете невероятные травы и водятся презабавные животные, оборудованные авоськами для вынашивания своих деток. — Ах, как я хочу туда, — обратилась Майка неизвестно к кому.

Мечты исполняются ни рано, и ни поздно, а ровно тогда, когда дозреют. Желание Майки попасть на другую сторону Земли осуществится через четырнадцать лет и семь месяцев, а вот утро 21 мая 1995 года было слишком ранним для сумбурной австралийской мечты.

Но мечтать не вредно. Вредно не мечтать.

— В Австралию, в Австралию! — предвкушая, пропела умница Майка.

— Что вы сказали?

Жужики испуганно рванулись из Майкиных карманов и, глухо шмякнувшись в траву, тут же в ней затерялись.

Тётя Сима

На Майку из кустов глядело очень странное существо.

Для оленьей мордочки ему не хватало ветвистых рогов, а для заячьей оно не вышло ушами.

Осмотревшись по сторонам, существо потянулось из кустов прямо на Майку. Шея у него оказалась длинная, цвета кофе с молоком.

«Олень», — решила девочка.

Вслед за шеей вынырнули две хилые лапки, сложенные крестом на белой груди.

«Заяц», — поправила сама себя Майка.

Но вот из зелени возник большой живот — такой тяжелый, что даже колыхался он с огромным трудом. Тут уж Майка ничего не смогла придумать — она просто замерла в ожидании дальнейших чудес.

И не ошиблась. Нижние лапы у существа были совсем неудобные, с непомерно длинными ступнями, а следом из кустов вытянулся мощный хвост, весь облепленный репейником.

Выбравшись из зарослей целиком, диковинное существо встало перед Майкой и, молитвенно сложив на груди тонкие лапки, принялось внимательно девочку разглядывать. Та в долгу не осталась.

«Где-то я уже видела таких недозайцев — с ушками, мордочкой, пузиком, — размышляла школьница. — Но где?».

— Что вы сказали? — сказало существо.

— Нет, я не говорила, — ответила Майка.

— Не надо говорить. Надо не говорить, а стремиться. У вас есть цель в жизни?

— Не знаю, — Майке стало немного стыдно: дожила до десяти лет, а жизненной целью толком не обзавелась. Будто в голове у нее не мысли, а ветер.

— Ай, бесцельно невозможно жить, совершенно невозможно, — закачавшись, будто куст в бурю, запричитало существо. — Нужно ставить цель, стремиться к ней, совершать все подряд, чтобы вознестись, а сказка стала былью. Вы как считаете, у меня получится?

— Смотря, какая цель? — осторожно начала Майка, наспех перебирая в голове все, что она знает о жизненных целях.

«Нужно ставить перед собой реальные задачи, — говорил ей папа. — Такие, которые тебе по плечу. Прекрасно витать в облаках, но на земле надо стоять обеими ногами».

«Что сбудется, то сбудется. Будь такой, чтобы тебе не было за себя стыдно, и все само собой образуется», — объясняла Майке мама.

«Стремись к невозможному, чтобы добиться своего, — учила девочку бабка. — Чудеса приходят к тем, кто их ждет».

Эта позиция Майке нравилась особенно, но бабка всегда произносила свой совет так серьезно, что делалось жутковато: а вдруг невозможное — не очень-то приятная штука?

— Ай, легкости хочу, — поглядев на лазоревое небо, вымолвило существо. — Звонкости хочу. Хочу взлетать пушистым перышком и нестись по ветру… — склонившись, существо приблизило к Майке свою мордочку. Глаза у него оказались чудесные: теплые, грустные, бархатные.

— А знаете, мечты сбываются, а чудеса бывают, — залюбовавшись глубокой печалью, произнесла Майка бабкины слова.

Существо отпрянуло. Живот-громадина тяжко заколыхался.

— Диета из лопухов была? — произнесло оно. — Была. Кросс был? Был. С дерева в овраг сигала? Сигала. И что?

— Что? — переспросила Майка.

— Страшно сказать… От лопухов — голодная вспухлость, от беготни — мозоли, а в овраге такая грязюка — хоть плачь. Едва не разбилась! — судя по всему, существо было впечатлительной барышней. — Наповал буквально. По клочкам — бум-с!!!

Не недозаяц, а недозайчиха.

— Жалость какая, — сказала Майка.

— Да.

— Да.

— Меня Симой кличут… — округляя свои влажные глаза, сказала недозайчиха.

«Сочиняет», — немедленно подумала Майка. Той весной все пели про Симу, из-за которой бывает невыносимая жизнь, но нелепая недозайчиха вряд ли годилась в песенные героини.

— Хорошо, я буду вам «тетя Сима», — на свой лад истолковала молчание девочки лесная обитательница. — У нас все-таки есть небольшая разница в возрасте. Вы маленькая еще.

«Да, разница очень большая», — подумала Майка и, наконец, вспомнила, где видела похожих существ.

Конечно! По телевизору. Сима была похожа на кенгуру.

«Я буду называть ее кенгуровая тетя», — решила про себя девочка.

Майка не могла считать недозайчиху прекрасной Симой, но если той уж так хочется быть тетей — пускай будет. Заблуждения нужно уважать. По крайней мере, до той поры, пока они выносимы.

Путевый человек

Если бы девочка увидела Симу чуть пораньше, ну, например, еще в апреле, то она б непременно рассмеялась. А вот в мае уже не могла.

А все из-за портрета.

В бабкиной квартире Майка давно приметила занятный портрет. Он стоял за стеклом, в серванте, между хрустальными фужерами. На той, не очень большой картинке в раме из облезлого золота, лысый человек с бородкой и в костюме возвышался над толпой и тыкал одной рукой куда-то налево от Майки (а от себя, выходит, направо), а другой держался за жилет. Называлось произведение «Всё путём, товарищи». Товарищ в костюме был такой сладкий и гладкий, что не смеяться было невозможно, а бабка глядела на него, будто бородач этот — её Вечная Любовь.

Она подходила к серванту вплотную, наклонялась к портрету и смотрела, смотрела, смотрела, словно совета спрашивала, а толстенные очки запотевали от силы бабкиного чувства. Смех, да и только.

Майка однажды высмеяла бабку. Приставив к глазам, сложенные колечками пальцы, она показала маме, как пожилая учительница влюбленно глядит на портрет:

— Мам, ну неужели ты не видишь, ведь похоже?! — спрашивала Майка маму, едва не визжа от веселости.

Сама Майка, изображая пальцами массивные очки, препотешно чувствовала себя в этой чепухе.

Но мама комического дара дочери не оценила.

— Я вижу только невоспитанную гадкую девчонку, которая насмехается над старым человеком, — мама поглядела на Майку так, что та, моментально присмирев, даже вытянула руки по швам. — Разве можно смеяться над старыми? — спросила Майку мама. — Смешно ей, — мама негодовала. — Чужой человек занимается с тобой совершенно бесплатно. Заботится о твоих манерах, думает о будущем твоем, а ты? Чем ты ей платишь?

— Неблагодарностью, да, — вынуждена была признать Майка. — Бабка, она, конечно, путевая, — уныло сказала четвероклассница. — У нее все путем. Как у этих… у товарищей.

— У кого? — мама прыснула — долго воспитывать она не умела. Но урок Майка заучила навсегда.

Не все смешно, что таким кажется.

Плаксивая мелодия

— Вы любите сны смотреть? — спросила Сима, возвышаясь в чаще изумрудного леса.

— Люблю, только никогда их не запоминаю, — сказала Майка.

— А я все сны помню! — с жаром продолжила новая знакомая. — Совершенно все. Даже те, какие видела в сумчатом возрасте. Вот мне снилось, будто я сплю и вижу сон, а в том сне я будто тоже сплю крепко-крепко. Понимаете? — Сима выжидательно уставилась на Майку.

— Понимаю, — девочка торопливо закивала, хоть и не совсем представляла себе, о чем лепечет бедная Сима.

— Сейчас я вам расскажу…

Странно. Школьница стояла в самом центре чрезмерного леса и разговаривала с кенгуровой особой, а беседа получалась обыкновенная: будто с вахтершей теть-Женей или с дедом Финикеевым с третьего этажа. «Наверное, чудеса не могут быть чудесными с головы до ног», — решила про себя Майка и взяла с себя слово попозже хорошенько обдумать эту волнующую мысль. Сейчас ей было некогда: тетя Сима дурным голосом кричала свой сон.

— …Стою одна. В хвосте опилки.

Судьба моя не решена,

Одна-одна…

Что за немилость!

Одна, одна, совсем одна…

— Красиво, правда? — прокричавшись, спросила кенгуровая тетя.

— Грустно, — признала Майка.

— И я говорю — красиво, — Сима энергично подвигала острыми ушами. — Я люблю подлинную красоту, чтоб наполняться ею, и плавать в ней, как щепка в луже. А мой самый новый сон был судьбоносным, — с жаром проговорила она. — У меня вообще, все сны судьбоносные, но этот, я чувствую, самый-самый судьбоносный сон. Он рассказывал мне будущее. Знаете, какое у меня будущее?

— Головокружительное? — предположила Майка.

— На пьедестале, — Сима потупилась. — Мне снилось, что я стою в богатом наряде, вокруг меня красота, а некто подает мне знак. И все понимают, что я достойная.

— Кто «все»?

— Все, кто рядом. Их во сне много было, будто собрание по вопросу ветрености. Они там, — Сима махнула лапкой, — все время собираются, чтобы говорить про ветры, — ее горло набухло. — Перемен требуют наши сердца! — прохрипела Сима, подражая непонятно кому.

— Каких перемен?

— Чтожных, — пояснила Сима. — В моем судьбоносном сне они все поняли, что я самое чтожное существо и стали бросать в меня венки с хорошими словами.

Майка поежилась:

— Холодно, наверное, на пьедестале стоять, если ты не памятник.

— Так я и не стою! Я парю и летаю! Счастливая, просто невозможно! — заново переживая свой сон, кенгуровая тетя замерла.

Майка попробовала себе вообразить, как можно стоять на пьедестале и одновременно счастливо летать, но у нее ничего получилось.

— И когда сбудется ваш сон? — спросила она.

— Судьба любит, когда ее зовут, — произнесла Сима странные слова. — Сбудется, когда корявка станет примочкой, а ВВП удвоится! — и посмотрела на Майку так, будто той все должно быть ясно.

Тетя Сима ошибалась. Девочка заплутала в кенгуровых снах так бесповоротно, что выход был один: проснуться.

Но гимназистка не прошла даже пятой части своего пути и потому всего лишь произнесла самое пустяковое, что могло придти ей в голову.

— Очень приятно.

— А виной тому будет сиротская песня… — добавила Сима.

— Я, наверное, пойду.

— Спасибо, я буду ждать, — глаза тети Симы увлажнились. Странный народ, эти тети.

Страдалица поклонилась, будто артистка после выступления, и неуклюже попятилась. Кусты застонали, раздвинулись и с треском поглотили диковинного обитателя изумрудного леса.

Но чудо! Голос тети Симы остался при Майке.

Девочка пошла дальше, по извивам едва заметной тропинки, а за ней по пятам следовали заунывные слова:

— На скрипочке пиликала

Плаксивую мелодию,

И в унисон поскрипывал

У стеночки комодик мой…

Смычком возила, небылью

Томилась эфемерною,

Вился туман над мебелью

Крылами безразмерными…

Пылилась пыль, комод кряхтел

Под скрипочку рапсодию…

Упала мебель, отлетел

Мой дух, моя мелодия…

Тоскливый напев плохо подействовал на ребенка. Изумрудный лес жил свой истошной жизнью, а Майке вдруг сделалось холодно и одиноко.

Девочка вспомнила про Мойслу и Ратлу. Посторонний мир украл у них разговорные способности, но она чувствовала, что в чем-то большом и главном жужики остались прежними. Они были хорошими. Вот как и эта тетя, которой чего-то недодали.

Девочка покричала налево и направо, вперед и назад. Жужики не отзывались.

«Бросили на судебный произвол», — ей стало совсем грустно. Она захлюпала носом.

— Кап-кап. Капает, — послышался тихий вежливый голос.

Многосложный опенок

— Из Чесучовых? — спросил кто-то непонятно что.

— Из обыкновенных, — вмиг передумав плакать, сказала Майка.

— С кем не бывает, — участливо произнес неизвестный, и тут Майка заметила на пеньке симпатичный грибок.

Он был чудо, как хорош: с ярко-ржавой шляпкой, желтенькой ножкой, на которой завивалась тоненькая стружечка-носик, а по бокам ее — глазки, мелкие, но очень выразительные пятнышки, похожие на лесную труху. Грибок был такой приметный, что Майка удивилась, почему это он не бросился ей в глаза первой.

«Наверное, опенок», — подумала девочка. Из всех грибов, которые она знала, это название подходило желто-рыжему грибку лучше всего.

— Вас как зовут? — присев рядом, спросила Майка.

Грибок-милашка легонько покачался.

— У меня много имен, и все сложные — тебе, обыкновенной, наверное, не понять, — наконец вымолвил он.

«Какой многосложный опенок», — с уважением подумала Майка.

— Вы здесь что-то ищете? — осведомился гриб.

— От меня друзья убежали, — призналась она.

— Не рекомендую заводить друзей. Они вечно против кого-то дружат, — сказал Многосложопик (все название полностью и целиком Майка боялась выговорить даже в уме). — Я, например, обычно гуляю со свитой.

«Странно», — подумала девочка. На пеньке гриб был один, как перст судьбы.

— …Но сегодняшнее утро просто взывает к уединению, — добавил он, словно поняв невысказанный Майкин вопрос. Многосложопик был очень чуткий. — Вы любите поэзию?

— Мне нравятся пышные стихи, — призналась Майка. — Про высокие чувства. Чтобы была идея, и она непременно раскрывалась в самые неожиданные стороны, как карательная десница…

— Одобряю такой выбор, — перебил ее грибок. — Хотите, я удовлетворю ваше давнее желание? — он сделался совсем уж царственным. — Я исполню сочинение одного гениального автора.

Майка замерла: она еще ни разу не видела, чтобы сочинения исполнялись — обычно их писали, а в лучшем случае, из них зачитывались самые интересные места.

— «За Родинку»! — объявил Многосложопик. И начал:

— Клокотали грозы — под парами

В котелке готовилась трава.

Дед-грибник неверными ногами

Попирал священные права.

Закипал бульон в святую ярость,

А Грибник творил свои дела.

Не жалея молодых и старых,

Собирал безвинные тела.

Подсекал Грибов несчастных ножки.

Подрывалась почва. Но судьба

Погостила уж в его лукошке,

Возымела действие мольба.

Что ему земли святые силы?

Что ему Грибов погибших честь?

Шел Грибник. Земля его носила,

А Грибы готовились — на месть.

Он взрывал листвы слоистой темень,

Оставлял печальные пеньки.

Плохо знал Грибник грибное племя,

Что сочло уже его деньки.

Не видать ему цветущих маков.

Он попрал лесной авторитет:

«Разгляди! ведь Гриб неодинаков!

А потом уж кушай на обед».

Многосложопик коротко кивнул, показывая, что закончил.

— Мне очень понравилось ваше сочинение, — сказала Майка.

Она была вежливым десятилетним ребенком.

— Но хочу заметить, что тема нераскрыта. Про Родинку ни слова, — добавила Майка, будучи ребенком справедливым.

— Тише, — одернул ее грибок. — Разве можно просто так его поминать? Он ведь может испортиться! До основанья, а затем…

— Мне кажется, нет никакой разницы, как портиться, — сказала Майка.

Она беседовала с Многосложопиком недолго, но уже как-то помертвела: жеманный гриб ей немного наскучил.

— Честно говоря, Родинка — это я… — строго конфиденциально, то есть по-секретному, сообщил Многосложопик. Он напыжился, словно собираясь стать большим белым и…

…треснул пополам.

Мелькнув рыжим, шляпка исчезла в придорожной зелени.

Майка вынула ее из кудрявой травы и тщательно осмотрела. Темных земляных крошек она отыскала целую кучу, но ни одна из них не была самозванному Родинке родной.

Ярко-желтый обрубок, сиротливо торчавший на пеньке, тоже оказался совершенно голым — ни единого пятнышка. И черви его будто не точили…

«Какой он был хорошенький. Незапятнанный», — уходя, продолжая свою историю, сожалела девочка.

Лунатики

А далее перед ней возникла лужайка, на которой грех было не поваляться.

— Да, чтобы оглядеться, надо обязательно сесть, — сказала себе Майка, вытягивая в траве уставшие ноги. Тут она засмотрелась на божью коровку, бежавшую по травинке, как по мостику. — Когда ты идешь, то видишь только все большое, а маленькое не замечаешь, — на другом конце травинки божью коровку поджидала подружка. У них было свидание. — А маленькое бывает очень миленькое.

Божья коровки встретились и собрались общаться, но тут трава дрогнула, и веселые насекомые упорхнули прочь.

— Раз-два-три-четыре-пять. Я тебя иду искать… — из травы прямо на Майку вышла белая упитанная мышь. Шла она на задних лапках, передние ее лапки были вытянуты, а глаза закрыты. — Потерялась ты опять, как бы мне тебя поймать… — она прошла вдоль майкиной ноги и, приблизившись к ее ладони, уткнулась прямо в указательный палец. — Как бы мне тебя догнать. Раз-два-три-четыре-пять, — допев, мышь взялась за палец.

Она будто задумалась. О чем могут думать уютные, толстенькие, как бочоночек, мыши с лоснящейся белой шкуркой, розовыми ушками и крохотными коготками на маленьких розовых пальчиках?

— Мы побежали, мы поскакали! — завизжав, снова разошлась трава. Теперь на Майку шла крыса. Она была больше, чем мышь, шубку имела серо-пепельную, а мордочку любопытствующе-удлиненную.

Как и ее дальняя родственница, крыса шла, вытянув передние лапки и не раскрывая глаз. Звери явно играли в кошки-мышки.

— Но не догнали, нет, не догнали! — про визжала серая крыса и уткнулась Майке в туфлю.

И задергались любопытствующие носики, и затряслись длинные усы.

— Слышу-слышу! — ощупывая, закричала крыса.

«Разве можно слышать наощупь?» — удивилась Майка.

— Вижу-вижу! — закричала мышь, дергая девочкин палец.

«А видеть наощупь можно?» — спросила себя Майка.

— Шершавая, — сказала крыса, лизнув кожу Майкиной туфли.

— Гладенькая, — сказала мышь, потеревшись мордочкой о Майкин палец.

— Необъятная! — сказала крыса, пытаясь обхватить лапками туфлю.

«Какая смешная игра», — подумала Майка, одновременно чувствуя прилив гордости: она и не думала никогда, что из себя вся такая разнообразная.

— Мяконькая, — сказала мышь и вонзила в Майкин палец острые зубки.

— Ну, уж нет, кусать я себя не дам, — Майка решительно стряхнула мышь и поднялась.

— Ушла, — растерянно произнесла мышь, поводя перед собой лапками.

— Удалилась, — сказала крыса, утратив Майкину туфлю.

— Туда ушла.

— Оттуда удалилась.

Крыса и мышь указывали друг на друга, а сами о том не подозревали. Глаза-то они так и не открыли.

— Никуда я не ушла, — сказала Майка.

— Не догнала, — сказала крыса, ощупывая опустелое пространство вокруг себя.

— Не поймала, — сказала мышь, вертясь вокруг своей оси. — Вся такая беленькая.

— Вся такая серенькая, — сказала крыса.

И та, и другая, были совершенно правы. Палец у Майки был не темнее белоснежной мышиной шкурки, а обувь ее, пропылившаяся в жемчужной пустыне, посерела до крысиной пепельности. Они говорили по-разному об одном и том же.

— Я здесь, — сказала им девочка. — Да, раскройте же вы глаза! — в она притопнула.

Но те лишь закачались из стороны в сторону, словно опьяненные. Глаза их были все также крепко зажмурены, а лапки они воздели к небу.

— О! Мы слышим звон! —

вразнобой запищали они, —

О! Нашел нас он!

О! Мы видим свет!

О! Нашли ответ!

— Большой привет! — буркнула Майка.

Странно: эти существа утверждали, что видели, хотя глаза их были закрыты; они говорили, что слышали, хотя и на сей счет у девочки были серьезные сомнения.

Дело было ясное: и белая мышь, и серая крыса были лунатиками. Они спали, а во сне искали луну, не подозревая, что на небе уже давным-давно висит солнце и пора бы открыть глаза. «Ну, ничего, вот скоро они проснутся и все поймут», — уходя подумала Майка.

— О! Манна-мана! — догоняли наивного ребенка чужие восторги. — О! Манна-мана!..

Выделения

Но вот наступил черед симпатичного болотца. Небольшое, нежно-зеленое, будто новорожденное, оно легко скакнуло Майке под ноги. Вот, казалось, только что была тропинка меж кустов, а вот — ноги уж ступают по мшистым кочкам.

Хоть и юное на вид, болотце имело все приметы взрослой топи: здесь были и юркие стрекозы, и водомерки в тинистых лужицах, и хор невидимых лягушек, и большая бабочка. Она мельтешила ярко-желтыми крыльями с синими пятнышками — словно подмигивала. Майка, не раздумывая, приняла приглашение.

— Прыг-скок, прыг-скок, чтоб никто не уволок, — запела она, следуя за махаоном меж лужиц, улыбавшихся то там, то сям.

Одна из кочек оказалась такой большой, что была будто и не кочка вовсе, а будущий холм.

— Ах!

На кочке-выскочке лежало белое фарфоровое блюдце с синим ободком, а на блюдце сидела жаба — пухлая, салатовая, в тон болотцу, с большими ртом, выпученными глазами и перепончатыми лапами — все как полагается. На плоской голове ее зубцами кверху торчал старый волан для игры в бадминтон. В одной лапке жаба держала вилку, а в другой ложку.

— Прямо королевна, — Майка не могла отвести от жабы глаз.

Махаон был того же мнения. Он замер на одном из уцелевших зубцов самодельной короны, синие глазки на его желто-черных крыльях теперь сияли самоцветами.

— Уйди, не для тебя цвету, — жаба повела пупырчатой головой. Махаон отлетел в сторону деревьев.

— Чем вы цветете? — спросила Майка, ступив на кочку-холм. Она прежде не встречала цветущих жаб и страшно заинтересовалась.

— У тебя глаз нет? — выпучилась на нее болотная королевна. — Зеленью цвету. Богато. Вся насквозь — с головы до последней перепоночки, — она требовательно постучала вилкой по тарелке. — Цвету, потому что мечту имею.

В какой мечтательный мир угодила Майка: все только и знают, что мечтать. Когда жить успевают?

— Выделиться хочу, — квакнула жаба. — Стать особой. Вот придет за мной мой суженый, а я тут его поджидаю, готовая по всей форме.

— Наверное, это очень трудно — выделяться, — предположила Майка. Украшения болотной королевы выглядели не очень удобными. Корона, вон, едва держалась на плоской жабьей головенке.

— Красота жертв требует, — сказала та, а дальше протяжно пропела, —

— Венец нелегок мой

Но будет и награда,

Придет за мной герой,

Ему я буду рада.

Майка вздохнула. А что тут скажешь, кроме вздоха? Красиво ж.

— Ты дуться могешь? — спросила ее жаба.

— Бывает иногда, — без охоты призналась Майка.

— Неправда. Не могешь. Нет у тебя способности. Где твои щеки, чтоб их дуть? Нету. А моя пятиюродивая кузина дуться умела больше вола. Выше всех бычилась.

— И не лопнула?

— Только надорвалась малость. Зато обрела свое счастье с циркачом. На юга улетела. Ее в последний раз с пеликаном Кузькой видели.

— Очень за нее рада, — сказала вежливая девочка.

— А была у нас еще одна. Бесприданница. Ни корон, ни фамильного фарфора — так себе, из незавидных невест. Она в хоре пела, а из всей красоты у ней были одни только ноги, длинные, да ладные. Раньше ей был бы один путь — в болоте топиться, али с жабунами веки вечные квакать. И что ты думаешь?

Майка с интересом ждала продолжения.

— …Унес ее аист Жан-Поль в далекий край. Говорят, теперь ногастая наша Бесприданница находится во главе стола. Любят ее там. Всего-то за ноги, — жаба заколотила по тарелке ложкой, выдавая торжественную дробь.

— Повезло.

— Да, мы нарасхват, — жаба надулась, словно собираясь последовать примеру надорвавшейся кузины. — Ученье — свет для нашей сестры. Жених теперь начитанный пошел, сказки все нужные наизусть знает. Ищет себе счастье на болоте. И днем ищет с песнями, и ночью с фонарями. Берет нашу сестру, почти не глядя. А все почему?

— Не знаю.

— Слава у нас хорошая. Жабка Пупыриха в далекие-давние времена сказалась Царевной-Лягушкой, да обрела себе счастье с царским сыном. С той поры и повелось. Теперь — вона! — всем царевен подавай. У нас из девиц даже самые незавидные обретают свое личное заболотное счастье. Идет косяком жених, икру, бывает, мечет перед самой завалящей — без убора и приданной фарфоровой посуды.

Самодельная королевна поелозила по тарелке.

Стоит напомнить, что цвет у болотной королевны был нежный, но в остальном она выглядела настоящей жабой — рыхлой и бородавчатой. Майка не поверила ни единому ее слову.

Умолкла и жаба, поводя выпученными глазами.

— Большая. Ногастая. Человеческая, — вдруг пробормотала она. — Ай! — глаза ее чуть не вывалились из орбит. — Ты — золушка?

— Можно и так сказать, — сказала Майка. Даже на болоте, разговаривая с жабами, девочке приятно было воображать, что ждет ее и волшебница, и хрустальная туфелька, и судьбоносный бал…

— Так вот ты какая, — жаба пожирала Майку глазами. — Явилась. Знаешь, поди, что скоро принц нарисоваться должен. Возьмут тебя за белы рученьки и уведут во дворец, прямо в высокохудожественную палату-камеру. Вот сейчас и уведут.

— Не хочу я в камеру. Я погулять еще хочу.

— Врешь, хочешь. В заблуждение меня ввести хочешь, — вислые жабьи щечки затряслись. Вилка и ложка сердито заколотились по тарелке. — Ах, мечтаю я кругозор свой расширить! Выделиться! Золушка! Милая! Подними меня к себе, — она отбросила вилку с ложкой в разные стороны и прыгнула на самый край посудины. — Возвысь! — протянула она к ней хилые перепончатые лапки. — Я тебе никогда не забуду.

Салатовое горло ее заклокотало, будто она съела кастрюлю с кипящим супом.

«Ни за что!» — была первая Майкина мысль. Но затем появилась вторая: «Она такая страшненькая, ну, что мне стоит, пусть порадуется кругозору». А третью и думать не пришлось — девочка подставила жабе ладонь.

Та ловко прыгнула, вмиг взобралась вверх по руке, и, усевшись Майке на плечо, восхищенно сообщила:

— Сбылась мечта.

В тот же миг Майка почувствовала, как мокрые жабьи лапы смыкаются на ее шее.

— Будешь знать, как дорогу нам, царевнам, переходить, — заклокотала жаба, наваливаясь всем рыхлым, омерзительным, салатовым телом.

— Что вы делаете! — Майка отодрала липучие лапы и сбросила с себя гадину.

— Сестры мои дорогие, на помощь, к нам сама золушка явилась, конкурентка постылая! — грузно шмякнувшись в водицу между кочками, заверещала жаба на все болото. — Души, ее, вали! Мочи ее, грязью закидывай, чтоб место свое знала!

Со всех концов, из кустов и кочек повыскакивали другие жабки — большие и поменьше. Были среди них и вчерашние головастики. Они устремились к ногам девочки, мигом соединившись в гадкую булькающую массу.

— Пусть упадет! Прямо тут! В наших глазах! — командовала жабья королева, снова взобравшись на свою тарелку. — Пусть узнает, нюхнет, каково нам тут проживается!

Послушные ее воле, жабы, жабки и жабенки прыгали, толкались, норовя сбить девочку с ног.

Майка подпрыгнула изо всех сил и перепрыгнула через эту земноводную массу.

— Вот так жабы и размножаются. Выделением, — убегая, сердито думала Майка. — Ты одну пожалей, руку ей протяни, а на тебя уже целая куча валится — душит и мочит.

Противные.

Никакой ручей

Стоячая вода болотца питалась из чистейшего источника — пройдя по изумрудному лесу дальше, Майка очутилась возле прозрачного ручья.

Майка выбрала место помельче, где из воды торчали камни, и запрыгала с булыжника на булыжник — бежать по воде было ничуть не труднее, чем играть в классики.

Добравшись до середины ручья, Майка устроила себе привал — у большого валуна имелось дивное углубление, будто специально предназначенное для того, чтобы к нему привалились.

На ощупь валун был теплым, бугристым и, может быть, приходился братом тому извилистому камню, с берега чудесного озера. Девочка осторожно постучала по темной каменной поверхности. Ответа не последовало. Валун крепко спал. Успокоившись, девочка стала думать непростой вопрос:

Пить или не пить?

На вид ручей был совершенно безвреден. Упоенный сам собой, не зная еще, что ему предстоит вылиться в болото, набитое мерзкими жабами, ручей журчал и переливался из пустого в порожнее — он был совершенно чист даже на дне. Только песок и галька. Больше ничего. Ни рыбешки, ни водорослей, ни единого подводного жужика.

Он был исключительно, неправдоподобно чист. Как в лаборатории.

В рядовой природе таких ручьев не водится, но здесь, в чрезмерном лесу он был на своем месте.

Отбросив сомнения, Майка зачерпнула полную горсть несомненно-питьевой воды — от холода у нее ад лоб заныл, такой холодной была вода.

А вот вкуса у воду не было совсем. Спросил бы кто, что она пила, Майка только бы плечами пожала.

Это был никакой ручей. Без цвета, без вкуса, без запаха.

«Если б ручей был ребенком, то он, конечно, был бы очень правильным, вот как Великанова, — подумала Майка, залюбовавшись прозрачностью воды. — Он бы не забывал чистить зубы и мыть руки перед едой. Он всегда был послушным. С ним бы все хотели дружить и посвящали ему стихи».

Майка громко задышала. Ей вдруг стало до обидного жаль, что она не может быть такой, как Великанова.

— Она у вас такая непосредственная. Даже слишком, — однажды говорила Лина-Ванна, жалуясь маме, что Майка вертится на уроках. — Ей надо брать пример с Ксении Великановой. Вот образцовый ребенок.

Тогда Майка клятвенно обещала маме, что будет стараться и даже станет лучше Великановой.

— Я буду образцовой! Я буду посредственной! — кричала она.

Мама в ответ только смеялась. Не верила.

— Я тоже смогу! У меня получится! — упорствовала Майка.

Но теперь, сидя на камне посреди ручья-чистюли, Майке сделалось яснее ясного: мама была права, а она, Майя Яшина, соврала. Ввела в заблуждение, как сказала бы бабка. Не получится у нее быть правильной. Не подходит ей такая прохладная жизнь и все тут. От нее Майке только боль головная.

Подышала, подумала, решила.

— Не очень-то и хотелось, — отбросила она глупую мечту и запрыгала к другому берегу Никакого ручья.

Майка имела вкус. И уж пресным он никак не был.

Докатилась!

Противоположный берег ручья оказался уже не изумрудным. Но, усыпанный разноцветной галькой, он был вполне живым.

На мелководье топталась большая птица с красной головой, черными взлохмаченными перьями и пронзительным, как у директора Марь-Семенны, взглядом. Ее оперение богато блестело, будто натертое салом, а голова по-петушиному дергалась, обращая к Майке то один, то другой слезящийся глаз. Как и все обитатели этого странного мира, птица вела себя исключительным образом.

Она, вот, плакала и пела. Пела и плакала.

Слезы блестящим потоком лились у нее из глаз, омывая и без того яркий черный наряд, который можно было бы назвать вдовьим, если бы не задиристая красная голова. А песня была гортанной и нравоучительной:

— Жил да был ребенок-майя,

Школой голову не маял,

Без задач искал житья!

Ай-да, майя! Ай-да, майя!

Складывая, умножая,

Жили все другие майя.

Он — стрелял по воробьям.

Ай-яй, майя! Мальчик-майя

Год за годом, май за маем

Все заботы вычитая,

Поделился до нуля.

Майя. Мальчик для битья.

— Нет, не я, нет, не я, — весело подпела девочка, дослушав песенку с моралью.

Оценив Майку поочередно обоими глазами, птица растопорщилась еще больше.

— Знаю-знаю, — прокудахтала она. — Перо тусклое, клюв мелковат. Куда тебе до майя, — и залилась слезами.

— Вы меня не поняли, я — не мальчик, а девочка. А зовут меня точно так, как вы сказали — Майя.

— Кто зовет? Куда зовет?

— Родители, кто же еще?

— Что такое? Кто такое?

— Мама и папа. Все, как полагается.

— Кем полагается? Куда полагается? Кто положил?

— Никем. Никуда. Никто, — Майка постаралась ответить быстро, по порядку, но теперь не была уверена, что все сказала правильно.

— Кто-кто-кто, — закудахтала птица, ероша блестящее оперенье и топоча по воде жилистыми лапами.

«Какая важная курица», — подумала Майка. Будь с ней рядом Лина-Ванна, то она точно поставила бы ей оценку «пять» — за наблюдательность.

Майке повстречалась представительница мира пернатых, очень похожая на курицу-индюшку. А ведь всем известна склонность этих птиц к надувательству: они все время пыжатся, топорщатся, притворяясь крупными величинами.

— У вас, конечно, тоже были родители, — девочка старалась говорить как можно дружелюбней. Не стоит волновать директоров, даже если они выглядят, как мокрые куры.

Птица мотнула красной головой:

— Кто-кто-кто?

— Все мы откуда-то рождаемся, — сообщила Майка всем известную истину. — У меня есть мама и папа. Они принесли меня в этот мир. Вот и вас тоже как-то принесли.

— Что-что-что? — закричала кура. — Я докатилась!

— Почему? — задала Майка не совсем ясный вопрос.

— По наклонности! Докатилась, вылупилась… Или вначале вылупилась, а потом докатилась.

— Как так? Как так? — вот уж и Майка заговорила по-птичьи. С кем поведешься…

— Какличественно и какчественно. По кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам, в ямку — бух. Теперь занимаюсь своими прямыми обязанностями.

Кура ткнула клювом в речную гладь и, повозившись там немного, извлекла на свет темный шнурок.

— Ах, вы червяка заморить решили! — воскликнула девочка.

— Я исполняю последнюю волю! — с полным клювом прокудахтала индюшка и заглотала червяка, как фокусник цветную ленту.

Комок в горле поехал вниз, а слезы, едва утихнув, вновь градом полились из птичьих глаз. Теперь капли стали еще крупнее и даже будто бы горше — так уж они блестели.

— Его судьба была извилистой, — торжественно заговорила курица. — Судьба его была беспросветно-счастливой. Но в конце жизненного пути исполнилось заветное желание. Наш друг грезил о дождике и получил его в неограниченном какличестве и полном какчестве…

Если б Майка не видела, где червяк нашел свой конец, то она запросто поверила бы куре, директорствующей на берегу Никакого ручья.

— Вначале съели, а теперь плачете…

— Сам нарывался. Размечтался и нарвался. Я его не призывала.

— И не пожалели…

— Ты колбасу кушаешь, корову жалеешь?

— Не люблю я колбасу.

— А я не могу наступить на горло своей песне. Такое предназначение. Червяки ползают, а я исполняю их мечты.

Она опять залилась слезами:

— Милый друг, ты у меня в груди… — кура-индюшка снова собиралась петь.

«Мало вылупиться, надо еще и докатиться», — придумала девочка не вполне ясную, но весьма поучительную мысль.

Хватит. Насмотрелась.

И-два! Видеть

На сучке без задоринки

Майя шла. Изумрудный лес послушно истончал свой покров, его чрезмерная жизнь замедлялась, а дыхание становилось спокойным, глубоким, вдумчивым. Лес расставался с Майкой, словно по заказу. Стоило девочке пожелать, как деревья пригнулись в кустарники, трава ушла в землю, а та была уж готова переродиться в асфальт…

…да не тут-то было.

На прощание лес выставил на Майкином пути большой засохший дуб.

Как и все прощания, дуб выглядел грустным и немного нелепым. Когда-то цветущий и красивый, сейчас он смотрелся всего лишь корягой с голыми сучьями, раскинувшимися в разные стороны.

Дуб торчал, он с укоризной тыкал в небо: ты — живое, светлое, утреннее, а у меня уж ночь, и не стыдно тебе… Для полной тоски дереву не хватало только облачка из улетевших грачей.

На ветке засохшего дуба вниз головой болтался человечек. Он был ни большим, ни маленьким, ни худым, ни толстым. Рост у него был средний, одежда невыразительная, а внешность — такая проходная, что если бы не странное занятие, то Майка прошла б и не заметила.

Человечек висел на сучке, а задоринки в нем не было: перезрелый огурец, да и только. И только улыбка протяженностью от уха до уха прилагалась к перевернутому лицу. Майка не сразу ее распознала, потому что прежде перевернутых улыбок не встречала.

— Вы какая девочка? — ухмыляясь, спросил человечек.

— Обыкновенная, — Майке показалось, что обращается она не к живому существу, а к какой-то чурке с глазами у самой бороды, по-дурацки вздернутым носом и печально опавшими уголками губ.

— Мне нравятся обыкновенные девочки, — произнес человечек. — Вы какой день больше любите: 23 октября или 7 ноября?

— Не знаю, я никогда об этом не думала.

— А я все время думаю. Изо всех сил. Так много на свете вещей, над которыми надо подумать. Если собаке приделать пятую ногу, она станет бегать быстрее?

— Зачем собаке пятая нога?

— Чтобы добежать до обратной стороны Земли.

— Не добежит. Собака споткнется и упадет. В ногах запутается.

— А если собака тяжкая, она провалится сквозь землю? — последовал еще один дурацкий вопрос.

— Я думаю…

— Хорошо вам, — не дослушав, перебил человечек. — Вы умеете правильно думать.

Девочка была польщена, но все же переспросила:

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю.

— Не знаете, а говорите, — а теперь Майка была задета.

— А лучше знать и не говорить? — человечек все скалил зубы.

— Да, наверное.

— Но если я знаю и не говорю, то никто не узнает, что я знаю.

— А вы не знаете, говорите, и теперь все знают, что вы не знаете, — Майка сама себе удивилась: произнести такую чепуху оказалось проще, чем о ней подумать.

— А вдруг я не знаю что я знаю.

— Ну, вы же знакомы с собой?

— Знакомы.

— Значит, лучше вас никто не знает, что вы знаете, а что нет. А если вы не знаете, что вы знаете, то никто никогда не узнает что вы знаете, а что — нет, — Майка перевела дух. Вести диспуты на такие сложные темы ей еще никогда не доводилось.

Человечек с перевернутым лицом покачался, раздался громкий треск. Теперь Майка увидела, что сук, на котором болтался чудак, подпилен и вот-вот обломится.

— Вы сейчас упадете! — поспешила предупредить она.

— Упаду, — перевернутая улыбка его стала еще шире. — Как вы думаете, если я упаду, земля провалится?

— Не провалится. Вы же не слон.

— Откуда вы знаете?

Опять двадцать пять!

— У вас хобота нет и уши обыкновенные. У вас есть руки, ноги и голова.

— А может внутри я — слон?!

— Откуда мне знать, кто вы внутри? Я же на вас снаружи смотрю.

— А кто вам мешает поглядеть на меня внутри?

— Наружность ваша! — доброта Майки едва не растаяла. Рядом с ним она чувствовала себя полной идиоткой.

— Эх, жизнь моя тяжкая. Никому мои внутренности не нужны. Вот бы мне под землю провалиться.

— Зачем?

— К своим. Если провалиться под землю, то попадешь туда, где все наоборот. А у меня не получается, уже всю голову сломал, — человечек умудрился сказать это так, что улыбка никуда не делась, а голос прозвучал печально.

— Так вы спортом занимаетесь? — Майка решила сменить тему. — Как на турнике?

— Разве в спорт берут тех, кто ломает голову? Меня здесь никуда не берут. И никто со мной не водится, — голос его звучал тоскливо, как зимняя вьюга. — Все оставили, и вы оставьте.

Он скрестил руки на груди. Разговор был окончен.

И только теперь Майка поняла его самую главную странность.

Улыбка у человечка была развеселая, а глаза — грустные-прегрустные. Они друг другу не подходили — глаза и улыбка. Вот в чем было дело.

Коря себя за нечуткость, девочка вышла.

Никифор

Оглядевшись, Майка поняла, что очутилась перед игровой площадкой.

В лучах утреннего солнца все выглядело так, как было рядом с ее родной школой, но с точностью до наоборот: футбольное поле поменялось местами с поляной для прыгания и качелей.

На качелях одиноко качался лысоватый коренастый мужчина. Он был с бородкой клинышком, наряжен был черный костюм и белую рубашку с красным галстуком. Правда, ногами болтал совсем по-детски — весело, без всякой напускной серьезности.

Заметив Майку, мужчина вскочил и бросился к ней со всех ног:

— Наконец-то!

Очутившись рядом, он достал из кармана пиджака ком бумаги, разгладил его и начал громко читать:

— О! Разлюбезная дщерь! Перед лицом премудрости софийской, с позволения великой Примы и по поручению справедливейшего совета дружины рад приветствовать вас у врат нашей обители, коя назначена призывать благие намерения, преобразуя их в дары светлые и милостивые. Мы выражаем искреннюю надежду, что ваше призвание возымеет далеко идущие последствия на благо человечества, как завещали лучшие сыны и дщери Центра Мироздания. От себя лично, хочу сообщить, что… — тут он дернул бородкой-клинышком, прищурился и, оторвав взгляд от бумажки, воскликнул. — В общем, привет, корявка!

Девочка зарозовела от смущения.

— Я несказанно благодарна за оказанную мне честь, — Майка присела в старинном поклоне, которому научила ее бабка.

— Класс! — глаза у бородача были добрые-предобрые, клинышек задорно торчал, галстук пламенел, а на лысине играли солнечные зайчики.

— А я вас знаю, — неожиданно для себя самой сказала Майка.

— Да, — сказал он, вроде, и не удивившись. — Меня зовут Никифор.

Ответ был неожиданным. Человек с бородкой и красным галстуком, с лысиной и прищуренным взглядом должен был иметь другое имя.

— А по отчеству вас тогда как? — уточнила Майка.

— Петрович.

— Странно.

— Странно.

— А на картине вы иначе зоветесь.

Бородач с галстуком и лысиной был чрезвычайно похож на того человека с портрета, который указывал бабке, что «Все путем».

— Ох, уж эта Софья Львовна, — незнакомец смутился. — Недочет, признаю. Надо бы шагать в ногу со временем, следить за веяниями, облик менять сообразно эпохе, а я все не поспеваю. Дела-дела. Селестин меня уж сколько раз приглашал, говорит, надо бы принять меры, а мне все недосуг. Как считаешь, корявка, если я себе седину сделаю, будет не того? — он присвистнул. — Не слишком?!

— Если вы захотите поседеть, то это вряд ли будет заметно, — честно ответила девочка. Мужчина был слишком лысым, чтобы сделаться седым.

— Ты про плешь? — воскликнул Никифор, хлопнув себя по блестящему темечку. — Пустяки!

«А вот папа по-другому считает», — подумала Майка.

— …если надо, зарастим, сведем ее, немодную, под самый корень, будет все честь по чести, — протараторил весельчак. — Такую себе устроим белую гриву, что хоть стой, хоть падай, — он всплеснул руками, будто едва удерживая равновесие.

— Не надо падать, — испугалась Майка.

— Как скажешь, корявка, — ответил Никифор, вернув себе нормальное прямое положение. — Не надо, так не надо. Твое слово — закон. Не сейчас, конечно, но потом непременно-обязательно. Я так чувствую, — он расцвел в совсем уж счастливой улыбке. — Конечно, это даже мудро — походить без волос. Кто знает, какие нас ждут настроения?! Сегодня седина в голову, а завтра… Как там в песне поется? — он дернул бородкой в сторону утреннего солнца и тонким голосом пропел. — Отцвели уж давно, хризантемы в аду…

И произошло чудо — из ниоткуда в его руке нарисовался оранжевый жужик. Ратла выглядел еще ярче, еще пушистее, еще веселее. Отсутствие явно пошло ему на пользу.

— Поиграем? — Никифор кинул жужика Майке.

— Давайте! — подхватывая жужика, радостно ответила она.

И вот так стали они перекидываться апельсиновым Ратлой, а заодно и словами.

— Ты знаешь про одаренность? — замахиваясь, спросил Никифор.

— Знаю, — ловя, ответила Майка. — Одни поют, другие танцуют, третьи сочиняют стишки…

— …а еще, — он поймал Ратлу, — читают, пишут, рулят, думают, выдают, узнают, летают, произносят, толкают, вяжут, шьют, составляют, вымарывают. Одаренность встречается часто и не имеет четких границ. Например, одаренный слесарь может оказаться не менее одаренным землепашцем, потому что главное тут — иметь умные руки. Он тебе и кран починит, и поле вспашет — на всё мастер.

— Понятно, — жужик, снова оказавшись в руках девочки, довольно захихикал.

— Что меньше, одаренность или дарование? — задал Никифор новый вопрос.

— Дарование, — неожиданно для себя ответила Майка. — У него букв девять, а не одиннадцать.

— Тоже верно. По классификации «Детского мира» дарование меньше, чем одаренность, но гораздо содержательней. Можно даже сказать, что оно однобокое.

— Как рыба-камбала?

— Как золотая рыбка.

— Это как?

А жужик все летал. И туда, и сюда, то туда, то сюда.

— Прекрасный плотник может оказаться весьма посредственным водопроводчиком, а дивная певица популярных песен — жуткой чертежницей. Мир дарования более ограничен в пространстве, но зато весомей. Тебе все понятно?

— Вроде бы, — запыхавшись, ответила Майка.

— Дарование ценно не количеством, а качеством. Хотя, конечно, бывает так, что и количество не в ущерб качеству, но такие дароносцы рождаются редко. Аристотель, Леонардо да Винчи, Ломоносов… Мы знаем их всех наперечет:

— Цыплят по осени считают, — Майка сказала первое, что вспомнила про счет.

— А у нас считают по весне. Традиция такая: 19 мая — главный годовой прием, — сообщил Никифор.

— Жалко, все прошло уже. Позавчера.

Ратла на полпути замер и, шмякнувшись на землю, закатился за девочкину туфельку.

— Нет, все еще только начинается, — успокоил ее Никифор. — Мы хоть и работаем по старинке, но в учебные процессы вмешиваемся редко. В этом году главный весенний утренник перенесли на 21-е. Тоже очень хороший день. Тебе не кажется?

— День, как день, — пожала плечами девочка.

— Ты так думаешь?

Знаю — не знаю!

— 21 мая много всего произошло, — сказал Никифор. — Например, в 1712 году в этот день столица России была перенесена из Москвы в Петербург.

— Ничего себе! — поразилась Майка.

— А за 210 лет до этого умер Христофор Колумб.

— Знаю-знаю! — радостно закричала Майка. — Он Америку открыл.

— Да, а скончался в нищете, — добавил провожатый. — А в 1842 году российский читатель впервые открыл великую книгу. Николай Гоголь. «Мертвые души». Первый том.

Тут Майке было добавить нечего. Встреча с мертвыми душами ребенку еще только предстояла.

— В 1864 году в Москве открылся зоологический сад, — хвастал дальше памятливый бородач. — Первый в России.

— Это там, где звери взаперти сидят? — зоологические сады Майка знала только под именем зоопарков, а была там всего один раз, когда к ним в город привезли несколько тесных клеток, в которые большие животные едва помещались.

— А ты разве любишь живую природу?

— Ну, вообще, мне нравится, когда звери бегают и прыгают, — сказала Майка. — А где им прыгать в зоопарках? Жалко мне их.

— Да, ты любишь живую природу, — сказал Никифор. — А знаешь, что случилось 21 мая 1991 года?! — он хитро прищурился, обещая что-то чрезвычайно особенное.

— Нет! А что! — вспыхнула любопытством Майка.

— Алла Пугачева сделалась официальной бабушкой!

— Не может быть! — Майка была поражена до глубины души. — Такая молодая?!

— И уже бабушка, — подтвердил он.

Алла Пугачева была любимой маминой певицей, и Майка вслед за ней тянулась к прекрасному. Надо же, уже бабушка.

— Какой особенный день! — удивлялась вслух девочка. Сегодняшние чудеса теперь казались ей еще чудесней. Отраженные в зеркалах великого прошлого, они будто удвоились, или даже утроились. Приобрели новый объем.

— Знаешь, а ведь каждый день — особенный, — сказал Никифор. — И вчера было особенным, и завтра будет особенным. Вообще, особенным может стать даже миг. Для мотылька, например, каждая минута на вес золота. Он ведь всего сутки живет.

— Так мало?

— В самый раз. Поверь, корявка, мотылек проживает очень счастливую жизнь. Долгую счастливую жизнь длиной в один долгий счастливый день. Просто он по-другому распоряжаются своим временем. То, что требует от тебя нескольких лет, у мотылька отнимает крошечные секунды. Ну, как в кино — жизнь героев на экране редко длится больше двух часов, но разве можно сказать, что она бедна событиями? Кстати, сто лет и один день назад в Нью-Йорке впервые показали кино за деньги.

— Здорово! — восхитилась Майка.

— Да так, ничего особенного, — он махнул рукой. — Боксеры четыре минуты колотили друг дружку.

— И за это брали деньги? — Майка удивилась.

— Конечно, это ведь историческое событие. Вот, ты бы, например, отказалась присутствовать при историческом событии?

— Нет, наверное, — признала она. — Я бы обязательно все внимательно посмотрела и запомнила.

— Истории начинаются и заканчиваются ежедневно. Буквально вчера завершилась еще одна музыкальная глава группы «Браво». Певец Сюткин выступил с этим коллективом в последний раз в качестве солиста.

— Знаю-знаю! Они играют музыку, под которую весело танцевать. Но разве ж это историческое событие?

— Большая история складывается из множества маленьких. Ручьи текут в реки, а реки…

— Знаю-знаю, — опять закричала Майка. — А реки впадают в моря.

— А еще вчера… — чудак-человек понизил голос, будто собираясь сообщить что-то тайное.

Девочка вся обратилась в слух.

— Вчера, — загадочно произнес Никифор, — стукнуло 39 лет писателю, которого ты еще не знаешь, но скоро, лет эдак через пять он станет твоим любимым: ты будешь запоем читать его книжки, — он глянул на небо, словно ожидая от него подсказки. — А в октябре 2004 года ты встретишься с ним в немецком городе Франкфурт.

— Не знаю — не знаю, — Майка покачала головой. Честно говоря, ей не очень нравилось, что Никифор посылает ее туда, куда она еще и не думала собираться. Какой-то произвол…

— Именно так, — сказал он. — Ты его не узнаешь, потому что никогда не интересуешься тем, как выглядят писатели. Он будет на ярмарке кофе пить, а ты — кока-колу. Посидите вы рядом и разойдетесь в разные стороны, ни слова друг другу не сказав.

— А как его зовут?

— Его имя Григорий, — напускал туману лысый провидец. — Но известен он будет, как Борис.

— Что-то политическое, — разочарованно протянула Майка, теряя к будущему кумиру всякий интерес. В том, 1995 году многие мечтали стать борисами. Тяга была так велика, что в курсе были даже малые дети на задворках огромной страны. — Ну, не знаю…

Пирамида

— И правильно делаешь. Все знать незачем. Лучше знать только все самое интересное, — сказал Никифор. — Итак, на чем мы остановились? Бывает одаренность, а бывает…

— … дарование, — подсказала Майка.

— Да, и то, и другое именуется талантом, — подхватил Никифор. — Но это лишь основание пирамиды. Ты видела пирамиды?

— На картинке, ага. Они в Египте водятся. Им куча лет, да и сами они, как куча.

— Пирамида — это символ, — поправил ее Никифор. — Вместилище вечной души, — он щелкнул пальцами — и из короткого резкого звука свободу вырвался синий жужик, пропадавший неизвестно где.

— Мойсла! — Майка была счастлива видеть лохматую грушу в добром здравии.

Никифор присвистнул. Жужики, послушные его воле, завертелись на песке, рисуя квадрат. Сплясав свой угловатый танец, они отпрыгнули, а фигура зажила отдельной жизнью. Песчаные стороны квадрата вспучились, как манная каша, стали корежиться, крениться, равнять свои бока, пока не образовали симпатичную ярко-желтую пирамидку.

— Прошу любить и жаловать! — огласил чудесник. — Пирамида Хеопса. Точная копия. Высота 146 миллиметров, длина каждой из сторон у основания 230 миллиметров. На сооружение ушло 2 миллиона 590 тысяч квадратных миллиметров песка.

Майка математику особо не жаловала и потому лишь покивала, торопя Никифора.

— Как уже было сказано, пирамида — это символ, — продолжил он. — А еще прекрасное наглядное пособие, — присев на корточки, Никифор ткнул пальцем в основание фигуры — та слегка потемнела: золотой песок в нижней части фигуры будто вобрал в себя воду. — В начале «пирамиды таланта» располагается одаренность. Она широка, основательна и все на себе держит, — Никифор ткнул повыше. Теперь потемнела серединка фигуры. — Дарование более узкое и специальное. Оно продолжает, заложенное основой. Что у нас осталось?

— Самый кончик, — сказала Майка, указывая на верхушку пирамиды, еще хранившую яркость сухого песка.

— Светлая голова, — сказал Никифор. — А здесь у нас — сверходаренность, супердарование, а проще говоря — дар. Он совсем особый. Он не может существовать сам по себе, без всяких оснований. Однако без дара и сама пирамида будет иметь незаконченный, несовершенный вид. Дар — это вершина. Люди, наделенные даром, встречаются крайне редко. Таких узких специалистов не сыщешь днем с огнем, а призывать их лучше по утрам, чтобы их редкий талант не успел завять или испортиться. Ты понимаешь меня, корявка? — ему было радостно.

— Ни чуточки! — также весело заявила Майка.

Лысый умник ткнул в пирамидку, и та развалилась в неряшливую песчаную горку.

— Моя маленькая корявка! — припомнил свою прежнюю торжественность Никифор. — Имею честь сообщить: у Совета Дружины «Детского мира», — он повел рукой в сторону здания, похожего на Майкину школу. — Есть все основания подозревать в тебе Дар.

Последнее слово он произнес с придыханием, чтобы Майке стало понятно: писать такое желательно с большой буквы.

Дар.

— Ты — особый ребенок, — подытожил Никифор.

Жужики заскакали. От их мельтешения у Майки зарябило в глазах.

Где справедливость?

Где справедливость?

Особые дети водятся сплошь и рядом.

Самым первым особым ребенком, которого она повстречала, был друг Моська.

Давно, еще в Тальцах, Моська говорил, что его усыновили. Он рассказывал, что мама пошла в магазин за халвой и увидала возле двери желтую соломенную корзинку.

— А в ней, был… — тут Моська всегда замирал, дожидаясь, когда его перебьют.

— Арбуз, — кричала Майка.

— Автомат, — кричал другой Максим, по имени Максик.

— Там лежал я, — важно отвечал Моська.

Было до щекотки весело играть в эту игру, потому что каждый раз Майка подкладывала в Моськину корзину самые разные вещи: то стиральную машину, то космический корабль, то божьих коровок.

Но однажды Моськина история потерпела крах. Да такой, что играть дальше стало неинтересно. Теть-Лена услышала их разговор и сказала:

— Обманывать нехорошо.

Потом она показала фотографии, где Моська был совсем крохотным младенцем и без всякой корзины.

Некоторое время Майка не встречала особых детей, но видимо, для того только, чтобы в одночасье обнаружить их в огромном количестве.

В Майкиной гимназии номер двадцать девять особых детей было буквально битком — сама школа считалась особенной. В 1995 году гимназий было мало и всех подряд туда не брали.

— Ваш ребенок особый, — говорила директор Марь-Семенна то одному, то другому родителю, когда те привозили своих ребятишек на машине.

Директор намекала, и часто была права. Например, Варька была такой особой, что даже говорила с ошибками. Писала, правда, совсем хорошо, тут уж не придерешься, но эти ее глупые приседания «уи, месье — нон, мадам» иногда надоедали. Варьке хотели привить дорогое иностранное воспитание, а получилась какая-то чепуха. Конечно, в их двадцать девятой гимназии лучше, чем во французском лицее.

Кстати, если бы не мама, то Майке пришлось бы отправляться в другое учебное заведение. В конце лета папа сходил в гимназию и вернулся удрученный.

— Мест нет, — сказал он. — Мест нет, и не будет.

Особая школа находилась в двух шагах от дома, но туда брали только таких детей, которых привозят на машинах, а у Яшиных машины не было.

Зато у мамы были золотые руки. Она сходила к директору и вернулась с победой. Майкина мама была волшебной портнихой, а у Марь-Семенны имелась такая особая фигура, что на нее не натягивались платья из обыкновенных магазинов. Так они обрели друг друга. Марь-Семенна — чудо-портниху, а Майка — школу для особых детей.

— Кто хочет, тот добьется, — сказала мама.

— А кто не хочет, того добьют, — пробурчал папа. Ему было неловко. Он умел защищать родину, а правильно говорить с директрисами особых школ его в военном училище не научили.

Итак, окруженная особыми детьми со всех сторон, Майка научилась с ними общаться. Может, поэтому ей не составило труда подружиться с самым особенным особым ребенком, которого она когда-либо встречала.

Сонька-карапуз.

Наверное, у мальчика со второго этажа было другое имя, но его никто не помнил. Соня, да Соня. Он был уникальный ребенок. Его родители были русские, а он — иностранец.

Сонька был похож на медвежонка. Занятный. Он рассказывал что-то чудесное на своем особом языке — мычал, задирал руки и качался, — а Майка каждый раз придумывала новую историю. Она играла в переводчицу.

— Да, Сонька, ты был капитаном дальнего плавания, а я сидела на острове, как русалка, и расчесывала свои чудесные локоны. Мы познакомились и поехали за тридевять земель… — бывало, рассказывала Майка, сама не понимая, откуда что берется.

Потом чудесный мальчик исчез.

В тот последний раз Майка переводила ему историю с непростыми судьбами. Сонька мычал, а фантазерка повествовала:

— …Ты был семь гномов в семи Красных шапочках. Я была в розовом наряде и красных сапогах, как у Лины-Ванны. Я готовила еду, а меня колдунья уморила…

Тут Сонька горячо запротестовал и замахал руками.

— Хорошо, тогда ты был двенадцать гадких лебедей, а я была ваша сестричка. Нас всех колдунья в лес выгнала.

Сонька закивал, лицо у него сделалось умильное, из чего Майке стало ясно: опять наврала. Разве можно радоваться, если тебя выгоняют из дому?

Затем в их общей сказке Майке достался черноволосый принц Колька, а Соньке выпала половина датского королевства по имени «Фата-Моргана». Довольные друг другом, они расстались.

Мальчик ушел с пятого этажа на свой второй, но до родной квартиры так и не добрался.

— Наш даун не у вас застрял? — вечером к ним заглянул Сонькин отец. В плохом настроении дядь-Саня всегда называл сына по национальности.

Соньку стали искать.

— Где справедливость?! — бегая с этажа на этаж, кричала его мама, теть-Зоя. — Где справедливость?

Худая, в мятом разлетающемся халате, с торчащими ушами, она была похожа на летучую мышь. Голова ее была повязана платком, но девочка знала, что под платком ничего нет. Теть-Зоя подстриглась наголо по какой-то нужной медицинской надобности.

Потом ее увезли на лечение. Дядь-Саня остался один и вечерами часто пел на весь подъезд.

Все поплакали и перестали.

— Кто не сильно ищет, тот никогда и не найдет, — сказала бабка.

А Майка воображала, что Соньку-карапуза унесли двенадцать гадких лебедей. Могло ли быть иначе с самым особым ребенком? «Нет», — говорила себе она, отгоняя пронзительный голос больной теть-Зои, который никак не выветривался из головы:

— Где справедливость?

Дорогой золотник

— Вам, наверное, не я, а Великанова Ксения нужна, потому что она во всех делах впереди, — сказала Майка.

— Ты врушка-врушка-врушка, смешная погремушка, — пропел Никифор и достал еще один бумажный ком.

— Майя Яшина, — огласил он далее. — Возраст: десять лет и несколько дней. Ученица четвертого класса «а» гимназии номер двадцать девять, эмоциональность — семь баллов, уровень восприимчивости — десять баллов, чуткость — девять баллов, уровень интеллекта — перспективный, мера таланта — выда…

Не договорив, Никифор глянул на Майку: ну, убедилась?

— Почему именно я? — спросила она.

Майка боялась. Если уж и можно было назвать ее особым ребенком, то лишь потому, что она была особенно обыкновенной девочкой.

— А почему Волга впадает в Каспийское море? Почему мы дышим кислородом? Почему Земля вертится вокруг солнца?

— Мы этого еще не проходили, — буркнула Майка.

— Вот и мы еще в самом начале пути. Никто не знает, почему рождаются дароносцы.

— Кто-кто?

— Люди с даром, — пояснил Никифор. — Природа возникновения гениальности так непроста, что до сих пор невозможно предсказать, кто станет вторым Моцартом, а кто — лишь посредственным исполнителем его музыки. Вот, глянь, что недавно написали, — Никифор выдернул из брюк еще одну бумажку.

«Какие вместительные у него карманы», — мимоходом подивилась Майка.

— …Ученые Научно-исследовательского института мозга считают, — прочел он. — Ключевым в интеллектуальном развитии человека является первый год жизни, когда его мозг увеличивается более, чем в 2,5 раза, а также… — пробежавшись глазами по листку, он пробормотал. — По некоторым оценкам примерно четыре процента детей имеют ту или иную одаренность… — похмыкав, он скомкал бумажку и запулил куда-то далеко за качели. — Чепуха. Дароносцев гораздо больше, просто мы неплохо работаем.

— Кто это «мы»? — спросила она.

Никифор покивал в сторону здания, похожего на Майкину гимназию.

Над парадным входом вместо «Школа-гимназия № 29» стояло:

«Детский мир»

— Вот и не значит ничего, — заявила Майка. — У нас есть бассейн, на котором «Детский мир» написано, но детского там нет и на полкопеечки. Воды и той нет. Кончилась вся. Раньше там плавали, а теперь организация.

— Чего организация? — недоуменно спросил Никифор.

— Обыкновенная. Организация. Из трех букв. «ООО» или «ААА», точно не помню…

— А здесь, — сказал Никифор, — занимаются, как по писаному — детьми.

— Всеми-превсеми? — удивилась Майка.

— Надо б всеми, но не имеем такой возможности, — Никифор погрустнел. — Специалистов не хватает. Текучка кадров — утечка мозгов. Приходится ограничивать поле деятельности: мы беремся только за самых неотложных. За самых особенных.

— Вы все равно ошибаетесь, — Майка постаралась глядеть Никифору прямо в глаза, а говорить убежденно, как взрослая. — Я — обыкновенная девочка. Даже очень обыкновенная: учусь плохо, на физкультуре последняя, потому что маленькая, и фамилия у меня на последнюю букву. Везде крайняя.

— А может в том и дело? — Никифор хитро улыбнулся, от глаз побежали морщинки-лучики, а его галстук-селедка полыхнул огнем. — В каком-то смысле, мы все — крайние. Ведь не бывает совершенно похожих людей. Различия можно отыскать даже у близнецов. Представь, как скучно выглядел бы мир, если бы все были одинаковыми…

Никифор щелкнул пальцами. Жужики заскакали вверх и вниз, выбивая из неподвижного воздуха черно-белую картину. Майка увидела строй оловянных солдатиков. Все равные, вытянутые в струнку, руки по швам, неотличимые друг от друга — с оловянными щечками, оловянными носами, оловянными глазками. Все — как все.

— Спасибо, не надо, — быстро ответила она.

Жужики послушно замерли и повалились. Сизый морок потихоньку растаял.

— Солдатиком быть проще, — сообщил Никифор. — Исполнять, не думая. Отдавать, не жалея. Бить по указке. От забора и до обеда. Гораздо труднее быть. Думать, говорить, искать и делать ошибки. Быть собой. Собой особой, — он сделался совсем уж задумчив. — Но бытие — гораздо интереснее битья. Ведь правда?

— Правда, — признала Майка. Она драться не любила, хоть самой, бывало, и приходилось давать сдачи.

— И потому. Мы в «Детском мире» считаем, что отличаться от других можно и нужно. Мы же люди, а не болванчики. И у каждого свои черты, черточки и чертовщинки.

— И у меня тоже? — уточнила Майка.

— А у тебя в особенности. Да, ты не бойся. Быть особенным ребенком ни плохо и ни хорошо. Кто-то лысый, — Никифор похлопал себя по темени. — Кто-то круглый, — он указал на оранжевого Ратлу, вертевшего по земле круги вокруг своего синего братца. — А кто-то — особенный.

— Над лысыми смеются, — возразила девочка.

— И пускай, веселью нельзя мешать, если оно доброе. Одни смеются над лысыми, другие смеются над волосатыми. Вот разве наши пушистые друзья недостойны смеха?

Мойсла запрыгнул на Ратлу, и они заколыхались потешной двуцветной башенкой.

— А лысыми бывают младенцы и мудрецы, — сообщил чудак. — Лысым не надо бояться перхоти, лысым можно держать голову в блеске. Они немножко другие, но это не делает их менее людьми. Разве так ужасно быть лысым?

Девочка покачала головой: ни в коем случае.

— А разве плохо быть круглым? — продолжил он. — Круглым удобно покатываться, круглые не оцарапают, у круглых много общего с ласковым солнцем. Разве плохо?

И здесь Майка, глядя на акробатику жужиков, была вынуждена признать его правоту.

— Наши крайности — это наши особенности, — говорил Никифор. — Это то, что отличает нас от других. Твоя фамилия — последняя в классном журнале, но в истории российского спорта — она одна из первых.

— Да, я знаю, был такой вратарь, — согласилась Майка.

— И кто знает, быть может, очень скоро гимназистка Яшина станет широко известна в узких кругах «Детского мира».

— Так уж известна…

— Мал золотник, да дорог. Ты про вундеркиндов что-нибудь знаешь? — спросил Никифор.

Девочка осторожно кивнула.

«Вундеркиндер»

Майке было известно, кто такие вундеркинды. С одним из них она однажды повстречалась.

Это было в поезде.

Они уезжали из Тальцов на новое место жительства. Как обычно, папа находился в отдельном купе, сверху донизу забитом движимым имуществом Яшиных, а мама с Майкой все четыре дня проживали по соседству.

— Меня Марианна Колуновская звать, — представилась яркая женщина.

Она вошла в купе и сразу до отказа заполнила его своим сиянием. У новой попутчицы были красные щеки, красный рот и красные волосы. А глаза были синие, а над глазами переливалась радуга, а брови чернели углем.

При ней был мальчик. Примерно Майкиных лет, невысокий, худенький, с желтыми вихрами и оттопыренными ушами.

У него красными были только уши.

— А это мой вундеркиндер, — сказала сказочная женщина.

Мама передвинулась поближе к окну, уступая место, и с улыбкой кивнула мальчику.

Он послушно присел на краешек скамьи.

— На олимпиаду едем, — сообщила женщина. — Будем делать рекорд, — она легко закинула огромный чемодан на багажную полку и рухнула рядом с Майкой.

— Вы спортом занимаетесь? — вежливо спросила мама.

Попутчица полыхала силой, и ее легко можно было представить на пьедестале почета, с золотой медалью…

— Не, мы по интеллигентной части. Киндер мой будет побеждать. У нас такая фамилия, что мы иначе не в состоянии, — боевая женщина по имени Марианна вытащила из пакета жареную куру, с хрустом оторвала ей ногу и протянула мальчику:

— Минька, ешь витамины! Сопливить будешь завтра, не спущу!

Лопоухий Минька, морщась, потянул курью шкурку.

— И ты ешь! — повелела попутчица Майке, высыпав из пакета на стол гору прочей снеди.

Майка торопливо схватилась за помидорку — что-то ей подсказывало, что Миньку дома учат не одним только словом.

— Мы скоро тут, — сказала Колуновская, энергично стуча вареным яйцом по столу. — В город едем на олимпиаду детских достижений. Со всех районов ребята соберутся, будут знания казать. А мы не боимся? — она поглядела на маму.

Та закивала.

— Правильно понимаешь меня, — похвалила ее чужая красная женщина. — У нас победа, можно сказать в кармане, зря что-ль жилы рвем? — теперь она поглядела на девочку.

Майка тоже торопливо закивала.

— Минька! — позвала чудо-женщина.

Уши мальчика побагровели.

— Формула воды какая?!

— Аш-два-о! — отчитался он.

— Вот. Мы рождены, чтоб побеждать, — сообщила гордая мать. — У нас в роду все были победители. И батька мой, и мамка. Даром что ль из самих Ломоносовых происходим?..

Женщина рассказывала, а есть не забывала. Майка и ее мама слушали, разинув рты.

Невзрачный мальчик Минька был, оказывается, дальним-предальним внуком гениального человека по фамилии «Ломоносов», и все гениальные способности их предка теперь скопились в вихрастой минькиной голове.

— Ловит буквально на лету, — сообщила мать вундеркиндера. — Минька!

Мальчик дернул головой.

— Сколько будет 9897 плюс 8710?

— 18607, — сообщил он так быстро, будто и не считал вовсе.

— А столица Японии?

— Нынешняя — Токио, прежде — Киото.

— На каком языке говорят в Австрии?

— На немецком.

Мама, глянула на Майку и дернула бровями: вот, мол, какие дети бывают умные.

— У нас дальний родственник был великим спортсменом, — зачем-то сообщила мама. — Вы про Яшина не слышали?

— Футбол что ли? — переспросила чудо-женщина. — Тю, велика наука за мячом бегать. Да и к чему он, футбол этот, вашей малипуське, — она оглядела Майку. — Одни дрябы.

Майка была вынуждена признать: до мальчика-Миньки ей, троечнице, как до луны.

— А какое расстояние от Земли до Луны? — спросила она у лопоухого попутчика. Уж это ему наверняка неизвестно.

— В среднем 384 400 километра, — подумав, отрапортовал мальчик.

Возразить Майка не могла, потому что сама ответа не ведала.

— Вы, наверное, с ним по особой программе занимаетесь? — спросила мама.

— Конечно, — тряхнула Колуновская красными волосами. — Учительница английского к нам ходит, по географии старушку нашли, профессор-физик…

— Не рано ему, физику-то? — Майкина мама с жалостью поглядела на маленького гения.

— В самый раз, — сказала, как отрезала. — Лучше раньше, да лучше. Лет в 14 школу закончим, пара лет на университет. У других еще ветер в голове, а мы уже наукой будем заниматься, открывать тайны мироздания и революции научные делать, — она похлопала Миньку по щеке. — Всем на зависть…

Майка во все глаза глядела на мальчика. Теперь он не казался ей таким уж невзрачным. Конечно, уши торчат, но зато какой талант…

…красная женщина говорила долго, громко и многокрасочно, Майка уж стала ее слушать, да и мама позевывала украдкой. На их счастье ближе к полуночи начальник поезда устроил в вагонах затемнение, пообещав всем пассажирам спокойной ночи.

Легли спать.

На своей верхней полке Майка быстро соскользнула в сон. В нем она увидела себя на вершине длинной-предлинной лестницы в розовом платье и хрустальных башмачках…

Ее разбудил тихий свист.

— Девка, ты спишь, девка? — шептал с соседней верхней полки Минька.

— Сплю, — сердито ответила Майка. Такой сон помешал глядеть! Крысик ученый.

— Я только спросить, — заторопился мальчик. — Ты правда Яшина дочка?

— Какого Яши? — Майка не сразу поняла. — Я — папина дочка.

— Как же?! Футболиста Яшина. Вратаря?! Ну, твоя мамка говорила еще.

— Да, он нам какой-то совсем дальний родственник. Можно сказать посторонний.

— А я согласен и на такого, но чтоб футболист, а не Ломоносов. Ты в футбол играешь?

— Не играю.

— И я не играю.

— Почему не играешь? У нас все мальчишки играют.

— Некогда мне в футбол играть, образование получать надо. Зубрю я целыми днями, аж в голове трещит.

— Ну, и ладно. Зачем он, этот футбол? Правильно твоя мама сказала: бегают за мячом, как дурачки.

— Много ты понимаешь.

— Не меньше твоего. Есть и получше игры.

— Ну, например?

— Прятки. Казаки-разбойники. Классики.

— Какие классики?

— На квадраты асфальт чертишь и прыгаешь, — пояснила она. — Называется «классики».

— А я классиков читаю. Добролюбов, Гёте, Карл Маркс, — уныло произнес Минька, — «Быть или не делать», «Доктор Фаустус», «Капитальный матерьялизьм».

— А мы играем, — сообщила Майка и смешливо добавила. — Спи, вундеркиндер.

— Сама дура.

Минька задышал часто-часто. Можно было подумать, что он собирается плакать, но девочка поспешно отогнала эту мысль. Вундеркинды не плачут, у них, как сказала Марианна Колуновская, большое будущее.

Она закрыла глаза, а когда их снова открыла, уже наступило утро: в купе не было ни Миньки, ни его мамы. Они сошли с поезда, словно их и не было никогда.

Приснились.

Сам дурак!

Напевая что-то, Никифор шагал в сторону «Детского мира». Майка шла следом. В ее кармашках покоились веселые жужики, а голова девочки полнилась непростыми размышлениями.

— Там у вас человек на дереве, — вспомнила она.

— На суку? — уточнил Никифор. — Что делает?

— Ничего. Висит.

— Надо же. А раньше он сук пилил. Поумнел! — он был удивлен. — Бывают же чудеса. Может, и в штатные служки переведем…

— Вы не хотите ему помочь? — обрадовалась Майка.

— С чего ты взяла, что ему нужна помощь?

— Он же бедный. Висит. Мучается… кажется, — неуверенно произнесла девочка. И впрямь, с чего она взяла?

— Мало ли кто чем кажется. А помогать нужно только тем, кто действительно нуждается.

— Откуда вам знать, кому надо помогать, а кому нет? — буркнула Майка.

— Уж во всяком случае, не Заштатному Дурню. Он себя ищет, а в таких случаях посторонняя помощь не требуется.

— А вот он упадет и расшибется.

— Каждый по-своему себя ищет, — он пожал плечами. — А Дурень надоел всем, хуже жабьей королевны. Переменчив слишком: уж в чем он себя только не искал! И пилил, и строгал, и крестиком автопортреты вышивал, а уж как он играл на нервах — ты себе не представляешь, — Никифор подержал себя за щеки, словно у него заболели зубы. — А найти себя так и не смог. Одно слово — Дурень. И ему, известное дело, никакой закон не писан, — лысый умник замолк, подумав что-то интересное. — Да, вот бы его попытать? Ты какой закон знаешь?

— Бутерброда, — наобум ляпнула Майка.

— Какой? — Никифор заинтересовался.

— Ну, хлеб всегда маслом вниз падает.

— Ах! Чудно! Чудно! Его и развенчаем, — обрадовался провожатый. — Да ты не переживай! Дурень не опасен. Он не додумывает свои глупости, так что до полного идиотизма ему далеко.

Никифор с веселым видом говорил что-то злое и от того сам выглядел по-дурацки.

— Он живой человек, — сказала Майка.

Провожатый поспешно стер улыбку:

— Да, глупость — это тоже талант. Только им нельзя злоупотреблять. Хотя? — чудак задумался, а красный галстук, снова полыхнул. — Непроходимая глупость, бывает, очень неплохо сочетается с исключительной внешностью. Эх! — он вздохнул. — Непростые наступили времена. Сейчас ведь главное выделиться, а там уж видно будет, кто умный, кто дурак, кто притворяется умным дураком, а кто — дурным умником. Но вообще, в большом и главном ты права. Что бы делали умные без дураков? — а далее вдруг подбоченился и завизжал.

— Глупо без дураков на свете жить, Без них никак нельзя умы кружить. Тянется тень за светом, Лезет дурак с приветом. Без дураков, Мир таков… Никифор, взрослый и даже очень взрослый человек, затряс воображаемой юбкой и запрыгал, высоко подкидывая ноги.

— Опа! Опа! Галопом по Европам, Америкой, да Азией вслед за безобразием! — Никифор вопил и дрыгался, как умалишенный. — Ай-нэ-нэ! Да, ай-нэ-нэ!

В этот момент если кто и казался идиотом во всем постороннем мире, то уж точно не грустный человечек, поникший где-то неподалеку на засохшем дереве.

— Прекратить! — неожиданно сорвался с Майкиного языка громкий приказ.

Где-то недалеко созвучно грознуло. О себе готовилась заявить майская гроза.

Никифор так и застыл — с поднятой ногой и выпученными глазами.

— Вольно, — Майка не приказала уже, а попросила. Она и не поняла, откуда взялся у нее этот командный тон.

— Не понравилось? — снова ожив, спросил ее Никифор.

Она дернула головой: нет, не понравилось.

— Вот и правильно. Тебя в дураках не оставишь. Кровь гуще, чем вода.

Послышался гулкий звук. Будь на месте Майки ее мама, то она без труда бы его распознала: дудели в горн. Но у Майки было простое, а не пионерское детство. «Труба», — так подумала современная школьница.

— Опаздываем! — закричал Никифор и прибавил шагу.

Майка припустила следом.

«Бедный Дурень, — спеша за Никифором, думала она, — ищет непонятно что. Да еще в таком неудобном виде. Вверх ногами, наверное, очень трудно отыскать что-то стоящее…».

«Динь-дон», — звякнул невидимый колокол.

Майка замедлила шаг. «Да ничего он не ищет!» — осенило ее.

Заштатный Дурень, грустный человечек, уже нашел себя. Он перевернул свою улыбку, и та, сделавшись печальной гримасой, наконец-то подошла к его грустным глазам.

И как она раньше не догадалась?

К Майке мигом вернулась прежняя беззаботность. «Детский мир», притворившийся родной школой, наконец-то смог целиком завладеть ее вниманием.

Слёзы-грёзы-козы

Это был самый неуместный «Детский мир», из всех, какие Майке доводилось видеть.

Во-первых, он имел обманчивый внешний вид.

Снаружи «Детский мир» выглядел крепким и ладным, но внутри заметно отличался от Майкиной гимназии. Стены здесь были до пояса покрашены буро-зеленой краской. Высокий потолок, некогда разрисованный полноцветными картинами из детской жизни, теперь был местами заляпан чем-то белым, серым и бурым — будто на затянувшейся стройке.

Во-вторых, «Детском мире» было битком недетского народу: и взрослые, и такие старички, что им можно было запросто дать сорок лет.

А в-третьих, — и это Майка поняла только хорошенько оглядевшись — в поддельной школе все жило ожиданием праздника: пылали щеки, сияли глаза, плескался смех, и если бы в центре фойе стояла ёлка, а воздух пах апельсинами, то можно было запросто подумать, что скоро Новый год.

Облезлым «Детский мир» выглядел только на первый взгляд.

На лавочке возле окна Майка приметила беловолосого негра в темно-синем костюме. Положив ногу на ногу, с улыбкой гляделся в окно и переливался красотой: зубы у него были сахарно-белые, ладошки розовые, а лицо блестящее, как баклажан…

От темнокожего блондина ее отвлек взрыв смеха.

— Скажи: творог или творог? Если потухло, то когда же погаснет? Земля вокруг себя вертится или вокруг солнца? — люди окружили длинного сухого человека в чем-то тускло-болотном.

Ответов его слышно не было, но, судя по веселью, они соответствовали настроению.

— Минуточку-минуточку… Еще раз! И еще, и еще! А вот так… — неподалеку прыгал юркий седой человек в потертом кожаном пиджаке. Вооруженный большим старомодным фотоаппаратом, он снимал самую восхитительную красавицу, какую Майка только могла себе представить.

Она была даже лучше, чем топ-модель: глаза у нее были большие и темные, кожа смугло-загорелая, а по спине вилась длинная черная коса.

Фотограф, стрекоча своим аппаратом, скакал вокруг нее, как заведенный, а красавица, будто вышедшая из книжки про казацкий город Краснодар, делала вид, что ей некогда. Высоко подняв подбородок, она нетерпеливо цокала носком высокого красного сапожка, но даже непосвященной девочке было видно, что смуглянке нравится — нравиться. «Ясное дело, — думала будущая барышня. — Лучше быть в центре и не замечать, чем замечать, что ты не в центре».

— Я не понимаю, Варкуша, что вы хотите от меня? — высоким голосом говорила красавица, глядя куда-то поверх людской суеты.

— Душечка! — вскрикивал в ответ тот, приседая и нацеливаясь на нее объективом. — Вы снова будете номерной звездой!

— …Прекратите же эту муку, вы же не зверь, — говорила красавица, слегка виляя черной косой. — Я настаиваю, чтобы идти. Зов скоро, а секретики не готовы, ну, совершенно. Можно подумать, что у меня их нет совсем. И вот стою я перед вами, как простая австралийская баба…

Дальше она заговорила в рифму:

— Стою одна. В косе опилки. Судьба моя не решена, Одна-одна. Ах, где ж ты?! Милый! Совсем одна, опять одна…

«Где-то я уже слышала похожий стишок», — подумала Майка, но, очарованная восхитительной женщиной, оставила эту мысль на потом.

— …Уж не лежу во рву некошеном,

— мелодично продолжала волшебница, —

Нет, не одна! Не я! Не брошена. Подожжена…

Обитателей «Детского мира» поэзия не смутила и даже не развлекла: они все также и занимались своими делами — толкались, бегали и шумели. Сляпанные на разные лады рифмы, кажется, были здесь обычным делом.

— …Дорожка к счастью. Перекошена,

— нараспев говорила красавица, —

Но есть — она.

И если скажет кто: «Ты — брошена»,

Не вскрикну я. Мне неважна

Чужая соль, что в спину брошена:

«Одна-одна-одна-одна»

…А далее она застыла, будто заледенев, и если б не иссиня-черная коса волосы и смуглая кожа, то ее запросто можно было назвать «Снежной королевой». — Му! — издал Никифор восхищенный звук. Его переполняли чувства. — Неподдельная му… — он опять умолк. — Самая настоящая му-у-уза! — наконец совладал с собой восторженный умник. Майка шмыгнула носом. Если бы не малые десять лет, то девочка, конечно, не сдержалась бы: она бы от полноты чувств обняла чернокосую женщину, но, будучи еще ребенком, позволила себе лишь затрепетать на расстоянии.

— Обретение! — взвыл Никифор. — Право, какая находка!

Красавица мазнула по нему осторожным взглядом и разом вернула себя в прежнюю деловитость.

— На полигоне я заготовила много секретиков с разными цветами, — проговорила она, опять ни к кому не обращаясь. — Они могут быть то одного оттенка, то совершенно другого. Это очень глубокий цвет. А я говорю, что невозможно, потому что иначе нельзя. Но он лишь посмотрел и не внял, — красавица-смуглянка вздернула соболиные брови, не меняя картинной позы.

— Госпожа Телянчикова, я внял! Еще как внял! — закричал Никифор. — Ваши находки сколь бесспорны, столь и неподражаемы!

Та прищурилась и, будто лишь сейчас увидев Никифора, улыбнулась во весь свой тонкий извилистый рот. Никифор улыбнулся ей еще лучезарней и, поклонившись в старомодном прощании, пошел дальше.

— Фея Телянчикова работает над своей личной программой переразвития, — пояснил он, ведя Майку сквозь суету и гвалт. — Побольше бы нам таких специалистов, да где средства взять? Хорошо хоть на одну Фею изыскали возможность… Эх, почему у нас таких не делают?

— Вход только посторонним! — раздался скрипучий голос. — Лишним сдаваться! Не положено!

Стариковский голос доносился из низенького оконца в стене, за которой по расчетам Майки, хорошо знакомой со своей школой, должен бы находиться гардероб.

— В короб! — кричал неизвестный. — На сдачу!

Никифор хлопнул в ладоши — жужики выскочили из Майкиных карманов прямиком в оконце, на руки к невидимому гардеробщику.

— Доносчиков у нас сдают, — пояснил Никифор.

— Кто это доносчик? — удивленно спросила Майка.

— Ну-да, доносчики. Они же донесли до тебя благую весть? И тебя до нас донесли. Значит, доносчики. Склонение у них такое. Согласно расписанию «Детского мира» доносчики могут находиться только в пределах мастерских на третьем этаже и в коробах Гохрана.

— И теперь в коробку? За что?!

— За заслуги. Если б не справились, пошли б в утиль, а так отправятся в короб. На ближайшие три этажа им делать нечего.

— Пусть они со мной будут! — взмолилась девочка. Ей была непереносима мысль, что веселые цветные жужики будут сидеть где-то там, в темной тесноте. — Они — хорошие!

— Плохих не готовим. Но посидеть им придется, — Никифор посуровел, давая понять, что спор окончен. — В «Детском мире» места для оживленных предметов неживой природы строго ограниченны. Ты же не хочешь придти в столовую за киселем, а вместо питья получить поющую кисельную кружку?

Майка ничего против веселой кружки не имела, но… Вдруг стеной встала тишина. Обитатели «Детского мира» замерли, словно у них всех разом сели батарейки.

Продолжалось это самую малость. Затем суета приобрела вид взрывной волны. Люди хлынули во все стороны от центра фойе, где теперь стоял грузный дядя в белой рубашке с пятиконечным значком на груди и в синей пилотке. В руках он держал трубу, которую в прежние времена называли горном, а его широкие, как столбы, ноги были до колен обтянуты синей материей: центр всеобщего внимания был наряжен в тесные шорты.

Выставив вперед полуголую ногу, он поднес к губам горн и выдул один короткий гудок, а затем четыре длинных.

«И толь-ко од-на», — почудилось Майке.

Люди оживились, загалдели, заколыхались — и ринулись в направлении правого крыла.

В Майкиной школе там располагалась столовая, но в «Детском мире» вместо нее была лишь глухая беленая стена с окном чуть побольше того, в которое отправились жужики.

— Всем по ранжиру! В строй! — раздался пронзительный женский окрик. — Только по карточкам с печатью. Без печати «Совета Дружины» карточки считаются неправомочными! — в окне торчало большое серьезное лицо в белых волосах и крохотной черной тюбетейке.

И немедленно составилась очередь. Извиваясь, она пересекла фойе из конца в конец.

Никифор, пристроившийся от окошечка совсем недалеко, прямо позади огромного кудлатого человека, сиял, как начищенный пятак.

— Дают! — воскликнул он.

— Дают, — не оборачиваясь, басовито поддержал его, стоявший впереди, великан.

— Что дают? — спросила Майка.

— «Справку» дают, — сообщил незнакомец, все также не оглядываясь.

Великан был занят. Он одновременно делал три дела: говорил, курил трубку и сквозь маленькую трубочку смотрел куда-то в сторону. Майка пригляделась. Вне всяких сомнений, он разглядывал в свою старинную трубу красавицу Телянчикову. Фотографа Варкуши рядом с смуглянкой уже не было, но, оставшись в одиночестве, Фея высилась еще очевидней, а красота ее переливалась еще ярче и убедительней. Казалось, что теперь она позирует уже не для стенгазеты, а для всей мировой общественности.

— Фасон прежний? — как ни в чем ни бывало, спросил Никифор кудлатого великана. — По килограмму?

— Как обычно, по куску на лапу, — великан без охоты засунул подглядывательную трубку в карман своих засаленных штанов. — Какая лапа такой и кусок.

— Это вы к чему? — Никифор посуровел.

— Следующий, — все кричала из окошечка женщина в тюбетейке. Несгибаемая, словно самый крепкий в мире металл, кудрявая блондинка сноровисто выдавала нечто округлое, завернутое в серую бумагу.

Великан пыхнул трубочным дымом, который сложился в бородатую козу с сизыми цветочками по бокам. Призрачная скотина лихо заскакала прямиком на выдавальщицу «Справок», будто собираясь с ней бодаться.

— Смотри, сам в трубу не вылети, — сказала блондинка, отмахнувшись. Коза послушно распалась на призрачные клочья. — Принимай!

Великан получил свой сверток, поставил закорючку в большой обтрепанной книге и, ни на кого не глядя, удалился.

— Алексей Лысиков. Мастер Леша. Золотая голова. Таких доносчиков мастерит, глаз не отвести, — Никифор шептал, а сам производил те же действия — роспись в книге, сверток на руки…

Глядя на него, женщина в тюбетейке помягчела.

— Могу удвоить? — вполголоса сообщила она, покосившись куда-то под прилавок.

Никифор странно посмотрел на Майку и, неопределенно повертев головой, заспешил сквозь толпу.

— Следующий, — прежним жестяным голосом закричала женщина-тюбетейка.

У Майки шла кругом голова. Какой увлекательный «Детский мир»!

«Слезы-грезы-козы».

Лизинг Лизочки

Наилучшим этот мир не был. Наверняка.

Никифору пришлось поработать локтями, чтобы вывести Майку из толпы к одной из четырех боковых колонн, удерживавших потолок фойе.

— Ты меня здесь подожди, корявка. Я скоро. Одна нога здесь, другая там, — пробормотал он и тут же испарился.

«Наверное, что-то очень важное», — подумала ему вслед Майка.

Прислонившись к колонне, она стала изнемогать.

Майка терпеть не могла ждать, потому что это скучно, а от скуки она была готова на многое. Однажды Майка собрала картинку из паззлов, которые валялись без дела уже который месяц. А в другой раз забралась на крышу и навоображала себя впередсмотрящей юнгой большого корабля. Вообще, из-за вынужденного безделья фантазия у Майки разыгрывалось даже слишком, и она жалела порой, что не умеет писать также быстро, как фантазировать.

Сейчас девочка подумала про черную косу Феи Телянчиковой. «Если она гибкая и длинная, то почему бы ей не быть и ядовитой?» — придумала гимназистка смешную штуку.

— Следующий! Следующий! — то и дело раздавался окрик, возвращая ребенка в «Детский мир».

Здесь трудно было витать в облаках. Глядя на людскую вереницу, Майке показалось, что она смотрит какой-то очень старый, вышедший из употребления сон — не очень-то занятный, чтобы им пристально интересоваться.

Куда веселей вообразить себя… ну, например, песчинкой, а толпу озером, которая превращает ее в чудесную жемчужину.

— Жди-не жди, я не приду,

С концами в воду упаду

И пропаду-ду-ду,

— сама собой сложилась чепуха.

Девочке вдруг показалось, что она находится возле пылесоса, а тот вытягивает из нее тепло.

— Интересно-интересно, — раздался звонкий голос.

Перед ней замаячила худенькая юркая женщина в ярко-огненном платье с блокнотом и карандашом в сухоньких ручках. Это был странный карандаш — сверху его венчало увеличительное стеклышко. Впрочем, хозяйка карандаша-лупы была еще необычней: она все время находилась в движении — дергала носиком, подмигивала, вытягивала крошечный рот в трубочку.

Огневушка-поскакушка, да и только.

— Любопытный экземпляр, — она приблизила к Майке свое лицо, а затем повалилась куда-то в бок.

— Ай, — вскрикнула школьница. Кто-то больно дернул ее за косички — вначале за одну, а потом за другую.

— Две штуки, тонкие, цвета прелой соломы, понятно.

А востроносая женщина уже стучала твердыми пальцами по Майкиным ключицам, выглядывала что-то на ее шее, похлопывала по талии.

— Плечики острые, дефицит веса, оч-чень перспективный экземпляр, — она приговаривала, а сама делала записи в свой блокнот. — Ну-ка! Ну-ка! — перед Майкой закрутился многократно увеличенный глаз. Огневушка изучала ребенка в лупу. — Веснушки — не видны, глаза серые, радужка… — увеличительное стекло придвинулось совсем близко. — Радужка в норме, — с видом почему-то огорченным, незнакомка убрала свое стеклышко. — Кликуха есть?

— Извините…

— Кличка, погонялово, прозвище. Как тебя в твоей банде называют? Дрыгалка? Мелюзга? Конопушка? Грабля?

— Меня зовут Майка, — никогда еще ей не доводилось видеть таких трудных взрослых.

— Майка? — хитренько улыбнулась женщина. — Понятно.

Она повертела глазами, поюлила ртом и выдала:

— Девочка Майка играла в собаку,

Зверски покусан сантехник Потапов.

Школьница заморгала.

— Тебе обидно?.. — перед Майкой опять возник жадный, увеличенный лупой, глаз. — Тебе неприятно? Ты хочешь заплакать? Или может… — огневушка аж взвизгнула, — …даже дико закричать?

От растерянности все Майкины слова разбежались кто куда.

— Поделись своими страхами, деточка. Расскажи о постыдном, — прошептала огневая вертихвостка Майке в правое ухо. — Ты кричишь по ночам? Ты боишься чулана? — теперь ее голос был уже в левом ухе. — Или, может, ты мучаешь кошек? Пишешь на заборах гадкие слова? Обижаешь бабушку?

— У меня нет бабушки. Папина умерла давно, а мамина неизвестно где, — сказала Майка.

— Сестры-братья имеются? — востроносая женщина замерла, коротко покивала на Майкино «нет» и снова завертелась юлой. — Бедная деточка, — тонко пропела она. — Тебе не с кем делить запрещенные забавы. Большая потеря для счастливого детства. Хочешь, я расскажу тебе кошмарную историю про мальчика Васю и гроб на колесиках? Хочешь? Зря, потом пожалеешь. Это очень страшная история, о какой дети даже мечтать боятся. А давай, мы сыграем с тобой в дератизацию?

— Я не знаю такую игру?

— Ты будешь крыса, а я — санэпидемстанция, — юркая незнакомка захихикала.

— И что надо делать? — осторожно спросила Майка.

— Ты будешь бежать и плакать, я буду загонять тебя в угол и травить разными ядами!

— Нет. Я не буду играть в такую игру.

— Поче-му-у? — протянула огневушка.

— Я не люблю, когда меня травят ядами.

— Как хочешь, — она согласно поклевала острым носом, а затем — хлоп-хлоп — поморгала редкими ресничками, тук-тук — постучала лупой-карандашиком по блокноту, и — пиф-паф — снова расцвела. — Сыграем лучше в поликлинику! Я буду твой зубной врач! — огневушка заверещала. — Сюда! Ко мне! Открой рот! Покажи зубы! Быстро! Оскалилась! Ну!

Терпению ребенка наступил конец.

— Нет, — отрезала Майка. — Я не буду с вами играть. Вообще.

— Зубы есть, — поскучнев и потускнев, произнесла надоеда.

Она щелкнула каблучками и ввинтилась в толпу.

— …Какой невыразительный детский экземпляр, — только и успела расслышать Майка. — Здрасте, Ник-Петрович! Я стояла! Я говорю вам! Я здесь стояла! Все подтвердят! — вертихвостка уже прыгала в голове очереди и азартно с кем-то переругивалась.

Возле девочки возник Никифор. Он выглядел совершенно счастливым. Теперь в его авоське было уже два серых свертка. Женщина-тюбетейка сдержала свое слово.

— Не заскучала?

— У вас тут не заскучаешь.

Сказать по правде, Майка была оскорблена до глубины души и теперь не знала, с какого боку начать.

— Какие у вас сотрудники бывают, — сказала Майка.

— Которые? Лизочка?! — переспросил он. — О, да! Уникальный кадр. Наш главный проблемный специалист. Она такие одолевает трудности…

«А я думаю, она их создает», — подумала Майка, но вслух произнести не посмела.

— Берет препятствия так, что диву даешься, — продолжал Никифор. — А потому, что имеет к ним особый подход.

— Какой? — заинтересовалась Майка.

— Винтообразно-кружной. Изподтишковый. Потихоньку, полегоньку, а там — бац! — и нет препятствия. Взято. Изничтожено. Будто корова языком слизала. Так и зовем его — Лизинг.

— В честь коровы? — брякнула Майка первое, что пришло в голову. — В честь Лизочки, — строго сказал Никифор и уточнил. — Лизаветы Жарив, знатного знатока запретных зон. Она у нас заведует лабораторией параллельных методик. Отпугивание страха, поучительные кричалки, выживательные игры, занимательная кошмаристика, — все ее рук дело. Ты не читала Лизочкин труд «Детское садоводство: Бить или не бить?».

— Не читала, — ответила девочка, пообещав себе никогда в жизни, ни за какие коврижки не читать таких глупых книг.

— До шестнадцати лет не рекомендую, — покивал Никифор. — В целом, конечно, не бесспорно, но некоторые фрагменты очень убедительны. Пойдем?

— Пойдем, — уже без прежнего воодушевления сказала Майка.

Все не так просто в этом «Детском мире»…

«Раритет»

— Эх, не всем достанется, — с сожалением произнес Никифор, шествуя вдоль очереди в поисках просвета.

— Что достанется? — спросила Майка, следуя за ним.

— «Справка». Мощности не те. Не хватает мирозданию сил удовлетворить потребности, — он потряс авоськой со свертками.

— А у нас, вот, справки тонкие и легкие, — сказала девочка.

— И вам хватает? — удивился бородач.

— Вполне.

— Наверное, запрещенная воспитательность.

— А можно мне посмотреть? — Майка сгорала от любопытства: когда еще ей доведется увидеть такие весомые справки.

— Ну, если хочешь, — он со вздохом извлек один из свертков и, размотав бумагу, явил половинку колбасного батона.

«ДЛИВОСТЬ» — крупными белыми буквами было написано на красном целлофановом боку.

Затем он вынул второй сверток и, сняв оберточную бумагу, явил девочке кусок с буквами «СПРАВЕД».

— Справедливость, — сложила Майка части непростого длинного слова, которым называлась главная умственная пища «Детского мира».

Слово было большим и многозначительным, а колбаса — просто необыкновенной: сырая, синеватая…

«Не ешь меня!» — кажется, истошно взывала она.

«Не буду!», — глядя на нее, закричала бы гимназистка.

Но Майке и в голову не пришло, что такое едят. Увидев самую странную «справку» в своей жизни, она лишь подумала о прекрасном слове «раритет», которым обозначаются самые редкие редкости.

Девочку переполнял восторг. Таких документов в ее классе уж точно никто не видал.

— Слезливые у вас справки, — сказала она, осторожно дотронувшись до «Справедливости» пальцем.

— Сочные, — с гордостью произнес Никифор, тщательно укутывая части колбасного батона назад в серую бумагу. — Ты какую колбасу больше любишь?

— Никакую, — честно ответила Майка.

— Повезло твоим взрослым, — вздохнул Никифор. — Не надо им бороться за «Справедливость», на горло своей песне наступать на надо. Ах, знала б ты, корявка, чего мы только не делаем во имя нее. Знала б ты… — порозовев, он с подчеркнутым усердием стал выглядывать просвет в толпе. — Где-то большое идолище давно по швам разошлось, как ветхое одеяло, а у нас перестройка застоялась. Мы следим, конечно. Держим, так сказать, руку на пульсе. Но через себя не прыгнешь. У нас другая миссия.

— Оп-ля!

Толстый и тонкий

На окне занимались акробатикой.

Толстый человек с длинными усами и в полосатом трико сидел на подоконнике, сложив ноги по-турецки, а его лысая голова была покрыта ладонью тонкого человека. Ряженый в такое же полосатое трико, тот вверх тормашками стоял на голове толстого, тряс длинными черными волосами и смешно дрыгал ногами, обутыми в большие остроносые ботинки.

Толстый и тонкий. С усами и без. Белый и черный. «Клоуны», — сообразила девочка.

Толстый, приветствуя, кивнул. Не удержавшись, тонкий повалился на пол, но тут же вскочил — упругий и легкий, как мячик. На лице тонкого была нарисована улыбка, а в руке возник букет пластмассовых цветов.

— Позвольте произвести на вас впечатление, — склонился он в учтивом поклоне.

— Не позволю, — рыкнул Толстый. Он соскочил с подоконника и протянул Майке ладонь, похожую на лопату.

— Вас тут не было! Теперь моя очередь! — заверещал Тонкий, приваливаясь к Толстому.

Он силился оттолкнуть своего приятеля, упирался, пыжился, но тот стоял, как скала.

— Как вам наша богадельня? — спросил Толстый.

— Очень мило, — ответила Майка, сдерживая смех.

Тонкий попробовал укусить Толстого за бок и в шутовском горе схватился за челюсть, будто переломал себе все зубы.

— Сегодня чудесная погода, не правда ли? — Толстый продолжал светскую беседу.

— Еще бы! — пискнул Тонкий, упираясь полосатой спиной в бок Толстого и суча тощими ножками, — «Справедливость» упала! С дуба рухнула, а дуб дуба дал. Сдох. А на нем дубина. Висит и болтает.

— Да, очень хороший выдался денек, — сказала девочка, стараясь не обращать внимания на говорливого Тонкого. — Солнечный, тихий такой.

— Как раз для судьбоносных решений, вам не кажется? — спросил Толстый.

Тонкий, так и не сумев привлечь к себе внимание, пнул приятеля по ноге. Ласково глядя на Майку, Толстый схватил Тонкого за шкирку и, держа его на вытянутой руке, осведомился:

— Сегодня бал намечается, вы придете?

— Приходите, не пожалеете, такие будут чудеса, — задушенным голосом сообщил Тонкий, дрыгая в воздухе тощими ногами. — Скакать там будут. Творить чу…

— Придет-придет, — перебил его Никифор. — Нам пора, — и увел Майку.

— Это была моя бальная дама! — запищал вслед Тонкий. — Отдай! Сатрап! Тебя я ненавижу!

Толстый тоже прорычал что-то.

— Не обращай внимания, — посоветовал провожатый. — Наши штатные Задирики — ужасные шалопаи. Они кого угодно настроят на лучшее. Ты бы видела, как они разыгрывают сцену «Гувернантка и пудель», — Никифор покатился со смеху.

Глядя на него, захихикала и Майка.

«Виды»

Взрослый и девочка очутились перед большим стендом на стене.

Он назывался: «Виды».

Под названием, на равном расстоянии друг от друга были крупно написаны буквы:

И Р Д В Т П

Белое пространство под каждой буквой было утыкано шелковыми флажками шести цветов: голубыми, серыми, изумрудно-зелеными, розовыми, желтыми и белыми.

На них стояли цифры — от нуля до пяти.

«Оценки», — предположила школьница, но тут же усомнилась: оценку «ноль» она еще никогда не получала.

«Наверное, „ноль“ — совсем из ряда вон выходящее», — решила она, чтоб хоть что-то решить и поскорей перейти к буквам.

С ними было посложнее.

ИРДВТП

Что бы это значило?

«ИРоДаВТоП? ИРоДоВТиП? — гадала Майка. — Глупость какая-то…».

Из стаканчика, прикрепленного к низу стенда, Никифор выудил белый флажок с цифрой «0» и воткнул его под буквой «И». Фигура под ней приобрела законченный вид: последний флажок увенчал собой шестицветный треугольник — теперь казалось, что на голубой волне качается кораблик с жемчужно-серыми бортами, зелеными украшениями, розово-желтым парусом и беленьким флажком-впередсмотрящим.

— Отличились, — заметил Никифор, любуясь картинкой.

— Чем отличились?

— Ударностью. Обнулили некруглую величину. Нашли, донесли, призвали, — ответил он что-то невразумительное.

Уходя, Майка успела заметить, что флажки заполняли собой контуры геометрических фигур:

И — треугольник,

Р — круг,

Д — параллелепипед,

В — пятиконечная звезда,

Т — многоугольник, похожий на экзотический цветок.

…Только последняя буква — «П» — никакого геометрического контура не имела.

А флажок на ней был всего один — заметно больше остальных, на вид он был совсем старенький, будто его поместили сюда в незапамятные времена. Вместо цифры на белом поле был нарисован глаз в желтом треугольнике.

Настоящий ребус.

«Вот вечно так, — сожалела девочка, следуя за Никифором. — Стоит приметить что-нибудь интересное, так сразу, „нельзя-маленькая“. Как про вундеркиндеров рассказывать, так она большая, а как раскрывать тайные тайны, так сразу маленькая. Да, какая же она маленькая? Уж почти состарилась вся. Целых десять лет! Вон за десять лет страны пополам ломаются и нарождаются новые, а тут все одно, да потому».

— Все выше, выше и выше, — пропел Никифор.

Они подошли к подножию лестницы, которая выглядела в точности, как у Майки в гимназии — не хуже и не лучше: ступеньки каменные, а перила толстые, деревянные — на таких кататься удобно.

Пифагоровы штаны

— Странно, мир называется «детским», а детей нет, — сказала Майка, поднимаясь вверх по лестнице.

— Да, — со вздохом признал Никифор. — В нашем «Детском мире» ребятишек наперечет. Мы пускаем их сюда только по особым, исключительным случаям. Что будет, если пальцы в розетку сунуть?

— Нельзя совать, — юыстро ответила Майка. — Ни в коем случае, в розетке — электрический ток.

— Так точно, — он радостно покивал. — Туда посторонним пальцам вход воспрещен. Незачем лезть пальцами в розетку, чтобы пользоваться электричеством. А чтобы быть счастливым ребенком, не обязательно совать нос в «Детский мир». Понятно?

— Про розетку — да, про «Детский мир» — нет, — честно ответила Майка.

— Здесь у нас энергетический центр. Сюда стекается вся информация о маленьких дароносцах России и здесь решается их судьба. Вывод: мы называемся «Детским миром», но дети тут — нежелательны. Чтобы узнать вкус яичницы, не надо быть курицей. Теперь понятно?

— Это как в учительской? Вы здесь разные игры придумываете для детей, пишете воспитательный план, — об этом Майка не раз слышала от Лины-Ванны.

— Да, пишем, и такое бывает, — признал ученый. — Только у нас немного иная задача, чем у твоей Лины-Ванны.

— А какая у нее задача?

Майка и впрямь не очень хорошо представляла себе учительские задачи.

— Как и всякому педагогу, ей хочется, чтобы дети все схватывали на лету и не задавали глупых вопросов.

— Разве плохо?

— Хорошо, но не всегда. Хорошо, когда хорошо. А когда отлично, то уж и не всегда хорошо, — произнес он очередную странность.

Майка поднималась вверх по лестнице, но голова ее, кажется, погружалась в потемки.

— Мы помогаем отличным детям.

— То есть только пятерошникам?

— Почему? Всем подряд. Кто дароносец — тому и помогаем.

— Это как?

— Даровитый поэт не всегда хорошо играет в футбол. Но хорошо уже то, что он вообще в него играет, потому что нельзя ограничивать свою жизнь одним лишь служением дару.

— Динь-дон, — послушно звякнул невидимый колокол.

— Вот именно, — сказал Никифор, радуясь своей мысли. — Очень часто нам надо не подстегивать тягу к знаниям, а наоборот ее слегка придержать. Такая у нас миссия. Задержать дароносца.

— Где задержать? — Майке не нравилось это слово.

— В развитии. В детстве. В мире с собой и с окружающим миром. Мы стремимся к тому, чтобы юный талант успел вдоволь пожить в детстве и хорошенько подготовился ко взрослой жизни.

Он говорил что-то диковатое, а сам, как ни в чем ни бывало, маршировал вверх по лестнице.

Все выше и выше. Майке не оставалось ничего другого, как идти за ним. Сомневаться, но следовать.

— Да, точно так. Мы занимаемся торможением. Задерживаем развитие дара, — он ухмыльнулся, — «Детский мир» — тормоз прогресса!

— Вы вредители? Враги народа? — сами собой соскочили с языка давно устарелые слова.

Никифор аж затрясся от хохота.

— Как ты сказала? Враги? Чего? Народа? Да-да, так нас тоже называли, — утирал он слезы. — Были времена. Ты потом у Софьи Львовны спроси, она тебе многое расскажет.

— Нет, слушайте! А это по закону? — десятилетней школьнице не нравилось, что лысый умник потешается над народом.

Никифор посерьезнел.

— Не запрещено. Конечно, остановить прогресс невозможно. Трудность в том, что иногда он разгоняется до таких скоростей, что способен нанести вред. Если человечек посвящает себя дару слишком рано, то он рискует перестать быть человеком.

— Как это?

— Именно так: дароносец есть, а человека в нем — почти не осталось. Давай представим себе такую историю. Майка Яшина показывает исключительные успехи, ну, например, в математике. Задачки своего четвертого класса щелкает, как орешки.

— Здорово! — воскликнула она. Математический талант ей, вот, ну, совсем бы не помешал.

— За отличные успехи ее досрочно переводят в пятый класс, затем в шестой-седьмой… И вот она — от горшка два вершка, а уже школу закончила. На Майку Яшину все смотрят, ею гордятся, ей завидуют, ее носят на руках.

От новых перспектив голова девочки слегка закружилась.

— …любые задачки Майе по плечу. Дар математика расцвел в ней так, что ради Яшиной собираются ученые конгрессы, и весь научный мир наперебой предлагает ей свои кафедры, гранты и первые премии. «Пифагор двадцать первого века» — так теперь ее называют.

«Нет, математику надо подтянуть», — мелькнула у Майки задняя мысль.

— Надо-надо, — покивал чуткий Никифор. — Математика — чудесная наука, как, впрочем, любая другая, если имеешь к ней неподдельный интерес. Если занимаешься ею не для галочки… Но вот в чем беда. В случае с новоиспеченным гением Майкой Яшиной-Пифагор наблюдается одна трудность. Математические задачки наша особа решает легко, а поход в магазин составляет для нее серьезную проблему. Яшина-Пифагор не знает, что любит кушать на завтрак. Она одевается лишь бы прикрыться. Она принимает душ потому только, что запах пота отвлекает ее от любимой науки.

Майка брезгливо поморщилась.

— Друзей у нее нет, потому что по-человечески разговаривать она не научилась, — Никифор рисовал жуткую картину. — Мальчики никогда не дарили ей цветов, не писали стихов в ее честь, не дежурили под балконом. Мимо нее прошли и школьные балы, и студенческие дискотеки. Она не знает как весело бывает на классных экскурсиях, как здорово ходить с подружками в кино и встречаться в кафе, чтобы обсудить самые глупые глупости. Служение дару, начавшееся слишком рано и безоглядно, вытеснило из ее жизни все остальное. В смысле математическом Майка Яшина — крупнейшая величина, а по-человечески?

— Ноль без палочки, — буркнула Майка. Блистательный путь, который Майка себе так живо представила, вдруг потускнел.

— Или «пятерка», если считать с другой стороны, — добавил Никифор. — Пифагоровы штаны на все стороны равны. Есть такое математическое правило. И оно справедливо не только для математики, — бородач был серьезен. — Наш «Детский мир» пытается сделать человеческий размер дароносца равным его дару. Чтобы все стороны были одинаково развиты — и душа, и тело, и поступки, и мысли. Для этого мы часто вынуждены тормозить развитие большого таланта.

— И как же?

— Сколько даров, столько и способов. Обычно мы стараемся переключить внимание дароносца на другие предметы. Если он слишком много сидит и думает — завлекаем в подвижные игры: в соседнем от дароносца доме вдруг открывается секция дзю-до или клуб юных следопытов. А если наш гений даровит телом, то мы придумываем ему интересные умственные занятия. Его лучшая подружка ходит в кружок юных библиотекарей, а он, как настоящий рыцарь, не может не последовать ее примеру.

— «Даровит телом», — повторила Майка, пытаясь прояснить смысл. — Как это?

— Непросто. Телесных гениев очень немного. Они способны совершать своим телом чудеса: дивно танцуют, выступают в цирке, ставят спортивные рекорды, красуются на подиуме. Великие балерины, легендарные спортсмены, чудесные циркачи и знаменитые манекенщицы — все они имеют телесный дар.

— И манекенщицы? — Майка не поверила.

— Да, и манекенщицы, — кивнул Никифор. — Необычные черты лица, грациозная походка и незабываемый шарм — это дается далеко не каждому. Красота — великий дар, — мечтательно произнес чудак, на глазах у Майки уносясь мыслями куда-то высоко-высоко.

Он замурлыкал танго:

— Гаргамелла, Гаргамелла

В мир искусств за тобой жажду я.

Мчусь к тебе я каравеллой,

Опьяненный тобой — Арманьяк…

Мотив был стар, слова нелепы, но пение было столь чарующим, что не проникнуться было невозможно.

— Ах, — только и смогла выдохнуть Майка. Она нечаянно подслушала что-то очень взрослое.

— А математику подтяни, — очнувшись, подчеркнуто сухо сказал Никифор. — Витать в облаках, конечно, хорошо, но не до такой же степени…

Девочка смущенно засопела.

Детина-мальчик-Васенька

До них долетели звуки горна. Длинный, короткий, два длинных.

Они сообщали что-то странное:

— Ы не на-до.

— Кончилась, — сказал Никифор.

— Кто? — спросила Майка.

— «Справедливость» кончилась.

И разлетелись шорохи — с колбасой или без, сотрудники «Детского мира» возвращались к своим нелегким трудам.

— Пи-ла по-ет, — напоследок сообщил на своем языке горнист, выдув один короткий гудок, два длинных и еще один короткий.

Никифор фыркнул.

— Вот ты говоришь, что детей не видела, а как же детина-мальчик-Васенька?

— Кто такой? — спросила Майка.

— Наш горнист! Толстяк с дудкой. Наше вечное дитя. Мы распознали в нем дар пионерского горниста, взяли на воспитание, как сына полка, а горны — раз! — и вышли из употребления. Не нужны никому ни пионеры, ни их трубы. Мальчик Васенька вымахал в детину, а что с ним делать? — Никифор вопросительно поглядел на Майку. — Теперь он работает у нас объявителем. Дудит, если что-то важное случается.

— Вот не думала никогда, что человек может выйти из употребления.

— Человек не может, а его дар — вполне. Некоторые дары настолько уникальны, что им важно появиться в нужное время и в нужном месте. Помнишь Евгению Зелюкову?

Она отрицательно покачала головой.

— Как же? Тетя Женя! — подсказал Никифор.

— В будочке? — Майка обрадовалась. — Да, она очень хорошая.

— А была бы еще лучше, если б не поторопилась родиться. Пока мы твое призвание готовили, просветили и ее заодно. Увы-увы!

— Ничего не нашли?

— Нашли. Она — ткачиха будущего. Евгения Зелюкова могла бы ткать восхитительные ковры иллюзий, но по нашим расчетам иллюзорно-ковровые станки изобретут не раньше, чем через сто лет.

— Жалко.

— Пришлось сделать ей милость — напустили «БейсБоль».

— Это больно?

— Для кого-то больно, а для Евгении в самый раз. «БейсБоль» — наше сердечное лекарство. Чтоб не мучал нераскрытый талант. Дароносец влюбляется бескорыстной любовью в популярного музыканта, спортсмена, телеведущего, политика. Он собирает статьи о нем, ходит на концерты, собрания и соревнования с его участием, шлет ему цветы и открытки, любуется им по телевизору. Довольно эффективное средство, — Никифор приосанился. — Сами натворили. Что-то подобное есть и в заграничных «Мирах», но у там много побочных эффектов: назойливость, исступление, иногда доходит и до помрачений… Про сталкеров слышала?

— Кино такое есть, кажется, — припомнила Майка. — По телевизору показывали. Оно грустное.

— Ты права, веселого в сталкерах мало — они преследуют объект своей любви, мешают их жизни. Да-да…

— А теть-Женя? — доброй девочке было интересней слушать про знакомого человека, чем про незнакомых безумцев.

— Совершенно безобидна. Спит и видит своего любимого пучеглазого певца. Пускай. Вреда от нее никому нет, а она счастлива. «БейсБоль» мы прописываем только тем, у кого нет никаких шансов найти применение своему дару. Кто-то слишком рано родился, а кто-то — слишком поздно.

— А разве можно и опоздать?

— Трудно, но можно, — кивнул ученый чудак. — Вот скажи, чем сейчас заниматься гениальным ловцам мамонтов, если мамонты уже вымерли?

— Понятия не имею.

— А они живут по своим понятиям, какие состоявшимся дароносцам недоступны. Трудятся егерями в лесах, выписывают охотничьи журналы или даже сами их издают, увлекаются произведениями искусств про доисторические времена. А если повезет, то и слонов ловят.

— Это у них хобби такое, — заключила Майка.

— Или, например, как быть переводчикам с атлантического, если материк атлантов давным-давно утонул, а в существование атлантов не верят даже сказочники. Как быть им?

И этого Майка не знала.

— Можно, конечно, попробовать изменить конфигурацию дара, но он, как основной инстинкт, обычно неуступчив, — Никифор углублялся в такие дебри, которые Майке было знать необязательно.

— А как выглядит эта… ваша… «БейсБоль»?

— Это набор: круглая таблетка для погружения в транс, таблетка-палочка для исчадия тоски и специальная варежка для мягкой косметической переориентации. Точнее тебе Лизочка Жарив скажет.

— «БейсБоль»… — Майка попробовала слово на вкус.

Звучало красиво, но по-чужому.

— А у меня он своевременный? — спросила Майка, надеясь на лучшее. — Ну… этот… дар?

Никифор по-кукольному захлопал глазами — притворился, что не понимает.

— Вы ведь считаете, что у меня есть дар… — настаивала школьница. — Правильно?

— Неправильно. Мы только предполагаем. А чем ты располагаешь, нам еще только предстоит узнать.

За болтовней они не заметили, как поднялись на самый верхний этаж «Детского мира» и теперь стояли перед чумазой дверью.

Она была усеяна разноцветными пятнами, потеками… Местами дверь была продырявлена, словно кто-то палил по ней из автомата. Сквозь дикий узор с трудом проглядывала неряшливо намалеванная буква «Т».

— А поможет нам в этом один гений, — сказал Никифор. — Алексей Лысиков. Проще — мастер Леша.

«Великан с козликом», — подумала Майка.

— О! Да! — воскликнул Никифор, для которого мысли девочки становились понемногу раскрытой книгой. — У него этих козлов видимо-невидимо. Все отпустить не может…

Договорить он не успел: грянул гром, дверь с шумом распахнулась и наружу повалил дым.

— Ну, что вы там опять натворили? — закричал Никифор, устремляясь внутрь.

«Разведите бурю в стакане воды»

— Петрович! Только тебя мне и не хватало!

По мастерской, заваленной разнообразным хламом, плавали клочья сизого дыма.

Майка закашлялась.

— Лизочке надо срочно дать грамоту за ударный труд! — подскочив к Никифору, весело прокричал мастер Леша со смешной фамилией Лысиков.

— Начудила? — также оживленно спросил Никифор.

— Такое, что даже я диву даюсь! — великан поболтал в воздухе рукой и достал из него бумажный листок. — Достойно почитания! «Выход из себя»!

— Неужели нашелся? — Никифор ахнул.

— Рецептура такая незамысловатая, что впору удивиться, как мы раньше недопетрили… — мастер смешался. — В смысле, не догадались.

— Ладно-ладно, — снисходительно усмехнулся Никифор. — Знаю я ваши шуточки: «недопетрили», «перепетрили», «никишкин живее всех живых», «Петрович Пан — Петрович пропал». Развлекайтесь, мне не жалко. Лишь бы климат рабочий не страдал.

— «Выход из себя»! — с выражением прочел Алексей, умудряясь одновременно и говорить, и пускать из трубки мохнатые клубы дыма. — Вначале приготовить бурю: щепоть горечавки жизненной растереть с порошком желчного камня и тремя кусочками «Справедливости»…

— Простой «Справки»? — уточнил Никифор.

— Замыленной до зелени, вымоченной в уксусе, а затем отбитой до рванины, — пробежавшись по листку глазами, выудил мастер-гигант нужное место.

«Это они про „Справедливость“ говорят», — догадалась девочка.

— …Смешать с тремя каплями эликсира «фрустрацьон», полученное взболтать шумовкой, раскочегарить на пару до степени крайней жгучести. Осторожно ввести неразделенное «Яйцо любви», ингредиенты сбить в однородную массу, — Лысиков оторвал взгляд от странного рецепта и добавил уже от себя. — При перемешивании не дышать. У концентрированной «Бури» — огромный взрывчатый потенциал, можно ошпариться. А дальше просто. Развести «Бурю» в стакане воды. «Выход из себя» готов.

Мастер Леша выглядел таким счастливым, будто узнал рецепт приготовления конфет «Мишка на севере».

— Горько, наверное? — спросила Майка.

— Не горше шоколада, — весело ответил Алексей. — Обжигает, как перец-чили. Действие моментальное, длится 14 минут 43 секунды.

— Откуда такая точность? — Никифор нахмурился. — Опять опыты на себе ставите?

Великан натянул на ладони рукава своего драного свитера, но Майка успела заметить на руках красные пятна. «„Бурей“ обжегся! Бедненький!» — пожалела девочка безрассудного мастера.

— Как дитя, честное слово! — Никифор зафырчал. — Никакой заботы о коллективе. Где мы другого специалиста возьмем, если вы однажды доиграетесь? Вы мне этот многоложный героизм во имя прогресса оставьте!

— Что бы я?! — надулся Алексей. — Никогда! — и хитро подмигнул девочке.

Никифор сделал вид, что не заметил. Храбрый мастер вновь принялся зачитывать рецепт:

— Использование желательно разовое. При повторном приеме чувствительность к снадобью снижается, нужно увеличивать дозу. Не рекомендуется.

— Просто, как все гениальное, — отозвался Никифор, задумчиво пощипывая бородку. — А что «Блюбка»?

— А то! — улыбнулся мастер.

— Ну, взболтайте, — сказал Никифор.

Леша подошел к своему захламленному верстаку, взял из стакана трубочку-тростинку и помешал ею в большом глиняном горшке, стоявшем там же.

— Блюб-лю, — ответил тот.

Заглянув вовнутрь сосуда, Майка увидела текучую светло-розовую массу.

— Воспитательный бульон. Коротко «Блюбка», — шепнул Никифор. — Показывает наивозможные будущие.

Леша вынул трубочку, приставив к губам, подул: на другом ее конце запузырился чудесный шар.

— Латерна-магика, — шепнул Никифор.

Налившись лиловым, шар сорвался с кончика тростинки и замер прямо перед лицом Никифора. Тот дунул, — и по светлой поверхности побежали какие-то гибкие темные тени, потянулись разводы, заволновалась легкая рябь.

— Неплохо, — полюбовавшись, сказал Никифор. — Но голосить рано. Без подробных испытаний не обойтись.

— Начинается, — лохматый великан был, кажется, разочарован. — Опять эти проверки подлинности, экспертизы соответствия, просчеты рисков, контроли качества, болтовня на всех уровнях, — Лысиков аж запыхтел от недовольства. — Пока мы тут думаем, наши заграничные коллеги уж триста раз права оформят, на контрольных экспонатах опробуют, в употребление введут и нам же впарят на невыгодных началах.

— Подумать все равно надо, — сказал Никифор.

Теперь он выглядел уже не веселым чудаком с портрета, а многомудрым Никифором Петровичем, кем по сути и являлся, но Майка об этом еще не догадывалась.

— Время уходит! Драгоценное время! — закричал Лысиков. — Промедление смерти подобно!

— Оно и будет смертеподобием, если мы поспешим, — покачал головой Никифор. — Выход из себя — материя тонкая, могут быть необратимые последствия. Вы готовы нести бремя ответственности, если дароносец выйдет, а назад не придет? — Никифор колюче глядел на Алексея. — А если он, наоборот, испугается и навсегда в себе замкнется?

— Какие силы пропадают! — застонал мастер Леша.

— Они ждут своего часа, — поправил Никифор. — Нужно уметь обращаться с огнем, а пока вы только руки шпарите, — он ткнул пальцем в пузырь. Раздался легкий хлопок. Шар-провидец лопнул, а с ним, кажется, лопнул и предмет спора.

Алексей пожал плечами, похмыкал, но дальше пререкаться не стал.

— Лежанка готова? — спросил Никифор.

— Обижаете, — буркнул мастер Леша и кивком пригласил следовать за ним.

Они прошли через залежи разного хлама, и острого, и кривого, — и очутились перед странным креслицем.

Сделанное из черной кожи, оно было устроено так, что расположиться в нем можно было только полулежа.

Креслице было обращено к стене, изображавшей ночное звездное небо.

— Что ж, — Никифор потер ладони. — Давайте приступим!

Но тут раздался скрип, в приоткрывшуюся дверь скользнула полоска света.

— Только ее нам не хватало, — оглянувшись, пробормотал Леша.

На сей раз голос его звучал опасливо. Мастер-великан не боялся дел, но это не означало, что он не ведал робости.

Савонаролова

— Никифор Петрович, дорогой, где же вы ходите, когда вас из Покоев вызывают?! Они там спрашивают, поспеваем ли?..

В мастерскую заглядывала женская голова. На светлой кудрявом темечке каким-то чудом удерживалась черная тюбетейка, расшитая бисером. Женщина была та самая — которая некоторое время назад так споро делилась «Справедливостью».

Никифор досадливо поморщился.

— Пойдемте же, ждут вас! — дверь распахнулась и блондинка показалась целиком — ряженая в тесноватый розовый костюмчик, от чего желтые ее волосы будто еще больше побелели, а вздернутый нос, утопавший в безмерном море щек, вскинулся еще выше, притворяясь коротеньким веснушчатым рыльцем.

— Я, конечно, сказала, что все в ажуре будет, а сама изволновалась: вдруг неправду изрекла, служебный долг преступила, — придвигаясь к Никифору, и его тесня, толстушка в тюбетейке тараторила встревоженной сорокой.

Разномастные емкости в мастерской предупреждающе загудели, а клубы махрового трубочного дыма, испускаемые великаном, будто потемнели, суля громы-молнии.

— Я свяжусь, — пообещал Никифор, явно желая отправить болтушку восвояси.

— Когда? Надо срочно!

— Попозже, — отступил бородач. И куда девалась его прежняя строгость?

— Нельзя попозже, я свою профессиональную честь в залог оставила, что вы моментальный ответ дадите. Беспокоятся там! — белокурая толстушка звякала и толкалась, как зубная боль.

— Хорошо-хорошо, — виновато глянув на Майку, Никифор пообещал «на пять сек» и, мелькнув напоследок авоськой со «Справками», покинул мастерскую под конвоем приставучей блондинки.

— Верхоглядка, — произнес ей вслед мастер. — Только и знает, что кудахтать, — он передразнил, — «Верхи ждать не могут, низам поспешать велят».

Лысиков относился к толстушке без особой нежности.

— Она кто? — спросила Майка.

— Савонаролова? — мастер пожал плечами. — Ноль при палочке. Большой, круглый ноль. Официально значится помощницей Никишки, а на деле — служка при дворе Ея Преосвященства, первая крикунья и визжалка. Вечно сама не своя.

— Если она чужая, то ей, наверное, незачем здесь быть? — осторожно предположила Майка.

— Это ты, детка, пока чужая среди своих, — сказал мастер Леша. — А она уж давно среди чужих своя собственная. Давно и надолго, как зима на Северном полюсе.

Майка хихикнула. Пышущая здоровьем блондинка уж совсем не тянула на звание Снежной королевы.

— Савонаролова — тетка вздорная, но, увы, не случайная, — со вздохом сообщил Лысиков. — Приходится мириться.

От всех этих сложностей у Майки в голове завертелась вьюга.

Зрить в корень

— Ну, что ж, детка, пока шеф вершки тревожит, мы корешками займемся. Зрить в корень будем — огородик мой прополем. Редиске соками наливаться пора, сорняк колосится…

— У вас дача? — осведомилась Майка.

— Ага, на трех квадратных метрах, — хохотнул мастер. — Зреет ботаника, без всякой химии. Урожай невелик, да овощ неказистый бывает, зато каждому свое место определено. По справедливости.

— Огурцы-помидоры? — уточнила девочка. У нее был небольшой огородный опыт. Спросила то, что знала.

— И они есть, — подтвердил великан. — И огурки, и помидорки. Бывает к осени парочка наливается.

— Всего две штуки? — Майка удивилась.

— Отчего? Может и пяток. Мне хватает, я ж не жадный. Не за урожай тружусь, а за интерес.

Майке полегчало: огород у кудлатого гиганта, выходит, маленький, а значит и работы немного. Она никогда не пропалывала грядок, но от Верки слышала, что это страшно изнурительный труд.

— А что надо делать? Рвать чего-нибудь?

— Э, нет, торопыга, — сказал мастер. — Зачем рвать-калечить? Лечить будем.

— Кого лечить?

— Ясное дело кого, — сказал Лысиков. — Бурьяны разные, ковыль перекатный, чертополох…

Названия были такие колючие, что даже городской девочке стало ясно, о чем идет речь:

— Они же сорняки!

— Ну, это как сказать…

Сейчас — с трубкой-пыхтелкой, в потрепанной одежде, со взлохмаченными волосами и лукавой усмешкой — мастер-великан был похож на ярмарочного шутника, который всегда прячет шарик под другим наперстком — не под тем, на какой показываешь.

— Я перевоспитываю сорную траву в культурные растения. Прививаю подлинные ценности.

— Разве так можно?

— Почему вам можно, а нам нет? — мастер обиженно запыхтел трубкой. — Вы, вот, медведей на велосипеды сажаете, а я сорняк от злых привычек избавляю. Совершаю благое дело.

Он подошел к стене со звездным небом, толкнул ее в условленном месте, и та поехала наверх, открывая взорам небольшую каморку.

Внутри стоял стол из грубых досок, на которых в беспорядке высились коробки, горшки и ящики с разной зеленью. Низко подвешенные лампы, заливали грядки ровным светом.

— Милости прошу к моему шабашу.

Оглядевшись, Майка подумала, что дружными эти грядки вряд ли назовешь. Все росло и топырилось, — но не слаженным и красивым зеленым хором, как это бывает в природе, а вразнобой. Рядом с живым и зеленым торчало совсем бурое, а краснота соседствовала с тоскливой жухлостью. Казалось, осень смешалась с летними красками, превратив два прекрасных времени года в нечто одновременно-жутковатое. Здесь тебе и сочность июля, и умирание стылого ноября…

Майка чувствовала себя здесь лишней, а мастер, пыхтя трубкой, оглядывал растительный кавардак так заинтересованно, словно тот — живее всех живых.

Алексей Лысиков исполнял свой непростой замысел.

— Тут у меня озимые и яровые зреют. Там разнообразные специи. Рядом тыква золотая, редис наливной, кукуруза малорослая. Здесь полынь цветет, лебеда ликует, бурьян кудрявится. А вон видишь кружевные листики?

— Вижу! — обрадовалась Майка, разглядев знакомый контур. — Это петрушка. Ой, а вон укроп веничками мохнатится! Да и лук тоже там! Почти, как дома в холодильнике!

— Ну-с, раз-два, взялись! — мастер вручил Майке лейку, а сам удалился туда, где сорнякам было особенно вольготно.

Взялись.

«Дорогие мои сорняки!»

Майка поливала растения и старалась не дышать.

Едкая смесь, выпадавшая из лейки, пахла так, что если бы не пример Алексея Лысикова, она в один момент забросила бы и громоздкий сосуд, и вредные сорняки, которые не торопились окультуриваться. Перевоспитание трудных растений давалось Майке нелегко.

— Эк, незадача, — сокрушался на другом конце мастер. — Стручки гороховые сохнут, а чертополох знай себе, цветет и пахнет. Злое, гадкое семя. Ну, ничего, я тебя еще научу праведной жизни. Не на того напал.

— У вас уже получилось? — пыхтя с лейкой, спросила Майка. — Ну, хотя бы разок…

— Что? — отозвался из растительных дебрей Алексей.

— Это самое… В корень зрить… Ну… — запутавшись в словах, девочка смущенно умолкла.

— Коренное воспитание сорняков, — договорил за ребенка взрослый. — Рано еще об успехах судачить, я всего два десятка лет огородничаю.

Майка оторопела: эксперименту в два раза больше, чем Майке, и никакого толку?

— Когда же будет не рано?

— Миллионы лет сорняк в сорняк превращался, что ж ты думаешь, его за пару десятилетий окультурить можно?

— Так вы же не можете жить миллионы лет, — сказала Майка. Огородничать ей нравилось все меньше и меньше.

— Я еще в своем уме, — признал он. — За миллионы лет заскучать можно до смерти. Нет, уж, спасибо, мне и пары тысяч хватит.

— А зачем перевоспитывать плохое, если можно воспитывать хорошее?

— И ты туда же! — он грохнул. — Все путей легких ищете, как будто иных нет. Вон все восхищаются, что редкий оранжерейный цвет вырастили, а делов-то! Семечко посадил, да ухаживай себе потихоньку. А ты попробуй, возьми негодную былинку, да взрасти из нее хоть масенькую красоту. Тоже мне… Нашли козла отпущения! Придумали сорняк главным врагом считать и радуетесь!

— Да-да, они тоже красивые бывают, — поспешила согласиться Майка. — Когда мы в Сочи ездили, я любила зарисовывать разные поля.

Она надеялась, что ее лирическое воспоминание вернет мастеру прежнее дружелюбие.

— Не согласен. Сорняк есть сорняк, как его не малюй. Трудиться надо. Пот проливать. Спину гнуть, — мастер завозился в траве с удвоенным усердием.

Надо так надо — Майка продолжила разливать едкую вонь.

Не отвлекаясь на болтовню, задумавшись, девочка поймала интересную мысль. Не мысль даже, а крупную убежденность: сорняки пьют жизнь не из земли, а из соседей. Вот бедные огурцовые побеги вроде бы еще хорохорятся, но даже несмышленому глазу ясно, что скоро они сдадутся на милость победителя. В отличие от Алексея Лысикова, жить культурному овощу осталось не пару тысяч лет, а всего лишь неделю-другую.

Из зарослей сорной травы на Майку полился дивный густой бас:

— Распустились мои сорняки, — низким голосом запел Леша лирическую песню, —

Незаметно, как это бывает.

И уже с чьей-то легкой руки

Лебеду «злой бедой» называют.

И недобро косится бурьян,

Дикой тяги не переборов.

Для меня важен каждый изъян

Непокорных моих сорняков…

Сорняки вы мои, сорняки!

— на всю каморку затянул он припев, —

Я повыведу дикость лихую!

Дорогие мои сорняки,

Я привью вам привычку иную.

Лысиков ненадолго умолк, а девочке показалось, что разноцветные заросли ожили, закачались в такт проникновенным словам, заставляя воздух вибрировать нежными гитарными переборами… «Дзынь-брынь», — сообщали они что-то особенное.

— И совсем не его в том вина, —

продолжал великан чувствительную песню, —

Что сорняк трын-травой уродился.

Лихолетья прошли времена.

Окультуриться шанс появился.

Ваши станут добрей семена.

И огня никому не задуть —

И прославятся тех имена,

Кто наставил вас на верный путь…

Тут уж Майка не могла не поддаться общему настроению.

— Сорняки вы мои, сорняки! —

вместе с мастером Лешей запела она, —

Я повыведу дикость лихую!

Дорогие мои сорняки,

Я привью вам привычку иную…

Каморка полнилась созвучными чувствами, а былинки мастера-фантазера колыхались музыке в такт…

Спелись.

Топор дровосека

…Стена с нарисованным ночным небом вернулась на прежнее место. Майка Яшина и Алексей Лысиков вновь очутились в захламленной мастерской, перед креслицем непонятного предназначения.

— Что ж, детка, поработала, погорбатилась на чужого дядю, теперь твой черед заказы делать, — весело объявил мастер.

— А спросить можно?

— Давай.

— «Выход из себя» для кого делается?

— Для дароносцев.

— Для детей? — Майка не поверила своим ушам.

— И для них тоже, — Лысиков поморщился. Разговор, кажется, побежал в ненужном для него направлении. — Иногда приходится. Нам замеры крайностей нужны. Чтобы знать, где дар, а где все остальное. А ты поди пойми, если дароносец ленив, как медведь в спячке. Неохота ему выказывать себя во всей полноте, и хоть ты пополам тресни. Вот и вынуждаем.

— А давайте мы тоже устроим бурю в стакане воды?! — с азартом предложила девочка.

Уроков химии у Майки еще не было, и она не могла знать, чем это пахнет.

— Какая хитрая! — сказал Алексей. Уж он-то не раз обжигался. — А если опять жахнет? Потеряешься. Никаким фонарем тебя не найдем.

— Ну, вы же нашлись, — возразила она.

— Мне что, я к тяготам привычный, — мастер Леша попыхал трубкой, выгоняя на волю целое стадо дымчатых козликов. — А тебе нельзя. Извиняй, детка, не могу я «Выход из себя» сварганить. Полномочиями не вышел. Да и к чему? Твой случай, кажись, ясный.

— Какой? — девочка замерла.

— Такой, что прям секир-башка.

Из угла на Майку понесся топор.

Девочка взвизгнула, а холодное оружие, запущенное словом мастера, повисло в полуметре от ее головы.

— Нравится? — спросил великан.

— Не очень, — призналась Майка.

Она шагнула к топору и коснулась его лезвия. Надо же, бритвенной остроты.

— Топор, как топор. Только летающий, — тряхнула девочка косичками, не желая выглядеть трусихой.

— Да, староват друг. Сейчас другие стали делать. С мотором, сверхзвуковыми имитаторами, а он не такой.

— А зачем нужны летающие топоры?

— Затем же, что и другие доносчики. Чтобы благую весть доносить. Какой дар, такой и доносчик. Жукова Власа знаешь?

— Не знакомы.

— Не знаешь Жукова? — Алексей не поверил. — Самого знаменитого дровосека планеты? Чемпиона? Он же самого Баньяна заокеанского перерубил!

— Как перерубил? — испугалась Майка.

— На спор. Таких дров наломал, что ихний лесоруб весь от зависти зеленый был. Наш человек. Еще таким вот шпингалетом был, шесть годков, а топор в его руках летал, как пушинка. Гений, иначе и не скажешь. А ведь думали, конец мальцу, не спасем.

— Болел?

— Плакал. Детям же топоров не доверяют. Думали, дурачок.

— Кто думал? — Майка совсем запуталась.

— Родители, кто ж еще. Не видели в нем таланту никакого, пришлось нам помочь. Топорик ему призывающий смастерили, на «Блюбке» проверили — все честь по чести. Первый сорт.

Топор самодовольно блеснул.

— Теперь родители Власом гордятся, — сообщил мастер. — Лесорубного гения, говорят, взрастили.

— Вы, наверное, не только острые вещи делаете… — осторожно поинтересовалась Майка. Говорить про топоры ей не очень-то нравилось.

— Все делаем. И острое, и тупое, и лохматое, как медуза-горгона, и лысое, как яйцо. Недавно будущему хоккейному чемпиону клюшку говорящую начудили.

— Как зовут? — девочка навострила уши.

— Хохотушка. Смешливая получилась, да заводная. Прям, твоя вторая копия.

Он выдул клуб дыма, который стал на глазах складываться в призрачный стадион с высокими трибунами. Клок пелены просочился Майке в руку и вытянулся в хоккейную клюшку.

— Чемпиона как зовут, — уточнила Майка. Игривый дым рассеялся.

— Ну, до чемпиона ему подрасти надо. У него еще все впереди.

— Интересно, дровосеку — топор, чемпиону — клюшка, а мне почему-то жужики, — вслух задумалась школьница.

— У тебя, детка, особая стать, — Лысиков понизил голос. — И ключик к тебе нужен особый.

— Какой? — Майка замерла.

«Динь-дон», — звякнула в ее голове сладостная мысль, превратившись в образ юркой девчонки в короткой юбочке и с ракеткой в руке. Майка вообразила себя будущей звездой тенниса — она не знала еще, что этот дар обычно раскрывается не в десять лет, а гораздо раньше. Анечка Курникова, будущая теннисная топ-модель, была на год младше Майки Яшиной, а уже в том, 1995 году, выиграла свой первый юниорский чемпионат.

На мысль о теннисе, к которому, честно говоря, у Майки не было никаких способностей, ее навели сами жужики — Мойсла и Ратла отдаленно напоминали юркие теннисные мячи.

— Всему свое время и свой черед, — улыбнувшись, Лысиков щелкнул девочку по носу. На вид кудлатый гигант-трубочник был простой и открытый, однако, как и большинство местных обитателей, обожал говорить и не договаривать.

Таился.

— Теперь незачем спешить. Самое трудное уже позади.

— Что позади?

— Твой первый шаг. Твое призвание.

— А, вы про будущие планы… — с тоской протянула девочка.

Взрослые только и знают, что мучить маленьких этим призванием.

Кто ищет, тот найдет

Это был очень непростой вопрос — и про будущее, и про планы. Чтобы его решить, нужно было хорошенько подумать. Но чем больше Майка думала, тем труднее находилось верное решение. Будто нигде оно не находилось.

— Ты должна понять, что у тебя получается лучше всего. К чему лежит душа, — наставляла Майку мама. — Погляди, покумекай.

— Так я кумекаю, — уныло отвечала Майка, чувствуя себя какой-то «недотыкомкой».

— И однажды все станет ясно, — обещала мудрая мама. — Ты проснешься и поймешь: вот же оно, мое призвание! Сшитое, как раз по фигуре, носи и не снашивай. Не призвание у тебя будет, а просто сказка, — мама смеялась.

Ей легко, призвание отыскало ее само — мама иголку в руки взяла раньше, чем научилась говорить. В три года она сама смастерила полный гардероб свой единственной кукле — от летнего сарафанчика до пальтишка на зиму. В пять лет сшила свое первое выходное платье — без всякой помощи, наугад.

— Туалет был немного великоват, — вспоминала мама. — Но имел вполне сносный вид.

Зная ее скромность, Майка была уверена, что это был самый чудесный наряд, какой только могут придумать себе пятилетние девочки.

В детском доме мама, конечно, пришлась кстати. Тогда еще царил социализм, и мама, словно всамделишная Золушка, трудилась, не покладая рук — защищала «честь дружины» (тогда это так называлось). Она шила костюмы для утренников и школьных спектаклей, знамена для торжественных линеек, кофточки и юбки для подруг, блузки для учительниц, а в десятом классе (тогда он считался выпускным) расшила бисером парадное платье самой директрисы.

— Тяжелое получилось, как слон, — вспоминала мама. — Килограммов десять, не меньше. Но Таисия Ивановна была женщина крупная. Старой закалки. В военное детство она и не такое таскала. Вынесла и моего бисерного слона.

Однажды Майка попробовала просветить маму:

— Знаешь, мама, а применение детского труда наказывается по закону.

Но та лишь головой покачала: не знаю — не знаю.

— Тебя эксплуатировали, ты разве не понимаешь? — настаивала Майка.

— Мне нравилось, — пожимала плечами мама.

«Никакого карьеризма, — мысленно сокрушалась Майка, — несовременный она человек».

Мама всегда работала сама по себе. Ее называли волшебницей, звали в разные ателье, но она отказывалась.

— Мам! Неужто ты никогда-никогда не хотела стать знаменитым французским кутюрье? — девочка не раз задавала этот полный коварства вопрос.

— А зачем? — всегда одинаково отвечала мама.

— Чтобы стать знаменитой, получать много денег, — увлеченно перечисляла Майка. — Чтобы твои платья носили самые красивые женщины на свете… А тебя бы по телевизору показывали!

— Да, я б со стыда сгорела. Нет уж, давай-ка я не буду знаменитой, всех денег все равно не заработать, да и не в них счастье…

В общем, в выборе призвания мама была не помощница.

Папу Майка и не думала спрашивать — ясное дело, по его плану девочка должна стать барышней, выйти замуж за капитана, а потом, через множество лет и тягот, сделаться генералом в юбке. Он не раз вслух об этом мечтал.

— Будет династия, — говорил он.

Папины планы Майке нравились не совсем. Быть женой генерала, конечно, хорошо, но еще лучше быть генеральшей и самостоятельно, без всяких посредников командовать войсками.

На вопросы взрослых о будущих планах каждый раз она отвечала по настроению. Веселее всего было говорить так:

— Я стану защитницей женщин машей арбатовой.

Мама соглашалась. Она понимала Майку. А папа возражал:

— Защищать женщин должны мужчины.

— От кого защищать? — подзуживала мама.

— От вас самих, — сурово говорил папа. — Вы, как прекрасный пол, нуждаетесь в нашей защите, в крепком мужском плече. Что бы вы без нас делали?

— Пропали бы совсем, — плаксиво подтягивала мама, а глаза у нее смеялись. Как всегда.

Тут, конечно, папа был полностью неправ. Майка, как будущая барышня, точно знала, что должна сама уметь постоять за себя, а права у ее точно такие же, как и у мальчиков. А будут еще больше, если она и правда станет красивой. Но мама упреждающе глядела на Майку, та кивала папе, делая вид, что совершенно с ним согласна. И все были счастливы.

— Голубушки вы мои, — обнимал папа своих родных и близких.

И тогда, прижимаясь к папе и маме, девочка думала: да ну, его это призвание. Разве плохо быть просто вместе? Видеть, как все счастливы, и не ломать себе голову.

Все-таки права мама: пусть призвание само Майку находит, если ему хочется.

Кто ищет, тот найдет.

В тарантасе

— Ну-с, приступим?

В мастерскую мастера Леши влетел Никифор — встрёпанный и чем-то смущенный. «Взбучку получил», — подумала прозорливая девочка, одновременно решив, что блондинка в тюбетейке здесь ни при чем. Но тогда кто?

— За дело, корявка!

На возражения у Майки не осталось времени. Она мгновенно оказалась на лежанке. Никифор прикрепил ей ко лбу, запястьям и лодыжкам металлические кругляши.

Девочку собирались замерять. Неизвестно от чего и для чего, но Майка даже пикнуть не посмела.

Никифор встал у изголовья — так, чтобы Майка могла лишь ощущать его присутствие.

— Тебе удобно? — спросил он.

— Да, наверное.

И правда — кресло было будто специально для нее сделано. Она полулежала в нем, как на седьмом небе.

«Вот бы кровать себе такую», — принялась было воображать Майка, но огоньки перед ее глазами заискрились еще ярче и игривей. Они притягивали взгляд, вынуждая ни о чем не думать, а только внимать. Девочка попыталась понять, о чем они толкуют…

…и погрузилась в тарантас.

Внутренности у открытой повозки были розовые с неясным, расплывчатым рисунком. Невидимые скакуны несли возок по неведомым пригоркам, а Майка только диву давалась.

Мир, в котором она очутилась, был переливчато-подробным. Вот, кажется, где-то в далекой дали маячит темная точка, но стоит захотеть, как она сама собой укрупняется, оказываясь упитанным белым барашком невозможной четкости и полноты.

Тарантас мерно покачивался, а девочка могла играючи рассмотреть все, что находилось от нее на порядочном расстоянии.

— Ты видишь? — донесся до нее голос Никифора.

Глаза девочки послушно различили жемчужную пустыню, затем каменную гряду и наконец тот самый камень, подтолкнувший ее в нужном направлении. Его собратья были светлы, некоторые уже безлики, кто-то зиял в Майку пустотой, рассыпаясь на глазах, а он был еще полон собой, напоминая древнюю виноградину. Изумительный камень еще шевелил извилинами, неохотно расставаясь с жизненным соком — он еще жил.

— Нет, не туда, ближе, — направил Майку невидимый Никифор.

Девочка глянула. Среди яркой, живой зелени она различила крошечное белое пятнышко — самодельную корону на пупырчатой голове жабьей королевны.

Она была такой же улыбчивой, как и прежде, но цвет имела другой: шкурка королевны темнела на глазах, будто наряжаясь в особую шаль — затхлая бурая зелень расползалась во все концы рыхлого тельца. Болотную золушку душила настоящая жаба.

В следующий раз Майка обойдет болотце стороной.

Но вот где-то сбоку мелькнуло что-то яркое. Майка навела резкость.

— Галстух! Она видит галстух! — гналась за кем-то Лизочка, в этом Подробном мире похожая на рыжую лисицу.

Неподалеку гулял пропавший Сонька. Он собирал наливные яблочки, да и сам был похож на задорный, крепенький фрукт, который радует собой на весь мир. Вокруг него по кругу катались Толстый и Тонкий. Сидя один за другим, они выгуливались верхом на Меринокобыле, как в цирке… Все были счастливы: и Толстый с усами, и Тонкий без усов, и Кобыла в косичках, и Мерин с ежиком…

Тут Майка приметила одну странность. Путешествуя в тарантасе по Подробному миру, она легко узнавала лишь тех, кто был далеко от нее, а вблизи могла угадывать лишь смутные очертания. Девочка будто одела бабкины очки: дальнозоркость здесь сочеталась с близорукостью, создавая Подробному миру новый объем — он то показывал несказанную глубину, то был плоским, как картонка.

— Большое видится на расстоянии…

Говорить вроде бы начал Никифор, но закончила фразу женщина в просторном одеянии.

Она сидела рядом с Майкой на скамеечке тарантаса и разговаривала с ней, как с давней знакомой. Школьница была уверена, что знает ее, но, как ни силилась, не могла вспомнить ни имени, ни фамилии спутницы.

Особа — вот единственное, что могла сказать про нее девочка.

Женщина была так близко, что казалась сгустком цветного тумана.

— Сойди, — повелела знакомая незнакомка и канула вместе с тарантасом.

Майка оказалась в кромешной тьме…

На дне

…упала ниже некуда.

Если представить себе мир в виде полупрозрачного обруча хула-хуп, стоящего на ребре, то девочка очутилась в той его точке, где он берет свое начало и длит свой конец.

На дне.

Это было самое донное дно, какое себе только можно представить. С одной стороны на Майку спускался могильный холод, а другая теплела и вела куда-то наверх.

Майка отправилась туда, где теплей. Все выше и выше.

Ход светлел на глазах — и вот уж Майка вынырнула в нежное сияние, которое сочилось сквозь стены коридора-обруча, словно созданные из матового стекла.

Она понимала, что ушла невысоко. Нужна целая жизнь, чтобы преодолеть весь круг снизу донизу, а для Майки эта прогулка была лишь ознакомительной экскурсией на короткий срок.

— Ты видишь длинный коридор с множеством дверей? — доносился до Майки голос.

Он был похож на голос бабки, но откуда ей здесь взяться?

— Вижу — ответила Майка, увлеченная открывавшейся перед ней картиной.

В самом деле, она обнаружила, что полукруглые пятна по бокам коридора — это двери. Они были похожи на люки космического корабля в полукруглых, упругих стенах.

— Доверься себе. Пробуй. Стремись, — теперь к Майке обращался голос-колокольчик Феи Телянчиковой.

Майка заметила, что каждый люк по обеим сторонам коридора имеет свой оттенок: красный, лимонно-желтый, угольно-черный. Дверцы переливались, то слегка темнея, то высветляясь, а в такт мерцанию можно было различить тихую, будто запертую музыку. Возле лилового люка послышалось что-то очень веселое, легкое, кружевное. Слушая мелодию, она тихонько подпела.

— Да, конечно, так и есть! — воскликнул невидимый Никифор. — Колоратурное сопрано. Получит пять мировых премий.

— Если Дар будет раскрыт, — поправила бабка.

Что ей делать в Майкином видении?

— Дальше, корявка, дальше! — попросил Никифор.

Майка подошла к следующему люку с рамкой из серовато-синего, нервного света. Оттуда доносился перестук — будто по деревянным наковальням колотят мириады деревянных молоточков.

— Так-так, так-так, так-так! — подпела им Майка.

— Ну, про этот случай было заведомо ясно, — раздался голос юркой женщины по имени Лизочка.

Огневушка притворялась, что все знала заранее.

— Корявка, ты еще можешь видеть? — участливо спросил Никифор.

— Могу.

— Наш человек, — одобрительно крякнул мастер Леша.

Майка шла себе дальше и удивлялась, что и этот вздымающийся коридор, и двери и музыка представляются ей такими понятными.

Было интересно прислушиваться к звукам за дверьми, ведь каждый по своему хорош — то напевная мелодия, то легкий скрип, то молоточки, а за дверью нежно-карамельного цвета творилось нечто такое, что Майка пожалела о своем малом словарном багаже.

Ей было трудно описать подслушанное за той дверью: это была и музыка, и молоточки, и скрип, и скрежет, и полная немота, которая, тем не менее, тоже была прекрасна. Она звучала, звенела во все трубы, ухала вниз, тяжелой совой и взмывала по-орлиному. Майка попробовала сплясать мелодию этой двери, но не сумела — получилась только какая-то суета… Майке показалось было, что тайна карамельной двери позволила ухватить себя за гибкий тягучий кончик. Она будто даже сумела за кончик дернуть…

…как вывалилась из обруча. Он ее будто выплюнул.

Она все еще находилась в кресле. Перед глазами мерцали алмазные звездочки, поддельное небо чернело, а лицо Никифора раскраснелось. Больше в мастерской никого не наблюдалось. Куда-то запропастился даже Лысиков.

— Мы не ошиблись! — торжественно произнес Никифор. — Это она!

— Ясное дело, что я — это я, — пробурчала Майка, стряхивая с себя металлические кругляши. — Было бы странно, если бы я была не я, а совсем другая, вот, например, как эта… Иманжигеева. Ее дверь была жемчужная, а моя другая должна быть — вся медовая… Да, а серо-синяя дверца Верке принадлежит. Не станет она топ-моделью.

Девочка пораженно умолкла. Откуда она все это узнала?

Именно так. Теперь Майка была уверена: если Иманжигеевой показать ее дверцу, то она непременно станет крупной певицей Больших Театров.

Майка подумала дальше. Ей почудилось даже, что она видит Верку с какой-то стрекочущей коробочкой в руках, но приглядеться внутренним взором уже не получалось: видение ускользнуло, словно намыленное.

Все было на своих местах — и кресло, и мастерская, и сизоватый дым от трубки мастера Леши, и горы непонятных предметов, наваленных, кажется, без порядка и смысла… — но вид приняло странный. Нечто подобное Майка всегда ощущала незадолго до грозы: на небе еще ни единой тучки, и деревья шелестят, как ни в чем ни бывало, но воздух уже слегка уплотнился, готовый завернуть все живое в душноватый кокон.

Майка почувствовала приближение грозы. Она почему-то знала, что гроза будет нестрашной. Она будет очистительной, свежей. Она отмоет все до блеска и настоящей красоты.

Да, так и будет.

— Мы не ошиблись, корявка! — голос Никифора дрожал. — У тебя дар! У тебя тот самый! Долгожданный…

«Иван родил девчонку…»

Они шли по коридору в противоположное крыло на третьем этаже — совсем пустое.

«…ИРДВТП, — Майка в уме перебирала непонятное сочетание букв. — ИВРДВТП. Что бы это значило?».

Школьница не любила ребусов. Она обожала загадки, которые разгрызались быстро, как кедровый орех.

Этот орешек был девочке не по зубам.

— «Иван родил девчонку, велел тащить пеленку», — с выражением произнес Никифор. — Ты разве не учила?

Майка решительно отказалась: нет, никакого Ивана не знаю, с девчонкой не знакома.

— Ах, да, иные времена, школы другие, — виновато поправил себя бородач. — ИРДВТП — это устройство «Детского мира».

«И при чем тут Иван?» — подумала Майка.

— Наш «Детский мир» состоит из шести отделов, — приступил к объяснениям Никифор, — «Именительный». Им руководит ваш покорный слуга, — он поклонился. — Мы ищем дароносцев и собираем на них сведения. Оценки в школе, характеристики с места жительства, справки от врачей — много всего. Иногда сам удивляешься: дароносец еще от горшка два вершка, а досье на него в десять раз больше и тяжелее.

Майке ужасно хотелось спросить, сколько там накопилось про нее, но из деликатности промолчала.

— Мы вроде следопытов-искателей. Ищем, рыскаем, выглядываем.

— Шпионите, — хихикнула она.

— Шпионим, — легко согласился провожатый. — Держим, так сказать, руку на пульсе. Кстати, до недавнего времени должность начальника «Именительного отдела» называлась «Штирлиц».

Майка хихикнула.

— А в иных местах — «Агент 007», — Никифор коротко улыбнулся и продолжил, — «Родительским отделом» заправляет наша старейшина — Софья Львовна. Ты с ней еще встретишься. Наши «Родители» проверяют и оценивают среду, в которой находится дароносец: семья, школа, друзья по двору… Так называемый «уровень понимания Дара». Что у нас дальше?

— «Дательный».

— О! Дивное, трепетное царство, — с благоговением произнес Никифор. — Две прекрасные дамы, Гаргамелла Арманьяк и Фея Телянчикова прекрасно справляются со своими прекрасными делами. В их ведении — определение границ дара, его развитие, торможение, эксплуатационные версии, вариации вокруг канона, креатив… — его снова утянуло в ученые дебри.

— «Винительный»! — перебила Майка, торопя рассказ.

Никифор по-стариковски закряхтел:

— Уловление душевных теней, сгущение побочных эффектов, контрольное взятие крепости, расчет дарных эрозий, проверка гения на соблазн, выделение изъянов, испытание недостатков…

Слова были незнакомые, трескучие и Майка пропустила их мимо ушей, зацепившись лишь за последнее.

— У дароносцев тоже бывают недостатки?

— У кого их не бывает? Главное, чтобы недостатки не мешали нашим достоинствам. Вот, положим, будем мы готовить великого огнепоклонника, а он окажется взрывным и спалит половину Иркутской области. «И добродетель стать пороком может, когда ее неправильно приложат».

— «Иван родил девчонку велел тащить…», — перебрала Майка слова считалки. — А «творительный»?! Там что? Творят что-то?

— Чего они только не творят! Что Лизочка Жарив, что Алексей Лысиков. Хрень редьки не слаще.

«Вот уж не сказала бы», — возразила про себя Майка.

От востроносенькой женщины-лисы в памяти осталась колючая заноза, которую не очень хотелось тревожить.

Никифор продолжал:

— В «Творительном отделе», а проще говоря, в лаборатории, разрабатывают средства поиска, призвания и впечатления дароносцев, а также способы их контроля. Так сказать, обеспечивают процессу техническую поддержку — «Блюбка», вот лохматушки твои…

— Жужики.

— Ага, как раз по твоей мерке сделаны.

— Да, стишки читают, — сказала школьница, гордясь друзьями.

— Тебе понравилось? — Никифор обрадовался. — Слова — мои, а идею «Несу» подсказал. «Глокая куздра штеко бодланула бокра», — с выражением произнес чудак-ученый.

— Чепуха какая-то.

— Зато весело и поучительно. Сто лет назад эту чепуху наш доносчик рассказал одному киевскому мальчику, а тот, сделав свои совсем нечепуховые выводы, произвел революцию в лингвистике. Наш «Творительный отдел» один из самых передовых. Вон даже делегации иностранные ходят.

— Так уж и ходят? — это Майке было ново.

В том 1995 году вера в местных мастеров еще не вернулась. Взрослые все глядели за границу, а дети старались им соответствовать.

— …Почему бы и нет? — удивился Никифор. — У нас все есть. Даже самые модные веяния: и скрестительные биотехнологии, и геномоды, и управляемое природоведение. Нос по ветру держим.

— Выходит, заграничные «Детские миры» тоже бывают?

— Где дети, там и миры. Где-то большие, а где-то маленькие. Каждый устроен на свой лад. Китайский, например, такой заковыристый, что там без поводыря можно запросто шею сломать. А вот немецкий чуток поясней. У них «Детский мир» состоит из четырех отделов: «Номинатив», «Аккузатив», «Датив», «Генитив»…

— И работает? — засомневалась Майка. Видано ли дело: из шести частей сделать всего четыре…

— Справляются. Жаль, расписаний слишком много. Все расставлено, распределено. Маловато простора для крупных фантазий. Да и техническими средствами избалованы. Где наш Лысиков своим умом, да голыми руками справится, они тебе представят с десяток агрегатов — на каждый чих, на каждый вздох. Своим рукам доверять разучились. Утратили ремесленные навыки. Им там все машины счетные подавай… — Никифор сокрушенно потер шею. — Хотя польза есть, конечно. Фея, вон, привезла прелюбопытные методички по развитию творческих способностей. Слыхала про «секретики»?

— Секретики? А разве они иностранные? Моя мама еще в родном детдоме…

Они остановились возле щелястой двери, больше похожей на калитку.

— Пройдем? — предложил Никифор.

— Подождите-подождите! — заторопилась Майка. — А как же «Пеленка»? Буква «П»?!

— «Предложный»? Да, он тоже есть, но всему свое время. Милости прошу!

Провожатый отворил дверь. Майка успела разглядеть, на ней три буквы.

СМИ.

СМИшные люди

— В отрытом доступе только эта часть «Именительного отдела», — пояснил Никифор.

Он вывел Майку в просторную, светлую комнату, а затем прошептал:

— СМИшники.

Майка огляделась.

— И правда, смешно.

В комнате совершенно ничего не происходило: люди, одетые во что попало, лежали на железных кроватях, поверх серых одеял с надписью «ноги», и смотрели на экраны, подвешенные над головами.

Кровати и белье на кроватях было старым, а экраны — такими новыми, что появиться им предстояло лишь через десять лет после описываемых событий — тонкие, чуть толще бумажного листа.

Присмотревшись, Майка обнаружила, что иногда СМИшные люди нажимают на кнопки пультов дистанционного управления: одни переключали телевизионные каналы, другие читали какие-то тексты, третьи и вовсе глядели кино с разговорами и стрельбой.

— Эй, пальмы! Хорош про отпуск грезить! Прошел он. Пора за работу! — крикнул куда-то в сторону Никифор.

Да, этот угол был самым странным: над ним нависала крыша из свежезеленых, пальмовых листьев.

— А мы что делаем? — послышался из темноты недовольный голос.

— Улов есть? — крикнул Никифор.

— У нас пусто, зато из Бразилии рапортичка была.

— Агента послали? — спросил Никифор.

— А-то.

— Одного?

— Больше и не надо. Дело-то пустяковое, — ответил невидимый незнакомец. — Девятилетнего пацана хотят определить в профессиональный футбол.

— Рановато, — согласился Никифор.

— Так и я про то же, — согласился голос, — «Си-Эн-Эн» говорит, что… — тут до Майки донесся треск, сквозь который прорезался голос радиодиктора. — Рост Жан-Карлоса Чера не превышает 137 сантиметров, его вес 35 килограммов. По словам президента клуба «Ассоциасао Деспортива Атлетика» Адаилсона Батисты Прадо, «этот мальчик — настоящее явление. Из него может получиться лучший футболист в истории Бразилии», — опять послышался треск, будто невидимый Майке человек выключил свой радиоприемник.

— Так и будет, — согласился Никифор. — Если наши не подкачали. Кто отправился? — крикнул он в сторону пальмовой крыши.

— Ясное дело, Донна-Саша-Обезьян. Шурочка у нас одна в португальском мастерица, все ей, голубушке, — послышался обиженный голос.

— Что с ним будет? — нерешительно спросила Майка.

— С кем? — переспросил Никифор. — С маленьким бразильцем? Ничего. Наш человек поможет расстроить контракты. Дароносца выведут из всеобщего поля зрения. Пусть пока подрастет, а там будет видно. Окажется достоин — станет новым Пеле. Ну, что? Пойдем дальше?

— Пойдем, — Майке тут не очень понравилось. Голо как-то. Скучно.

— Удач вам, собиратели моря информации! — уходя, крикнул Никифор.

Ответом было нестройное мычание: сеть по вылову мировых историй работала без перерывов.

«Плюрализьм»

В коридоре на них налетел Варкуша с фотоаппаратом.

— Нкфрптрч, пожалейте! Номер горит! Вы же обещали! Пару строчек всего! Надо! Надо! Ваше мнение такая для нас ценность! — наседая на Никифора, он оттолкнул Майку.

— Не трогайте ребенка, — строго сказал Никифор. — Вы же не знаете, кем он будет.

— А он будет? — замерев, спросил пронырливый репортер.

— Без комментариев, — Никифор взял Майку за руку.

Варкуша осклабился и нацелил на нее свой аппарат:

— Ну-ка, деточка, быстренько! Улыбочку! В профиль! В анфас! Живенько!

Серия вспышек ослепила Майку. Она растерянно заморгала.

— Уйдите, — попросил Никифор.

Фотограф будто не слышал.

— А рожу скорчить слабо? — требовал он, снова и снова пуская слепящие вспышки. — Ну же, деточка! Давай, постарайся для дяди! Сделай почитателям приятное! Давай-давай! Давай-давай!

— Прекратить немедленно! — грохнул Никифор самым настоящим гневом.

Майке показалось даже, что изо рта у него рванулся столб огня. Варкуша отпрыгнул и, мелконько покивав, юркнул в СМИшный отдел — только сверкнули стоптанные каблуки.

— Не обращай внимания, — сказал провожатый; они пошли по коридору. — Работа у него такая.

— Людей мучить? — Майка удивилась.

— Показывать то, о чем другие говорить боятся. Не бойся. Просто на все вопросы говори одинаково «Без комментариев». Он попристает еще немного, да и отвяжется.

— А нельзя ему запретить? Ну, чтобы не приставал? А то я чуть не ослепла…

— Нельзя, — Никифор вздохнул. — У нас плюрализм мнений.

«Плюрализьм», — так он сказал.

«Плюра…», — постаралась запомнить Майка незнакомое слово, которое дает право пихаться и ничего тебе за это не будет.

Плюра-там, плюра-сям

По мордам, по рукам,

По стенам, по столам,

Плюра-вам, плюра-нам… —

сложились смешные стишки.

Кто главный?

Никифор вел Майку в очередном неизвестном направлении. Лицо его было сосредоточенным, а шаг таким стремительным, что девочка едва за ним поспевала.

— Скажите, а кто у вас самый главный? — на бегу спросила Майка.

— Зачем нам главный?

— Как зачем? Чтобы руководить.

— Зачем руководить, если каждый и так занимается своим делом? — Никифор, видимо, опять валял дурака.

— Так не бывает.

— А как, по-твоему, бывает?

— Не знаю, по-разному. Всегда кто-то раздает приказы, а кто-то их исполняет. Иначе порядка не будет.

— Настоящий порядок бывает не там, где к нему принуждают, а там, где все его хотят. Вот прикажу тебе в школу не ходить, ты меня послушаешь?

— А почему я не должна ходить в школу? — с надеждой спросила Майка.

— Ага! Вот видишь? — вскричал провожатый. — Тебе нужно объяснение, а приказы не обсуждаются. Нет и все.

— Нет и все, — повторила Майка. Школу она не очень любила.

— Да, обычно мы так и говорим, — кивнул Никифор, — «Приказам — нет!». Нет и все. В «Детском мире» предпочтительней убеждение.

— Как это?

— Мы приводим доводы «за» и «против», размышляем сообща, спорим, ругаемся даже, а потом голосим.

Майка хихикнула:

— Болтологию разводите?

Это смешное слово папа часто говорил маме, если она с ним не была согласна и объясняла почему. Говорить-то он говорил, но в итоге соглашался, потому что мама перечила папе редко и только в очень особых случаях. У Яшиных главой семьи назывался папа, а мама была главой папы, о чем папа любил повторять друзьям. И дядь-Коле, и Сереже Суржикову он говорил, что мама — особая глава в его жизни.

Особая.

— А давай представим, что мы решили развести болтологию по вопросу: «Надо ли Майке Яшиной ходить в школу», — предложил Никифор.

— Давайте! — девочка обожала игры в «будто бы».

— Значит так: ты будешь болтать «за», а я — «против».

— Кто первый?

— По старшинству!

Провожатый остановился, отставил ногу и, устремив вперед руку, как на том портрете у бабки, заговорил:

— Безобгазие! Наши дети! Наше будущее! Они томятся в оковах чуждого им обгазования! Устают зазгя! Изучают по пять уроков в день! Все пгочь! На свалку истогии! Убгать! Пусть останутся неучами! Мы сделаем их винтиками одной большой машины во имя Идеалов! Да! Так! Именно!

Голос Никифора сделался картавым, а взгляд озлился. От неожиданности у Майки случилась кратковременная иллюзия: ей показалось, что костюмные брюки Никифора позеленели и распузырились до старомодных галифе, подбородок оголился, а под носом зачернился кустик смешных, как у клоуна, усов.

Майка тиранов в лицо знала плохо, а потому, что означает этот мираж, на счастье свое не поняла.

— А теперь твоя очередь, — предложил Никифор, возвращая себе прежний человеческий вид.

Майка неуверенно начала:

— В школу надо ходить, чтобы получать знания…

— А вы увегены, что вы получаете хорошие знания? — перебил ее Никифор, все также картавя, но на сей раз уже не преображаясь в воинственное чучело.

— Ведь это же школа? — удивилась девочка. — В школе развивают кругозор, учат полезным предметам, которые потом пригождаются в жизни.

— Ггажданка! — противным голосом спросил ученый чудак. — Скажите, зачем вам, напгимег, астгономия? Газве вы хотите стать звездочетом?

— А мне нравится считать звезды, — сказала Майка чистую правду. Она могла бы дополнить, что любит и ворон на уроках считать, но это было, пожалуй, не для разговоров на столь высоком уровне. — И вообще, неизвестно, что в жизни пригодится, а что нет. Надо быть готовой к различным тяготам. И точка, — твердости ради школьница топнула ногой.

— Вы меня уговогили! Я пгинимаю ваше мнение, — будто бы недовольно сообщил Никифор.

Гимназистка была польщена. В спорах Майка обычно была не сильна: ей не хватало терпения и, порой, для нее было гораздо проще обозвать всех смешными словами или просто промолчать.

— Примерно так в «Детском мире» принимаются все решения, — сказал Никифор голосом уже человеческим. — А мнение большинства мы засчитываем, как правильное.

— Это хорошо, — согласилась Майка.

— Я говорю, что мы «засчитываем» мнение большинства, как правильное, — с усилием произнес он, — хоть это мнение может быть и неверным.

— Разве все могут быть неправы?

— Могут, — со вздохом сообщил взрослый. — Все мы — люди, и все мы имеем право на ошибку. Каждый может ошибиться. И даже большинство. Вот затешется в наши ряды сладкоголосый хитрованец, наобещает с три короба и заведет в такие топи, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— А все прям-такие дурачки, взяли и поверили? — сказала девочка. Выигранный спор придал ей смелости. — У людей есть и свои мозги на плечах.

— Да, конечно, мозги-то есть у всех, только не все хотят использовать их по назначению. Думают, что они только для украшения и даны. Как горжетка на пальто.

Не сдержавшись, он прыснул. Майка тоже захихикала.

— Нам часто хочется, что бы все ответы были простыми, как арифметика в первом классе, — продолжил Никифор, — два плюс два будет пять, а один Отец Народов равняется Всеобщему счастью. Но опасно жить чужим умом. Бывает, оглянуться не успеешь, как на твоей шее уж сидит усатый тараканище и пишет приказы, как дышать и куда смотреть.

Майка поморщилась. Она не любила тараканов.

— Да, корявка, — покивал Никифор. — Ошибиться может даже большинство. Но это правильнее, потому что сообща ошибку и найти легче, и с нею справиться. Гораздо хуже, если ошибается кто-то один, а остальным приказано считаться с его заблуждениями.

— Да, несправедливо, — признала Майка и, желая завершить непростую тему, уточнила. — В общем, главного у вас тут нет.

— Почему же? Конечно, есть, моя внучатая честь, — Никифор коротко поклонился. — В «Детском мире» самым главным считается Директор.

— А зачем? Если все и так на своих местах, — ехидно спросила девочка.

— На случай форс-мажора. Иногда ведь нет времени на болтологию. Нужно принимать решение здесь и немедленно. Вот и приходится…

— Он строгий? — слово «Директор» вызывало у школьницы священный ужас.

— Директор? Пан? — Никифор старался говорить со всей возможной серьезностью. — Еще бы! Отчитывает, чехвостит так, что мало не кажется.

— И в дневник пишет?

— Если б дневники у нас водились, то и писал бы. Запросто. Вообще, корявка, неплохая идея, — Никифор задумался. — Надо б на Совете дружины покумекать. Может, тоже заведем себе «Дневники жалоб и предложений».

— Он не злой, этот Пан Директор? — спросила Майка.

— Приставучий. Выговоры так и лепит — то в лоб, то по лбу.

— Дерется? — ужаснулась школьница.

— Иногда рад бы, да прав у него нет. Приходится метким глаголом бить.

— Как это?

— Непросто. Есть у нас такое приспособление: ну, вроде мишени из мягких материалов. Мы эту мишень на стену вешаем. А на мишень клеим изображения сотрудников. Директор Пан выходит на позицию. Все смотрят, а те, у кого совесть нечиста, плачут-рыдают. Готовятся к бесславной участи. И вот берет он оперенные глаголы и пуляет ими по изображениям.

— Знаю-знаю! — воскликнула Майка.

Никифор объяснял девочке игру «дартс». Тогда, в 1995 году, ни он, ни она не знали ее родного названия, что впрочем, не мешало им этой игрой увлекаться.

— …в кого глагол попадет, тот нарекается дурнем навылет, — Никифор улыбнулся.

— Вы меня разыгрываете, — догадалась, наконец, Майка.

— Я учу тебя слушать, — возразил он. — Самые большие глупости на свете именно так и произносятся — без всякой улыбки. Помни это, корявка.

— Я попробую… А мне с ним обязательно надо встречаться?

— С кем?

— С ним… С директором.

— Страшно?

— Немножко.

— Не робей, он не кусается.

А Майка все равно робела.

Дёма и Гогия

Из всех помещений, которые существуют на свете, больше всего Майка боялась кабинета директора. Ей даже к зубному врачу было не так страшно ходить, как на ковер к Марь-Семенне в ее небольшую комнатку на втором этаже.

Директор школы-гимназии номер двадцать девять была серьезным человеком: она круто кудрявилась волосами, блестела большими каменными бусами, ширилась всем телом, всех видела и все замечала.

Если Марь-Семенна шествовала по школе, то услышать ее можно было и без всяких ушей. Она плыла, как большой корабль, а ученики бежали впереди — прятаться. От топота множества ног половицы потихоньку дрожали, а учителя спешно цепляли одинаковые лица — они все делались радостные, а глаза у них блестели не хуже каменных директорских бус.

К Марь-Семенне все относились с особым чувством. Даже Майкина мама не пускала ее на порог: снимать мерки для новых платьев она специально ходила к директрисе на дом.

— …потому что хлеб за брюхом не ходит, — объясняла мама.

Судьба долго миловала Майку. Девочка видела директрису крайне редко и издалека, а знала про нее только одно слово.

Демагогия.

В их гимназии всем было известно, что Марь-Семенна любит припечатывать этим словом самые разнообразные явления жизни.

Смешное слово. Майке оно даже нравилось. Она представляла себе двуликого мальчика. Одно лицо у него называлось Дёма, а другое — Гогия.

— Вах, нэ? Ты чего такое говоришь, товарищ, — так Майка представляла себе Гогию.

— У меня к вам дело ответственной важности, — будто бы отвечал ему Дёма. — Я хочу проинформировать, что земля круглая и вертится целыми днями годы напролет.

— Как шаверма-шаурма, да? — ерничал смешливый Гогия. — А чего мы стоим и не падаем, если круглая твоя земля?

— Потому что гравитация, — пояснял Дёма.

— Э, товарищ, какой-такой гравий-та. Не годится так, когда сковородку покупать надо, еду варить-кушать, жить, чтобы на счастье и в добре, — говорил весельчак Гогия.

— Но как же… — горячился умник Дёма.

Так и болтали они ни о чем — Дёма и Гогия — два лица одного двуликого мальчика.

Представлять его Майке было интересней, чем думать, что же в действительности значит это слово.

— Демагогия, — вслед за директрисой повторяла Мирелла-Валерьянна из параллельного класса. Так она отчитывала двоечника Витьку.

— Демагогия, — ругался физрук Ковыляев, когда его команда не побеждала на районном футбольном первенстве.

— Демагогия, — по непонятному поводу ворчал неизвестный Майке дед с палкой, преподававший что-то сложное в старших классах.

— Демахохия, — даже безымянная старушка-уборщица любила выражаться, если ребята шастали по свежевымытому полу.

Взрослые кидались этим словом почем зря, а Майка тихонько веселилась: она фантазировала себе новую болтовню Дёмы и Гогии и так увлекалась, что почти забывала про его главную любительницу.

«Директор — сам по себе, а я — сама по себе», — надеялась Майка.

Не тут-то было.

В их класс директриса пришла в самый неподходящий момент. Всевидящая Марь-Семенна будто знала, что Силиверстов извазюкает доску своими письменами, что Варька Левес обольется водой из вазочки с цветами, а Майка будет во всеуслышание обещать Великановой выдрать ей за подлость все космы. В общем, четвертый «А» развлекался, как умел. Спешил вкусить свободы: перемена закончилась, Лины-Ванны все не было, и этим грех было не воспользоваться.

Все галдели наперебой, а Майка уже была близка к тому, чтобы привести в исполнение свой приговор, но тут грохнула дверь, и в классе моментально сделалось тесно.

— Где ваш педагог? — сказала Марь-Семенна.

Директриса перебегала глазами от одного к другому, словно Лина-Ванна спряталась в кого-то из учеников.

Когда Майка встретилась взглядом с директрисой, ей показалось, что на ее плечах повисли гири. Хорошо хоть глядела Марь-Семенна не очень долго — ее отвлекла Лина-Ванна.

— А сейчас, ребята… — вбежав в класс, начала она и, увидев важную гостью, осеклась. — Здравствуйте.

— Пройдемте, — сказала Марь-Семенна, указывая бледнеющей учительнице на выход.

Та подчинилась.

— Убьет, — уверенно заявил Коновалов.

— Прочтет мораль, — возразил Беренбойм.

Дети сорвались со своих мест и сгрудились у двери, вылавливая обрывки непростого разговора.

Лина-Ванна говорила про «впервые», про «не знаю, как получилось»…

Марь-Семенна молчала. Тяжко.

Лина-Ванна говорила про «высокие показатели успеваемости», про недавний открытый урок, про победу на олимпиаде по математике.

Марь-Семенна молчала. Мучительно.

Лина-Ванна говорила про «потребность ребенка в движении», про «навыки неформального общения».

— Во загнула, — восхитился Силиверстов.

А остальные молча согласились: Лина-Ванна не даст их в обиду. Все объяснит.

Но тут и Марь-Семенна вымолвила свое слово.

— Демагогия.

И всем сразу стало ясно: добром это не кончится.

Как в воду глядели.

Сказав что-то совсем неслышное, директриса ушла. На том уроке девять человек — и даже Великанова — получили двойки.

А после урока Майку вызвали.

— За что? — испугалась она в ответ на указание Лины-Ванны.

Та лишь глаза округлила, будто боялась не меньше девочки.

«Вы, наверное, дурно себя ведете», — нашептал ей вежливый Дёма, когда Майка плелась в директорский кабинет.

Девочка вздохнула: да, балуется, озорничает, учится плохо и недостойный человек.

Она была готова провалиться сквозь землю.

«Вах, какая незадача! — проговорил отзывчивый Гогия. — Слушай, чего скажу. Молчи себе, не думай ничего, подожди, чтоб пар у человека вышел, а как выйдет, так в ноги прямиком вались, плачь-кричи».

— Ну, уж нет, — решительно заявила Майка.

В ногах валяться она, конечно, не собиралась.

Путь к директору оказался вполне длинным, чтобы Майка перебоялась настолько, что, открыв дверь, ей сделалось в общем-то все равно. Напротив, девочка яснее ясного поняла, что директриса ничего с ней сделать не сможет, а на ее особое слово у есть целых два:

«Дёма» и «Гогия».

— Ты хорошо спишь? — Марь-Семенна сидела за большим столом и всем своим величием выражала девочке участие.

— Да, хорошо, — пролепетала Майка.

— Почему у тебя бледный вид? Не болеешь?

— Нет, не болею.

— Спортом занимаешься?

— Да, на физкультуре мы бегаем, прыгаем, а раз в неделю ходим в бассейн.

— Мало, — покачала головой Марь-Семенна. — Твоему организму нужны дополнительные физические нагрузки, чтобы спать и не просыпаться, когда не следует.

— Спасибо. Но я и так долго сплю. Сегодня школу чуть не проспала, — нечаянно проболтавшись, Майка осеклась.

— Молодец, — сказала Марь-Семенна. — Спи. Полезно спать и лишнего не видеть.

— Но я поспела. Всего на пять минут опоздала, — на всякий случай сообщила девочка.

— Знаешь, сколько всего за пять минут произойти может? Помни, — Марь-Семенна глядела Майке прямо в глаза, будто выглядывая в них что-то особое. — Не верь. А звать будут — не ходи.

Девочке показалось, что еще немного, и она грохнется на пол прямо здесь, в приступе фальшивого сна.

Но обошлось.

«Вах-вах», — шепнул ей Гогия. «Ты одерни, Майя, покров», — что-то сложное сообщил ей Дёма.

— Я подумаю, — оживая, сказала девочка.

— А в спортивную секцию я тебя все равно запишу. Будешь бегать марафон, — вслед за ней ожила и директриса.

— Я подумаю, — повторила девочка.

— За тебя есть кому подумать. Ступай и помни мои слова, — Марь-Семенна прищурилась. — Не всяк, кто учит — учитель. Ясно?

— Ясно, — кивнула Майка, которой было ровным счетом ничего неясно.

Но что она могла ответить взрослому человеку?

— Спорт? Вот и правильно, — обрадовалась мама на известие Майки. — Полезно для здоровья и воспитывает волю к победе.

— Мне и своей воли хватает, — пробурчала девочка.

— Может, расти быстрее станешь, — сказал папа.

— Скорее, уменьшусь, — заявила Майка. — Если все время трястись от этого марафона, то можно только уменьшиться. Как мука в банке.

Ей не хотелось бегать по указке.

Помощь пришла с неожиданной стороны.

— Кто сказал? Директор? — подозрительно спросила бабка. — С чего бы директору волноваться за здоровье вашей дочери? Она ведь у вас не дочка президента. Если уж вам так хочется, запишите Майю в секцию плавания — это уж точно не повредит.

На том и порешили.

Урок французского

Майка не успела понять, как здесь очутилась. Шли, болтали себе, но вдруг все вокруг закружилось-завертелось, Никифор шепнул «за тобой придут» и втолкнул в ослепительное пространство.

Из окна размером во всю стену, потоком лился солнечный свет, рисуя на паркетном полу карамельный квадрат. Одна стена просторного класса была целиком зеркальной, по двум другим тянулась длинная поперечная перекладина. Выстроившись буквой «Г», за перекладину держались люди. Прямо, как в очереди за «Справедливостью», только там, где у «Г» заканчивается маленькая палочка — было не окошечко, а крошечная женщина в черных брюках и свитере.

Изящная учительница была похожа на фарфоровую статуэтку. Спину она держала прямо, а нос высоко, шишечка из голубых волос горделиво венчала ее голову. Ножки учительницы были обуты в мягкие туфли-тапочки, носы которых глядели в разные стороны, как у Чарли Чаплина. В руке она держала тонкую указку.

— И раз, и два, и три, — напевно повторяла дивная женщина, помахивая палочкой, как дирижер.

Ученики послушно отставляли ноги в сторону.

— Поворот.

Люди у перекладины повернулись спиной к учительнице и лицом к Майке.

Все они сделали вид, что не заметили гостьи. Только двое, исполняя нужные движения, при виде Майки закривлялись и загримасничали: благо, учительница не видела их лиц.

Толстый и Тонкий, веселые Задирики, все в тех же полосатых комбинезонах-трико тоже учились балету.

— Merci! Всем спасибо! — произнесла учительница. — Небольшая пауза.

Очередь рассыпалась. Одни стали делать наклоны вперед и назад, другие затрясли уставшими ногами, третьи просто прислонились к перекладине и, сложив руки на груди, глядели, как Толстый и Тонкий, разыгрывают новое представление.

— Аллё-гараж! — позвал Тонкий и полез на плечи к Толстому.

— Гараж-аллё, — недовольно ответил большой Задирик, стряхивая с себя непрошенного гимнаста.

Тонкий шмякнулся на пол, распластавшись, как лягушка, но тут же взвился снова.

— Молился ли ты на ночь, Дрозомуха?! — запищал он и повис на бычьей шее Толстого, изображая душителя.

— Нет повести печальнее на свете, чем участь дрозомух в кордебалете, — прохрипел Толстый, тряся усами.

Миниатюрная учительница подошла к Майке. Она едва доставала девочке до плеча.

Глаза у нее оказались разноцветные: один был светло-карий, как леденец, а другой — синел веселой незабудкой.

— Parlez vous français? — спросила разноглазая куколка.

Девочка захлопала глазами: Парле? Франсе?

Крошка посыпала легкими звуками, совершенно ясно сообщавшими, как она рада видеть девочку, проделавшую такой немалый путь от своего дома, до этого класса…

Майка не знала французского, но фарфоровая женщина изъяснялась так доходчиво, что понять ее не составляло никакого труда. Она говорила будто не сами слова, а сразу их смысл.

Учительница танцев была действительно рада видеть Майку. Разве не чудо?

Вблизи она выглядела еще милее: молочно-белая кожа, нежный румянец, длинные стрелки ресниц, сияющие глаза.

«Куколка!» — мысленно восхитилась Майка.

— …меня зовут Гаргамелла Арманьяк, — французский смысл неожиданно оделся русскими словами. Женщина протянула девочке руку и зачем-то уточнила. — Девица Арманьяк.

— Девочка Яшина, — представилась девочка, отвечая на рукопожатие. А затем тоже уточнила. — Майя.

Глаза учительницы выкатились еще больше и красивее.

— Майя?! Ах, гениально! — воскликнула она. — Manifique!

После чудесного слова «манифик» Гаргамелла расцвела, ухитрившись сохранить лицо идеально гладким, ровным, без единой морщинки. Куколка, как верно подметила Майка.

— Что ж, посмотрим, — она легонько коснулась Майкиной руки и прошла вместе с ней к зеркальной стене, где стояло несколько стульев.

— Переходим на личности! — звонко, на весь зал произнесла она.

Ученики мигом образовали очередь. Только двое все никак не могли найти себе места. Толстый и Тонкий суматошно кидались то туда, то сюда, спеша и карикатурно пугаясь.

— Музыку, — попросила девица Арманьяк.

Три девушки в черном принесли низенькую табуретку, странный аппарат с ручкой и ребристую, блестящую золотом трубу.

Они быстро собрали на табуретке агрегат, оказавшийся граммофоном, и присев в мелком книксене, отошли в сторону. Золотая загогулина с алмазной иголкой на конце шлепнулась на пластинку, витая ручка сама собой несколько раз провернулась — и по залу поплыла мелодия.

Старинный музыкальный проигрыватель, героически преодолевая шорохи и шумы, запел хором мальчиков стихотворение Некрасова.

— …Ноги босы, грязно тело

И едва прикрыта грудь.

Не волнуйтесь, что за дело,

Это многих славный путь… —

заливались дети небесными голосами.

Первый ученик, статный юноша с черными кудрями и горделивым лицом принца, встал напротив Гаргамеллы и выжидательно на нее уставился.

— Cabriole! — распорядилась она. — Кабриоле!

Балетный принц послушно отвел ногу назад, и запрыгал на левой, ухитряясь в воздухе на миг соединять ноги в идеальную прямую.

— Упражнение «Стреноженная коза», — заговорщически шепнула Гаргамелла.

Теперь на позицию вышла кругленькая девушка. Она была румяной и пухленькой, как пампушка.

— Pas de ciseaux! — повелела Гаргамелла. — Па де сизо!

Майка удивилась. Дядь-Саня, Сонькин отец, не раз говорил про «Сизо». Но там, насколько она помнила, сидят, а не танцуют. «Наверное, у него способностей не нашли», — Майка решила наскоро, чтобы не отвлекаться от захватывающего зрелища.

Девушка-пампушка скакала совсем уж по-особому: она выбрасывала ноги высоко вперед, на секунду соединяя их в воздухе. Фарфоровая женщина пояснила, что упражнение именуется — «Ножницы».

Теперь наступил черед Толстого Задирика.

— Grand pas de chat, — подумав, отдала приказ девица Арманьяк. — Гранд па де ша!

Вообще, по-французски это движение называется «большой кошачьий шаг», но Толстый, неловко прыгая и пытаясь поджать обе ноги, скорее, напоминал французскую гору Монблан, если бы той вдруг захотелось поплясать.

Горы не пляшут и, в общем-то, правильно делают: от усердия Задирик побагровел, но движения его грациозней не стали.

— Спасибо, достаточно, — прекратила комедию Гаргамелла.

Следующим, конечно, был Тонкий. Ему достался «малый кошачий шаг» — petit pas de chat. Только ноги он выкидывал не вперед, как его большой приятель, а назад.

Этот Задирик был, пожалуй, даже слишком легким. Казалось, что он может собой, как шилом, проткнуть потолок.

Чтобы не рассмеяться, Майка поглядела в окно. Она находилась в гостях, а значит, сидеть нужно было чинно, губки складывать бантиком, а головой покачивать едва-едва. Куколкой. Всем своим прямым и устремленным видом девица Арманьяк показывала: деточка, не сутулься и не высовывайся.

Когда Майка перестала любоваться видом из окна (которого, впрочем, не различила), танцевальные упражнения уже приняли свой нормальный вид.

Ученики — большие и маленькие, взрослые и не очень, стройные и наоборот — ловко выполняли балетные па, которые называла Гаргамелла: глиссад, бризе, баттю…

Девица Арманьяк была прекрасным учителем танцев, в этом Майка не сомневалась. Танец был здесь не пыткой, а веселым, увлекательным занятием. Вторая сольная попытка даже Задирикам удалась легче и почти без комических усилий.

Все были так заняты, что, когда хлопнула дверь, никто даже не оглянулся.

Но Майка не стерпела. Она повернулась на звук — и обомлела.

В дверях стоял Сонька-карапуз. Живой и смущенный.

Девочка бросилась к нему со всех ног.

Не по-французски.

Досчитать до девяти

Вышли. Уселись на подоконник.

В коридорах «Детского мира» они были широкие и удобные, как и в Майкиной школе. Будто специально сделаны для сидения. В гимназии громоздиться на них воспрещалось по воспитательным причинам, но запрет нарушался то и дело. Майка своими глазами видела, как в общешкольный праздник на подоконнике сидела сама Лина-Ванна. А в ногах у нее физрук стоял.

Сейчас девочка поступила так, как привыкла. Она взобралась на подоконник и Соньку за собой потянула. И правильно сделала. Историю Соньки-карапуза лучше было слушать сидя.

Это была удивительная история.

Но прежде, чем ее заново пересказать, надо бы сообщить о житейской мудрости, которую изобрела для себя школьница.

Точнее, мудрости было две.

Давным-давно Майка нашла свой способ избегать неприятностей: она считала про себя до девяти и изо всех сил надеялась. Иногда помогало. Это была первая тайная мудрость.

А во-вторых, она умела отвлекаться. Если с плохим ничего поделать было нельзя, то Майка старалась о нем не думать. Будто нет его и все тут. За десять лет жизни Майка хорошо выучилась не видеть плохого и могла его не замечать, даже когда оно целыми днями маячило перед глазами.

В прежней жизни Соньки-карапуза все было так непросто, что лучше бы и не было вовсе. И лишь теперь, слушая друга, девочка решилась поглядеть правде в глаза.

Правда заключалась в том, что Сонька родился с даун-синдромом — есть такой врожденный недуг. Он был очень необычным ребенком, и отец его за это бил. В те годы битых детей было много, потому что у взрослых не все, и не всегда складывалось хорошо, а маленькие все время вертелись перед глазами — они же маленькие. Им и доставалось. И в Майкином классе кое-кто считал битье обычным делом и хвастал синяками.

Теперь, глядя на карапуза в добром здравии и веселости, и все про него понимая, Майка наконец-то могла не кривить душой. И странное дело, в считанные секунды стала понимать карапуза лучше, чем выучилась за все предыдущие месяцы их знакомства.

Он рассказал, где пропадал все это время и как пропал.

Карапуз ушел от Майки, а дома его ожидала новая взбучка. Дядь-Саня был в подходящем настроении, потому что, когда Сонька подошел к двери своей квартиры, теть-Зоя уже вовсю плакала «где справедливость».

Сонька был готов к битью — обычное дело. Он протянул руку к ручке двери, а из дверного замка ему в ладонь вытянулась пестрая змейка-ниточка.

Она принялась плясать для него танцы и сама собой связалась в веселую шапочку, которую ребенок не смог не надеть, а надев, не сумел отказаться от предложения.

Вязаная змейко-шапочка пригласила мальчика в путешествие. В отличие от Майкиного, оно было недлинным. Сонька всего лишь спустился в подвал их дома, где какая-то большая женщина — точнее Майка не поняла — поцеловала его и пригласила навсегда остаться в их «Детском мире».

Теперь у карапуза есть своя веселенькая комнатка. Он хорошо кушает, регулярно гуляет и занимается разными интересными делами — играет, рисует, пишет и даже танцует. Ему так привольно и весело, что он уже почти ничего не помнит из своей прежней жизни.

В памяти Соньки остался двор, большой парк, худая женщина с тревожными глазами и девочка-соседка, которая первой вытянула его из одиноческого молчания. Она рассказывала за него все слова, так что ему можно было их всего лишь думать.

А теперь он ее снова повстречал.

Майка обмирала.

Она понимала Сонькино мычание и была счастлива, что карапуз умеет так хорошо и складно выражать свои мысли. Правда, иногда мальчик сбивался, но это было даже к лучшему. Майка могла взять себе небольшую передышку — ведь ее опыт понимания языка Соньки измерялся всего лишь какими-то мгновениями.

Мальчик ненадолго возвращался в тот свой прежний вид, а девочка, считала до девяти. Она ждала, что вот-вот лопнет тягучая пленка, которая отделяет ее от всех тайн Сонькиного языка, и Майка станет понимать его так хорошо, что лучше и не надо.

Сонька, ставший таким понятным, сделался ей не просто другом, а очень хорошим другом. Прежде они сидели рядом, а сейчас, в коридоре «Детского мира», были по-настоящему вместе.

Они друг друга понимали.

И вот что странно! Нехорошая правда — например, о непростом недуге теть-Зои — не уменьшилась, но перестала так жутко, так панически пугать девочку.

«Она выздоровеет, дядь-Саня найдет хорошую работу и у них родятся близняшки Саша и Даша», — вдруг уверилась девочка.

Откуда она это узнала?

«В жизни всегда есть место хорошему, — решила про себя Майка. — Самое трудное — перестать бояться правды».

Нужно лишь досчитать до девяти и верить.

Изо всех сил.

Сладкий Гифт

Послышался мерный упругий стук.

По коридору легкой походкой шел белокурый негр. Тот самый щеголь с сахарной улыбкой, которого Майка приметила еще в фойе «Детского мира».

Негр высоко держал светлую голову, а рука его жила отдельной жизнью — она колотила об пол футбольным мячом.

Мужчина был ярок и пестр: над его иссиня-черным лбом вздымался желтый кудрявый чубчик-хохолок, рубашка была розовая, галстук фиолетовый, а темно-синий пиджак утягивал талию в рюмочку, отчего плечи казались еще шире, а изящество — очевидней.

Девочка увлеклась разглядыванием настолько, что напрочь забыла о вежливости: она и не подумала слезть с подоконника, когда негр с мячом оказался рядом.

Он укоризненно покачал головой и постучал ногтем по циферблату квадратных наручных часов.

— Гифт, — едва глянув на Майку, бросил он.

Имя это, или фамилия — так и осталось неизвестным.

Сонька сполз с подоконника и замычал что-то смущенное.

Щеголь, назвавшийся «Гифт», слушал, рассматривал носы своих блестящих ботинок, колотил мячом об пол и кивал стуку в такт.

Так-так, давал понять он.

— Стук-стук, — бился мяч.

— Of course, я понимаю, тебе приятно видеть старого друга, — с ленцой произнес он, едва Сонька умолк. — Но разве можно пропускать занятия?

Майка почувствовала укол ревности. Он умел слышать Соньку гораздо лучше нее. Гифт понимал его буквально, тогда как девочке еще многое приходилось додумывать.

Сонька опять заговорил на своем языке, но негр-щеголь оборвал его решительным:

— No, Сонни-бой, не годится. Когда-то апельсин был косточкой, но без регулярных усилий косточка никогда не стала бы плодом.

Майка решила звать красавца «мистер Гифт». На этом свете отыскалось бы немного вещей, которые действительно были бы достойны его. Например, девочка с трудом могла представить себе его жующим булочку в столовой, или спящим на диван-кровати. А если бы она увидела лощеного молодца в трико с вытянутыми коленками, как у папы, то, наверняка умерла бы от стыда.

Сомнений не было — мистер Гифт разбирался в детском мире, но разбирались ли дети в мире Гифта, сказать было сложно.

— Good, Сонни-бой, — произнес темнокожий щеголь. — Твой друг может следовать. Мисси Майка, вы хотите с нами? — спросил он, впервые глянув на девочку.

— Хочу, — спрыгивая с подоконника, согласилась она. — А куда?

Мяч заметался между рукой негра и полом, словно занервничав. Школьница решила, что мистер Гифт передумал, но нет — он коротко кивнул и отправился в противоположное крыло здания.

По дороге Сонька потихоньку сообщил, что у мистера Гифта много разных интересных штук, которые обязательно Майке понравятся.

Сонька хорошо знал свою подружку. Оказавшись за массивной дверью с бело-металлической табличкой «Кумiрня», почувствовала что-то вроде щекотки — так о себе давало знать ее неуемное любопытство. В этой комнате две стены состояли из полок, на которых теснились разнообразные скульптуры, бюсты и болванчики.

— Please, руками не трогать, — проходя вглубь помещения, сказал мистер Гифт. — Можно испачкаться.

Среди скульптур были и люди в парадном облачении, и в одних только накидках, и совсем голые. Девочка хихикнула. На самой верхней полке в угол было задвинуто изображение Никифора: голова, высеченная из светлого камня, имела узнаваемую лысинку, приметную бородку, не слишком маленький нос… Узнать чудаковатого ученого в голове можно было без труда, но безвестный мастер все же плохо сделал свою работу — у чурбанчика были злые глаза, так что считать его точной копией Никифора прозорливая девочка не собиралась.

Вообще, эти скульптуры и портреты, собранные воедино, выглядели в «Кумiрне» довольно нелепо. Им было тесно на ограниченном полочном пространстве — каждый требовал себе отдельной большой территории, а не получив ее, беззвучно возмущался: «Безобразие! Разве вы не видите, с кем имеете дело?».

Майка увидела — и поспешила следом за мистером Гифтом, туда, где играл с огнем камин, где на бело-мраморной полке тикали массивные золотые часы, где два больших кресла были повернуты к теплу, а у их ножек лежала мохнатая медвежья шкура.

Сонька уселся в кресло, а Майка, поймав безмолвное указание мистера Гифта, расположилась на стуле за Сонькиной спиной. Щеголь ловко закинул свой мяч в большой позолоченный кубок в углу, вышел к камину и, улыбаясь во все свои сахарные зубы, заговорил о красоте.

Именно так и называлось занятие, на которое случайно попала Майка.

— So… «Красота и мiр», — сообщил мистер Гифт, таинственным образом одной лишь интонацией передав, что говорит о том мире, который в старинные времена писался, как «мiр» и означал «землю, общество, вселенную».

Майка обратилась в слух.

Это было еще увлекательней, чем властолюбивые болванчики, что беззвучно злились на «мiр» за ее спиной.

Блестящий мистер Гифт рассказывал о переменчивой красоте человеческой цивилизации. Он вспоминал «палеолитических Венер» — приземистые женские фигурки из камня, которые считались образцом красоты для древних людей; говорил об идеальной симметрии античных статуй, легко переходил к позднейшим временам, когда красивой признавалась чрезмерная полнота, затем иронически улыбался нынешним худышкам, признанными за образец после английской девушки по имени Твигги.

— Все относительно, — повествовал он, элегантно облокотившись на каминную полку. — То, что сегодня видится смешным, завтра может оказаться естественным, а нынешнее красивое способно предстать нелепостью. Считается, что среди индейцев-майя, — мистер Гифт с улыбкой поглядел на Майку, — образцом красоты считалось косоглазие.

Девочка прыснула.

— А в Японии красавицы чернили зубы… — продолжил эрудит.

Негритянский щеголь говорил много, пышно, словно танцуя со своими словами танец. Голос его то замедлялся в старинном менуэте, то кружился в вальсе, то впадал в бешеный половецкий пляс с метанием воображаемых клинков.

— …Красота — есть ни что иное, как обещание счастья, — сыпал он дробным бисером. — Но обещания нередко сбываются, и душа жаждет новых обещаний…

— …Красота — это мир, — теперь он рубил отрывистыми фразами. — Даже дубина выглядит менее воинственной, если ее изукрасить…

Здесь, среди облезлых кумиров, возле старинного камина, на фоне картин в витых рамочках, мистер Гифт был на своем месте.

А вот Майка так и не смогла избавиться от неловкости. Чем цветистее высказывался белокурый негр, тем сильнее она чувствовала себя, не в своей тарелке.

Ей было нелепо здесь, словно она — та глупая болотная королевна, что расположилась на блюдечке в яростном ожидании принца.

— Сущность красоты — соответствие своему назначению, — произнес мистер Гифт, словно угадывая, о чем думала девочка.

Сонька меж тем слушал, разинув рот. Он напрочь забыл про Майку.

Девочка на цыпочках выбралась из «Кумiрни». Мистер Гифт не протестовал.

Теперь Майка была спокойна за карапуза.

Справедливость есть.

«М»

— Дитятко, где ты ходишь-бродишь? — на Майку навалилась розовая женщина в тюбетейке. — Я уж весь «Мир» вверх дном перевернула, пока тебя искала. Думала не найду никогда. Ну, чего столбом встала, глаза пялишь? Поспешай!

— Куда? — спросила Майка, теряя остатки самостоятельности.

— Куда-куда. Ясно-море куда. К директору. На ковер.

Они спешно спустились вниз, на второй этаж. На сей раз Майка знала дорогу. В ее родной гимназии директор Марь-Семенна располагалась там же — прямо напротив лестницы надо пройти через коридор, потом в комнатку-прихожую с вешалкой, ожидательным стулом и тряским журнальным столиком.

В проходной «Детского мира» и столик имелся, и вешалка, и стулья. Правда, использовались эти предметы по-другому. На вешалке вместо пальто и плащей висела большая клетка с веселыми канарейками, на столике высилась печатная машинка, а стул запирал одну из двух дверей, расположенных друг против друга — его ножка была просунута в дверную ручку.

— У стенки встань, — распорядилась Савонаролова. — Жди.

Сама она уселась прямо на пол перед журнальным столиком, подложив для мягкости подушку в цветастой наволочке.

— Для осанки полезно, — объяснила она и принялась колотить по клавишам печатной машинки.

Канарейки запели, запрыгали. Майка замаялась у стены.

Вот, мимо пронеслась Лизочка со своей записной книжечкой. Она глянула на Майку и, узнав, тут же потеряла к ней интерес. Протопотали Задирики, не забыв отвесить девочке церемонные поклоны. Уставившись себе под ноги, прошаркал какой-то старик с тросточкой. Пробежал фотограф Варкуша… Возле директорского кабинета все время что-то происходило. Одни входили, другие выходили, третьи не решались зайти, мялись рядом с дверью и с жалкой улыбкой исчезали. Одна только Савонаролова, как ни в чем ни бывало, изо всех сил била по клавишам старомодной машинки, рылась в сумке, мазала губы оранжевой помадой, пришивала к тюбетейке отпавшие бисеринки, а затем, вернув убор на голову, долго любовалась собой в карманное зеркальце.

Для нее эта суета была привычной. Ей было не одиноко в толчее.

Савонаролова оставалась собой и на вопросы отвечала лишь тогда, когда их говорили вслух, а не думали изо всех сил.

Майка страдала. Как часто бывало с девочкой в серьезные моменты, она хотела в туалет, но спросить стеснялась и теперь с ужасом думала, что же произойдет, если Директор Пан вызовет ее прямо сейчас.

— Чего жмешься? Иди. Тут недалеко. Как выйдешь, слева от лестницы. На двери буква «М», — произнесла наконец Савонаролова, не глядя на Майку.

Та покраснела. Несмотря на десятилетний возраст, она все никак не могла свыкнуться с этой мыслью: все знают, что девочки тоже хотят в туалет.

— А почему «М»? — спросила Майка, заподозрив злую шутку.

— Потому что «Мадамский». «Жентельменский» этажом ниже…

— А на букву «Д» нет? — спросила Майка, думая чудесное слово «Дама».

— «Детский»? — на свой лад поняла толстушка. — А зачем?

Девочка стала собираться с духом — ей не очень хотелось посещать туалет с мужской буквой. Савонаролова решительно встала, едва не обрушив со стола на пол печатную машинку, и громогласно изрекла:

— Чего ты? Все свои. Пойдем, покажу.

Они помчались в указанном направлении.

Чем ближе была туалетная комната, тем веселей делалась блондинка в тюбетейке. Она даже запела от радости.

Это был марш:

— Я — кипучая, я — могучая,

Не стою на ветру, вся трясучая.

Не добита я, а возвышена —

Здесь ношуся я газом разжиженным.

Вся такая я, непростая я,

Вечный зов на себе ощущаю я,

Непустая я, не плакучая…

Я без вас, ну, совсем немогуча-я…

Мелькнула дверная «М», женщина осталась возле белоснежных раковин, а девочка поспешила вглубь беломраморного помещения. «Без кого она, немогучая?» — в маршевом темпе спросила себя Майка, но ответа не нашла. В песнях все ответы бывают в конце, а допеть Савонаролова не успела.

— Ну, а теперь давай посекретничаем, — предложила розовая блондинка, когда Майка уже умывала руки и разглядывала себя в зеркале.

В тот момент девочка подсчитывала, сколько лет ей надо будет расти и кушать, чтобы распухнуть до такой красоты, как у Савонароловой.

— Давайте, — вежливо отозвалась она.

— Ты ему кто, дитятко?

— Кому ему?

— Никишке-худоплету, кому ж еще, — секретарша подмигнула.

— Не знаю, — Майка растерялась. Она уже знала, что «Никишкой» кличут ученого чудака. — Никто, наверное.

— Хорош врать, не таись, сообщи по-нашенски. По-девичьи, — блондинка придвинулась к Майке своим розовым костюмом. — Как он тебя зовет? Корюшка?

— Корявка, — поправила Майка. — А еще «О-разлюбезная-дщерь».

— Ну, ты подумай! — от восторга Савонаролова едва не взвизгнула. — А сам из себя приличный на вид! Воды будто не замутит. Ну-ка, на свет встань, — распорядилась она и, подтолкнув Майку к окну, оглядела девочку так и эдак. — Глаз вроде не его. А нос похож. У него кажись покрупнее, он же мужик. Надо же! Вот сначала глянешь, и не заметишь, а теперь, вона, проступает подобие и тождество…

Савонаролова радовалась: глаза горели, тесный наряд содрогался, а кудряшки тряслись.

— Ай-да, Никишка! Тайных деток проталкивает на почетные места, — она ликовала.

— Вы меня не поняли, кажется…

— Как же, как же, все понимаю, что ж я вчера родилась? — заверила бойкая сплетница. — От меня никуда не уйдет. Могила. Во мне и умрет ваш фамильный секрет.

Глядя в торжествующие глазки Савонароловой, Майка уверилась, что не раньше, чем через пару мгновений новорожденная ложь разлетится по всему «Детскому миру» стайкой веселых канареек.

— У меня и папа есть, и мама, — сказала Майка.

— Кто сомневается! — хохотнула Савонаролова. — Отцы у всех есть. Даже у целых народов отцы имеются. Мда, история, — она шутливо толкнула девочку в бок.

Майка опять затосковала: не сделала, ну, ровным счетом ничего плохого, а такое чувство, будто дров наломала — вовек не собрать.

Они вышли в коридор. «Хоть бы уж он меня поскорей к себе вызвал», — молила по дороге девочка, не желая продолжения беседы с любопытной секретаршей.

Никифор говорил, что директор строг, но справедлив. Дружелюбие сплетницы казалось Майке ужасно несправедливым.

— Ну, чего? Колотись, — сказала Савонаролова, усаживаясь на подушечку перед столом с печатной машинкой.

Майка робко постучала.

— Ворвитесь! — послышался голос.

Майка толкнула дверь — и не поверила своим глазам.

Директор Пан

Чтобы стряхнуть наваждение, Майка аж зажмурилась. Однако, открыв глаза, убедилась, что ничего не пропало.

В противоположном конце длинной узкой комнаты за письменным столом сидел чудак-человек, дурной певец и отменный весельчак.

— Никифор… — объявила Майка очевидное. — Здрасте!

В тот же миг в ее голове все виденные прежде мелочи совпали, сложились, утряслись — и серьезный костюм бородача, и его доскональное знание всех таинств «Детского мира», и не всегда высказываемое, но вечно ощутимое уважение, которое испытывали к нему здешние обитатели. Майкин провожатый и есть тот самый строгий директор!

— Здравствуйте, Майя, — подчеркнуто официально произнес Никифор и… закудахтал.

Директор Пан сдерживал смех, но тот упорно рвался наружу. Кабинет был впору Никифору, однако на счастье девочки, его лицу, как и прежде, была впору задорная улыбка.

— Разыграли, как дурочку, — Майка не сумела спрятать обиду. — Опять я в лужу села.

— В некотором роде ты там и находишься, — согласился Никифор. — Однако вынужден заметить, что это целиком и полностью ваш выбор, Майя Яшина, а нам не оставалось ничего другого, как принять ваши условия. Главное правило призвания гласит: мы играем по вашим правилам! А это значит, что мы принимаем тот вид, который от нас ждут. Если девочка считает, что все время садится в лужу, то мы обязаны войти в ее положение. По Соньке — шапка, по Майке — маета…

— И ничего не сказали…

— Зачем говорить, когда можно не говорить? — Никифор захлопал глазами. — Молчание — золото. Ну, сама подумай, корявка, разве смогли бы мы друг друга понять, если б я сразу заявил тебе, что руковожу целым «Миром»?

— Наверное… — опыт общения с директорами у Майки был невелик, так что быстрого ответа она не нашла.

— Ни за что! — оборвал ее Никифор. — Дети боятся директоров. Все, как один. Будто мы звери, какие, — теперь его голос звучал жалобно. — А мы люди. Как и все, только немного по-другому называемся. Правда-правда. Со своими плюсами и минусами. Обыкновенные люди. Плешивые и бородатые…

Майка рассмеялась. Обида ушла, не оставив даже осадка. Теперь можно было и оглядеться.

С одной стороны было большое окно с тяжелыми темно-красными шторами. С другой — ряд книжных шкафов из темного дерева со стеклянными дверцами, сквозь которые виднелись ряды книг. Через весь кабинет-пенал тянулся длинный стол, образуя со столом Никифора букву «Т». Он был накрыты пышной, до самого пола, темно-вишневой скатертью. Тяжелая, как ковер, по краям скатерть была украшена золотой бахромой.

— Богато! — сказала Майка.

Но самой интересной была стена за спиной Никифора, в которую упирался взглядом всякий, кто входил в кабинет. По самому центру её красовалась огромная книга. Подвешенная за углы на четырех золотых цепях, она и сама выглядела драгоценной — потемневшей от времени, кое-где зеленоватой, с окантованными в металл уголками. Настоящий кладезь. Совсем скоро Майка познакомится с этим дивом поближе, но пока ей лишь было ясно, что у директора все организовано правильно, красиво и очень подходит к Никифору.

— И как тебе? — спросил он.

— Очень нравится, — призналась девочка.

Будь она директрисой, то устроила бы себе все именно так. Ну, может, только ковер на стол класть бы не стала, а положила б его на пол.

— Что ж, — Никифор похмыкал, — пришел срок ознакомить тебя по всей форме…

Он вышел из-за стола и встал перед школьницей, вытянув руки по швам.

Девочка тоже вытянулась в струнку и подняла подбородок, подражая отцу на военных парадах.

— Имею честь проинформировать, — заговорил директор Пан. — Опытные испытания, проведенные 21 мая 1995 года по времени Прочего мира, показали, что Майя Яшина является подлинным дароносцем высшей категории по всесветному каталогу талантов… — он замолчал, глядя впереди себя, и закричал. — Брысь отсюда!

Майка обернулась и успела заметить, как тень под дверью посветлела.

— Ушла, — удовлетворенно произнес он.

— Кто?

— Известно кто? Та самая, что пытала тебя про Никишку-худоплета, — хитро ухмыльнулся директор.

Майка покраснела и, смущаясь своего смущения, спросила:

— Если вы все знаете, то зачем…

— Зачем в секретарях держу? — перебил Никифор. — Лучшего организатора не найти. Расторопна, знает всех и про все, а то, что сплетница — так это не самый худший из побочных эффектов. Побоку их, — весело произнес директор.

— Побоку… что? — осведомилась Майка.

— Ах-да, ты ж новенькая, — спохватился он. — Нет такого дара, который не имел бы побочных эффектов. Математики могут быть страшными занудами, писатели — кошмарными разгильдяями, а провидцы — вечно в кого-нибудь влюбленными. Дар — это вроде основного блюда, но к нему всегда прилагается дополнительное.

— Как в столовой?

— Как в ресторане. К сочному бифштексу — и листики салата, и ломтики жареной картошки, — последнее Никифор промурлыкал, будто кот. Странно, что он при этом не облизнулся. — Иногда, лишь побочные эффекты позволяют распознать дар. Кстати, есть один любопытный способ выявления дароносцев.

— Какой?

— Спорный. Мы отыскиваем детей, которые считаются некрасивыми.

Майка собралась обидеться. Она была согласна считаться круглой дурой, двоечницей, дурной девчонкой, балаболкой, но признавать себя уродиной она не собиралась ни в коем случае.

«Ни-за-что!» — сказала себе Майка. И была совершенно права.

— Я сказал «считаются» некрасивыми, — уточнил Никифор. — Тебе разве не прочли сегодня урока об относительности внешней красоты?

Он принял картинную позу и так по-особому повел головой, что не узнать мистера Гифта было невозможно.

— Читали-читали, — согласилась Майка, припомнив и чернозубых японок, и косоглазых майя.

— Чудесно! А я тебе вот еще что расскажу!

Никифор бросился к столу.

Кит-музыкант

— Где-то у меня весть подходящая была, — директор поворошил бумаги на захламленном столе и выудил свернутый трубочкой свиток. — Да, вот! Из-за океана прислали. Мнение хотят, — он забегал глазами по строчкам. — Звать Кит. Три года. В 12 месяцев заинтересовался математикой. Недавно преподнес сюрприз. Как показали тесты, — Никифор глянул на Майку. — Ты знаешь, что такое тесты?

— Знаю. Это как экзамены, — сказала Майка, торопя историю. Ее заинтересовала судьба заокеанского кита.

— Так точно, — по военному ответил директор и, сверяясь со свитком, продолжил рассказ. — Как показали эти самые тесты, математическая одаренность Кита — всего лишь первый шаг на пути к композиции. Киту предрекают будущее гениального музыканта. Призвать собираются… — он еще раз глянул в свиток. — В пять лет. В семь лет университет. Восемь лет — первая симфония. В двенадцать лондонская музакадемия, — он хмыкнул. — Спешат. Опять спешат.

«Кит-музыкант — бывает ведь», — Майка восхищалась.

— Они там, за океаном торопятся, а мы тормозим, — сокрушенно произнес директор. — Се ля ви, как говорит девица Арманьяк.

— А кто прав? — спросила Майка.

— Каждый по-своему прав. Побочные эффекты имеет не только дар, но и метод его воспитания. Наше главное правило: «Поспешишь — людей насмешишь». А они там, — он дернул подбородком в сторону, — бегут, мчатся. Метут все подряд. И, что самое удивительное, очень часто оказываются правы. Для нас дароносец до призвания — это еще только песчинка, которой предстоит стать жемчужиной. Мы долго и терпеливо ждем, когда она превратится в драгоценность.

— А что они? Там? — теперь Майка дернула в сторону подбородком.

— Они не хотят терять время и долгому вдумчивому воспитанию предпочитают экспресс-курсы.

— Как поезд? — слово «экспресс» было для девочки исключительно железнодорожным.

— Да, как самый быстрый поезд. Раз — и в дамках. Там, в других краях, требуют быстрый результат. Им некогда просчитывать побочные эффекты. Хоть плачь.

— Зачем плакать?

— А что делать, если гениальный хоккеист получил серьезную травму и вдруг становится ясно, что кроме хоккея он ничего не умеет? Как тут не заплакать?

— Да, грустно.

— Печально. Нет, я против, я категорически против! — с этими словами директор черкнул что-то на свитке про Кита-музыканта и, вложив два пальца в рот, по-хулигански свистнул.

В кабинет ворвалась Савонаролова.

— Ловите! — Никифор подкинул подписанный лист, дунул на него и тот, выгнувшись парусом, перелетел через весь кабинет, приземлившись прямо в пухлые ладони секретарши.

— «Дательному отделу» — подготовить свое мнение. Как можно скорее.

На сей раз женщина в тюбетейке была тиха и понятлива. Она кивнула и вмиг унеслась исполнять директорское указание — только ветер просвистел.

— И жить торопимся, и чувствовать спешим… Им там все новых моцартов подавай, — Никифор сердился. — Каждый день нового, каждый раз все моложе! Скоро дароносцам в пеленках будут скрипочки совать…

Послышался стук.

— Ворвитесь!

На волоске

В кабинет вбежал взлохмаченный Лысиков.

— Дело есть, — сказал он, лишь мельком глянув на Майку. Он был озабочен, — «Блюбка» чудит.

— Что опять? — Никифор встрепенулся.

— Обещает неприятность.

— Сроки дает? — директор посуровел.

— Через шесть лет. В Нью-Йорке. Первая декада сентября по прикидкам, — отрапортовал взволнованный мастер.

— А точнее?

— Будто вы «Блюбку» не знаете, — фыркнул Алексей.

— Не признается?

— Кричит-фырчит, да кажет клубы дыма. Не понять: не-то пожар, не то народ на карантине окуривают. В общем, судьба мира на волоске.

— Опять без завтрака, — захныкал Никифор. — В животе кошки скребут, а ты о судьбе мира думай. При таком режиме и до язвы недалеко…

— Хотите, я какие-нибудь бутерброды приготовлю? — предложила Майка. Ничего другого готовить она пока не умела, а помочь хотелось очень.

— Вот от них-то, от бутербродов все язвы, — с укоризной сказал Никифор. — Питаться нужно полноценно, со всеми витаминами и килокалориями: салат из морской капусты, суп-харчо, на второе — котлета с пюре, на третье — компот из сухофруктов. Объеденье.

Девочка удивилась: ничего себе завтрак.

— Причину выявили? — Никифор снова обратился к великану.

— Упущенный случай, кажется. Мальчик сошелся с дурной компанией. Через пару лет может и пропасть…

— Наш ареал?

— Нет, так ведь на одном шарике вертимся.

— Да уж. Талант?

— Непонятно. «Блюбка» как врать начнет, ее не остановишь. У нее там местами просто караул: небоскребы рушатся, народ тыщами мрет.

— Врет, — заявил Никифор. — Но рапортичку подготовь. Покумекаем.

— Сейчас? — мастер обрадовался.

— А ты как думаешь? — Никифор стрельнул глазами в сторону Майки.

— Не думаю, — ответил Лысиков и мигом исчез.

— Что ж…

Никифор напружинился, будто собираясь высказать Майке что-то крайне важное.

Но в дверь опять постучали.

— Что? — раздраженно закричал Никифор.

— Никифор Петрович. Сигнализирую! Срочно, — затрясла кудряшками Савонаролова. В руках она держала красную папку.

— Ну?

— Семеныкин Артем, — с выражением прочла секретарша, — 12 лет. Воспитатель из хитрованцев. Через десять отправится к верблюдам за черным поясом, потом…

— Это все? — оборвал ее Никифор.

— Пока Алексей не занят, пусть по прибору своему проглядит? Очень надо! — сказала секретарша.

— Опять вне очереди? Все за блатных стараетесь? — упрекнул он.

— Я за «Справедливость», — с нажимом произнесла секретарша.

Никифор порозовел. Майка уловила в воздухе напряжение, но причины его не поняла. Слово «блатные» было для нее пустым звуком.

— Ох, доиграетесь, — сказал Никифор.

— Пан не выдаст — хитрованец не съест, — весело ответила блондинка.

— Давайте сюда, — он расписался в красной папке. — Если случай неупущеннный, «Блюбка» врать не станет — четкую картинку даст.

Савонаролова убежала.

— И больше никого не впускать! — крикнул ей в спину директор.

Возвращая себя в привычно-добродушное настроение, он закинул голову и, глядя в потолок, пошевелил губами. Ловя нужную волну, он решил, должно быть, подумать о чем-то волшебно хорошем.

Причина директорских улыбок в тот миг готовилась к своему новому выступлению, но девочке о том было знать пока рановато.

— Итак, корявка, — вынырнул из личного счастья Никифор. — Вот и добрались мы до подлинного благовещания.

«Пещера Лихтвейса»

Директор Пан воздел руки, словно призывая дождь, и тут же прямо из паркетного пола с глухим стуком полез забор-частокол, отделяя мужчину и девочку от остального мира.

Разномастные колья, с треском пробивая пространство, тянулись к потолку.

Жутковато.

— Да, неуютно, — признал Никифор под деревянный перестук. — Зато никто не разрушит наш покой.

— Как вы это… — не сумев подобрать слов, Майка покрутила руками.

— «Сгущенка» — трюк нехитрый. Действует недолго, но беседам с глазу на глаз много и не надо. Они редко затягиваются.

Достигнув потолка, колья образовали что-то вроде чулана нелепо-огромной высоты.

На мужчину и девочку упала чернота.

— Ты темноты боишься? — спросил померкший Никифор.

— Нет, — ответила Майка, которая не могла разглядеть даже собственной руки.

Она боялась, но говорить об этом было уже поздно.

— А я боюсь, — признался Никифор. — Жаль, не умею я на полутонах работать. Или белое или черное. Или свет, или темнота. Сгущение до полупрозрачности — умение тонкое, нежное. Мне не по рукам, — его голос задрожал и оборвался.

Майка поплыла в кромешной тьме, большого удовольствия не испытывая. «Темно, как в пещере Лихтвейса», — подумала девочка чужими словами.

Так говорила бабка, если Майка чего-то не знала. Сейчас в этих словах содержалась двойная правота: девочка понятия не имела, о чем ей собирается поведать Никифор, да и его самого она не видела.

«Темно, как в двух пещерах Лихтвейса, — поправила себя Майка. — Или нет, как в тысяче пещер».

Страшнее она придумать не сумела.

— Вы сказали благовещание, — робко напомнила она.

— Да, именно, — донесся из черноты голос Никифора. — Извини, волнуюсь.

Раздался короткий резкий звук, похожий на удар хлыста. Мрак под ногами Майки посветлел. По полу «пещеры Лихтвейса» поплыло озерцо золотистого света. Задумчиво поплескавшись, оно утолщилось, нарядившись в линии и углы.

Между Никифором и Майкой вновь возникла трехцветная «пирамида талантов». Теперь она волшебно мерцала и казалась сделанной не из сухого песка, а из живого золота трех сортов — красного, желтого и белого.

— Сколько раз видел, а каждый раз, как впервые, — лицо Никифора освещал призрачный свет. Он любовался своим творением. — Ты видишь?

— Вижу: одаренность, дарование, дар, — уверенно перечислила Майка.

— И больше ничего?

Чудо! Теперь Майка разглядела над пирамидой нечто похожее на крошечную каплю.

— Чтоб увидеть дальше других, нужно встать на плечи гигантов, — проговорил директор Пан.

Капля, неторопливо вращалась то в одну, то в другую сторону, словно разглядывая пирамиду.

— Что это? — спросила Майка; голос ее едва не пресекся от волнения.

— То, что способно увидеть символ в груде золотого песка, — проговорил Никифор. Он был не меньше Майки заворожен волшебной фигурой. — Дар даров.

«Дыр-дыр» — послышалось Майке.

— Дар даров, — повторил Никифор. — Талант видения. Это способность различать дары, угадывать их до последней крайности, предсказывать их развитие… Дар даров помогает видеть людские таланты.

— А другие не видят?

— Хотят, пытаются, немного могут, но лишь обладатель дара даров способен различать таланты в такой подробности и полноте.

— Здорово, — только и смогла вымолвить Майка.

— Нет, не здорово, — сказал Никифор. — Это великолепно. Это восхитительно. Это невероятно. Дар даров — универсальный ключ, который подходит к душе каждого. Его владелец заглядывает в души не как вор или случайный прохожий, а как долгожданный гость.

В золотом сиянии пирамиды, с напевным голосом, с блестящими глазами, в черном, как тьма, костюме и с пламенеющим галстуком директор Пан выглядел настоящим чародеем.

— Представь, какая картина мира откроется нашим взорам, если мы будем знать наверняка, где вырастают новые Ломоносов, Ньютон или Лобачевский?! Какие возможности может открыть нам новая прозорливость?! Ни один Дар не пройдёт мимо нас, ни единому мы не позволим сгинуть, пропасть или переродиться…

— Ты! — увлекшись, Никифор вновь понесся мыслями в такие дальние дали, что Майка испугалась утратить под ногами почву.

— Я?

— Да, нам так видится. Такая у твоего дара конфигурация.

— Конфи… чего? — слово было не конфетное, как сначала решила Майка, а какое-то… цельнометаллическое.

— Образ дара, или, как сейчас говорят, «конфигурация», — пояснил он. — Одним дар дается тонкий, как игла, другим плоский, но обширный, как тарелка, есть дары — обручи, дары-мячи, и даже дары-плюшевые мишки.

— Такие разные? — Майка поглядела на идеально пригнанные части пирамиды.

— Даже самая мелкая песчинка имеет свое лицо — стоит лишь приглядеться.

Никифор произвел едва заметное в полутьме движение — пирамидка взлетела, замерев перед Майкиным лицом.

Теперь стало отчетливо видно, что фигура составлена из множества разнообразных частиц — больших и маленьких, заостренных и округлых, зубчатых и плоских, как блин. Только вот эта штучка над пирамидкой выглядела цельной и неделимой.

— Капля, — задумчиво произнесла девочка.

— Или слеза, — добавил Никифор. — Все зависит от тебя. Твой Дар, твой выбор, твоя судьба.

— У меня тоже есть судьба?

— Она есть у всех дароносцев. Таковы правила пользования даром.

— Хорошая судьба?

— Непростая. Но простых судеб вообще не бывает, это раз, твоя судьба будет интересной, это два. Скучать тебе не придется, это три.

Представлять себя человеком с судьбой было ново, интересно и… тяжеловато. Судьба — это тебе не розовая жемчужина на шнурке. Она потяжелее будет.

Майке вдруг захотелось назад, в парк, где было так безоблачно-весело. А еще лучше к папе с мамой.

— А нельзя все назад повернуть, чтобы, как прежде? — спросила Майка.

— Ты сама как думаешь?

— Такой кысмет, — девочка кстати вспомнила Меринокобылу. Смешную, но мудрую.

— На Совете Дружины мы долго думали о тебе. Гадали. Спорили. Глядели в «Блюбку». Сверялись с «Несу». Призывать — не призывать, быть или не быть, надо — не надо. Мала ты еще, корявка, совсем веточка, но ждать уж нельзя. Не имеем права. И времени не имеем.

Сквозь частокол просочились гулкие тревожные гудки.

Золотая пирамидка распалась на песчинки и исчезла, а колья рухнули, вмиг обернувшись тусклой поверхностью старого кабинетного паркета.

«Дедский мир»

Гудки повторились. Один короткий, два длинных, и еще три длинных.

— О-ко-ло ви-да-ла, — сложились в голове девочки странные слова.

Детина-мальчик-Васенька объявлял тревогу.

Лампа на письменном столе лихорадочно замигала, незаметные прежде створки в центре стола откинулись, расталкивая бумаги и книги, из круглого отверстия выехала подставка с металлической чашей, полной белоснежной пены.

«Как взбитые сливки», — подумала Майка.

Никифор дернул за веревочку, болтавшуюся справа от него, за спиной Майки что-то грохнуло, вызвав дрожание оконных стекол и книжных витрин.

Девочка испуганно обернулась. Дверь директорского кабинета лежала на полу, а проем оказался затянут тонкой переливчатой пленочкой, похожей на молочную пенку.

— «Показуха» — пояснил ученый бородач. — Показывает все, что хочешь. Ну, в пределах разумного, конечно.

Он зачерпнул пену из чаши и залепил ей уши, сделавшись похожим на обмороженного чебурашку.

Майка хотела прыснуть, но не посмела: директор Пан был серьезен.

Склонившись над горкой пены, он кивал, будто кому-то внимая, а сам изредка приговаривал.

— Да… взлом… так… понимаю… продвинулись?.. далеко?.. потери?.. Двухголовая копытом бьет? Пусть бьет. Она за себя постоит… Кто еще? Кто?!! — Никифор заволновался. — Ее надо изолировать. Она нам очень нужна. Повторяю: нужна очень! У нее еще полуглавный выход в последней части. Плачет-рыдает? Пускай. Она по-другому не может. Да! Такая у нее роль… Куда девать? Куда-куда, да хоть под лестницу… Что еще?.. Ясно… сейчас уловлю…

Никифор поглядел на экран и повелел:

— Гражданка «Показуха», явите входной сектор.

Белое пространство пошло рябью — Майка увидела полчища серых ежей со зверскими физиономиями. Клацая острыми зубами, они лезли из небольшого темного отверстия и заполняли собой гладкое белое пространство, похожее на кухонную раковину.

«Зараза! Зараза! Зараза!» — мигали в углу экрана тревожные слова.

— Обзор ясен. Высылайте «бригадира», — Никифор опять говорил в пену. — Нет, шестерка слабовата. Седьмого давайте. Да, его, — по раздельности продиктовал главный начальник «Детского мира». — На старт! Внимание! Марш!

В тот же миг на экране полчища ежей накрыла мохнатая белая тряпка. Она закружилась, завертелась, вбирая серость и оставляя после себя яркое белоснежное пространство.

— Что ты видишь? — спросил у Майки Никифор.

— Ветошь и злых ежиков из трубы.

— Кто побеждает?

— Чистота.

— А у меня «наши», — сообщил директор, с интересом глядя в «Показуху». — Вот еще немного и Штирлиц окончательно перехитрит Мюллера.

Майка сверилась с экраном: там тряпка домывала кухонную раковину. От серости не осталось и следа.

— Мы разве не одно и то же смотрим?

— В «Показухе» каждый видит то, что ему удобней. Картинки разные, а смысл один.

— Какой?

— Победа будет за нами.

Горнист вновь подал голос: два коротких, один длинный.

— У-нес-ло, — распознала девочка.

«Чистота! Красота!» — тут же замигали в углу экрана успокоительные слова.

— А с кем мы воюем? — спросила Майка.

— С «Дедским миром».

— С кем? — Майке показалось, что она ослышалась.

— С «Дед-ским ми-ром», — по слогам произнес Никифор. — У хитрованцев небогатая фантазия и большое желание играть против наших правил. Так и повелось: мы — «Детский мир», а они — «Дедский».

— Забавно.

— Иногда забавно, — признал директор, стряхивая пену с ушей назад в чашу. — Вот как сегодня, когда проблема оказалась пустяковой: хитрованцы подделали доносчика и вторглись на нашу территорию.

Чаша скрылась в отверстии стола, створки сомкнулись.

— Но мы победили, — полуутвердительно сказала Майка.

Теперь «Показуха» являла сияющую кухонную раковину. Пропала и тряпка, и серые ежи.

— Мы отстояли свою неприкосновенность, — сказал Никифор и щелкнул пальцами.

Посудина с пеной опустилась вглубь стола, створки захлопнулись.

— У нас с хитрованцами такой давний конфликт, что уже трудно сказать, кто первый начал, — сказал Никифор. — Проще считать, что конфликта нет, а есть непростое соседство и вечное противостояние.

— Единство и борьба противоположностей, — само собой соскочило с Майкиного языка. Лопоухий «вундеркиндер» Минька все-таки чему-то ее научил.

— Точно так. Плюсу полагается минус, а умножению — деление. Не бывает света без тени, не бывает дня без ночи. Если мы считаем себя солнцем, то противная сторона именуется луной. И наоборот.

— Это с какой стороны посмотреть, — кстати ввернула Майка любимую папину фразу.

— Гражданка «Показуха»! — выкрикнул вдруг Никифор. — Модель мироздания, пожалуйста.

На экране прорисовался круг, разделенный пополам извилистой линией. Одна часть круга была белой, другая — черной. А в каждом поле красовалось по пятнышку: на черном — белое, на белом — черное.

Майка знала его. У них дома висел календарь с таким знаком. Он обозначал что-то мудрое и вечное.

— Красиво.

— Правильно, — сказал Никифор. — Мы — с одной стороны, они — с другой. А вместе мы образуем круг.

— А что означают эти пятнышки?

— Контрольные кляксы? Это наблюдатели. Ведь каждая сторона в праве знать, что происходит в стане противника. Так нам удается удерживать равновесие. Ни вашим, ни нашим.

— Как же? Мы ведь только что победили?!

— Мы удержались в границах, — поправил Никифор. — В масштабе мироздания победителей нет. Каждому свое. Детям — «детское», дедам — «дедское».

Майка перебрала все вышесказанное в уме. Непросто, но, кажется, понятно. Непроясненным оставался лишь один очень важный вопрос.

— А кто такие хитрованцы?

Хитрованцы

Было видно, что вопрос не очень приятен Никифору.

— Сначала хитрованцами назывались те, кто использует дароносцев в своих темных целях, — с усилием произнес он. — Те, кто вынуждает их до времени растрачивать свой дар, а когда талант иссякает, они бросают обнищавших на произвол судьбы.

— Разве так можно?

— Нельзя. Но если кому-то очень хочется, то получается, что можно.

— А какие они?

— Разные. Очень разные. Среди них много тех, кто не слышит.

— Ушей нет? Инопланетяне? — ахнула девочка.

Никифор подавился смешком.

— Нет, конечно. С ушами у них все в порядке. Беда с внутренним слухом. Они слушают, но не слышат.

— Не могут?

— Или не могут, или не хотят, а чаще всего вначале не хотят, а затем уже не могут. Хитрованцем стать не так то легко. Нужен особый склад характера, своя конфигурация ума, чрезвычайные обстоятельства. Редко кому настолько не везет, — Никифор кое-чего недоговаривал, но десятилетнему ребенку это было необязательно знать.

— А можно их узнать? Есть у них какой-нибудь знак особый? Глаза красные или, может, зубы, как у вампиров.

Никифор улыбнулся: ну, дитя, ей-богу.

— Нет, ни рожек у них нет, ни хвоста. Да и копытца отсутствуют. У них другая печать, — директор понизил голос.

— Печать? — Майка затаила дыхание.

— У хитрованцев другие глаза.

— Какие?

— Никакие.

— Какие «никакие»?

— Мертвые.

— Они — мертвецы! — воскликнула Майка и едва не захлопала в ладоши, — «Кладбище домашних животных-раз»! «Живые мертвецы возвращаются-два»! «Кошмары на улице Вязов — раз-два-три»! Помните, как там Фредди Крюгер, весь красный, как вареный рак, с бензопилой! Жух! Жах! Тра-та-та! — тараторила девочка. Майка страшно боялась фильмов ужасов и потому страшно любила их смотреть.

Никифор побледнел:

— Будет тебе наговаривать. Хитрованцы живые. Нормальные живые люди с нормальными мертвыми глазами.

— Как живые могут быть мертвыми?

— Они пустые, ничем не освещенные, как дерево с трухлявым нутром. Вроде бы растет дерево и цветет даже, а внутри, кроме жучков и пыли, ничего. Мертвые глаза, как два дупла, ничего не выражают: в них нет ни печали, ни радости, ни сочувствия. Зависти — и той нет.

— Они злые? — уточнила Майка. В устах Никифора нехорошесть хитрованцев была какой-то неубедительной. Ну, глухие у них внутренности, так и что ж с того?..

— Опустошенные. А ведь от внутренней пустоты можно много дров наломать. Им все равно и одинаково — ведь они только свою пустоту и могут слышать.

— Почему их в тюрьму не посадят? Взяли бы и отправили их куда-нибудь далеко, чтоб не мешали.

— На сто первый километр? В Сибирь? В Саратовскую глушь?! Молодец! — он хлопнул в ладоши. — Вот и сошлют одной из первых Майку Яшину. А следом — ее маму, папу, ну и бабку-соседку в придачу, чтоб неба не коптила.

— Нас-то за что? Мы — хорошие!

— А как узнать, хорошие вы или трухлявые хитрованцы?

— По глазам, — неуверенно предложила Майка. — Они же у нас живые.

— Так хитрованцы тоже себе на уме. И они тоже умеют читать по глазам. А еще они могут пускать пыль, наводить морок и вынуждать других закрывать глаза на самые очевидные вещи. И вот представь: увидят они светлого ребенка с хвостиками-косичками, да и объявят его «врагом народа».

— За что? — впечатлительная девочка мигом представила себя в далекой дали, в зле и холоде, и чуть не всхлипнула. — Я не виновата!

— Ты — другая, на хитрованцев не похожая. Рядом с тобой их трухлявость яснее и заметней. Чем ярче свет, тем чернее тени… — Никифор выдержал многозначительную паузу, чтоб девочка прониклась, а затем продолжил. — И вообще, кто сказал, что они не могут жить там, где хотят? Они тоже люди, и имеют все человеческие права. Ну да, глаз тухлый, так ведь за это не сажают. Кстати, не всякий хитрованец совершает дурные поступки, многие просто бездействуют. Ничего не делают. Ни плохого, ни хорошего. Как колода посередь дороги, — Никифор усмехнулся. — Глупость ты сказала, корявка. Тюрьма-сума и прочая ерунда нашему подлунно-подсолнечному миру не подходит.

— Что же миру делать?

— Шить сарафаны, кружить, веселиться, — пропел чудак. — Бегать, смеяться, играть, кувыркаться…

Он не умел подолгу быть серьезным. Не директор, а просто чудо.

Запорное слово

— Что делать-то?! — теперь Майка рассердилась почти по-настоящему.

Она тут судьбы мира решает, а этот дурак-директор песенки поет. Как маленький, ей-богу.

— Ничего! — сказал Никифор. — Тебе не надо делать ни-че-го. Пока. Только избегать. Не попадаться хитрованцам на глаза, раз еще не дозрела.

— Откуда мне знать, кто хитрованец, а кто хороший человек. Сами же говорите, на лбу у них не написано, — буркнула Майка.

Никифор огляделся по сторонам и прошептал:

— У них запечатаны уста.

— Печатью? — съехидничала девочка. — Или клеем?

Ее проводник явно валял дурака, и мириться с этим она не собиралась.

— Словом. Чтобы никто не разглядел их внутренней трухи, они запираются, прячутся, с помощью особых Запорных Слов.

— Плохих слов? — уточнила Майка.

— Разных. В том и сложность. Плохими словами запираться ненадежно — их мы вмиг распознаем. Куда чаще запираются красивыми словами. Нет ничего опаснее зла, которое выдает себя за добро. Ты ему доверяешься, тянешься за ним, а оно — раз! — и ударит исподтишка.

— Ну, нет, я так не играю, — заявила девочка.

— И правильно делаешь, — похвалил Никифор, а далее заунывно пропел: — И сказал упырь упырю:

«Я тебя сейчас запорю».

«Запори!», «Запорю!» «Запори»,

— друг на друга кричат упыри… —

Никифор тосковал не на шутку.

Майка потрясла головой: печальные знания в нее плохо помещались. Попрыгать бы надо, чтоб утряслось как-то.

— Ну, попрыгай, — повеселев, предложил Никифор.

Майка хихикнула и для приличия скакнула пару раз.

Помогло.

— Ну-с, гражданка «Показуха», а теперь явите-ка нам пособие из шестой части тринадцатой речи, — повелел экрану директор.

Там побежали задумчивые темные волны.

— Да, ту самую. Про слова. Красивые и некрасивые, — уточнил он.

«Показуха» разукрасилась цветочками и травкой, изображая веселую полянку.

— Корявка, скажи плохое слово, — попросил Никифор.

Майка покраснела: «неужели он думает, что я…».

— Знаешь-знаешь, — поторопил ее Никифор. — Ну, любое!

— Мормышка! — наобум ляпнула девочка.

На рисованной полянке возникла женщина с маленьким ребенком. Они сидели на травке и блаженно жмурились солнышку.

— Мама! Мама! Я хочу летать, как птица! — закричал ребенок.

Женщина ласково ему улыбнулась и протянула руки:

— Ну, иди же сюда, мормышка ты моя…

Движение на экране замерло.

— Какой отсюда вытекает вывод? — спросил Никифор.

— Мормышка — хорошее слово, — предположила Майка.

— Да, не такое уж оно плохое. Гражданка «Показуха»?! — директор поглядел на экран.

История продолжилась. Женщина взяла ребенка на руки, тот, готовясь к полету, раскинул руки и счастливо засмеялся.

— Чего раскричались! — на экране явилась новая женщина.

Она была одинокая и от света веселого солнца выглядела злее некуда.

— Орут, понимаешь, порядок нарушают, не видите правила написаны? — залаяла она. — Нельзя тут валяться. Ходят тут всякие. Мормы-ы-ы-шка, — передразнила женщина-злюка женщину-мать. Ребенок заплакал. История кончилась: малыш застыл в беззвучном крике, на лице его мамы был написан испуг, а злюка гадко улыбалась.

— Что скажешь теперь? — спросил Никифор.

— Кажется, поняла. Мормышка и хорошее слово, и плохое.

Половинка двери, лежавшая на полу, вернулась на прежнее место — спряталась «Показуха».

— Главное в слове — не набор звуков, — сказал директор Пан. — Бывает, одно и то же слово может означать самые разные вещи.

— Знаю-знаю, — сказала Майка, вспомнив недавний урок, — «Коса» — это коса из волос на голове, в реке бывает песчаная коса, а еще смерть с косой приходит.

— Да, слова выглядят одинаково, а означают разное. Вот в чем главная трудность. Как узнать в красивом слове трухлявое нутро? Ты умеешь смотреть сквозь ореховую скорлупу?

— Нет, не умею.

— И я невооруженным глазом не умею, и никто из людей не умеет, а ты попробуй угадать, где целый орешек, а где пустышка-гнилушка.

— А вот и нет! — воскликнула девочка. — Все очень просто. Послушать можно. Если внутри бьется, значит, орешек с ядрышком.

— Майя, — Никифор посерьезнел. — Ты знаешь, что ты — гений?

Девочка смущенно потупилась.

— В том-то и фокус, — сказал он. — Нужно уметь слышать смысл слов. И если ты научишься слышать, что тебе говорят, то запросто угадаешь хитрованца. Каждый хитрованец прячет себя особыми запорными словами. Звучать они могут по-разному. Иногда красиво, иногда не очень, а бывают такие запорные слова, которые просто восхитительны. Слушаешь и не веришь своим ушам.

— Какие например?

— Справедливость, Равенство, Братство, Мир, Любовь, Закон, Неподкупность.

Майка испуганно заморгала.

Директор не верил в правдивость Больших и Главных Слов, и десятилетнего ребенка это очень беспокоило.

— Ну, вот, скажем, болит у тебя зуб, — пустился Никифор в дальнейшие объяснения. — Ты приходишь к врачу, а он домой собирается. Говорит, что время приема закончилось, а ему пора ужин кушать. Ты плачешь, ты говоришь, что у тебя голова от боли раскалывается, ни спать не можешь, ни есть, ни жить. А врач в ответ только и знает: «Равенство! Равенство! Почему всем можно работать от звонка до звонка, а я сверхурочно пахать должен?!» И уходит.

— Вот же гад, какой!

— Формально он прав, а по-человечески?

— Хитрованец!

— И какое у него Запорное слово?

И пока Майка думала, директор со скоростью необыкновенной умчал ее еще куда-то и поставил перед другой — матово-стеклянной — дверью.

— Демагогия, — сказала Майка.

Ай-да, Марь-Семенна с ее секцией марафонного кросса.

В хрусталях

Таблички на двери не было — и правильно. Ни тогда, ни позднее Майка не смогла подобрать нужного названия кабинету Феи Телянчиковой.

Он был несравненным: одновременно и пустым, и полным, и воздушным, и приземленным. Здесь все просвечивало, проглядывалось, переливалось — будто ворох мыльных пузырей, которые взяли, да остекленели.

Замысловатые колбочки-вазочки-трубки, которыми комната была набита сверху донизу, не бросались в глаза, а словно подкрадывались: вот, кажется, ты находишься в большом пустынном помещении, но стоит протянуть руку, как обнаруживается препятствие, которое при ближайшем рассмотрении оказывается огромной банкой с бесцветной жидкостью. Ты отступаешь, а там, на особой стеклянной полянке, произрастают хрустальные цветы. «Звяк-звяк, — предупреждают они. — Осторожно!». Ты обходишь их стороной, боясь повредить хрупкую красоту, но возникает новое препятствие: прозрачная стена. «Стук-стук, откройся», — ударяешь по ней пальцем, а чуда не происходит. Стена надежно запирает ту часть кабинета, где можно разглядеть небольшой столик из матового стекла, нему — такой же стеклянный стул, а на стуле — бирюзовый слоник, размером с кошку.

Майка залюбовалась на слоника: какой же милый!

Слоник возил зеленым хоботом по столу, сбивая в кучу бумаги, ручки, карандаши…

— Бумс, — это упала чернильница. На белом полу расплылось темно-красное пятно.

— Тоша, гадкий элефант! — из ниоткуда, словно соткавшись прямо из воздуха, перед слоником возникла Фея. Ножки ее были обуты во все те же яркие сапожки, а вот голову с туго заплетенной черной косой украшала пышная ярко-желтая хризантема.

Подхватив слоника, она отнесла его в глубину комнаты, где поставила на белоснежный комод возглавлять вереницу других элефантов — Тоша был из них самым крупным.

— Мумс, — толкнулась на Майку Тошина обида.

Фея погрозила пальцем, и он послушно замер, притворяясь безделушкой.

«А кто-то говорил, что доносчикам тут нельзя быть», — подумала девочка.

По каким-то приметам она угадала, что слоник — из той же породы, что и Майкины жужики.

— Ребенок, — стеклянная стена между Феей и Майкой растворилась, — я ожидала вашего присутствия. Мы должны провести доверительно-личную беседу… — она указала на бледно-голубой диванчик, который Майка поначалу приняла за пятно на белой стене.

— Займемся, — сказала Фея, усаживаясь на свой стеклянный стул, желтая хризантема возле ее уха затрепетала. — Имеются пожелания? Да, я вижу, у вас они имеются, — она оценивающе оглядела Майку. — Вы грезите о преображении. Ведь так?

Девочка не знала, что ответить: обманчивая пустота, Телянчикова, будто парящая на своих высоких каблуках… Ей показалось даже, что у нее двоится в глазах.

Майка поморгала, но легче не стало.

— Не отпугивайте наваждения, — сказала Фея. — Напротив, надо клубить его вокруг себя, притягивать… — она вытянула руки и зашевелила длинными пальцами, будто играя на несуществующем рояле.

Майка замерла, но кроме легкого перезвона стеклянных колб и вазочек, она ничего не разобрала.

— Вам еще незнакома фата-моргана. Воздушные замки обходят вас стороной, — снисходительно улыбнувшись, мелодично произнесла Фея. — Или вы минуете замки… — она приложила ко лбу ладонь и замерла, наподобие героини немого кино.

Задумалась.

Майка смиренно ждала.

— Предположим, вы почиваете, ребенок, — наконец вымолвила Фея. — Все вокруг только сон, который создан специально для вас.

Она ткнула пальцем в пространство перед собой, и Майке почудилось, что по воздуху разошлись волны.

— Все для вас, потому что вы придумали этот мир от самого начала и до самого конца…

«Вот уж вас я бы ни за что не посмела придумать», — мысленно возразила девочка.

— Ребенок! Вам хотелось бы иметь мир, в котором нет ничего чужого, а все только ваше, целиком и полностью?

— Да, наверное, — Майка напрягла воображение, пытаясь представить, как бы ей было в подобном мире. — Тогда все были бы добрые и хорошие… — ее мечта стала набирать силу. — Никто бы не ругался бы, а конфет было бы до самого неба. Шоколадных…

Звонкий смех рассыпался по залу. Фея чмокнула губами, будто целуя воздух. Слоник ожил. Из хрустальной вазочки, стоявшей перед ним, он зачерпнул что-то блестючее и метнул в Майку.

Девочка поймала. Конфета.

Развернула обертку… Шоколадная!

Надкусила… С любимой ореховой начинкой!!!

— Вы грезите о сладкой жизни? — спросила Фея.

— Грежу… Грезю… — запутавшись в словах, Майка смущенно умолкла.

— Ребенок, я открою вам тайну.

Фея наклонила голову, хризантема в ее волосах вновь затрепетала. Теперь цветок был похож на медузу с многочисленными ножками.

— Все неправда.

— Что «все»? — тайна открывалась Майке с трудом.

— Все, что вы видите. Ничего нет.

— Как же нет, если есть, — Майка растерялась.

— Это вам только так кажется. Встаньте, — повелела Фея.

Майка послушалась.

— Закройте глаза.

Майка исполнила приказ.

— Вы смежили очи, — и все исчезло, — произнесла красавица, ставшая для Майки незримой.

— Но вы же остались, — возразила упрямая девочка. — Я слышу ваш голос.

— Да, я еще есть, — разрешила Фея. Ее голос хрустнул, будто что-то разбилось. — Я есть, но очень ненадолго, — она умолкла.

Майка стояла, не смея открыть глаза. Тишина обступила ее ватной стеной. Майка сосредоточилась изо всех сил, стараясь разобрать хоть какой-то шорох. И не ошиблась.

Телянчикова лукавила. Молчание вокруг девочки было обманчивым: исподволь, вкрадчиво к ребенку стали просачиваться звуки. Вначале это было похоже на мерное речное течение. Отдаленный поток мчался куда-то и что-то нес. Затем к его голосу присоединился шепот ветра, а вот и первый явственный звук: «Бум-бум, бум-бум». Молоточек мягко постукивал по наковаленке, убыстряя движение потока и разгоняя ветер до нежной песни.

Майка слушала себя.

Она была живая, а значит, миру нельзя было притворяться придуманным. «Чепуха», — раз и навсегда уверилась девочка и открыла глаза.

Но Фея и впрямь испарилась. Не было и слоника Тоши — вереница элефантов на комодике красовалась без него.

— Ау! Где вы?

«Она и правда — неправда?» — с опаской подумала Майка, но тут же отмела эту неуютную мысль.

— Мумс…

Девочка заглянула под матовый стол и увидела там Фею, которая, скрючившись, держала на руках своего элефанта-непоседу. Заскучав, слоник Тоша играл хоботом с лепестками хризантемы.

— А я вас вижу, — сообщила девочка.

Фея выбралась из-под стола. Она была огорчена, хоть и старалась выглядеть беспечной.

— Хотите еще конфету? — спросила она.

— Да, но сладкого много нельзя. Вредно, — с сожалением произнесла Майка.

— Вам и никому другому решать, что полезно, а что нет, — в голосе Феи проступила досада. Теперь он и впрямь звучал надтреснутым. — Это ваш мир. Ваш! Это вы придумали его и все вокруг только ваша иллюзия! — она топнула сапожком. — Разве плохо?

— Хорошо, — кивнула Майка. — А если однажды окажется, что он все-таки настоящий…

— И пускай! Зато у вас будет множество приятных дней позади, когда вы считали, что мир создан для вас одной! Живите настоящим, ребенок. Ведь наше бытие — вечно длящееся сегодня. Вчера нет, как нет и завтра. Только сейчас! Сегодня! Себе! — воздух вокруг нее вновь всколыхнулся. — Ну! Попробуйте!

Майка стояла как была.

— Я не могу, — смущенно призналась она.

— Вас что-то гнетет?

Если бы Майку спросил кто-то другой, то она, конечно, сказала бы «нет». И не соврала бы. Но под бездонно-черным, прекрасным взглядом Феи Майка не устояла: она сказала такое, в чем и себе признавалась лишь самым краешком.

— Я не очень красивая, — полушепотом произнесла она.

Фея Телянчикова рассмеялась — по комнате будто разбежались сотни хрустальных колокольчиков.

— Вы очаровательны, когда говорите глупости, — сказала она затем с извилистой улыбкой. — Вы правильно их говорите, это производит впечатление, но не забывайте, что глупости — это всего лишь глупости. А правда в том, что мы настолько красивы, насколько хотим. Надо лишь признать свое право жить для себя.

Слоник в ее руках согласно продудел.

«Неземная женщина», — с восторгом подумала Майка.

— …Совсем одна, опять одна… — нараспев произнесла красавица известную строчку.

Майке стало до яснейшей прозрачности ясно, что Фея Телянчикова любит быть сама по себе. Красивая, тонкая…

— Да, мне тоже очень понравился стишок, — сообщила девочка, чувствуя себя обязанной что-то сказать красавице.

— Стишок? Какой стишок? — Телянчикова вмиг заледенела, а голос ее оделся морозной стужей. — Я не пишу стишков.

— Конечно-конечно! Вы не пишете! — поспешила согласиться Майка. — Он не ваш стишок. Его тетя Сима придумала. Ну, та самая из леса…

Глаза Феи расширились и будто еще больше почернели. Ее взгляд из прохладно-успокоительного преобразился в обжигающе-жгучий.

Школьница испуганно попятилась и забормотала:

— Прекрасный стишок… Про ресторан, кажется. Мне очень понравилось, я его наизусть сразу выучила… Сидит. Одна. Без ложки с вилкой. Вся оскорбленная до дна. Остыл обед. Судьба постыла. Сидит. Голодная. Она…

Красавица вознегодовала:

— Стишки? Кенгуру? Я?!

«Да, точно! Тетя Сима не только похожа на кенгуру, она кенгуру и есть», — сделала девочка судьбоносный вывод, от которого тут же отвлеклась.

— Ложь! Клевета! — Фея уже полыхала огненной головешкой, острые каблучки сапог впивались в пол, хризантема в волосах ядовито зажелтела. Где-то за Майкиной спиной жалобно зазвякали стеклянные цветочки.

— Мумс, — укорил ребенка бирюзовый слоник.

— Вы, ребенок, еще слишком малы, чтобы принимать на себя такую ответственность, — голос волшебницы теперь был уже слишком звонок. Он был острым, как тысячи разбитых хрустальных колокольчиков.

Фея Телянчикова махнула Майке «брысь» и отвернулась. Доверительный разговор был окончен.

«Никогда, — обещала себе девочка, пробираясь к двери сквозь стеклянный лабиринт. — Никогда-никогда не буду говорить лишнего. Пусть меня хоть за язык тянут».

Наивная.

Под колпаком

Коридор был забит людьми. Они куда-то неслись, к чему-то стремились, но стеснения Майка не чувствовала.

Посторонние аккуратно ее обходили и даже взгляды обитателей «Детского мира» скользили мимо, совсем ее не замечая.

— Сегодня, сегодня, сегодня, — раздавались возбужденные голоса.

— Правда?

— Точно так, именно сегодня!

— Будет нам!

— Будет…

Говорили вроде бы понятно, но Майка ничего не соображала: что сегодня будет?

Невидимкой она двигалась сквозь человеческую толщу. Девочке это было ново: ты вроде бы на виду, но вид твой никому неинтересен.

Она шла, напитывалась необычным чувством и, может быть, совсем скоро совершила бы какую-нибудь глупость. Встала на голову и завизжала бы изо всех сил, чтоб в кабинете Телянчиковой все банки полопались. Надо же чем-то заниматься, когда ты предоставлен сам себе. Когда тебя не слышат.

Глупости помешал случай. Вряд ли случайный, как и все, что происходило с Майкой в этом причудливом мире.

Случай вылез в виде неопрятного худого человека в длиннополом зеленом плаще. Невидимый колпак, под которым Майка прежде находилась в одиночестве, принял его легко и без усилия. Теперь никто не обращал внимания на них двоих.

— Спроси меня? — он умоляюще глядел на Майку.

— Что спросить?

— Что-нибудь. Спроси! — он поклонился.

Жесткие полы плаща вздернулись, делая человека похожим на большого кузнечика.

— Все, что угодно спросить? — уточнила Майка.

Кузнечик не разгибал спины, плащ топырился. И сушеный человек, и его потертый плащ смиренно ждали Майкиного слова.

— Куда впадает Волга?

Проситель разогнулся и забубнил:

— Волга — крупнейшая река Европы. Свое начало она берет на Валдайской возвышенности и впадает в Каспийское море, образуя дельту площадью девятнадцать тысяч квадратных километров…

— Интересно, а вот… — хотела было уточнить Майка, но ее заглушил новый словесный поток.

— Длина Волги составляет три тысячи пятьсот тридцать километров. На своем протяжении река принимает около двухсот притоков, самые крупные из них — Кама и Ока. Волга и впадающие в нее реки, зарегулированы водохранилищами, образующими Волжско-Камский каскад.

Майка хотела спросить, что такое «каскад», но кузнечик и не думал умолкать:

— …Все водохранилища используются комплексно: для нужд водоснабжения, энергетики, водного транспорта, ирригации, рыбного хозяйства, лесосплава. На гидроэлектростанциях Волжско-Камского каскада вырабатывается более двадцати процентов электроэнергии, производимой всеми гидроэлектростанциями России.

В Майкиной голове зазвенело.

— Подумаешь, Америку открыл, — попыталась остановить она словесный поток.

— Первые европейцы побывали в Америке в 10–11 веках, — играючи переключился человек-кузнечик на другую тему. — Еще в 981–983 годах норманны Эйрик Рауди и его сын Лейф Эриксон плавали вдоль берегов Гренландии, высаживались на полуострове Лабрадор и острова Ньюфаундленд.

— Надо же. У них острова, а у нас собаки так зовутся.

— Ньюфаундленд — порода служебных собак, — отрапортовал кузнечик-всезнайка. — Выведена на острове Ньюфаундленд. Крупная собака с большой головой, висячими ушами, густой длинной чёрной шерстью. Высота в холке до 75 сантиметров. Используется для караульной службы, вытягивания рыбачьих сетей, спасения утопающих. Ньюфаундлендов разводят главным образом в США, в Западной Европе. В России путем скрещивания с местными породами выведен собственный ньюфаундленд, известный под названием «водолаз».

Майка загордилась: не отстаем. Ньюфаундленд привиделся ей гладким, блестящим, как дельфин, в очках, ластах и в специальном облегающем костюме для плавания.

— А водолазки у них есть?

— Водолазка, — забубнил кузнечик, — бытовое название трикотажных свитеров из тонких шерстяных, шелковых, хлопчатобумажных и смешанных пряж с высоким воротником.

— Просто свитер? Скучно, — Майка уже жалела, что человек-кузнечик залез в колпак ее одиночества.

— Да уж невесело, — раздался над головой Майки громовой голос.

Никифор! Точнее, Директор Пан!

— Кыш-кыш, Кошелкин! — прикрикнул он на кузнечика.

Тот отошел и замер у стены, как истукан-кариатида.

— Будет в другой раз надоедать, спроси его: «А ты купи слона».

— Зачем? — спросила Майка.

— Все говорят «зачем», а ты купи слона!

— Какого слона?

— Все говорят, «какого слона», а ты купи слона! — бородач захлопал глазами, как целлулоидный пупс, которого надо кормить с ложечки.

— А ты купи слона! — повторила Майка заклинание, отводящее от приставучего всезнайки-кузнечика.

— Именно так, — похвалил Никифор. — Пару раз слона продашь, Кошелкин и отстанет. Только этим и спасаемся.

— Он такой умный…

— Кошелкин? — переспросил Никифор и расхохотался. — Он — идиот. Дурак кромешный.

— Не может быть, — Майка не верила. — Он и про собак водолазных знает, и «карманов», которые американские острова открывали…

— Разве ум измеряется одним лишь количеством знаний? — спросил Никифор. — Не в карманах дело, и даже не в их наполнении…

Он поглядел девочке в глаза — перед Майкой замельтешили серые искорки, которые споро залепили собой все пространство вокруг. Она очутилась в темном помещении, похожем на погреб — на полках стояли банки и коробки, посередине покоился сундук, затянутый пылью. Она потянула за крышку — и та осталась в ее руках. Когда-то красивый и дорогой, сундук превратился в рухлядь. Его содержимое оказалось не лучше: Майка тронула припыленные складки, похожие на одежду, и те вмиг обвалились на дно сундука. Труха.

Девочка прошлась вдоль полок. Некоторые емкости треснули и вспухли. Но кое-какие еще сохранили свежий вид. Майка сняла крышку с банки, наполненной чем-то вроде яблочных долек. В нос ударил резкий запах.

Девочка отшатнулась — и вывалилась назад в коридор, к Никифору.

— Погреб, банки какие-то, — озадаченно сказала она. — Что это было?

— Твое видение — тебе и решать, — ответил лукавый взрослый. — Кошелкин! — крикнул он.

Кузнечик торопливо шагнул.

— Может ли белый медведь съесть пингвина? — спросил Никифор.

— Белый медведь — хищное млекопитающее семейства медведей, — как заведенный, отрапортовал чудак. — Длина до трех метров, вес до 800 килограммов. Типичный представитель арктической фауны. Населяет плавучие льды и побережья Северного Ледовитого океана. Хорошо плавает и ныряет. Основная пища — тюлени. В заповеднике Остров Врангеля находится под специальной охраной. Внесен в Красную книгу Международного союза охраны природы и природных ресурсов.

— Может ли пингвин быть съеден белым медведем? — по-новому задал вопрос Никифор.

— Пингвин — отряд плавающих птиц. Крылья похожи на ласты. Вес до 42 килограммов. Обитает на морских побережьях в Антарктиде и в умеренном поясе Южного полушария. Хорошо плавает и ныряет. Гнездится колониями…

— Хватит! — Никифор решительно оборвал умного дурака. — Повторяю вопрос: может ли арктический медведь съесть антарктического пингвина?

Кузнечик покланялся и выдал:

— Еда — принятие пищи ртом в целях насыщения…

— Кыш-кыш, — отмахнулся Никифор.

Кошелкин отступил.

— Теперь тебе все понятно?

— Про пингвина?

— Про птичьи мозги, — сказал Никифор. — Кошелкин собирает знания, но не умеет ими пользоваться. Ты сама подумай: если медведь живет на Северном полюсе, а пингвин на Южном, то как один может съесть другого?

— Никак, — согласилась Майка, восхищаясь задачкой со столь необычным решением.

— Наш ученый знает все, — рассказал Никифор. — Но ничего не понимает. А какой тогда толк от его знаний?

— Прямо уж никакого? — недоверчиво переспросила Майка.

— Согласен, корявка, — неохотно признал директор. — Он может быть очень полезен. Но есть ли у него ум? Вот в чем вопрос… Сидит в своих знаниях, как банке.

— Под колпаком, — добавила Майка.

— Скорей уж в колпаке, — сказал Никифор и закричал.

Авторские права

— Опаздываем!

Никифор помчался сквозь толпу. Майка припустила следом.

— Кошелкин — пример дурного воспитания, — на бегу рассказывал чудак. — Переучился. По классификации талантов у него была третьестепенная одаренность, а родители приняли его за первостепенного. В три года его заставили выучить алфавит, в пять рассказали все про логарифмы. Самое удивительное, что он поспевал и мог бы стать неплохим ученым. Не блестящим, но неплохим. Однако в один далеко не прекрасный день Кошелкин перестал понимать, зачем ему столько знаний, и стал их просто копить.

— И ничего не поделать? — спросила жалостливая девочка.

— Пробовали. Безуспешно. А теперь и незачем. Ему хорошо в его банке. Удобно.

— Что же хорошего в банке?

— У ограниченного мира много плюсов. Все аккуратно уложено, все вопросы отвечены, сомнений нет и быть не может. Ничего не беспокоит. Кошелкин наглухо замурован в темнице своих знаний. Ему уютно — в банке не подхватишь насморка, там не поддувает, там всегда одинаковая температура.

— Скучно же, — подумав, решила Майка.

— Каждому свое. Но у нас он к месту. Кто же откажется от ходячей энциклопедии?

— А как он к вам попал?

— Была у нас пробная программа. «Макаренко-2000» называлась. Взяли Кошелкина на перевоспитание, так он и задержался навсегда.

— Как Сонька? — нечаянно Майка подобралась к очень важному для нее вопросу. — Да, я вот спросить хотела. Разве можно отбирать ребенка у родителей? Они так переживали! Все переживали. Весь подъезд и я тоже.

— А можно иначе?

— Получается, что вы детей воруете, — сама собой высказалась неприятная мысль.

— Мы лишаем родителей авторских прав, — поправил Никифор.

— Как это?

— Очень непросто. Долго взвешиваем все «за» и «против», наблюдаем, оцениваем, спорим, а если уж нет сил ждать — идем на крайности. Мы отбираем у родителей авторство на ребенка.

— За что?

— За плохое поведение, конечно. За что же еще?

— Дядя-Саня не хотел бить Соньку, — попыталась заступиться девочка. — У него жизнь непростая. Трудности. Завод закрыли давно, а он был настоящий мастер. Вы бы видели, как он потом страдал и мучился. Он не всерьез Соньку бил. Я знаю.

— Побить можно и ради забавы, но боль-то ведь настоящая… — покачал головой директор. — Мы бы и по сей день ждали, да «Блюбка» нам такое показала… — Никифор умолк.

— Какое «такое»? — заинтересовалась девочка.

— Не скажу, — ответствовал Никифор. — Решение было вынужденным, но не напрасным и даже с сюрпризом. Вот ведь как бывает: ищешь чудо-детей, ищешь, за горами, за лесами, в далеких краях, маешься-стараешься. А встанешь, бывает, с левой ноги, легкой рукой себя хлопнешь — и батюшки-светы, что выясняется! В одном доме с карапузом проживает она. Та самая.

— Какая! — Майка замерла.

— Никакая еще, — хихикнул Никифор. — Живет девица, две косицы, а в голове всего-то две мыслишки — про ванильное мороженое и будущего поэта Беренбойма.

Майка побагровела.

Сорняк из грязи — грязь из сорняка?

— А как вы считаете, — Майка поспешила перевести разговор на другую тему, — можно сорняк в культурное растение перевоспитать?

— Чую-чую, откуда ветер дует, — сказал директор Пан. — Лысиков химерами поделился. Вообще, на сей предмет единого мнения пока не имеется. Может, нет, а может, да. Некоторые считают, например, что сорняк из грязи вынуть можно, но вряд ли удастся вынуть грязь из сорняка.

Мысль была, возможно, и верная, но девочке было неприятно с ней соглашаться.

— Да-да, конечно, — добавил чуткий Никифор далее, — пускай растут все цветы. Лишь бы друг другу не мешали. Цвели и радовали глаз. Вот, скажем, пойдешь ты в лес, а там все деревья по ранжиру выстроены, травинка к травинке, как по линеечке, к солнцу тянутся. Нет тебе ни буреломов, ни чащоб, ни синих теней, ни полумрака… Вроде бы все правильно, но скучновато, правда?

— Правда, — согласилась Майка.

— Розы — садам, ромашки — полям. Всему свое место. Каждому овощу свой срок. Так и с талантами. Балерина должна узнать про свой дар лет в семь, а философ дозревает до него не раньше тридцати. Ты книжки читаешь? — Никифор завернул за угол.

— Да, если интересные. Сказки, там, приключения, фантазии, — Майку немного укачало на вираже, но она и бега не замедлила и ход мыслей уловила.

Умница.

— А знаешь?! — Никифор обрадовался.

Жил-был мальчик…

— Знаменитый сказочник Ганс Кристиан Андерсен довольно долго искал свой путь. Писал стихи, романы, предлагал их всюду, но все без толку.

— Сам Андерсен?! — Майка не верила своим ушам.

— Именно он, Ганс Кристиан, — покивал Никифор. — Но затем он стал писать сказки и… ну, дальше ты в курсе.

— Конечно! — воскликнула Майка, — «Гадкий утенок», «Стойкий оловянный солдатик», «Снежная королева»…

— Но, предположим, однажды в отчаянии он бросил бы все и пошел, например, в придворные глашатаи. И что бы тогда было?

Майка не знала ответа.

— Ничего хорошего, — сказал Никифор. — Мир недосчитался бы одного великого сказочника, зато прибыло бы полку бездарных глашатаев. И не было бы твоих любимых утят, солдатиков и королев.

— Но они же есть, — даже на секундочку Майка не собиралась отказываться от дорогих ей героев.

— Да, талант пробил себе дорогу. Датский чудак нашел свой путь, с которого никогда больше не сворачивал. Повезло и ему, и миру. Кстати, бывает даже полезно подстраивать дароносцам препятствия.

— Зачем?

— Чтобы узнать, на что они способны, — Никифор улыбнулся. — Иногда, чтобы протянуть руку, надо подставить ногу. Как ты думаешь, зачем во многих школах для одаренных детей царит суровая, спартанская атмосфера?

— Чтобы меньше баловались?

— Чтобы умели преодолевать себя. Чтобы вырабатывали волю к победе, чтобы наращивали уверенность в своих силах, ведь чем больше препятствий ты миновал, тем выше ценность твоего дара. Дару нужны условия, ему нужны учителя. И препятствия — трудные, но преодолимые — ему тоже очень нужны.

Майка была вынуждена согласиться, но вслух этого делать не хотела: ведь так было бы хорошо, если б все происходило легко, светло и радостно…

— Легкость легкости, конечно, рознь, — возразил невысказанной мысли Никифор. — Иные таланты имеют такую природу, что им противопоказаны ограничения. Им нужна свобода, ласковое слово, похвала. Чтобы суметь пролиться плодородным дождем, им нужно полетать на воле, на ветрах одобрения и приязни. Только так и никак иначе, — он поглядел на Майку. — С ними нужно обращаться чрезвычайно осторожно. Это очень нежные, светлые дары. Вот, например, жил-да-был мальчик со смешным именем и актерским даром. Ему бы постигать азы мастерства, ему бы ходить в театры, смотреть кино, слушать людей, которые знают много о красоте, об искусстве и о красоте в искусстве. Но мальчика считают идиотом. Все, — Никифор бросил на Майку многозначительный взгляд. — Или почти все. Никто не видит его Дара. Никто, или почти никто, не хочет верить, что этот ребенок с повадкой неуклюжего медвежонка, на самом деле будущий актер, которому по плечу самые сложные, самые необычные роли. Ему прописаны почет, слава и уважение.

— Гадкий утенок, — Майка всплеснула руками. — Сонька!

— Но в жизни не всегда есть место сказке. Сонька, наш будущий актер, так и остался бы идиотом, забитым и жалким, а его дар мог бы угаснуть или даже переродиться…

— А что с ним теперь будет?

— Он нашел свое место, и набирает силу с каждым днем… Он сможет сыграть нового Гамлета, потрясти воображение своим Чудовищем. А роль горбуна Квазимодо написана будто специально для него…

— Горбун? Вы хотите, чтоб над Сонькой смеялись?

— Иногда можно и посмеяться, — признал Никифор. — Например, хорошую комедию невозможно смотреть без смеха. Но пойми, зрители смеются не над актерами, а вместе с ними. Ведь это игра — добрая, поучительная игра. Если ты играешь в разбойницу против казаков, то тебя никто не собирается сажать в настоящую тюрьму, правда?

— Правда.

— А другая правда в том, что время пришло! — произнес Никифор, очутившись возле большой двустворчатой двери. — Ты позавтракала?

— Ага, еще как. Чаю попила. С плюшками. В первый раз все сама.

— Значит, бурчать не будешь.

— Чему бурчать? — едва не обиделась Майка. Неужели Никифор думает, что она правил поведения не знает?

— Животом бурчать. От голода. Ведь здесь, — он склонился над Майкой и понизил голос. — Здесь потчуют другой пищей!

— Какой?

— Духовной! — объявил Никифор. Он распахнул дверь. — Театр!

«Нет уж, лучше плюшки сонькиного папы», — с испугом подумала Майка, следуя за Никифором. Организм ученицы четвертого класса иногда странно усваивал духовную пищу.

Не очень давно театр у Майки закончился настоящей вешалкой.

«Вешалка»

Майка знала: с театром шутки плохи. Можно так вляпаться — и смех, и слезы. А точнее, слезы сквозь смех, потому что нельзя показывать виду, что тебе обидно, иначе совсем засмеют.

В самом начале учебного года они всем классом пошли в театр.

Начиналось все хорошо. Трамвай гремел, скрежетал и повизгивал. Было весело и страшно, потому что на прежнем месте жительства трамваев Майка не видала.

— Вы любите театр? — спросил ее Беренбойм.

Он впервые обратился к Майке и говорил ей «вы». От радости девочка сама едва не завизжала, как трамвай.

— Я еще не знаю, — ответила она. — У нас в Тальцах театра не было. А здесь мы только в цирк сходить успели.

Красивый темноволосый мальчик отступил. Глядеть, как из-под трамвая выбегают рельсы, Майке сделалось неинтересно. Но это было только начало.

Сам театр выглядел замечательно. Лина-Ванна сказала, что это «храм». Слово было торжественное, и Майка мигом с ним согласилась. У храма был большой вислый лоб, на котором каменные фигуры разыгрывали разные сцены. Чтобы до него добраться, надо было подняться по лестницам мимо фонтанов со скамейками, пересечь площадь, выложенную фигурной плиткой, преодолеть еще несколько ступенек, полукругом тянувшихся возле парадного входа.

Храм. Иначе и не скажешь.

В лобастом храме показывали спектакль «Золотой ключик». По сцене ходила женщина в полосатых штанах и с носом. Она изображала Буратино, который ищет себе приключения и все время их находит. Ее отговаривала женщина с синими волосами. Мужчина в белом халате читал носатой женщине стихи. А другой, с лохматыми тряпками на ушах, лаял. Конечно, были и прочие сказочные герои, которые тоже ходили среди фанерных домов и картин природы. Потом женщина с носом отыскала ключик, похожий на кочергу, и отомкнула ей кукольный театр: все попрыгали, музыка позвучала, а Майка так не поняла, любит ли она театр.

Ей было только жаль, что самая смешная сказочная героиня появилась всего один раз. В самом начале представления Буратино ругался с крысой Шушарой. Ах, какая она была смешная! Пищала, вертелась, верещала! Она крутила носиком, дергала острыми ушками и виляла длинным голым хвостом. Настоящая крыска! Она так задорно себя вела, что девочке хотелось тоже подскочить к ней и вместе запрыгать-запищать. Но потом Шушару наказали низачто, и она уже больше не появлялась. Очень жаль.

На следующий день на уроке Лина-Ванна стала спрашивать, кем бы кто хотел стать в этой сказке. Добрая Варька сразу взяла себе невыигрышную черепаху Тортиллу. Коновалов с Силиверстовым чуть не подрались из-за Буратино. Кропоткин захотел быть Карабасом. Иманжигеева согласилась на Лису-Алису. Великанова сказала, что будет Мальвиной. Верка тоже хотела быть Мальвиной, но Великановой уступила. Она сказала, что будет вдумчивым зрителем, и Лина-Ванна ей разрешила. Беренбойм сказал, что согласился бы читать стихи о богатом внутреннем мире, как Пьеро. И поглядел на Великанову.

Майка тут же решила выучить самое красивое стихотворение, какое ей только попадется, выйти к доске и прочесть его так, чтобы всем стало ясно, что у нее тоже есть богатый внутренний мир, а не только мышиные косички и маленький рост.

— Кем же хочет быть Яшина? — спросила Лина-Ванна в самый разгар ее раздумий.

— Крысой Шушарой, — девочка ляпнула первое, что пришло ей в голову.

Смеялись все: и Великанова, и Беренбойм, и Коновалов с Силиверстовым. Лина-Ванна и та проявила непедагогичность. Рассмеялась и Майка, потому что в коллективе иначе нельзя.

— Вешалка, да и только, — сказал папа, жалея дочку, вечером того же дня.

Он тоже смеялся, но по-другому. С ним Майке не было стыдно.

«Яйцо любви»

Теперь Майка словно раздвоилась.

Тело ее скромно сидело в тени фикусовой пальмы в «Актовом зале» на втором этаже «Детского мира»: рот ее был заперт на замок, а руки прилежно сложены на коленях… Но душой Майка витала неизвестно где.

Она смотрела в другой конец комнаты, где было устроено небольшое возвышение с ситцевыми шторками по бокам.

На маленькой сцене, на кривоногом старинном стульчике с круглой спинкой, сидела девица Арманьяк. Ряженая в старинное пышное платье с тонкой талией, Гаргамелла держала в руках гитару с бантом. Голубые волосы ее были распушены по плечам, за спиной куколки цвели рисованные сады, а в ногах лежали пяльцы с мужским портретом, завершенным едва ли наполовину.

Перебирая гитарные струны, она пела:

— Вышиваю

Нерасчетливо, без тщеты.

Добываю

Губ изгиб, четкость черт.

Вызываю

Жизни жизнь, розу роз.

Проступает

Лика блик. В тело шелк

Превращаю…

Песня кончилась, а мысль о ней — так казалось Майке — осталась.

Она тревожила.

— Хочу искать! — вдруг вскричала крошка и бросила гитару.

— Дзынь, — жалобно ответил инструмент, грохнувшись на пол.

— Хрю-хрю, — подтянул кто-то третий.

Майка пригляделась. Этот звук произвел белый треугольник, топорщившийся на стволе нарисованной вишни. Поначалу Майка приняла его за древесный гриб — он был белый, немного вислый, с маслянистым блеском. Но, поглядев повнимательней, девочка поняла, что задник украшен самым настоящим человеческим носом.

— Хрю-хрю, — сочувствовал тот страдающей куколке.

— …Я хочу, чтобы было ожидание, — произнесла Гаргамелла далее, прижимая к груди свои крохотные ладошки и выразительно хлопая разноцветными глазами. — Я хочу, чтобы были пустые страхи, чтобы волнения расцветали на моих щеках розанами…

— Хрю-хрю, — выражал участие нос.

— …Я хочу бороться, искать, найти и не сдаваться, а в итоге обрести счастье с музыкой и танцами…

Муки ее были так неподдельны, что сострадающий носогриб взял и провалился — в стволе нарисованного дерева образовалось дупло. Задник слегка пошевелился, и из-за занавески появился Никифор.

Его костюм был торжественно застегнут на все пуговки, натертая лысина вспыхивала огоньками, а за спиной торчало ружье.

Одежда директора Пана была прежней, но, тем не менее, он выглядел достойным самых художественных чувств. Теперь Никифор выглядел солидным, как антикварный шкаф.

— Ах! — счастливо выдохнула Гаргамелла, увидев Никифора.

— Все сгинет, дорогая, это сезонное, — ласково произнес Никифор, нежно касаясь ее плеча. — Маета пройдет. Соберут баклажаны, в кадушках посолят капусту и твоим терзаниям наступит конец. Ты заживешь лучше прежнего.

Никифор утешал Гаргамеллу. Ружье сочувственно скребло прикладом по полу.

Сомнений быть не могло. Они разыгрывали любовь.

— Хрю-хрю, — это захлюпала носом Майка.

Как и многие девочки, она ужасно любила истории про чувства, хоть и немного стеснялась: в наше трудное время всем, даже маленьким детям надо уметь держать удар, а лить слезы разрешается так редко, что, кажется, лучше уж и не тратить времени даром…

Но любовь, запылавшая на маленькой сцене, между ситцевыми занавесками, была чудесней иностранного сериала «Рабыня Изаура», который девочка впитала вместе с молоком матери. Как тут не прослезиться? Как?

— Я не могу ждать! — воскликнула Гаргамелла, тараща на Никифора свои необыкновенные глаза. Ее голос звенел и серебрился. — Я не умею ждать! Когда ждешь, надо чем-то заниматься, а у меня от ожидания возникает скука. Я лежу, словно сонная выдра, и ничего уж не хочу… — она отвернулась от Никифора, задев подолом платья гитарные струны.

— Дзынь, — снова отозвались они.

Руки девицы Арманьяк повисли плетьми. Голубые волосы повисли — она увяла, словно цветок, уставший от солнца.

— Хрю-хрю, — взрыднул Никифор. — Не рвите же мне сердца! Займитесь же чем-нибудь! Претворите в жизнь что-то свое! Особенное! Воспитайте вундеркинда, совершите подвиг!

Гаргамелла вскочила и воздела руки к потолку:

— О! Ведь моя любовь к детям — и есть подвиг. Я вкладываю в малышей самое лучшее, но не знаю, взрастет ли из семян знаний пышное дерево, усыпанное плодами и плюшками. Сомнения терзают меня! Может статься, милые детки не слышат меня! Мой голос кажется им фальшивым! Я пробую открыть им новые горизонты прекрасного, но они — кто знает? — видят меня всего лишь лягушкой на болоте, которая поет свою лягушачью песню, а думает, что у нее колоратурное сопрано?

— Вы прекрасны! Поверьте мне! — закричал Никифор, хватая девицу за руку и прижимая ее к своей груди.

— Как знать, — отвечала девица Арманьяк. Она качала головой, но руки от чужой груди не отнимала. — Если они видят меня лягушкой, а не белым лебедем, то как же я смогу приблизиться к исполнению своего замысла?! — крошка-страдалица уже не кричала, а будто стонала. — Ах! Я хочу заронить яйцо любви, согреть его, за него взволноваться и увидеть, как вылупляется что-то большое и настоящее.

— Зачем вам быть лебедем? Будьте же собой? Вы неподражаемы, восхитительны! Вы полны достоинств! Вы человеческий лебедь! А если и нет, то что ж с того? Ведь не одни лишь лебеди откладывают яйца!

— Кто ж еще? — пылко спросила Гаргамелла.

— Многие, — заверил влюбленный чудак. Он вскинул ружье и принялся беззвучно палить по воображаемым мишеням, приговаривая. — Гуси! Пах! Куропатки! Бум! Ехидны и утконосы! Ба-бах! Глисты-аскариды! Тра-та-та! Они откладывают! Они именно откладывают! И в долгий ящик, и на черный день, и просто на завтра…

— Ах, — всплеснула руками крошечная женщина, заворожено глядя в неведомую даль, где-то над Майкиной головой, где ружье Никифора производило неведомые разрушения. — Какие они молодцы! Птицы! Звери! Звероящеры! Они стараются! Они стремятся! Может быть, им удастся заронить яйцо любви! — на лице ее был написан восторг.

— Мне хотелось бы верить, — опустив ружье, произнес Никифор. — Но знать бы наверняка, способны ли они к любви… Ведь они не люди. У них ведь нет мозгов…

Теперь уж Гаргамелла загорячилась. Она схватила гитару и принялась колотить ею об пол. Струны звенели и рвались, а героическая куколка говорила возвышенно и прекрасно:

— Разве любовь проистекает из мозгов? Разве в голове хранится это возвышенное чувство?! Тогда почему так мало любви в научных журналах и книгах по истории человечества? Почему?

— Дзынь! Брынь! — разрушаясь, жаловалась гитара.

— Нет, мой милый друг, вы не правы, — вскрикивала Гаргамелла. — От мозгов есть польза покорению мира. Но яйцу любви холодно в неоглядном пространстве. Ему нужна нежность, теплота и забота. Его надо согревать, иначе получится не яйцо любви, а всего лишь песчинка в пустом бассейне.

В руках девицы Арманьяк остался один лишь гитарный гриф, а сцена была усыпана фанерными обломками.

— Но ведь песчинка может стать жемчужиной, — сказал Никифор, с восхищением наблюдавший за сценическим буйством. — Из крошечной серенькой частички способно народиться новое чудо.

Гаргамелла одарила Никифора долгим многозначительным взглядом. Майка едва не вскочила со своего места, чтобы прокричать: «Да! Точно! Жемчуга рождаются из песка! А песок из камня! Я своими глазами видела! Там, на берегу озера!».

Но крошечная женщина уже раскинула руки и, словно только что пробудившись, потянулась изо всех сил.

— Я согласна! — счастливо проговорила она. — Пусть это будет не яйцо любви, а всего лишь песчинка! Пускай! Тогда мы станем свидетелями тайного таинства. Мы увидим, как серость превращается в шелковистый жемчуг.

— Божество! — произнес Никифор. — Богиня любви Афродитка!

Он грохнулся перед Гаргамеллой на колени и молитвенно сложил руки. Рисованные сады зашевелились, кажется готовые обдать все вокруг сладким дурманом.

Ситцевая завеса пала.

Девочка осталась с носом. «Хрю-хрю», — чувствительно шмыгал он.

Майкин дух был захвачен не на шутку.

Обдуван Божий

Как в тумане девочка покинула зал. Пошла, не понимая, куда идет, зачем…

Ей хотелось побыть одной. Совсем одной, как той самой песчинке, которая собирается стать жемчугом.

В ушах еще звучали стенания девицы Арманьяк. Гаргамелла была прекрасна, и Никифор был прекрасен, и все было прекрасно так, что Майке хотелось обнять весь этот мир и сказать ему, что она его очень-очень любит.

Но девочка просто шла. Она шла осторожно, боясь расплескать новое чувство.

Дорогу ей перегородил согбенный старик. Его голову покрывала соломенная шляпа-канотье, он был одет в грязноватую рубаху с галстуком-шнурком под тощей жилистой шеей, а в руке держал кривую деревянную трость.

Точнее, трость держала старика. Опираясь на палочку, он горбился посередине пустынного, гулкого коридора и глядел в пол. Будто поджидал кого.

Если бы девочка не была до краев полна искусством, то она, конечно, осторожно обошла бы пожилого человека: так уж тяжко дедушка наваливался на свою палочку — ткни и посыплется. Но за недетскими переживаниями четвероклассница проглядела постороннего и едва не отдавила ему ногу.

— Простите! — отступая, сказала Майка.

Тот взвился, словно выпущенная на волю пружина, и пихнул Майку так, что она, отлетев, больно ударилась об стену.

— Ходят тут всякие, — заскрипел старик, замахиваясь на ребенка тростью.

Синий туман, в котором школьница пребывала неизвестно сколько, разметало без остатка. Она испугалась — судьба еще не сталкивала ее с драчливыми стариками.

— Чего гляделки пучишь? Сюда иди! К ноге!

Старик смотрел на Майку пристально и недобро — казалось, ее форменное платье скрипит от его шершавого взгляда.

Прежде девочка знала, что взгляды бывают тяжелыми. Но сейчас она впервые ощутила, что они могут и пахнуть. Дед распространял вокруг себя что-то болотисто-затхлое. Не чужое даже, а лишнее.

Будь девочка повзрослей, то назвала бы его зеленой тоской, или бурой ненавистью, но, дожив до десяти лет, она еще не была знакома с такими сложными чувствами.

— Из-за тебя что ль сыр-бор? — спросил старик. — Чего шлындраешь? Дел нет? Ленишься-поди, уроков не учишь.

— Что вы, дедушка, я учу, — сказала Майка, с опаской приблизившись к нему.

— Врешь, не учишь. Шустра больно для отличницы. Егозишь, вертишься, ворон считаешь, записки строчишь. Ну?! Правду, говорю или как?

Под его въедливым взглядом она едва не запищала: «Да, дедушка, конечно, вы правы, а как же иначе».

— Наполовину правда, наполовину нет, — ответила Майка, стараясь произносить слова твердо и непреклонно, но ее голос задрожал.

Как трудно все-таки быть честной!

— Я и говорю, больно шустра, да на язык бойка не в меру, — отчитал ее старик. — Ну, давай, веди меня.

— Куда?

— Вперед. Вначале до гардеробу, где моя непростая служба располагается, там возьмешь пальтушку с горжеточкой хорьковой, потом до халупы доведешь, пожрать мне сваришь, черепки помоешь, ковры выбьешь, крупу переберешь, пока я спать буду, а к вечеру налепишь коклет, чтоб зубам моим было чего куснуть. Поняла меня? — дед постучал палкой об пол.

— Извините, у меня дела, я не могу… — начала оправдываться Майка.

— Сухолапка мокроносая?! — старик снова разгневался. — Не тебе решать, чего могешь, а чего нет. От горшка два вершка, а уже занозы строит! Ну-ка, делай, чего говорю!

В его словах было что-то неправильное, но девочка не могла сказать что.

Майке было душно рядом с ним, чего рядом с другими стариками и старухами она не испытывала. Вот та же бабка! Стара по названию, но от нее наоборот разные просторы открывались. У Майки порой голова кружилась, когда та рассказывала новые вещи, которые почему-то обязательно надо было знать.

Сейчас был другой случай. Старик наступал на ребенка, топотал клюкой и, казалось, сделай Майка хоть один-единственный шаг ему навстречу, как он схватит ее за руку и навсегда утащит на свое бурое, тухлое дно.

— Если хотите, я провожу вас до гардероба и помогу одеться, — предложила Майка.

Четвероклассница пыталась хорохориться, но голос ее все равно звучал виновато. Неприятно было отказывать пожилому человеку. Он же не виноват, что уже давно не веселый божий одуванчик, а целый Обдуван — настырный, злой и облетевший.

Так Майка его и назвала. Обдуван Божий.

— Не пойдешь? — старик тяжко смотрел на ребенка.

— Не могу.

Она хотела объяснить подробней, почему не может, но лишь испуганно отшатнулась.

Майке показалось, что перед ее глазами жахнула огненная вспышка: так на торфяных болотах иногда взрывается газ.

— Пожалеешь, — пообещал старик и на удивление резво засеменил прочь.

Тяжелая легкость

Майка терзалась. У коридора имелось всего два направления: или туда, или сюда. Идти по следам Обдувана она не хотела, а другая сторона коридора заканчивалась глухой стеной.

— Оп-ля! — воскликнул Никифор, снова слепляясь буквально из ничего. — Кого ждем, корявка? Автобус? Троллейбус? Такси?

— Трамвай, — буркнула Майка.

— Так поехали, — он взмахнул рукой.

Майка очутилась на задней площадке старомодного трамвайчика с поручнями из желтого металла и пухлыми сиденьями из темно-красной кожи. Откуда-то девочка знала, что трамвай носит ласковое имя «Нюшик».

Он двигался без рельсов внизу, без проводов наверху и даже без водителя в кабинке. «Нюшик» ехал так, как иные жили. Вперед, сам собой, без затей и поражений. Может, и не лучшая участь, зато уж точно не худшая.

— Нравится? — спросил Никифор.

Он ждал похвалы.

В другой раз Майка ответила бы безоговорочным согласием. Но после встречи с Обдуваном настроение ее заметно поувяло. Она неопределенно кивнула.

— Чего скуксилась?

— Так, просто, — Майке хотелось поделиться, но она боялась расплакаться.

Ясных причин для слез не было и от того Майке делалось еще горше.

— Зря, — сказал чудак-директор, — цени момент. Не каждый день желания сбываются по одному лишь зову.

— Так, я ценю…

За трамвайным окном плыла осень. Она была необычайно правдоподобной: редко из трамвая можно увидеть столь исчерпывающую картину стылого ноябрьского утра — здесь было и низкое свинцовое небо, и голые деревья, и облачка птиц над ними, и тусклый ковер из жухлых листьев, ждущих снега, как избавления…

Тоска.

«Нюшик» двигался бесшумно, словно парусник по морским волнам. Девочке показалось даже, что она слышит крики чаек.

Это был ненастоящий трамвайчик. И мир за окном тоже был придуманный.

Девочка опять спала с открытыми глазами.

— Все неправда. Вы меня разыгрываете, — сказала Майка, глядя на удручающий пейзаж, неспешно проплывающий мимо.

— Разве плохо? — спросил Никифор. — Зачем грустить, если можно радоваться? Зачем плакать, если можно смеяться? — и договорил уже шепотом. — Пчелы счастья слетаются на мед, а не на уксус.

Майка лишь покачала головой. Какие пчелы осенью… Да еще такой поздней, что пора бы в спячку… Нет, осень, пусть даже выдуманная, не вызывала у Майки радости. Она была весенней девочкой и всем месяцам предпочитала свой собственный — суматошный, яркий и свежий май.

— Так у вас все просто, — сказала она.

— Поверь, корявка, все просто в жизни, если умеешь с ней обращаться.

— А вы умеете?

— Пытаюсь. Стремлюсь и тебе советую. Посмотри, какое чудо вокруг: море плещется, чайки летают, белоснежные яхты идут своим чередом…

Майка посмотрела в окно, но там все было прежним. И деревья, и листва, и небо, и птицы. Ну, может, чуть более стылым…

— А у меня осень…

Никифор и Майка грезили одновременно, но видели его каждый по-своему.

— Ах-да, мы же в трамвае, — спохватился провожатый. — Прости, забылся!

Но было поздно: тусклая осень перед глазами девочки потекла, будто рисунок на стекле смывал дождь. Столкнувшись, иллюзии взрослого и ребенка опали. Они вновь оказались в пустынном коридоре.

— Я понимаю тебя, — произнес директор Пан. Он был серьезен. — Трудно нести дар…

— Он тяжелый? — спросила Майка, представив на своих плечах неснимаемые гири.

— Он слишком легкий. В том и заключается его тяжесть. Обманчиво легкая тяжесть, — сказал лысый чудак.

— Разве так бывает?

— Тебе жаль трамвайчика, в котором ты только что прокатилась?

— Зачем мне его жалеть? — удивилась Майка. — Он ведь неправда.

— Как знать, — произнес директор. — А представь, что о поездке на «Нюрке»…

— «Нюшике», — поправила она.

— …на трамвае, — на свой лад продолжил Никифор, — тебе пришлось много и долго мечтать?! Может, ты всю предыдущую жизнь жаждала прокатиться на трамвае?! Что бы ты сказала тогда?

— Не знаю. Наверное, мне было бы очень жаль, что все так быстро закончилось.

— Почему же тебе сейчас не жаль? — Никифор испытующе глядел на Майку.

— Нет, мне очень понравилось, — заверила вежливая девочка.

— Странно, если бы тебе не понравилась собственная иллюзия, — сказал директор. — Тяжесть дара в том, что он не имеет цены. Дар бесценен — он дается от рождения и никто не знает, почему и за что. Он — как и умение дышать — просто с тобой. И кажется, что так будет всегда, ведь мы же не можем разучиться дышать, правда?

Директор Пан говорил торжественно и важно. Он открывал девочке какие-то нужные истины, а Майка вдруг вспомнила шутку про ежика, который забыл, как дышать, и умер.

— А ведь дар может уйти, — рассказывал Никифор. — От этого не умирают, нет, но счастливей тоже не становятся. Дар исчезает, как золотой песок — он просыпается между пальцев.

— Почему он может уйти?

— Дар нельзя растрачивать на сиюминутные прихоти. Он не сочетается с частным маленьким довольством. Получается, как говорят наши иностранные друзья, «системный конфликт». Дар, использованный не по назначению, меняет свой состав. Понемногу, исподволь, сначала и не заметишь…

— Так уж и не заметишь?

— Посмотри, — сказал Никифор, указывая Майке под ноги. — Ты видишь?!

Кроме своих туфель и плашек старого паркета, она ничего не заметила.

— И я не вижу, — сказал Никифор. — Ты растешь на моих глазах, а я не замечаю. Но вот встретимся мы, положим, через 24 дня, 4 часа и 35 минут и я скажу себе: «Батюшки! Как она выросла! Как изменилась! А как похорошела!».

Майка зарозовела от смущения.

— Иногда мы не замечаем перемен, но это не мешает им случаться. Плохим и хорошим, — говорил Никифор. — А дароносец — тоже человек и ничто человеческое ему не чуждо. Он может ошибаться, идти по неверной дорожке, соблазняться и мучаться разочарованием. Он может разучиться слышать свой талант, обманываться и обманывать, и однажды оказаться в тупике. Представь, ты еще есть, а твой талант уже кончился…

…Фигура Никифора зарябила, раздробилась на песчинки, которые тут же сдул ветер, а его голос истоньшился в веревочку, которая на глазах расплелась на совсем тонкие нити.

Майка снова грезила наяву.

Перед ее внутренним взором нити задвигались в особенном танце, сплетаясь в сеточку с мелкими ячейками, которые заволновались, воспряли, затем опали — и стали наполняться цветами.

Перед Майкой проявилась слабоосвещенная комнатка с полукруглыми сводами и узеньким оконцем. Старый телевизор на колченогом столе, тумбочка с ночником в виде Останкинской телебашни, к лампочке под потолком приделаны металлические рыбки на тонких лесочках, на стене коврик с лебедями, под ним узкая кроватка с железным спинками, на полу половичок — вот и вся обстановка.

На кроватке под бурым одеяльцем лежал келейный обитатель. Божий Обдуван.

Между небом и землей: Нежить

Он любил мир. А мир любил его. И запросто делился с ним всем, что имел.

Мир отдавал ему себя, волнуя его, вынуждая его кричать, из конца в конец терзая его иссохшее тело. Мир не давал ему спать, но именно там, на одиноком ложе, тогда, в кромешной тьме, он любил мир — с отчаянной яростью, с неистовством существа, которое пришло, чтобы порвать суть мира, вырвать, выгрызть зубами то, что не было заметно им, другим, простым и смертным, которые спали с миром, пока он им страдал.

Перебирая впечатления ушедшего дня, он скрипел этим миром, он переваривал его трудно, натужно, с усилием, от которого в комок сбивалось одеяло, дыбилась подушка, а под потолком звенели металлические рыбки на тонких веревочках — они позвякивали от каждого неосторожного вздоха. Рыбки кружили свой бесконечный хоровод, пока он кружился в кутерьме лиц, предметов, шумов и запахов. Обливаясь потом, иногда горячим, иногда ледяным, он заново вызывал впечатления прожитого дня… Каждая мелочь, застрявшая в его памяти, заслуживала того, чтобы осмотреть ее, обнюхать, облизать, распотрошить, а затем — сожрать, давясь слюной, утробно ворча, наслаждаясь. Каждый новый день был полнее и полноценнее предыдущего — ему снова недодали, его опять обнесли, не позвали, обидели. Недолюбили.

Он любил мир. По-своему. И тот отвечал ему взаимностью.

Нежить.

Попытошная

Божий Обдуван заворочался. Майка испуганно выскользнула из кошмара. Никифор внимательно смотрел на нее.

— Поучительно?

— Страшно.

— У бывших незавидная участь. В лучшем случае, они становятся… — Никифор усмехнулся. — Божьими обдуванами. Коптят небо в своих винительных отделах, ворчат и совершенно никому неинтересны. Даже добрым девочкам… Ай! Не поспеваем! — вдруг сорвался он на крик.

Схватив девочку за руку, Никифор помчался вниз по лестнице. На первом этаже свернул налево, где по расчетам Майки должна была находиться столовая. Но на полпути рванулся в сторону, к низенькой полукруглой дверце.

Там, после трех ступенек вниз, по Майкиным расчетам должен бы, как и у нее в школе, находиться спортивный зал с баскетбольными кольцами по обеим сторонам, подслеповатыми окошками под самым потолком.

Никифор толкнул дверцу.

Директор и школьница выпали в огромный стадион, похожий на развалившийся персик. По обеим сторонам его долек располагались до отказа набитые трибуны, а в центре, где положено помещаться персиковой косточке, лежал землянистый овал стадиона, расчерченный белыми линиями.

— В шайбу! Шайбу! — кричали люди на трибунах в ожидании чего-то особенного.

Никифор протащил Майку через людскую толщу куда-то на головокружительную высь. Оттуда, с небольшой, отдельной площадки, спортивное поле казалось не больше дынной косточки. Обнаружилось немало знакомых. В лупу игровым полем любовалась Лизочка. Недалеко от нее с угрюмым видом сидел мастер Леша. А вот и Варкуша, перевалившись с фотоаппаратом через бортик, снимал ликующий народ. А в другом конце площадки шевелила кудряшками Савонаролова. При виде Никифора она встрепенулась, но, не поймав его взгляда, снова оплыла и подвяла: сейчас она никаких обязанностей не исполняла и могла, наконец, немного побыть собой.

— Успеваем? — спросил директор Пан непонятно кого.

— Лучше поздно, чем никогда, — произнесла Гаргамелла, возникнув рядом. Она протянула директору металлическую трубу-воронку.

Никифор приставил ко рту узкий конец:

— На позицию вызывается… — загудел он.

Трибуны замерли.

— …Парадоксов друг, Дрозомух!

Люди загалдели, не то радуясь, не то осуждая выбор своего трибуна.

На поле выкатилась полосатая горошина. Майка пригляделась: Толстый!

Так точно — в центре внимания оказался один из Задириков. На нем было прежнее полосатое трико. Только к спине были зачем-то приделаны прозрачные, как у гигантской стрекозы, крылья.

— Сын ошибок трудных, Кроль! — прогудел Никифор вторым номером.

На поле выкатилась горошина поменьше. Тут Майка и приглядываться не стала — конечно, Тонкий. Он украсил себя розовыми заячьими ушками, а на трико сзади приделал пушистую пимпочку-хвост.

— Итак, наш вопрос! Кому писан закон? — спросил Никифор на весь стадион.

Гости зашумели, сообщая что-то невнятно-шумное и многоречивое.

В этот момент на поле появилась странная компания: двое неизвестных тащили за ноги третьего. Он болтался вниз головой, очень похоже изображая овощ. По трибунам прокатился одобрительный гул.

— Дурень! — разглядев, воскликнула Майка.

Загребая руками траву, Дурень улыбался во все чумазое лицо.

«Обломился сук», — поняла Майка.

— Попытаем! — пролаял Никифор в трубу.

Железными оковами человечка закрепили на окружности большой тарелки, установленного на дальней стороне стадиона. По стадиону поплыл надсадный, сиплый звук — тарелка с Дурнем медленно завертелась.

— Что это? — шепотом спросила Майка у девицы Арманьяк.

— Развенчание, — ответила фарфоровая крошка. — Новое зрелище.

Дурень кружился, улыбаясь все истошней. Быть в центре внимания явно нравилось ему гораздо больше, чем висеть в одиночестве на суку.

— На позицию — ать-два, — скомандовал в свою трубу Никифор.

Толстый и Тонкий резво подбежали к белой полосе, прочерченной на солидном расстоянии от тарелки с Дурнем. В руках они что-то держали.

— В шайбу! Шайбу! — скандировали трибуны.

На край поля вышел детина-мальчик-Васенька. Он приставил к губам трубу и выдул из нее четыре коротких отрывистых гудка.

— Хи-ми-чи-те! — разобрала Майка.

Хорошенько размахнувшись, Задирики запустили свои снаряды в вертящийся круг. Один из них, хлопнув желтую кляксу рядом с головой Дурня, отвалился, а другой, целиком залепил ему улыбку светлым пятном.

Майка поняла: в Дурня кидали хлеб с маслом.

— Какой кадр! Ах, какой! — фотографируя, вскрикивал со своего места Варкуша.

— Закон бутерброда писан всем! — огласил вывод Никифор.

Ликуя, трибуны взметнулись, в воздух вознеслись шапки, шарфы и тюбетейки.

— В шайбу! В шайбу! — воодушевленно закричала толпа, отмечая событие.

Кругляш остановил свой надсадный ход. Хлеб отпал с лица Дурня, улыбка прорезалась сквозь масло. Впервые Майка увидела Дурня нормальном виде: вниз ногами и вверх головой.

С вымазанной физиономией, распятый на вертлявой тарелке, осмеянный во множество ртов, теперь он был совершенно счастлив. Если на засохшей ветке Дурень отыскал себя, то здесь, став мишенью для бутербродов, он нашел свое место.

— Мы принимаем вас в штатные служки, — прокричал Никифор в воронку. — А теперь переходим…

Девочка ринулась прочь.

Дурень перестал быть Заштатным. Трибуны воздавали ему громкую хвалу.

Майка убегала.

В тупике

«Прочь! Прочь!» — колотился в голове Майки испуганный молоточек.

Девочка выскочила в коридор и кинулась прямиком туда, где привыкла прятаться от невзгод еще в родной школе — в библиотеку, где тихо и полутьма…

Библиотека «Детского мира» оказалась гораздо больше школьной. Огромное пространство было тесно расчерчено высоченными стеллажами — вершины книжных шкафов терялись в черноте потолка.

— «„Блюбка“. Практическое руководство», — прочла Майка на корешке брошюрки, стоявшей поблизости, на уровне глаз.

С этой книжкой все было более-менее ясно. Она, должно быть, учила выдувать из воспитательного бульона предвидящие фонари.

— «Перевоспитание вундеркинда», — лезли на глаза другие названия, — «Патологика хитрованцев». «Зубзазуб. Лишение авторских прав», «Эксплуатация доносчика», «Благая весть. Руководство к действию», «„А“ и „Б“ сидели на трубе: методология тайны»…

На взгляд десятилетнего ребенка, библиотека составлялась, как попало: книги были расставлены не по буквам и не по содержанию. В обычных домах девочка такое видала, но в библиотеках — никогда. Впрочем, какой-то смысл был и здесь. Книги явно пробовали складываться по временам и по происхождению: XVIII век, XIX век, XX век. Иностранцы располагались по левую от Майки руку, русские писатели — по правую. Какие-то имена девочка знала, а некоторые не говорили ей ровным счетом ничего.

Один стеллаж был пустоват: всего-то пара-тройка книжек. «Скучно», — подумала Майка, лишь ради приличия глянув на табличку. На ней значилось: «Русская детская литература конца XX-го века».

Вдруг ей почудился тонкий, словно мышиный писк.

— Мы редкие книжата,

Кто же нас прочтет?

Страницы не помяты,

Пусть же он придет,

Читатель редких книжа-а-аток…

Книжки пытались петь, но голоса них были слабые, неокрепшие. Им будто не хватало витаминов. А может обыкновенной веры в то, что они — говорящие на одном с девочкой языке — тоже достойны внимания…

— Умца-умца, — Майку отвлек назойливый звук с противоположной стороны.

Левый стеллаж был пестрый, богатый и такой многоголосый, что аж оторопь брала.

Он не был заунывным. Но и родным он тоже не был. В глаза лезли иностранные книжки и требования у них были тоже иностранными.

Они хотели всего, много и сразу.

Майка не без труда разобрала сложную мелодию на три главных темы:

— Эй, ты! — нахраписто трубили одни книжки. — Слышь?! Ну-ка, греби сюда! Прочти нас!

— Почитай-ка! Почитай-ка! Мы такие хорошие! Мы дурному не научим! — льстиво приглашали флейты и альты.

— И не вздумай к нам подходить! В нас столько тайн и приключений, что лучше не трожь, — сообщали тревожные арфы и скрипочки.

Вот последние-то и манили к себе сильнее всего…

Майка уж потянулась было к толстенному тому с очкастым мальчиком на буро-зеленом корешке и… опустила руку.

«Я сюда прятаться пришла, а не читать», — сказала себе девочка и решительно зашагала дальше — навстречу зеленому огоньку.

— Топ-топ, — глухо бились детские туфли о старинный паркет.

На встречу

Сумрак понемногу расходился, зеленый огонек впереди становился все явственней.

Перед Майкой, не спеша, вырастал письменный стол. В левой его части все ярче разгоралась лампа с зеленым абажуром, справа понемногу проявлялись стопки бумаг. А за столом, по чуть-чуть выступая из полумрака, сидела женщина. Склонив голову, украшенную объемной прической из медных волос, она что-то читала.

Еще не видя лица незнакомки, Майка догадалась, что раньше у нее были веснушки, а мальчишки дразнили ее «рыжий-рыжий-конопатый убил дедушку лопатой».

Дело, наверное, в том, что школьница попала в особенную библиотеку. В полумраке, переполненном книгами, она будто выучилась глядеть в прошлое и запросто его угадывать.

Медная голова женщины с каждым шагом становилась все подробней, а Майка ловила чужие воспоминания: прешептывания на Законе Божьем, спальная комната по имени «дортуар», надзирательница Вильфрида Густавовна и подружка Катечка. Ах, как здорово было играть с нею в «обожалки»! Они вместе подглядывали за Олинькой из пепиньерок-старшеклассниц и перенимали её манеру поведения. У Олиньки была пушистая коса, румянец во всю щеку, длинное платье из бордового камлота и строгий голос. Она собиралась стать школьной воспитательницей и считалась лучшей в изящных искусствах: чистописании, танцевании и хозяйственном рукоделии…

…образы давно ушедшего прошлого, которые слетелись к Майке, уплотнились настолько, что стали толкаться и друг другу мешать… Они могли бы и надоесть, но шагах в пяти от рыжей женщины вдруг умолкли — расступились, поняв наконец, что современному ребенку незачем знать все подробности старинной девчоночьей жизни, а особенно о грустной судьбе румяной старшеклассницы, которая в смутные времена уехала домой под Смоленск и там сгинула.

Самой упрямой из бесплотных теней оказалась Катечка — она успела нашептать Майке о душном пароходе, о дурманном городе Константинополь с тараканьими бегами, о чарльстоне в Ницце и каком-то Джеке, который должен вот-вот сделать ей предложение. «Софочка, я не знаю, как быть…», — прежде, чем исчезнуть проворковала она уже в образе взрослой барышни в смешной шляпке кастрюлькой и мешковатом платье в крупную продольную полоску. Она называла Майку «Софочкой» — обозналась в библиотечном полумраке?

Тень Катечки, давным-давно уехавшей за океан, истаяла, лишь когда рыжая женщина за столом подняла голову.

Ай! Девочка ее знала!

И она знала девочку!

— Ну, наконец-то? — произнесла она, глядя поверх очков с толстыми стеклами, похожими на печные заслонки. — Присаживайся. Поговорим по душам.

Зелен виноград

Это была бабка. Та самая, что два раза в неделю совершенно бесплатно учила девочку жизни.

— Ты помнишь, как меня зовут?

— Конечно, — сказала Майка.

— За поведение «отлично», за честность «неудовлетворительно». Ты не можешь знать моего имени.

— Почему?

— Потому что я никогда его не говорила, — бабка улыбнулась краешками губ. — Это не входит в мои обязанности. Будем знакомы. Софья Львовна, «Родительный отдел», — она кивнула.

— Майя…

— Как тебе наш террариум единомышленников?

— …очень приятно, — договорила Майка.

— За дипломатию «отлично», за откровенность «неудовлетворительно». У тебя же все на лице написано. Что ж не так? Не по твоему? — теперь ее голос звучал сочувственно.

Прежняя обида в считанные секунды налилась и лопнула — захлебываясь словами, Майка высказала все, в чем даже себе признаваться не хотела: и про бедного Дурня, и про бутерброды, и про всеобщее осмеяние, и про Никифора, который правил развенчанием так привычно, споро и ловко, что делалось жутко, и про Гаргамеллу, которую, вроде бы, не волновал распятый идиот, и про Лизочку, с удовольствием глазевшую на позор.

— … будто злые дети, которые к собакам консервные банки привязывают, — запоздало заступалась Майка за бедного счастливого Дурня.

— Они и есть дети.

— Но ведь они все такие умные, прав авторских лишают и вообще…

— Они — дети, — настойчиво повторила бабка. — Обыкновенные взрослые дети. Они выросли, а вместе с ними выросли и их игры.

— Но ведь нехорошо так.

— Разве лучше вырубать леса? Загрязнять воздух? Устраивать войны? — Софья Львовна говорила без всякого выражения. — Двоечники становятся успешными дельцами, очкарики — президентами. Мы меняемся, но в чем-то мы всегда остаемся прежними. Все мы родом…

— …из детства, — подхватила Майка. Ей стало не по себе. — И ничего не поделать?

Девочке было не очень приятно воображать, как она вместе со всеми потешается над Дурнем — чумазым и жалким.

— Почему же? — спросила бабка. — В том и смысл, что делать — надо.

Дальше она заговорила нараспев:

— …ползти — смотреть.

Пойти — увидеть.

Взойти — взлететь

И обрести:

Познать, принять

И донести…

Надо хотеть, Майя. Тянуться. Стремиться. Преодолевать себя. Страдать.

Майка понимала: бабка говорит что-то серьезное и правильное, но ей казалось, что на ее глазах сейчас начнет расти глухая стена из слов-кирпичей. Они были такими беспросветными, эти бабкины слова, что Майке захотелось выбежать куда-то на волю и скакать до полного изнеможения, пока из головы не выветрится последний остаток мыслей про «страдание» и про «надо». С бабкой вечно так. Как начнет говорить про мораль — ничем не остановишь.

— Зелен виноград, — произнесла Софья Львовна. Лампа бросала на нее мягкий свет, голос ее звучал приглушенно, будто и впрямь сквозь стену. — …Плоды познания, Майя, бывают не только сладкими. Увы, горечь учит нас лучше и вернее. Люди не знают своей природы, торопятся, бегут, спешат, ломают головы — они играют с огнем…

Мудрая старуха тянулась к девочке — она торопилась передать ей какие-то очень важные слова…

— Вы бывшая учительница, да? — невпопад спросила Майка.

— Зелен виноград, — осев, вздохнула бабка. — Однажды учитель — учитель навсегда. Я — преподаватель.

— А какие предметы вы даете? — спросила Майка. — Ну, кроме хороших манер, там, или вышивания… Это же не по-настоящему. Так… Игры.

— Я учу жизни, Майя, — библиотека была чудесной, а бабка как была строгой, так ей и осталась. — Я подталкиваю к верным решениям, указываю направление.

— Как?

— Чтобы выдохнуть, нужно вдохнуть, чтобы отправиться в путь, надо сделать первый шаг, чтобы взлететь следует оттолкнуться от земли. Хорошо, если ребенок настолько силен, что сам все про себя знает. Но чаще всего необходимо опекать его, подталкивать…

— Заниматься воспитанием, — вставила Майка. Приятно иногда чувствовать себя взрослой — все понимать и делать уместные замечания.

— Да, иногда одернуть и отчитать, иногда поддержать и похвалить. Помочь. К каждому — особый подход. Бывает, кому-то нужен кнут, кому-то пряник, а кому-то и то, и другое — попеременно.

Если б Майка не знала бабку прежде, то она могла подумать, что та колотит своих воспитанников. Хотя иногда девочка легче перенесла бы от нее шлепок, чем один укоризненный взгляд.

— Вы многих, наверное, научили, — произнесла Майка, отгоняя одно неприятное воспоминание.

— Отнюдь. Двух рук хватит. Один шахтер-ударник, одна кинозвезда, один полководец, строитель, великий поэт, один физик-нобелевский лауреат. Из недавних: реформатор, фабрикант. Ну, и конечно, сама Прима, — сказала бабка, загнув указательный палец.

Майка быстро пересчитала.

— Итого — девять.

— Десять, — поправила бабка. — Десятым был мальчик.

— Просто мальчик?

— Да, просто мальчик. Ты — девочка, он — мальчик. Симметрия жизни, — загадочно произнесла бабка.

— И где он теперь?

— Здесь, — бабка поглядела в полумрак за Майкиной спиной. — Везде. Он остался мальчиком. Вечным мальчиком. Знаешь, Майя, о ком я сожалею, больше всего?

— О том, кто вас не слушался и плохо себя вел?

— О том, кто мог бы, но не стал. Кто завял до срока.

— Как цветок?

— Как древо жизни. Я жалею о тех, кто мог бы писать гениальные стихи, а стал пушечным мясом, кто мог бы изобрести вечный двигатель, но сгинул на Колыме, кто обещал вырасти в провидца, но подхватил шальную пулю морозной зимой 41-го. Иногда вот думаешь, — Софья Львовна подперла щеку рукой, сделавшись похожей на старушку из сказки. — Пусть пошли бы детки по неправильной дорожке. Пускай. Лишь бы жили. Как угодно, хорошо или плохо, счастливо или не очень. В большом и главном это неважно. Ведь жить имеет смысл даже тогда, когда смысла у жизни, вроде бы, и нет.

Обычно пожилая, но моложавая, сейчас Софья Львовна выглядела древней-предревней, умной-преумной. Она, казалось, знала все и про всех.

— Я жалею тех, кого принесли в жертву. Не спросили, а принесли. О тех, кто был лишен выбора.

— В жертву? Как это? — растерялась Майка. — Кому?

— Долгу, случаю, обстоятельствам, миру, войне, глупости, идеалам, да мало ли…

Софья Львовна замолчала.

— Зато вот у вас какие ученики, — Майка попыталась утешить ее. — У вас и ученые, и звезды, и шнобелевские лауреаты.

— Ученики перерастают своих учителей. Они идут дальше, а ты остаешься. И все начинаешь сначала.

— Да, трудно, наверное, все время учить. Устать можно.

— Зелен виноград, — Софья Львовна покачала медной головой. — Ученики уходят, а учителя остаются с теми, кто мог бы уйти, но не сумел. Среди теней. Они — навсегда.

Облачко света, испускаемое лампой, зашевелилось.

Теперь только Майка заметила, что лампа — не электрическая, а свечная.

Под зеленым абажуром, на старинном столе горела свеча.

— А теперь, иди, — сказала умная грустная старуха. — Иди и смотри.

Девочка повиновалась.

— До свидания!

— До скорого свидания! — поправила ее Софья Львовна.

За дверью снова шумели. Попытка Дурня завершилась. Все куда-то стремились. Каждый жил своей жизнью.

Зелен виноград.

Снимость

Майка шла к директору и ничуть не боялась. Ей сделалось легко. Истины, которыми поделилась Софья Львовна, были трудны и даже печальны, но — странное дело! — сумели окрылить девочку.

Савонароловой на месте не оказалось, так что спрашивать, занят ли директор, Майке по счастью не пришлось. Она толкнула дверь и…

…никого не нашла.

Кабинет был пуст. Никифор находился где-то на другом конце «Детского мира» — наверное, определял Дурню его штатное место.

Он был где-то там, а Майка — здесь — столкнулась с новой жизненной задачей.

Толстый фолиант, прежде украшавший стену за директорским креслом, был снят с золотых цепей и покоился теперь прямо на столе.

Манил.

Даже в раскрытом виде старинный том был так высок, что Майке пришлось встать на цыпочки, чтобы в него заглянуть.

Страницы у книги были ветхие, желтые, обтрепанные. Но стоило ребенку сунуть нос, как они вмиг ожили — всколыхнувшись, они пошли друг на друга и сложились в фигу.

Перед Майкой закачалась издевательская фигура. То, что была она бумажной, дела не меняло.

— И что ты видишь? — промурлыкал кто-то.

Откуда раздавался голос, было непонятно: не то сверху, не то снизу, не то сразу со всех сторон, будто невидимые весенние коты решили выступить стройным хором.

— Ничего, — ответила Майка.

— Вот и правильно, — на весь кабинет сказал кошачий голос. — Не доросла еще, чтоб заглядываться.

Откуда бы голосу знать, до чего доросла Майка Яшина?

— Чеши давай, — посоветовал неизвестный мурлыка.

Бумажная фига ехидно пошевелила большим пальцем, затем распалась и образовала новую фигуру. Теперь это было похоже на кошачью улыбку. Только без кота. Майка наконец поняла: с ней разговаривает старинный фолиант.

— Где чесать? — спросила она, желая сделать приятное говорящей книге.

— Отсюда чеши.

Страницы сложились в домик. Дверь в домике открылась и из нее выпала фигурка. У нее было условное бумажное платьице, условные косички, а смысл ее был безусловен — бумажную девочку вышибли, и полетела она кувырком.

— Извините, — Майка отступила. — Я больше не буду.

— Будешь-будешь, — сказал фолиант-мурлыка, разглаживая страницы. — Такое у тебя предназначение. Всюду нос совать и всем интересоваться.

— А какое у вас тогда предназначение?

— Мое дело — недозрелых не пущать, а делиться только с теми, у кого доступ неограничен, — фолиант муркнул, а страницы зашевелились. — Иногда лучше б дотла сгореть, а я не могу — все несу, несу, несу…

— Что вы несете?

— Что есть, то и несу. Бывает, свет просвещения, а бывает, чепуху на постном масле. Короче говоря, — прописные истины!

— Разве истины могут быть чепухой? — удивилась школьница.

— А ты их поджарь постно, они в такое скукожатся, что уж и чепухой не назовешь. Конеяблоки меринокобылы и те лучше, — страницы образовали смешную двухголовую лошадку. Она попрыгала из одного конца книги в другой и тоже распалась. Фолиант продолжал. — Прописные истины — штука нежная, к ним нужен особенный подход и постоянная ревизия, а ты попробуй их все учти… Полнишься ими полнишься, думаешь, драгоценности несешь, а придет однажды вот такая кроха, да скажет — вот это хорошо, а это плохо — и половина прописных истин — бац — и в печку. Постно жариться. Это я тебе, как «Несу» сообщаю…

— Кто? — переспросила Майка.

— «Несгораемый суммарь». Коротко — «Несу». Самописная летопись «Детского мира».

— Так вы летопись!

— Во мне вся история, — мурлыкнул Несу, — с самого начала и до самого недавнего конца.

— Большая значит.

— Очень длинная, непростая и местами поучительная.

— А как она к вам попала?

— Известно как — впечаталась.

— Сама собой?

— Кто ж за историю станет впечатываться, кроме нее самой? — книжный том явно удивился. — У нее такой удел. Либо кануть, либо впечататься, третьего не дано.

— А там у вас впечатано, откуда взялся «Детский мир»?

— Спрашиваешь, — самодовольно произнес фолиант. Страницы его опять ожили и, пометавшись из одной стороны в другую, превратились в угловатую птицу. — По одной легенде аист принес. Но есть и другая легенда, — вместо птицы страницы свернулись в нечто похожее на розу. — Считают, что «Детский мир» нашли в капусте. А третья версия самая смешная, — теперь раскрытая книга показывала новую птицу — со взъерошенными перьями. Она тюкала бумажным клювом по бумажному полю, будто собирая жемчужные зерна. — Будто бы «Мир» снесла большая белая курица.

— А по правде как было?

— Я предлагаю всю полноту знаний, остальное — не моя забота. Не входит в мои должностные полномочия. У меня и так от этих сведений вся сущность пухнет, — кладезь мудрости вроде бы обиделся.

— Хорошо, пусть будет курица, — поспешила выбрать Майка.

— Мне что курица, что… — Несу изобразил яйцо, которое закачалось из стороны в сторону. — А символ мира хочешь?

— Хочу!

Бумажное яйцо завалилось на бок и разбилось в бумажную яичницу. Выцветшие буквы собрались в окружность, изображая желток, а побелевшее бумажное пространство заволновалось, зашипело, будто лежит на раскаленной сковородке.

— И это символ? — недоверчиво переспросила Майка.

— А-то не видишь. Тут тебе и те, — пространство изображающее белок на миг вздыбилось. — И другие, — вот и «желток» выпучился на Майку, делая вид, что пристально ее разглядывает. — Поняла?

— Те… другие… — задумчиво повторила Майка. — Нет, не поняла.

— Куда начальство смотрит? — раздраженно зафырчал Несу. — Допускают к моему телу каких-то недорослей! Тревожат понапрасну, срывают с места, раскрываться заставляют, будто мне делать нечего. Отстань! Брысь!

— Еще чего!

Ну, и хамские бывают эти книги!

— Снимости в тебе много! — заявил Несу.

— А слова «снимость» не бывает! — заявила Майка. — Что? Съели?

— Чудеса, — снова разглаживаясь в невыразительный бумажный кирпич, сказал Несу. — Снимость есть, а слова нет. Непорядок.

Из него, как из музыкальной шкатулки, полилась песня. Немного тягучая, она не пелась, а мяукалась:

— Если притворится снимым,

Если притвориться мнимым

Миром неосуществимым,

Никаким, совсем нигде.

Если притвориться ложным,

Если притвориться сложным,

Невозможно многосложным,

Можно сразу быть везде!

Ага! Снимок на память, чтоб себя не забыть!

Ага! Снимость приснись! Не тяни! Не таи!

— Ага! Будут лошади смеяться! —

подхватила Майка, сочиняя на ходу, —

Ага! Будут жабы колыхаться!

Ага! Гриб расскажет про людей!

— Ага, все расскажет про людей! — поддержал Несу, а на его страницах стали проступать крупные буквы.

— Сни-мость, — прочла Майка.

— Впечатались, — удовлетворенно произнес Несу.

Новое слово ему явно пришлось по вкусу. Оно и Майке занятным показалось. Веселым, как пасхальное яичко.

— А вы знаете про пирамиду талантов?

— Ты еще таблицу умножения спроси. — Несу фыркнул и играючи сложил свои листы в уже знакомую девочке фигуру.

Бумажная пирамида была не так красива, как у Никифора.

— Одаренность, дарование, дар, — перечислила Майка. — А где мое место?

Несу поиграл страницами, изображая не то огонь, не то дождь — понять Майка не успела. Послышались голоса. Несу закаменел. Назревало нечто серьезное.

Пометавшись по кабинету, девочка поступила самым известным ей образом. Сделала вид, что ее нет — спряталась под стол. Под ковровую скатерть.

Поголосим!

Майка сидела и боялась дышать.

То там, то сям перед ней возникали ноги — одни в штанах, другие под платьями, мужские и женские. Здесь были почти все, с кем Майку за последнее время свела судьба: костюмные брюки Никифора, элегантные брючки Гаргамеллы, строгая юбка Телянчиковой, розовая лепота Савонароловой, лоснящийся шевиот мастера Леши, Лизочкин оранжевый подол, темно-зеленое одеяние Софьи Львовны, глубокая синева брюк мистера Гифта и бурая рванина Обдувана Божьего.

Детина-мальчик-Васенька тоже явился к директору. О своем присутствии он оповестил громче всех: два длинных гудка, один короткий и еще один длинный.

— Ща-вам-не-ша, — сложила Майка странные слова.

— Васенька, вы не могли бы шуметь чуточку потише, — жалобно попросила Софья Львовна. — Девочки, нельзя ли научить его чему-нибудь более благозвучному?

— Чему, например? — мелодично осведомилась Фея Телянчикова.

— Хотя бы игре на флейте.

— И замучал бы нас вконец «Шуткой» Баха, — это вступила Гаргамелла. — Non, madame, пусть уж дудит, как ему хочется. Милая какофония.

— Заседание Предложного отдела объявляю открытым, — произнес Никифор. Его брюки находились во главе стола — судя по всему, он и руководил этим секретным заседанием. — Что у нас первым нумером? Ах, да, ветренность. Кому дать слово? Да, конечно…

Постукивая широкими ногами в тесных черных туфельках на низком каблуке, Савонаролова заговорила о пакле, которой надо законопатить все щелястые окна.

— …В левом крыле дуновенья царят, — страшным голосом информировала она.

Должного впечатления новость не произвела. Никто не дрогнул и не закричал «какой ужас!». Очевидно, дуновения царят в левом крыле так давно, что уже не удивляют.

— А вы зря, — осудила розовая блондинка и сообщила новость, которая вызвала легкое оживление: разгулялись покойные ветры, и некий Селестин смастерил кляузу, потому что не может творить в такой обстановке.

— И не мне объяснять, какие могут быть последствия, — со значением произнесла толстушка. — Наверху могут не одобрить.

— Эка невидаль, — сказал мастер Леша.

— Да, не одобрят, а могут кое-кому порицание выставить, — елейно проговорила Савонаролова.

— Об чем это вы? — заинтересовался Обдуван.

— Да, так, — сказала она. — Говорят, тут некоторые инструкции нарушают. Пользуют неразрешенные средства. И может даже с опасностью для жизнедеятельности.

— А некоторые подслушивают, — сказал великан, потирая ладони о штанины.

«Заволновался», — догадалась Майка.

— Как же вы, mon amie, за дело болеете, — весело включилась в разговор девица Арманьяк. — Сразу видно — за справедливость. Все в порядке очереди, без блатных, по-честному, — она воинственно закинула ногу на ногу.

Савонаролова раздраженно пристукнула каблуком свой тесной туфельки. Сдалась.

Страсти разгорались.

— Я еще в прошлой декаде сделал заявление на макаронную пайку, чтобы мне увеличили, как труженику незавидного фронта, — заскрипел Обдуван Божий.

— Неужто не увеличили? — удивился Никифор.

— Кого ж там! — засердился старик, нервно колотя тростью об пол. — Разве ж это пайка? Смех курий! Требую себе в соответствии со вкладом.

— Со вкладом? Вы собираетесь умереть от недоедания? — с ленцой произнес мистер Гифт. — Oh!

Потрепанные штиблеты Обдувана заплясали злой танец, один ботинок соскочил с ноги, показав серый носок с дырой на большом пальце.

«Бедный», — пожалела Майка.

Ей не нравилась равнодушная ехидца мистера Гифта. Все-таки нельзя так с пожилым человеком, он хоть и вредный, но ведь уже старенький…

— Дедушка, зачем вам эти макароны? От них один вред, — произнесла Фея Телянчикова.

— Я равенства хочу, — упрямился старик.

Вот и второй ботинок слетел с его ноги. На другом носке дырок Майка не приметила.

— Вкусненького хочу, длинненького с дырочками и перченым соусом, — толковал он.

— Предлагаю рассмотреть на особом Совете, — предложила Софья Львовна.

— Опять меня откладываете, — заныл Обдуван. — Обделяете!

— Кто не согласен с предложением? — перебил старика Никифор.

Судя по молчанию, все были «за». Один только Обдуван несогласно шевелил пальцами ног.

— Что ж! — продолжил директор Пан. — Переходим к третьему вопросу. Запуск Яшиной.

Майка застыла. Ноги под столом оживленно задвигались. Вопрос был явно не дежурным.

— Думаю, лучше начать по старшинству, — предложил директор.

— Негодная никуда. Противная девчонка, — заявил Обдуван Божий. — Взрослым дерзит, приказаний не слушает, идет наперекор. Лишняя она. Зряшная. «Против».

— Принято, — согласился Никифор. — Кто следующий?.. Да, мы вас внимательно слушаем, — его голос потеплел.

— Все запущено, — заговорила Гаргамелла, деловито покачивая ножкой в мягком башмачке. — Держит дистанцию. Понимает прекрасное. Чувствует шутку. Границы дара исключительны. «За».

— Исключаю, — вступила Фея Телянчикова, она провела рукой по юбке, будто стряхивая невидимые соринки. — Прозрение иных миров незавидное. Мнимое принимает за явное. Не ведется. «Против».

— Well, — начал мистер Гифт. — Я — «за». Хорошее поведение, чуткость, понимание относительности, умение держать себя в рамках, слушает и слышит.

— Ага, слышит звон, а не знает где он, — голос у Лизочки был веселый, но Майке казалось, будто она кидается утюгами. Даже оборки ее платья под столом угрожающе затопорщились. — Совершенно невыносимый экземпляр ребенка. Непроницаема. Неуступчива. Упряма и неуправляема. К тому же я вижу у нее тень прошлого.

— Глупости, — сказала Софья Львовна. — Какая может быть тень? Она ж еще ребенок. У нее такое маленькое прошлое, что можно считать, что его и нет вовсе.

— Будущего у нее тоже нет, — стояла на своем Лизочка. — Я — против.

— Да, вот и я вынуждена вас проинформировать, как специалист, радеющий за общее дело… — закружилась в словах Савонаролова.

— Никто не сомневается, что вы специалист, — перебил ее Никифор. — Ближе к делу, пожалуйста.

— Неразвитая, необщительная, бесконтактная совершенно, — Савонаролова вскочила. — Недалекая она.

— Эк, далеко зашли, — произнесла Софья Львовна.

— Я против. Против я! Против! — куковала толстушка.

Оскорбив девочку до глубины души, она села и пристукнула ногой об пол.

Победной дробью отозвалась и Фея Телянчикова. Ей нравился ход дела.

«Сговорились», — уверилась Майка. По неведомым причинам розовая толстушка и смуглянка-красавица решили дружить против нее — Майи Яшиной, десятилетней гимназистки.

Да, девочка сидела под столом, под покровом толстой ковровой скатерти, а все тайны — симпатия и неприязнь, боязнь и нежность — были видны ей, как на ладони.

— Вынуждена признать, что некоторые упреки небезосновательны, — осторожно начала свое выступление Софья Львовна. — Яшина далеко не всегда прозорлива, часто увлекается второстепенным в ущерб главному, ей недостает опыта, она так юна, что, боюсь, миссия ей, может, еще не по силам.

«И эта туда же», — пригорюнилась девочка.

— Вы помните Никифор Петрович наш спор… — тут бабка позволила своему голосу немного сердечности.

Софья Львовна была суровой к директору, но на деле его почитала.

— Еще бы, такое не забывается, — пробормотал директор.

— Да, спор был жарким, но я была вынуждена уступить. Уступаю и сейчас. Мне кажется, вы правы. Я — «за».

— Благодарю за понимание, что ж… — директор Пан старался набрать в голосе прежнюю серьезность, но чуткая девочка уловила, что мнение старухи было ему очень важно. — Ах, да, я сам. Ну, мое предложение известно. Итого…

— Кхе-кхе, — многозначительно кашлянула Савонаролова.

— Вот говорят, что… — вступила Лизочка.

Розовая сплетница не бездействовала. «Фамильный секрет» Никифора уже разнесся по всем этажам «Детского мира».

— Знаю, что говорят, — оборвал ее директор. — Мало ли говорят на свете чепухи. Все проголосили?

— А вы, Алексис? — спросила Фея Телянчикова. Майка видела, как она легонько ткнула башмак мастера носком своего сапожка.

Лысиков заерзал.

— Не уверен я, — виновато забормотал великан. — Я тоже вижу тень… Кажется… Я… Эм… Я лучше при своих останусь.

— Спасибо за ваше мнение, Алексей, — голос директора звучал сухо. — А теперь посчитаемся. Раз-два-три-четыре — «за». Раз-два-три-четыре — «против». Один сам по себе. Итого: ничейный счет.

Наверху загалдели, а перед Майкой ноги снова задвигались, затопотали.

— Без Примы не обойтись, — перекрикивая голоса, объявил Никифор.

Скатерть приподнялась и в образовавшемся просвете перед Майкой оказалась рука Никифора: большой палец был соединен в колечко с указательным. «Все в порядке», — показывал директор.

Никифор знал, что она сидит под столом!

— Опять высший суд, — заскрипел Обдуван, сердито вталкивая ноги в разбитые штиблеты. — Все время высшим судом попрекаетесь! Недостоверных, лишних людей берете. Ну, погодите, наступит вам срок, кончится ваша власть…

— Смотрите, сами не кончитесь, — буркнул Лысиков.

— Ах, не понимаю, зачем незавидному ребенку занимать чужое место, — прозвенела Фея битым стеклом.

— Of course, вы хотите, чтобы она отдала свое, — ласково попрекнул ее мистер Гифт.

— Выписываем Яшиной путевку к Приме. Заседание Предложного отдела объявляю закрытым, — подвел итог Никифор.

— И-ди! — прогудел в трубу детина-мальчик-Васенька, объявляя окончание встречи.

Загрохотали стулья. Ноги вокруг девочки стали исчезать. Края скатерти опускались. Под столом делалось все темнее.

— …что же, однозначно благоприятное впечатление способна производить только бесцветность…

— А на фоне всеобщей серости шанс выделиться есть только у темных личностей…

— В наши времена…

— Зачем жить прошлым?..

— Все эти голосования, разговоры, переливание из пустого в порожнее…

Голоса стихли.

Поголосили.

«Загрузочная»

Скрипнула дверь. Послышались быстрые легкие шаги.

— Вылезай, корявка.

Никифор поднял скатерть. Майка выбралась наружу.

— Все слышала?

Девочка кивнула.

— Вот и правильно. А теперь пойдем, — взрослый протянул руку. — Нам надо спешить.

Но девочка руки не подала.

— Мне надо подумать…

Директор потерял дар речи. Майка собрала волю в кулак:

— Вы все решаете за меня, — она старалась говорить медленно, подбирая нужные слова. — Вы говорите, куда мне идти, что смотреть и чем заниматься. Вы, конечно, правильно поступаете. Прямо, как в школе. Но вот там, — она неопределенно махнула рукой. — У меня есть школа, а есть остальная жизнь, после школы, правильно?

— Да, правильно, — Никифор внимательно слушал.

— А у вас получается, что у меня времени «после-школы» не будет, и я должна всегда чего-то постигать, стремиться делать добро и вести праведную жизнь.

— В общем-то, ты права…

— А может, мне не хочется? Может, я не готова быть всегда, как в школе? Почему меня-то не спросили? — ну, вот, заспешив, Майка нечаянно сказала резкость.

— Да, конечно, но… — начал Никифор.

Однако Майке не терпелось досказать мысль, пока та не убежала вместе с решимостью.

— В общем, я хочу подумать и сама решить, надо мне или не надо. Ведь это моя жизнь, а не посторонняя.

Договорив, Майка почувствовала облегчение.

— Правильно, конечно, правильно, — растроганно произнес Никифор. — Девочка, корявка ты моя дорогая! Ты — та самая, да, та самая. Все, как по писаному! Кто бы мог подумать, что чудеса бывают?!

О чем он толковал?

Взволновавшись, Никифор забегал по кабинету.

— Прошла пора, когда решали за них, пришла пора, чтобы они сами за себя решали… — вскрикивал он.

Несу, прежде мирно покоившийся на столе, взметнул страницы, скроив из них круглую задумчивую рожицу.

— Download, — муркнул он.

— Ах! — Никифор расцвел. — Конечно!

Махнув Майке, он выскочил из кабинета. Девочка пошла следом.

— Да, виноват. Прости, поторопились, — бормотал директор, встав у двери напротив, возясь со стулом, пытаясь выдернуть его ножку из дверных ручек. — Прежде чем запускать, загрузить надо бы. По старинке работаем, забываемся. Прости, прости.

Стул со скрипом подался. На двери теперь можно было видеть табличку с изображением той самой рожицы, которую им только что показывал Несу.

Лицо, похожее на раздумчивого медвежонка, называлось «даунлоад».

— Динь-дон, — отозвался колокол.

— Раньше здесь располагался Красный уголок, — сообщил Никифор, ступая в полумрак. — Но за перестройкой про него позабыли, а как повеяли новые ветры, мы переняли зарубежный опыт. По новым правилам без нее нельзя. Немыслимо.

— Без чего?

— Без «Загрузочной», — сказал Никифор. — Вначале хотели, как у американцев. Там у них шик-блеск: кушеточки, ароматические приемчики, музон… Да потом раскумекали, что американская модель загрузки не очень эффективна в наших условиях. Вот и остановились на промежуточном варианте — из Европ. А чего? Метода хорошая, а выглядит по-домашнему. По-нашенски.

Майка не могла не согласиться. В таких помещениях она бывала не раз: на полках разноцветные шампуни, порошки и прочие моющие средства в пластмассовых емкостях, по углам щетки, швабры, метелки, на крючках старые кульки и пакеты висят, а рядом высится башенка из перевернутых ведер.

Красный уголок был преображен в чулан.

— Ну-с, не смею мешать, — произнес Никифор.

Он постучал по ведру, приглашая Майку присесть, и вышел вон.

— Я жду вашего решения, — прошептал он, прежде чем закрыть за собой дверь.

— Динь-дон, — объявил колокол.

Сидя на ведре и глядя на совок, подвешенный на дверной крючок, девочка стала принимать судьбоносное решение.

Загружаться.

Если верить Никифору, то жизнь ее ожидала непростая. Майка должна нести свой дар, открывать таланты, радовать всех людей — даже тех, кто ей совсем лишний, зачем-то их восхищать, как будто у нее других дел нет.

Этот путь в общем-то был простым и ясным. Но было в нем что-то такое унылое и правильное, что Майке представилось на миг, будто детство ее уже отцвело и отлетело — отныне она навечно обречена приносить пользу, говорить нужные слова и выполнять Миссию.

— Тоска, — не сдержалась Майка.

Да, именно это и было главной трудностью. Бесспорно хорошие люди, какими их представляла себе Майка, все сплошь и рядом ужасно скучные. Они всегда чинные, расчисленные, не говорят, а вещают, не живут, а бытием занимаются. Вышагивают, величаво машут руками, а одежды у них простые и скромные — без всяких цветочков и рукавов фонариком.

Такой вот долг.

— Тоска зеленая, — вслух уточнила Майка.

А до чего ж здорово с криком вбежать в класс, бухнуть рюкзак на парту, показать язык Великановой, толкнуть Иманжигееву, Верке продудеть в ухо «бу-бу-бу», а иногда, если на душе царит уж совсем озорное настроение, то и Беренбойма за вихор дернуть — чего ему зазря на макушке торчать?

Неужели ей придется расстаться со всеми этими глупостями? Из глаз девочки едва не брызнули слезы.

— Динь-дон, — отозвался колокол, отзываясь на переживания.

Он отмечал половину загрузки.

Стараясь не заплакать от жалости к себе, Майка вспомнила мамин рецепт.

— Если стакан полупустым кажется, то ты подумай, что он полуполный и сразу станет легче, — часто приговаривала мама и в этом, наверное, заключался секрет ее легкого характера.

— Из любого свинства можно получить хотя бы маленький кусочек ветчины, — теперь в ее мысли забралась хитренькая Лизочка.

— Если доводить добродетель до крайности, то ее тут же начинают обступать пороки, — это говорила бабка.

— Ай, плачу-рыдаю, мечту исполнила и теперь не могу удержаться, — заквохтала мокрая кура. — Дай я тебя в лоб клюну, чтоб яснее стало.

— Не надо меня клевать, — попросила Майка. — Сама разберусь. И вообще, оставьте меня.

— Это ты оставь, — дружелюбно прогудел Извилистый камень. — Чтобы куда-то дойти, надо что-то покинуть.

— Поди ко мне, я тебя мочить стану, — квакнула жабья королевна.

Противная. Уж к ней-то она ни за что не пойдет.

«Динь-дон, — прозвенела голове Майки восхитительная мысль. — Чтобы знать куда идти, надо понять, куда тебе не хочется».

Девочке показалось, что даже сумрак посветлел.

Майка Яшина ни в коем случае не могла быть плохой, а значит, ей не оставалось ничего другого, как сделаться хорошей. «Тут и выбирать-то нечего», — с облегчением подумала она.

Вниз под небеса

Первое, что Майка заметила, входя в кабинет директора, были щеки. Директор Пан стоял на ковре, а лицо его полыхало румянцем — ярче, чем красный галстук на шее и лысины в свете люстр.

— Я поняла, почему вы меня не спрашивали, — подойдя к нему, сказала Майка.

— Мы не спрашивали, потому что забыли о твоих человеческих правах. Ты права, а мы, — Никифор почесал лысину. — А мы исправимся. Когда-нибудь. Надеюсь, с твоей, Майя Яшина, помощью. Итак, я готов узнать твое решение и обещаю, что приму близко к сердцу любое.

Никифор смотрел на десятилетнюю школьницу так, словно от ее слова зависела его дальнейшая жизнь.

Девочка собрала в кулак всю выдержку, чтобы не потеряться в новой для себя роли.

— Вы не спрашивали, потому что у меня, в общем-то, нет выбора. Я согласна, — выдохнула Майка. Она хотела говорить твердо, но голос дрогнул. — Я принимаю ваше предложение.

Из невидимых щелей письменного стола вдруг полезла белая пена. За спиной девочки грохнула дверь — явившись без всякого приглашения, «Показуха» засияла радостными лицами, болтавшими поздравительные слова на разных языках. Из тарабарщины девочка выудила только: «Для нас высокая честь!», «Будем!», «Явление!»…

Волшебный экран показывал ликующих людей, воздушные шарики, рвущиеся в небо и плещущиеся на ветру разноцветные флаги.

«Показуха» обещала праздник.

Никифор махнул рукой, словно отгоняя пчелиный рой. Пена на столе вмиг растаяла, дверная половинка послушно вернулась на прежнее место.

Всё стихло.

— Молодец, корявка! — срывающимся голосом произнес Никифор. — Я рад, я так рад, у меня нет слов! — он вытащил из кармана платок и громко в него высморкался. И даже этот звук вышел парадно-торжественным. — Выбор есть всегда, корявка, — сказал он, отдышавшись. — Но выбор не всегда ясен. Легко выбирать между добром и злом, между белым и черным, между светом и тенью. А ты попробуй выбрать между серым и жемчужным, между глупым умником и умным дураком, между «почти» и «не совсем»…

— Разве тут есть из чего выбирать?

— Поначалу разница между черным и белым не больше серой песчинки. Но дороги расходятся. Одни выбирают одно, другие — другое, одним налево, другим — направо, кто-то идет высоко наверх, кто-то — глубоко вниз. А есть и те, кто выбирает уж совсем особый путь. Они следуют вниз по лестнице, ведущей вверх.

Никифор подал Майке руку.

— Она была уверена,

Что золото — блестит.

Стремянку прикупила в небеса.

Теперь она проверена:

Когда все в мире спит,

Знать время наступило — в чудеса… —

пел Никифор, уводя девочку к новым открытиям.

И вновь послышались звуки горна: короткий и длинный, короткий и длинный. Девочка расслышала в них и печаль, и обещание:

— Ай-да, ай-да…

Детина-мальчик-Васенька на свой лад прощался с Майкой:

«Все будет хорошо», — убеждала себя школьница, но все равно волновалась.

Она предвидела.

И-три! Предвидеть

Защита жужиков

На первом этаже «Детского мира» было пустынно. Никого. Будто самое нужное уже сделано и теперь все готовятся к чему-то интересному в другом месте.

— Подождите! А жужики? — Майка остановилась возле закрытого окошечка гардероба. — Вы отдать обещали!

— Зачем они тебе? — спросил Никифор. — Что им с тобой делать? Пусть побудут в Гохране. Хорошо, не дует нигде… — он вопросительно поглядел на Майку.

Она представила себе короб, в котором томятся Мойсла и Ратла. Яркие, пушистые сидят они там, в тесноте, темноте и может даже в обиде…

— Мы только подружились, — забормотала она, — а теперь, выходит, я должна бросить их на произвол судьбы, как последняя негодяйка? В коробке они не останутся. Я не разрешаю.

Последние слова получились у нее громкими — вырвавшись наружу, они даже воздух заставили вздрогнуть. Точнее, Майка сказать не могла, потому что в тот же миг гардеробное окошечко открылось и выплюнуло к ногам два предмета.

Мойсла и Ратла.

— В парке Чаир распускаются розы, — ритмично прыгая, нежным мужским тенором запел синий Мойсла, пока Ратла-апельсин, покачиваясь, топорщил ему в унисон свою яркую шкурку.

— Ловит музыкальные волны, — сказал Никифор. — Имитация речевых навыков.

— А Ратла? Он ничего не ловит? — спросила Майка.

Никифор пощелкал языком. Оранжевый жужик послушно подскочил к его ноге, растопорщился в ежа и — не произнес ни слова.

Директор развел руками:

— Доносчик рассчитан на одноразовое использование. Речевые способности были ограниченно-лицензионными, а теперь программа закончилась.

— Хоть поверьте, хоть проверьте, тра-ла-ла, — запел прыгучий Мойсла девчачьим голосом.

— А возьмите другую программу, неограниченную, — предложила Никифору Майка.

Тот посуровел:

— Пункт третий, статья девятнадцатая «О мерах по борьбе с хитрованцами». Главный Распорядок Совета запрещает пользоваться продуктами, сотворенными без лицензии. Подлежит неукоснительному выполнению.

— Он правильный? — осторожно уточнила Майка.

— Распорядок — верный, потому что защищает от непредсказуемых влияний. Ты же не хочешь, чтобы апельсин стал кусаться, а синяя груша запела неприличные песни?

Майка не хотела, но за жужиков все равно было обидно.

— Так не бывает, — сказала она.

— А как же по-твоему бывает?

— Наоборот бывает. Маленькие вначале молчат, а потом обучаются говорить. Да вы сами посмотрите на него, — Майка указала на поникшего Ратлу. — Он же может, я вижу, ему надо только помочь. Самую чуточку. Вы разве не видите?

— Ты видишь? — Никифор задумался, а воздух вокруг него начал темнеть, по костюму змейкой забегали огоньки — от руки к руке, от носков ботинок до самой лысой маковки. — Интересно, интересно, — забормотал он, теперь похожий на страшилу из фильма про живых мертвецов.

Никифор поманил оранжевого жужика — Ратла послушно скакнул ему в ладонь. Погладив доносчика по шерстке, директор стал перекидывать его с руки на руку, будто собираясь вылепить из него котлету. Жужик побледнел: его шерстка оделась корочкой, которая потемнела, словно от жара, а затем покрылась мелкими трещинками.

— Пых, — Никифор дунул, корочка распалась в пыль, а Ратла шлепнулся на пол, размазавшись в лепешку.

Майка затаила дыхание.

Кучка зашевелилась, запузырилась, зацвела ярко-оранжевым — и вот уже Ратла, как ни в чем ни бывало, снова покатился по полу. Живой, невредимый и даже лучше прежнего.

— Так нельзя поступать, — тонким голосом произнес он. — Мы только подружились, а теперь, выходит, я должна бросить их на произвол судьбы, как последняя негодяйка?

Майка покраснела: она узнала свой голос. Какой он оказывается у нее тонкий и писклявый…

— Вот, не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — удивленно воскликнул Никифор. — А дружок-то твой, теперь телепат.

— Теле… что? — переспросила Майка.

— Умеет читать мысли. Наверное, следы эмоциональной бури.

— Принять к сведению, Лысикову задание, может, на поток поставим, — проговорил Ратла начальственным голосом.

— Брысь, — сказал Никифор.

Жужик испуганно отскочил, присоединившись к своему синему братцу, который, устав петь и прыгать, следил за чудесами в тени Майкиной туфли.

— Не было печали, — недовольно пробурчал провожатый, распахивая дверь.

Прочь из «Детского мира».

— У любви, как у пташки крылья, — залился соловьем Мойсла.

— Ой, что будет, что будет, — запричитал Ратла тонким голосом.

Ха-ха

Небо наливалось красками, а воздух становился плотным, упругим и неуступчивым.

Майка шагала изо всех сил, но ей казалось, что кто-то большой и сильный с трудом проталкивает мимо нее потяжелевшие, набухшие окрестности. Слева, по другую сторону пустынной проезжей части, тяжко волоклись невысокие деревянные дома. Справа медленно наливался углами громоздкий бассейн — когда-то в нем плавали мальчишки, девчонки, а также их родители, но к маю 1995 года в этом горбатом здании поселилась контора с трехбуквенным названием, которого Майка так и не запомнила.

Майка тащилась с горы, а «Детский мир» за ее спиной удалялся чуть не со скрипом. Майка шла все ниже и ниже, а дом впереди, до соли в глазах похожий на ее собственный, вырастал возмутительно неторопливо.

Все ниже и ниже.

Вот уж и в ушах от густоты стало потрескивать, а дыхание перехватывало. Что-то подобное Майка вновь ощутила через 11 лет, совершая восхождение в горы.

Разве не странно? Майка спускалась, а сама испытывала тяготы альпиниста, который бредет к вершинам сквозь тучи, сквозь облака, сквозь плотные небесные струи…

— Умпа-умпа-умпа… — Никифор напевал что-то, махал руками, а на шее его попыхивал красный галстук.

Подпрыгивая рядом с Майкой, Мойсла пел какой-то бравурный марш на иностранном языке, а Ратла катился следом, на безопасном от людей отдалении. Обнаружив способности к мыслечтению, апельсиновый жужик все время хулигански демонстрировал свои новые таланты, почти дословно приводя самые разные думы — о том, например, что Майка все время куда-то идет, что-то смотрит, а надо бы, может, встать, собрать все чудеса в кучку и разложить их по полочкам…

— …а то какая-то каша получается в голове, будто я совсем дурочка, — плюнул жужик Майке в спину ее же собственными мыслями.

— Этот май баловник, этот май чародей, — низким женским голосом пропел синий Мойсла, настроившись на другую волну.

— Умпа-умпа… чую-чую, — сказал Никифор, — будет нам флаг.

— Зачем вам флаг? — спросила Майка.

— Как зачем? Чтобы быть впереди, — он счастливо улыбнулся. — Призвание с центральным приводом — такая честь не каждому выпадает. А тебе выпала. И нам, соответственно, тоже.

— Кому «вам»?

— Всему «Детскому миру». Как ты сюда попала? С чьей легкой руки и левой ноги? — он с шумом вдохнул тяжкий воздух. — Нет, дадут нам флаг. Точно дадут. Сама Прима… — он был готов запеть.

— Зачем этот флаг? Глупость какая-то, — выдал Майку Ратла.

— …ммунисты. Нет звания выше! Нет главней и почетней знамен, — взвыл Мойсла.

— А кто она? Эта Прима? — спросила Майка.

— О! Она такая! — Никифор изобразил руками нечто расплывчато-извилистое.

— Как президент? — важнее человека Майка не знала.

— Прима много царствует, но редко правит. Она возвышается.

— Как королева?!

— Да, как королева-мать. Или даже королева-бабушка.

— Но не бабка? — уточнила школьница. Серафима Львовна, конечно, заслуживала уважения, но испытывать к ней обожание Майка не собиралась.

— Бабка? Так нельзя говорить! Ни в коем случае! — Никифор испуганно замахал руками, будто спасаясь от полчищ кусачих мух.

— Кошмар! Кощунство! — зашипел вслед за ним Ратла.

— Как смешно, — сказала Майка. — Теперь я получаюсь центрально-приводная девочка. Ха-ха, — сказала она деланно. — Ха-ха.

А ход, и без того трудный, застопорился вдруг.

— Мороженое, — озвучил неизвестно чью мысль проказник Ратла.

Куча

Большая мороженая куча лежала на их пути. Лежала и не таяла, как будто на дворе не май цветет, а февраль мается. Подойдя поближе, Майка увидела синеватые колкие многоугольнички, сваленные, как попало, и сплошь покрытые инеем.

— Какое интересное произведение искусства, — сказала Майка.

— Какое искусственное произведение интереса, — сказал Никифор.

— На вернисаже как-то раз… — закричал Мойсла.

— Чепуховина, — сказал Ратла, а Майка от этого щекотного слова громко чихнула.

Рой снежинок отлетел к небу, и из бесформенной мороженой кучи образовался фигуристый объект: Перед ними стояла большая ледяная птица.

Голова у птицы была котелком, нос — крючком, перья — торчком, а бугристые сильные лапы впивались в землю, будто с трудом удерживая громадину во всей высоте и целости.

Снежно-голубая птица торчала, не выказывая никаких признаков жизни.

— Она живая? — спросила Майка.

— Еще как, — заверил Никифор.

— И что нам делать?

— Мне-то откуда знать? — пожал он плечами. — Не я же звал.

— А кто звал?

— Я-ма-а-айка! — как резаный, завизжал Мойсла. — Я-майка! Я-майка! — а дальше сбился на иностранные слова, которые девочка не поняла.

Впрочем, и так было ясно — Майке опять надо было принимать решение. Это по ее милости торчит на дороге отмороженная птица в неснежное время.

Чем дольше Майка глядела на птицу, тем труднее ей было. Птице чего-то не хватало. И клюв здесь был, и лапы, и перья. «Динь-дон», — едва не пропела она, наткнувшись наконец на самое очевидное. Ледяная птица была слепа. На том месте, где должны бы сиять глаза, место было совсем пустым — белоснежным, как неразрисованный альбомный лист.

— А мы тебе поможем, — напел Ратла мысль девочки. Майка поняла уже, что это ее личная история, и она может распоряжаться ею по своему разумению.

— Созидаем, сотворяем, этим светлым теплым маем… — вспомнила она как раз кстати.

Уловив знакомые слова, жужики заскакали, и — хлоп — впечатались птице прямиком в нужные места.

И вытаращились два глаза — оранжевый и синий.

— Сова, — произнес Никифор, удивляясь, кажется, не меньше Майки.

Кружева

— Сова, — подтвердила Майка.

— Са-ва, — ледяная птица покрутила большой головой, мигнула разноцветными глазами и заговорила:

— Я не летаю, а сижу,

Я не гляжу, я постигаю,

Слова читаю, не сужу.

Зачем пришла?

— Ну, я не знаю, — сказала девочка.

— Куда идешь?

— А не скажу, — зачем-то надерзила Майка.

— А я все знаю-знаю-знаю, — сказала птица, пуша снежные перья.

— Вы знаете? — не поверила Майка.

— И я скажу.

Слова-слова, кругом слова,

Натянуты, как тетива.

Вот в парке палая листва,

И окаема синева.

Волшебных струй

Стозвучный звон

Зовет и манит — знает он,

Что, ни жива, и ни мертва

Ты шаг шагнешь едва-едва,

А там пустынные слова,

А за барханом звонкий лес,

Струит словами до небес:

Где изумрудны дерева,

Живут смешные существа,

Что говорят свои слова.

Са-ва?

— Са-ва.

— Мои слова, твои слова,

И я права, и ты права,

Слова плетутся в кружева.

И вот уже в свои права

Вступают новые слова:

За разговором брезжит спор

За спором — новый разговор —

Земной заботы трын-трава.

Са-ва?

— Сава.

— Слова, слова…

Живых картинок хоровод

Уж замедляет бойкий ход.

Словесная готова нить

Конец с началом единить.

Осталось чуть — не шаг, не два —

Всего лишь Главные Слова.

Сава?

— Э-туа! — ответила Майка по-французски, сама не понимая, откуда что берется.

Диковинная птица поморгала разноцветными глазами, подвигала снежным оперением и…

…развалилась, превратившись в неряшливую гору льда с разноцветными жужиками на вершине.

— Ты чего-нибудь поняла? — спросил Никифор.

— Неа, ничегошеньки, — сказала Майка.

Кое-что было ясно ей до последнего донышка, но девочка опасалась, что Никифор поднимет ее на смех, и потому слукавила.

Форс-мажор

И вот они уже стояли возле дома, похожего на Майкин, как две капли воды.

— Тут две дороги, — сказал Никифор. — Или вверх, или вниз. Тебе выбирать.

Рядом с дверью в подъезд располагалась дверца поменьше.

Обычно за ней прятался черный сырой подвал. Надо было только спуститься на четыре ступеньки и не удариться лбом о притолоку.

Девочка заглядывала в подвал всего раз, на спор, но навсегда запомнила запах гнили, шуршание неизвестных существ, пыльные доски, отделяющие одну кладовую от другой, а на дверях — шатких, скриплых, чахлых — толстенные висячие замки. В кладовках было только старье и рухлядь, но замки все равно запирали двери, намекая на тайны, которые детям знать не дозволяется.

— Динь-дон, — уведомил невидимый колокол.

— Не ищи легких путей, ищи правильные, — произнес хор голосов неизвестно откуда.

— Мне сюда, — преодолевая страх, девочка указала на подвальную дверь.

И задудел шутовской мотив. Скрипочки, трубы, кларнеты, тромбоны, виолончели, бубны, пищалки и литавры заиграли громовую, разнобойную музыку.

Жужики отскочили от Майки, словно это она звучала, как целый оркестр.

А может, так оно и было? Ведь о маленьком приключении Майки известно только с ее слов, а она — всем известная фантазерка…

— …И тут я поняла, что это играют гимн страны в мою честь, — так она позднее описывала друзьям свой триумф, а для верности его даже надудела. Ехидный Кропоткин сказал, что гимн старый и его уже давно не играют, потому что «символ тоталитаризма выброшен на свалку истории».

Девочка оказалась права, а мальчик, хоть и был отличником, попал пальцем в небо. Или сел в лужу — смотря с какой стороны глядеть. Через пару лет после описываемых событий старинный гимн взяли из того места, где он прежде хранился, отряхнули, вычистили, и теперь он часто звучит на разных торжественных мероприятиях с участием высоких гостей. И каждый раз, когда Майка слышит этот гимн, ее сердце ёкает, совершенно как тогда, в десятилетнем возрасте…

Девочка стояла возле двери, выкрашенной в тускло-зеленый заборный цвет, и готовилась одолеть последний рубеж. Сделать шаг в неизвестное будущее, которое выбрала себе сама. Что-то сложное происходило внутри — она и чем-то гордилась, и о чем-то жалела, и страшилась чего-то.

— Самый настоящий форс-мажор, — рассказывала потом Майка, а ехидный Кропоткин…

Да, ну его, надоеду.

— Пора, — шепнул Никифор.

Майка дернула дверь.

— Да здравствует созданный волей народов… — запищал Ратла в спину девочки ее же собственным голосом.

Небо грохнуло. Подул сильный ветер. До грозы было рукой подать.

Резиденция

В покоях Примы было просторно и свежо. Сквозняк, выродившийся из наружного грозового ветра, метался по необъятным хоромам и игриво посвистывал.

— Эй, фью, — говорил он, приветствуя гостей.

На потолке просторного помещения хороводились гипсовые дети. Изображая каемочку, они вели свою насыщенную детскую жизнь: гонялись друг за другом, дули в горн, играли в мяч, сидели за книжками, плясали вприсядку, выступали на Совете Дружины, стояли у доски, показывая, где мы, а где Америка… Это был очень старый «Детский мир», поэтому некоторые мальчишки и девчонки еще занимались пережитками прошлого.

Разглядывая расписной потолок, Майка подумала, что, наверное, не согласилась бы идти в такую компанию. Она вряд ли сумела бы завести себе друга среди этих беленьких мальчиков и девочек. Дети из прошлых времен были такие ликующие, такие счастливые, что даже самая радостная Майкина радость, наверное, показалась бы им унылой.

Никифор времени даром не терял. В сопровождении жужиков и чуть ли не под их конвоем, он кружил вокруг пестрой башенки, возвышавшейся в середине зала.

Башенка была составлена из множества обручей, разных размеров и цветов. «Будто браслеты на руке», — подумала Майка, вспомнив рыночную гадалку, давным-давно нагадавшую девочке великие дела.

Никифор выбрал большой красный обруч, а к нему маленький зеленый.

— Шарики за ролики! — крикнул, обеими руками ставя обручи на ребро.

Ратла и Мосла запрыгнули внутрь обручей и заскакали, забились, удерживая их в равновесии.

— Вира! — далее Никифор нахлобучил на обручи неизвестно откуда взявшиеся сидения и ловко запрыгнул на красный. Майке не оставалось ничего другого, как взобраться на зеленый.

— Он сказал «Поехали». Он взмахнул рукой… — Мойсла, выбивавший под Майкой барабанную дробь, успевал и петь.

— Я боюсь, мамочки! — вслух угадал Ратла известно чьи мысли.

Помчались.

Они переезжали из одного зала в другой, минуя комодики с деревянными кружавчиками, пузатые золоченые креслица, темные портреты на разноцветных стенах — то красных, то голубых, то розовых. Но вот распахнулись и последние двери.

Майка и Никифор прибыли в огромный овальный зал, обставленный по краям стульями, креслами и разномастными табуретками. День сегодня был, видимо, неприемный, потому что и здесь не было ни души.

— Майна! — Никифор соскочил со своего обруча.

Майка неловко последовала его примеру.

Ратла и Мойсла умчали обручи в боковую комнатку.

— Ты готова? — спросил провожатый.

— Не готова.

Селестин

Приоткрылась, незаметная прежде, потайная дверца откуда-то сбоку и в щель просунулось сооружение, похожее на торт — с завитушками, волнами, цветами и бантиками. Волны были белые, бантики — синие, а ленточки — красные, а сверху возлежала золотистая кисточка-мохнатушка.

Показавшись полностью, сооружение вытянуло за собой и малыша-кругляша. Именно он-то и нес на голове этот торт. Золотистая кисточка при каждом его шаге легонько подпрыгивала.

Ножки в старинных, тускло блещущих бронзой, штанах до колена, были тонкими. Стручки напоминали и ручки в тесном, крохотном камзоле. Зато ступни, приделанные к ножкам и облаченные в черные туфли с пряжками и на красных каблуках, были несоразмерно большими. Немаленькими были и ладони, торчавшие из коротковатого старомодного пиджачка. Казалось, что бело-сине-красную башню-марсельезу несет на голове лягушонок в ластах. Рот, кстати говоря, у него был большой и выпуклый, под стать глазкам, доверху налитым прозрачной водой.

«Наверное, он жабью королевну поцеловал и сделался лягушиным принцем», — быстренько вообразила Майка.

— Ники, мы будем делать голову? — звонко произнес он, обращаясь к Никифору, а Майку будто совершенно не замечая. — Разве нам можно ходить в таком виде? Это ведь даже не вчерашний, а уже позавчерашний день!

Смутившись, директор виновато забормотал что-то про неотложную занятость.

— Если нас еще принимают всерьез, то никто ж не возражает, — перебил его малыш-кругляш, выкатив и без того выпуклые светлые глаза.

Даже непосвященной в их дела Майке было ясно: лягушонок сердит.

— Можно и вообще забыть про голову, — говорил он. — Зачем она? Пусть Меринокобыла думает, у нее две головы и обе большие. Нет нам дела до головы, какая разница, что все решат, будто Селестин свой дар на помойку выбросил. Пускай скажут, что мы уже и трех волосин в косу связать не можем. Зачем нам порядочная голова? Конечно, незачем! Нам и так хорошо, живенько…

Никифор виновато почесал свою лысину.

— Ники, зачем мы тонзуру портим, будет раздражение, — сказал малыш, которого, очевидно, звали Селестином.

Майка восхитилась: тонзура — звучит гораздо лучше, чем плешь.

При дворе великой Примы даже самые простые вещи назывались необыкновенно.

Никифор кивнул в сторону Майки.

— Не посмотрите? — робко произнес он и попятился в полумрак предыдущего зала. — А я тут пока подожду! — крикнул он и поспешно захлопнул за собой дверь.

— Жду вас завтра и ни годом позже, — крикнул в закрытую дверь покойный житель и повернулся к Майке.

Точнее, вначале повернулось его тельце, а лишь затем — медленно и величаво пред глазами девочки предстал фасад башни, сделанной, как выяснилось, из разноцветных волос, и выпученное личико лягушиного принца.

— Как мы обросли! — сказал он, поелозив по Майке своим выпученным взглядом. — Волосатые девочки давно вышли из употребления.

— Извините, — произнесла Майка, чувствуя себя прямо-таки преступницей.

— Не извиню. Мы подстрижемся овцой. Самый модный писк. По вискам волны, на темени начес, на затылке колтун, — пояснил он, приставив к своей башне руки-ласты.

— Если б вы подстригли меня, как девочку, то я бы, наверное, не отказалась, — сказала Майка.

Селестин наморщил коротенький нос и снова ненадолго задумался.

— Хорошо, — решил он, кисточка на торте сплясала румбу, — мы подстрижемся овечьей девочкой.

— Вы не умеете стричь человечьих девочек? — спросила Майка.

— Скучно, — надул он пухлые губы. — Мы ж не цирюльники-брадобреи за пять копеек. Мы — Селестин при дворе Ее Преосвященства!

Свой титул он произнес торжественно, будто святыню вносил.

— Какое веселое у вас имя, — восхитилась Майка.

Дунул шаловливый сквозняк. Волосяная башня закачалась.

— Ай, — вскрикнул парикмахер, хватаясь за голову. — Безобразники! Эти покойные ветры думают, что они — бури. Смешно, — он послюнил пальчик и разгладил высокие бровки-ниточки. — Никакого уважения к святым авторитетам. Бурунят все подряд, мешают. Голову морочат, — он понизил голос. — Вообще, меня зовут Андрюшка, но в нашем кругу это не звучит.

И кивнул. Башня вновь заколыхалась всеми ленточками, бантами и завитками.

— Ах, эти высокие лбы! Как мы их любим, — мечтательно произнес Андрюшка-Селестин. — До полного помутнения!

— Почему? — спросила Майка.

Она не совсем понимала причину восторга.

— Высокие лбы выдают тех, кто много думает и размышляет, кто видит на много шагов вперед и всегда выигрывает! Обожаем победителей! Обожаем высокие лбы и потому их бреем!

— Зачем бреете? — задала девочка глупый вопрос.

— Чтобы стать еще умней и видеть не на сто двадцать, а на все триста шестьдесят пять шагов вперед, — парикмахер выпучился еще больше. Теперь его глаза напоминали две плошки.

— Брить лбы нельзя, — возразила Майка, подобрав, наконец, нужные слова. — Брить можно только то, что растет, а на лбу волос не бывает. Волосы выше, чем лоб.

— Этажом выше? — уточнил Селестин.

— Если считать по-вашему, то волосы, наверное, не этаж, а крыша, — возразила девочка. — Или чердак.

Башня Селестина затряслась — должно быть, опять просквозил ветерок, называемый здесь покойным.

— Какие мы скучные, — произнес парикмахер, без удовольствия разглядывая Майкины косички. — Правильные. Ни колтуна, ни кудряшек, ни начеса коконом…

— Знаю-знаю, — согласно покивала девочка.

Прическа была ее вечной головной болью. Майкины волосы выглядели жидковато во всех видах: и в свободном полете, и в косах, и в бубликах.

В кудрях им было бы лучше, но по возрасту ей полагалось иметь только тот вид, каким природа наградила.

Майка вздохнула. На каждый день, может, и сойдет, но для визита к Приме, пожалуй, маловато.

— Мы ж говорим, не готовы, — произнес Селестин. — Следуйте.

Малыш засеменил, а его кудрявая башня величаво поплыла.

Шагая за Селестином, Майка прошла через галерею боковых комнаток и комнатенок, пока они не оказались в небольшом зальце: там было только зеркало в золоченой раме, стул и тумба-каталка с парикмахерскими штучками.

— Просим в наш салон.

Селестин предложил Майке занять стул, накрыл ее шуршащей черной тканью, какая бывает только в парикмахерских, и поглядел на нее в зеркало.

— Мы точно не хотим овечью голову? — спросил он.

— Не хотим, — ответила Майка как можно решительней.

Селестин скис. У него будто и прическа сделалась ниже, слегка оплыв, словно торт на солнцепеке.

Парикмахер сердито забренчал ножницами, щипцами и расческами, раскладывая их по ранжиру. Просто стричь ему было скучно… Жалея малыша, Майка уж была готова согласиться на овечью голову, но он уже снова расцвел.

— Сейчас мы представим дивную картину! — объявил он.

— Чтоб смотреть? — опасливо уточнила девочка. Мало ли что имеет в виду лягушиный принц…

— Как угодно, — повел он плечиком. — Можем и слушать.

— Она интересная?

— По мотивам классических произведений. Про трех сестер. Новая песня о старом. Дефицитная вещь. Можно сказать, профильная.

Ответа ждать он не стал: мигом закрыл Майке лицо чем-то вроде маски.

Маска сильно пахла огурцом.

— Подождите, — пискнула девочка, — а как же…

— У нас не упадет ни единый лишний волос, — заверил он и, чем-то пошуршав, уронил на голову девочки парикмахерскую историю.

Между небом и землей: МП «Жысь»

…а работа кипела.

— Следующий! — звенела тонкая девица с медным лбом, вытягивая волос из неопрятного дымчатого клубка.

Она перебирала ловкими пальцами — вертела, крутила, завивала.

— Следующий, — вот уж деловито кричала ее соседка, спелая тетка в цветастом платье и золотых косах.

Она выхватывала волос из рук своей товарки. Ее ладони — сильные, тяжелые, горячие, как утюги — распрямляли волос, вытягивали его в звонкую струну.

— Следующий… — волос оказывался в клешнях древней старухи. Салоп ее серебряно блестел, а скрюченные руки могли выполнять лишь одно, самое простое движение — вжик — и волос, прежде казавшийся бесконечным, обрубался.

Сам собой он спутывался в клубок, который тут же растворялся в комковатой дымке.

— Следующий! — звенел на другом краю молодой голос.

Работа кипела.

Малое предприятие «Жысь» не знало сбоев…

Чем делать ничего, лучше ничего не делать

…Неизвестно, слушала она эту историю, смотрела ее, или даже в ней участвовала. Майка вляпалась в сказку-картину, немного в ней побыла, пока позволяли условия, и вернулась назад — в сидячее положение с благоухающей свежестью чернотой перед глазами и назойливым пением Селестина под ухом:

— Увлечена: завороженно

Гляжу из дальнего окна.

С башкой нестрижено-газонной

Слежу, как тянется длина,

Как высит высь, сиянье множа.

Спадают косы. Белизна

На кудри льется — нам, вельможам,

Краса на черепе нужна.

Часы бегут, процессы движут,

Там — мода, я — исключена.

Всё у окна, мой лоб не стрижен

Тужу, гляжу — всклокочена…

…браво-брависсимо, браво-брависсимо, браво-брависсимо. Всклокочена… — выпевал цирюльник чужую дворцовую тайну под названием «Фабричная близость».

Мотив у песни был задорный, но голос у парикмахера дребезжал, как пустой трамвай, так что особого удовольствия Майка не испытала.

Кстати сказать, она вообще ничего не испытывала. Ножницы парикмахера были так умелы и легки, что, сидя с маской на лице, девочка не чувствовала ни единого прикосновения.

«Вот что значит мастер», — подумала девочка, настраивая себя на лучшее.

Она старательно отгоняла мысль о том, что в этом сезоне среди парикмахеров в моде овечьи головы.

— Ну-ка, уважим! — потребовал Селестин, сдернув с девочки маску.

Майка посмотрела на себя в зеркало и вздрогнула.

На ее голове все осталось по-прежнему. Две стройные косички с резиночками, а посередине головы прямой пробор.

Селестин не соврал: на мраморный пол не обрушился ни единый Майкин волос.

— Мы в восхищении, — сказала Майка, стараясь не ехидничать.

Селестин горделиво кивнул, признавая ее правоту. Сквозняк-озорник был иного мнения. Он возмущенно взметнулся, башня на голове вруна зашаталась — и грохнулась, взбив облачко пыльной пудры.

Взору Майки, глядевшей на Селестина в зеркало, предстал сияющий бильярдный шар. Лоб малыша был таким высоким, что начинался над бровями, а заканчивался на затылке.

Он был совершенно, абсолютно, бесконечно лыс.

Как ни странно, в таком виде парикмахер понравился девочке больше. Глазки его были уж не водянистыми, а серенькими, а лицо сделалось милым, потерянным.

Без волосяной, уделанной красотой, башни Андрюшка, по кличке Селестин, выглядел лишним в покоях Примы.

Как блестящая белая жемчужина в пустом бассейне.

— Уходи, уходи, пожалуйста, — попросил бедный малыш, закрывая лысину своими большими ладонями. — Зачем тебе лишнее знать? Уходи! — он взмолился.

Девочка шепнула «до свидания» и вышла.

Она пожалела обманщика и все ему простила. Потаскай-ка целыми днями такой небоскреб. «Чем делать ничего, лучше ничего не делать» — рассудила Майка, возвращаясь назад в овальный зал.

Зов судьбы

Теперь Никифор и Майка стояли возле стены, изображающей пастораль. На ней рисованный пастушок-оборванец играл на дудочке, призывая в акварельную туманную даль рисованных детей в несегодняшних одежках. Сказочные ребятишки тянулись за пастушком, словно зачарованные. Раскрыв рты, с блестящими глазами, они стремились к неизвестности.

— Начинай, — шепотом сказал Никифор.

— Что начинать? — спросила Майка также шепотом.

— Зови.

— Кого?

— Судьбу, кого ж еще?

— Разве ее можно звать? Я думала судьба сама приходит.

— Она любит, когда ее зовут.

— А я не знаю, как ее зовут, — заупрямилась девочка.

— Сэра-а-а! Были твои губы сладкими, как вино! — подсказал из боковой комнатки Мойсла.

Его голос был пронзительно-мужской.

— Небо и земля, небо и земля! — теперь из комнатки истошно по-женски заливался Ратла.

Чьи мысли он угадал, было непонятно, но точно не Майкины. Может быть, это была тетя Женя, все еще покойно спавшая в своей будочке где-то по соседству?

— …ты со мною рядом, ты — любовь моя-а-а! — распевал Ратла.

— Слышу, слышу, чего глотку-то драть… — донесся громовой голос.

Стена распалась на две половины: пастушок-чародей отъехал куда-то влево, а очарованные детки утонули справа.

Перед Майкой и Никифором предстала широкая лестница. Ее каменные ступеньки вели высоко-высоко, на небольшую площадку, в центре которой возвышалась ванна, полная белоснежной упругой пены.

— Что там у нас? — спросила невидимая женщина.

Пенное облако зашевелилось — из него вынырнула голова с густой копной чудесных красных волос. Майка пригляделась и… не поверила своим глазам.

В какой уж раз.

В пене

На ученицу четвертого класса школы-гимназии номер двадцать девять глядела Алла Пугачева. Прежде Майка никогда не видела ее вживую, но сейчас она почему-то была уверена, что там, на вершине длинной лестницы, принимает ванну именно она — самая знаменитая Прима необъятной страны.

Алла Пугачева.

Девочка знала ее по множественным портретам и старалась вместе со всей страной следить за ее заоблачной жизнью. Конечно, иногда Майка отвлекалась на свои собственные дела, но чувство, которому она была еще не в силах дать имя, меньше от этого не становилось.

«Майка благоговела», — так обозначил бы взрослый душевную бурю ребенка.

Майку ничуть не удивило, что Прима принимает гостей, сидя в пене.

В тот момент ей казалось даже, что по-другому и невозможно. Ведь из пены появляется много самых замечательных вещей.

«Пирожные „безе“ — раз, мыльные пузыри — два, — считала про себя Майка. — Богиня любви Афродитка — три, и… — девочка задумалась изо всех сил, чтобы дотянуть хотя бы до четверки. Ответ, конечно, отыскался. — Папин подбородок, когда он бреется!».

Порядковый номер у нынешнего пенного чуда был пятый. Такой же была и Майкина оценка. Алла Пугачева была самым отличным от других пенным чудом.

Дива имела максимально подлинный вид, какой могла себе представить школьница: у нее были красные волосы, красивые большие глаза в длинных ресницах до бровей, а вокруг глаз лежали цветные тени и протуберанцы.

— Какая красота!

Девочка благоговела, но зоркости не утратила. На стульчике Майка высмотрела подушечку из вишневого бархата с золотыми кистями. На невысокой тумбочке в виде античной колонны, стоявшей чуть подальше, она разглядела множество флакончиков и пузырьков разнообразных цветов и форм. Конечно, все они были восхитительные, у примадонн ведь по-другому не бывает. Из глубины площадки на гостей тускло поблескивало большое зеркало-трельяж, увитое цветочными гирляндами.

А самая значительная диковина не пряталась.

Наоборот она все время лезла на глаза.

Ванна.

Она казалась выдолбленной из цельного каменного куска. Ложе Примы напоминало сказочную люльку. «Вдруг это кровать? А пена служит одеяльцем?» — пискнула в голове Майки обманная мысль, которая тут же была отметена.

Вряд ли Дива стала бы встречать гостей, лежа в постели. Она же — Алла Пугачева, а не какая-то там соня-лежебока.

Майка смотрела, а заодно придумывала породу темного, почти красного камня, из которого была сделана ванна. Выбирая между тремя известными девочке камнями — мрамором, гранитом, и яшмой, она выбрала самый, по ее мнению, благородный.

«Мрамор, конечно», — решила она. Так Майка другим девочкам и расскажет. Те будут ахать-охать и не верить ни единому ее слову. Напрасно: ведь чудеса — капризные примадонны — являются только тем, кто их очень ждет.

— Молния?

Голос у Аллы Пугачевой Детского Мира был в точности, как думала Майка: красивый и хрипловатый, будто только что явившийся с мороза.

Подзывая Никифора, она вынула из пены руку с длинными красными ногтями. С широкого дырчатого рукава на желто-мраморный пол повалились клока пены.

Никифор торопливо запрыгал по ступенькам и, добравшись до самого верха, что-то почтительно пробормотал.

Прима кивнула и глянула на Майку:

— Поди сюда, доча.

Девочка пошла наверх, а ее сердце с каждым шагом проваливалось.

Все ниже, ниже, ниже…

Майка Яшина отчаянно трусила.

Мировые голоса

— Как мама? — голос Примы будто выцвел.

— Хорошо, — ответила Майка, стоя от нее на пару ступенек ниже.

— Слушаешься?

— Стараюсь.

— Шалишь часто?

— Бывает, — неохотно признала Майка. Под взглядом примадонны правда сама собой соскакивала с языка. — Недавно письмо потеряла. Сама не знаю, как вышло.

— Что за письмо?

— Обыкновенное, только пахло вкусно, как целый магазин.

— И марка треугольная, — добавила Дива.

— А вы откуда знаете? — удивилась Майка.

— Никишка, — позвала Алла Пугачева. — Почему не донесли?

Никифор, прежде скрывавшийся в тени портьер, вышел на свет.

— Хитрованская вылазка, — пробормотал он. — Не сумели, упущение, признаем, исправим.

Ему было стыдно.

— Прочь поди, — распорядилась Дива. Она была сердита.

Никифор отступил.

— Так это вы моей маме письма пишете? — спросила девочка. Дар Майки расцветал на глазах.

— Стараюсь быть в курсе, — признала Прима.

— А я не знала.

— Много будешь знать, скоро состаришься.

Прима улыбнулась.

Ее улыбка, как волшебный ключик, отомкнула потайную комнатку в душе Майки. Девочка ответила улыбкой на улыбку. Она улыбнулась, как умела.

Искренне.

Ледок отчужденности треснул.

— Динь-дон, — звякнул невидимый колокол, отмечая новизну.

Дива и дивочка, осень и весна, нашли общий язык.

Алла Пугачева взмахнула рукой и из мокрого рукава ее вылетел сполох.

Флаг — знак особого отличия «Детского мира» — оказался в руках Никифора.

Покойный сквозняк, прежде было задремавший, стал весело играть с полотнищем, показывая его во всей красе: на белоснежном поле желтым шелком был вышит треугольник, а в нем — глаз — всевидящее око.

Никифор Петрович Пан, сделавшийся знаменосцем, был безмерно счастлив. Мечты сбывались на глазах.

— А что вы тут делаете? — осмелев, спросила девочка.

— Подслушиваю, — Алла Пугачева набрала горсть пены и приложила к уху. — Внимаю мировым голосам. Их у меня тут целая фабрика. Да, ты бери, не колготись. Все свои.

Майка шагнула к ванне, зачерпнула пены и прислушалась.

Ничего.

В ухе была только мылкость и щекотанье.

— Как тебе? Любо? — спросила Прима.

— Щекотно, — призналась девочка.

— Врать не научилась, — похвалила Алла Пугачева. Она пошевелилась, будто возя рукой по дну своей чудесной ванны. — А так слышно?

Майка замерла. В ухе еще немного постреляло, но вот уж сквозь треск послышалось нежное пение. Невидимые ангелы исполняли:

— …На скрипочке пиликала

Плаксивую мелодию.

И в унисон поскрипывал

У стеночки комодик мой…

— Это не их песня, — сказала девочка. — Она чужая.

— Она спетая, — поправила Прима. — Песню выпустили на волю. Теперь хоры мальчиков-зайчиков и девочек-припевочек могут исполнять ее как хотят и когда хотят. Искусство, доча, принадлежит народу, если оно стало классическим…

— Понимаю, — сказала Майка, вдруг вспомнив их последний поход в консерваторию.

Они тогда слушали Баха, который гремел, будто настоящая война. Мама, чуткая к любой музыке, едва не плакала от восторга, Майка радовалась за маму, а самый военный человек в их семье спал на концерте, как убитый. Папа не любил войну. А война, кажется, не любила папу, потому что ни разу его не призвала. «Зато он остался моим личным, а не её общественным папой», — мимоходом порадовалась девочка.

Майка думала про войну и мир, а Никифор не дремал.

— Я целиком с вами согласен, Ваше Преосвященство, — держа флаг, он склонил голову, показывая… как ее?.. тонзуру.

— Что ж, проси, — Дива поглядела на девочку.

— Что просить? — робко спросила та.

— Счастья большого, красоты неземной, любви до гроба, мира во всем мире — да чего хочешь. Откуда мне знать, какая у тебя заветная мечта. У тебя есть заветная мечта?

Прима уставилась Майке прямо в глаза, добираясь, кажется, до самого донышка девочкиной души.

— Э, как у тебя там все перемешано, и новые мечты, и старые, и даже совсем ветхозаветные, — сказала Дива после некоторого молчания. — Ты уж определись, доча, о чем мечтать. В таких делах ясность нужна. Знать надо, куда идти и чего добиваться.

Смешливые упреки Майка слушала, чувствуя, как ее щеки заливаются румянцем. Вот, может, самый главный миг ее жизни настал, а она ничего толком сказать не может. Как дурочка.

— Ну-ну, у нас еще есть время, — утешила Прима. — Ведь команды не было…

Ослепительный луч рванулся от девочки к Диве.

Розовая жемчужина ожила.

Прима восстала из пены.

Жизнь в розовом…

Майка прежде и думать забыла, что на ее шее болтается шнурок с шелковисто мерцающим шариком — ведь к красоте привыкаешь быстро, если не знаешь ей цены.

Сейчас жемчужина сделалась горячей и тяжелой. Она пробивала пространство розовым лучом.

Достигнув Примы, возвышавшейся над пеной, луч затвердел и с тихим, будто электрическим гудением стал шириться вверх и вниз. Образовав что-то вроде нервной тонкой стены, свет резко разошелся во все стороны, залив собой мраморную площадку.

Ни единый предмет не утерял прежней видимости, но стал теперь гораздо красивее.

Для Майки началась новая жизнь — в розовом.

Платье ее само собой закоробилось, пошло волнами и воланами, вдруг облегчаясь, делаясь тонким, воздушным и танцующим. В один момент форменный наряд преобразился в знак, который станет для Майки фирменным на ближайшую вечность.

Да, она выглядела самой нарядной школьницей, какую себе только можно представить.

Гимназистка четвертого «А» стала предметом обожания.

Правда, сама Майка об этом не догадывалась. Она лишь придирчиво осматривала преображенное платье и — ох, уж эти современные дети! — не слишком удивлялась. Было бы странно, попав к Алле Пугачевой, так и остаться прежней серой мышкой.

Стоит сказать, что топ-моделью девочка, конечно, не сделалась. Кроме платья, в ней все осталось прежним — и тощие косички, и ножки-спички, и маленький рост. Но в Постороннем мире царили свои законы.

— Вах, — Никифор учтиво поклонился. — Рад приветствовать вас, Ваше Внучатое Преосвященство!

Теперь его торжественность была непоказной, а самой настоящей, будто Майка подросла и стала если не самой Аллой Пугачевой, то, хотя бы ее бедной родственницей.

— Цыц, — прикрикнула на служку Дива, будто он выболтал что-то лишнее.

Прима уже выбралась из ванны и теперь сидела на стульчике, распространяя вокруг себя облачка пены.

— Особые пожелания к наряду имеешь? — осведомилась она.

Майка потупилась, боясь высказать чаемое.

Понимающе улыбнувшись, Прима хлопнула по колонне-тумбочке. Потайная дверца распахнулась и оттуда, на серебряном блюде выехали две вазочки, оказавшиеся хрустальными туфельками как раз небольшого Майкиного размера.

— Семейный раритет, — пояснила Дива. — Плясать не будешь — чтоб ног не поломать. Сиди, улыбайся, смотри и думай. Все понятно?

— Понятно, — пролепетала Майка.

— Думай, что говоришь, говори, что думаешь, — добавила Алла Пугачева. — А теперь давай.

— Что?

— Кричи.

— Как?

— Как хочешь, — пожала плечами Прима. — Как можешь. Как знаешь. Как тебе удобнее. «Как» в балах не главное, — голос Дивы зазвучал по-волшебному полнозвучно. — Главное в балах — кто…

Она знала, о чем говорила.

Взгляд Аллы Пугачевой заставил Майку вытянуться в струнку.

— Раздайся, бал! — огласила она.

И началось.

Бал²

И была музыка, звучавшая сама по себе. И были танцы, плескавшиеся во всех концах огромного зала. Сияли розовые лампы, невидимый оркестр играл вальс, а кавалеры во фраках, смокингах и костюмах в талию кружили дам, наряженных в ажурные платья с голыми спинами и рукавами фонариком.

Майка сидела в особом креслице без ножек — янтарная капля креслица висела на прозрачной леске, от чего казалось, что она парит в воздухе, забыв о притяжении. Прима находилась рядом. Она восседала в капле-кресле размером побольше. Пена с ее большого платья с рукавами-крыльями еще не везде отпала, но была заметна лишь вблизи: многочисленным гостям, кружившимся у подножья лестницы, примадонна являла ослепительную белизну.

Алла Пугачева была здесь Дивой, а Майка Яшина — Дивочкой. Второй по важности персоной.

Только сейчас, в свете бальных огней, в грохоте музыки, во взрывах смеха и шуршании множества бальных туфелек, Майка поняла вдруг, что лестница, которую ей выпало венчать, была непростой: красновато-желтой внизу, золотистой посередине и почти белой, на кончике. Ни дать, ни взять — переливчатый парус огромного корабля.

Майка будто увидела себя со стороны. Ей представилось, что ослепительный парусник мчится в чудесную даль по морю из танцующих пар, сквозь голоса и прекрасную музыку.

А ведут его две янтарные капли.

Алла Пугачева и Майя Яшина. Две Впередсмотрящие.

Впередсмотрящая Великая Прима и Впередсмотрящая Внучатая Примочка.

ВВП².

Да, случилось то, что и предсказывала одна нелепая лесная обитательница, в тот невозможный миг еще только готовившаяся к выходу в свет.

Удвоение ВВП.

Но вот что странно! Вальс звучал, а танцевать Майке совершенно не хотелось. Сейчас, переживая, быть может, самые счастливые моменты своей жизни, она не торопилась прожигать их в бальном шуме. Ей хотелось запомнить каждый миг головокружительного утренника.

Сидя неподалеку от Аллы Пугачевой, украшая собой трехцветную лестницу-парус, Майка вглядывалась, не пропуская ничего. Она видела даже больше, чем прежде могла себе представить.

Глаза ребенка приобрели такую орлиную зоркость, что, казалось, у нее открылся еще один, третий глаз.

Гости были одновременно и далеки, и близки. Майка переводила взгляд с одной фигуры на другую, без усилия наводя резкость, как на фотоаппарате, и вьедливым объективом его различая малейшую деталь. Девочка была уверена, что слух ее тоже приобрел невиданную остроту, но испытывать его не стала: это было бы неблагородно и невоспитанно — дивочкам подслушивать не полагается.

Никифор попросил разрешения удалиться и, получив согласие, закружился в паре с крошкой Гаргамеллой. Они были так счастливы вместе, что вскоре совершенно потерялись. Где-то в дальней дали мелькнуло радостное Сонькино лицо. Он вынырнул из людского моря, помахал подружке, и снова слился с толпой. Сладкий Гифт, вертясь по паркету вместе с Феей Телянчиковой, нашептывал ей что-то приятное. Красавица то склоняла голову, прислушиваясь, то вскидывала ее, оглашая зал редкой красоты смехом. Белокурый негр отвечал ей улыбкой. Они по праву могли считаться на бальном утреннике самой красивой парой.

Тонкий Задирик изнемогал. Савонаролова повисла на нем, как будто хотела прилечь, а не танцевать. Смотреть на них было еще веселее, чем на красавца и красавицу. Но вот к вальсу присоединились еще двое. Это Лизочка затянула в самую гущу старика Обдувана. Она веселой огненной юлой крутилась вокруг старика, вскидывая платочек. Глядя на кусок нескромной ярко-синей материи, старик не мог на него налюбоваться. «Оп-ля! Оп-ля-ля», — казалось, приговаривал он. «Два сапога — пара», — безошибочно определила Майка. Раззадоренный юркой поскакушкой, отставной Великий Соблазнитель вдруг по-молодецки выпятил грудь, затопотал и закланялся, словно никогда в жизни не держал тросточки. Бальный градус был так высок, что даже преклонный дед сумел вернуть себе былую силу.

Желания исполнялись. Хотя бы ненадолго.

А когда зазвучало танго, к Алексею Лысикову, прежде томившемуся у стены, подлетела сама Фея. Ради него она бросила даже мистера Гифта. Лысиков смутился, покраснел, но на приглашение ответил — и вот уже красавица чаровала мастера своим танцем, а тот счастливо мялся рядом. Ни слова не говоря, всего лишь наклоном головы, изгибом шеи, поворотом плеча Телянчикова сообщала влюбленному гиганту что-то очень важное. Она тормошила Лысикова, вынуждая его показывать себя с самой лучшей стороны.

Да, желания исполнялись. Мастер вдруг отбросил смущение и на удивление изящно заплясал. Пара заскользила слаженно, будто репетировала всю предыдущую жизнь.

Дело было ясное. Белокурый негр остался без своей лучшей партнерши по танцам. Может быть, навсегда.

Но его это будто и не волновало. Присев на краешек стула, безупречный, как новая книжка с картинками, он беседовал с Софьей Львовной. Тяжелая медная прическа ее осталась прежней, не изменилось и темно-зеленое платье, однако сама бабка выглядела так, что к Майке вернулись невольно подслушанные в библиотеке воспоминания: дортуар, Катечка, Вильфрида Густавовна…

На бальном утреннике мудрейшая Софья Львовна казалась вчерашней гимназисткой.

А Селестину пары не нашлось. Он, как небесный птах, был счастлив уже одной близостью к счастью. Парикмахер, с увенчанной волосяным тортом лысиной, ярко светил отраженным светом.

— Каждый охотник желает знать, где сидит фазан! — верещал он у подножья лестницы, выказывая свой радужный наряд.

Да, на чудесном утреннике каждый был напоен собственным цветом счастья. Майка стала считать всех, кто маячил перед ее глазами.

Во-первых, красная, как помидор, Савонаролова.

Во-вторых, огневая Лизочка в оранжевом оборчатом платье.

В-третьих, Фея Телянчикова с желтой хризантемой в волосах.

В-четвертых, Софья Львовна с брошью из зеленой яшмы на груди.

Счастье Алексея Лысикова было исполнившейся мечтой — голубой мечтой мальчишки, танцующего с самой красивой барышней мира. Он заслужил свою оценку «пять».

Любезное счастье мистера Гифта было шестым и синим, как его двубортный пиджак с эмблемой яхт-клуба.

А последним — седьмым — девочка насчитала Обдувана Божьего. Фиолетовый от танцевания с Лизочкой, он сидел теперь на диванчике и обмахивался шляпой. Все-таки, балы балами, а годы берут свое…

Гаргамелла с Никифором — непроницаемые, смутные — в список не попали. Они на время растворились во тьме, и деликатной девочке не хотелось тревожить их даже в мыслях.

К тому же, ей предстояло куда более ответственное занятие: набравшись духу, Майка подобралась к главному.

Прима.

Цвет ее счастья был белым, ослепительным, как айсберг в океане, всеобъемлющим, словно весь белый свет и полное его отсутствие.

Ничто не могло сравниться со счастьем Примы. Она венчала собой бал и была счастлива всеми счастьями сразу.

Давать ей порядковый номер Майя не посмела, лишь самым краешком подумав, какая из цифр первого десятка подходит ей больше всего.

«Или все, или ничего», — как-то предлагал на выбор Никифор.

Здесь, в сиятельной близости, царили иные законы: и все, и ничего. Одновременно.

Майке показалось вдруг, что зал умножился. Стал еще более ярким, выпуклым, цветным и четким. Даже Изумрудный лес, виденный в недалеком прошлом, уступал внезапно открывшейся картине в блеске, глубине и невероятной жизненности.

Сидя на янтарном троне, Майка поняла главное: ей выпало стать героиней бала в квадрате — «Бала²» — на котором гости присутствовали целиком и полностью, всеми силами ума, души и сердца. Они были на балу, а не казались бывшими.

На своем месте.

Девочка училась видеть реальную реальность.

Обыкновенное чудо

Оттуда-то со стороны до Майки донесся слабый скрип. Из дверцы рядом с лестницей выбралась кенгуровая тетя. Переждав в покойной тишине нашествие хитрованцев, тетя Сима угодила из символического корабля прямо на волшебный бал.

Принарядиться она, впрочем, не забыла. Ее уши были прикрыты лиловым чепцом с серо-жемчужными длинными лентами. Красоты в тете Симе не было, зато у нее был вкус.

Прислушавшись, Майка разобрала исступленный шепот:

— …Целиком одним куском

Черствость я вкушаю.

Жизнь гудёт особняком,

Я о ней мечтаю…

— Вы танцуете? — к тете Симе подлетел Тонкий.

Кенгуровая тетя встрепенулась. Она распахнула свои чудесные бархатные глаза…

— Она поет, — встряла Савонаролова, вновь хватая Тонкого в охапку и уволакивая его в самую гущу бальной кутерьмы.

Крупная слеза прочертила темную дорожку по длинному носу тети Симы и, повисев немного на самом его кончике, шлепнулась на пол.

Чаша кенгурового терпения переполнилась.

— Напрасно я ждала-звала.

В громаде утреннего бала, —

закричала Сима свою новую сиротскую песню.

Музыка хрипнула и оборвалась. Зал затих.

— …Ай, никому я не мила.

Зазря чепец я надевала…

Мордочка тети Симы тряслась, а длинные острые ленты ее головного убора танцевали на белоснежной груди танец с саблями.

— …И там была, и тут искала,

Была сама себе мала.

Я испытаний не держала,

Не я от счастья плакала… —

рвала душу кенгуровая тетя.

Невидимый оркестр стал потихоньку наигрывать ласковую мелодию. Стены зала украсились жемчужной серостью, сгущались прихотливые фигуры — Майке виделась то шапочка с венцом, то карета с лошадьми, то бальная туфелька с крылышками, а еще раз — калоша, похожая на лапоть. Майка моргнула — неуместное видение исчезло.

Толстый с шумом высморкался в большой носовой платок. Софья Львовна опечалилась. Сладкий Гифт закаменел в изваяние. Обдуван скрючился.

Бедная Сима разводила мелодекламацию:

— …Нет, мне призванье не обещано.

А знать — напрасно буду ждать,

Но дивно звать, но сладко тешиться,

Надеждой нежной трепетать…

Истошный крик кенгуровой тети улетел под звездный потолок и обвалился на головы гостей дождем из серебряной пыльцы. Казалось, небеса щедро благодарят тетю Симу за проявленное отчаяние. Одна лишь Майка видела, что знак им подала Алла Пугачева — она легонько щелкнула пальцами, скрывая условленный звук в крылатом рукаве.

Что-то подобное с серебряным дождем и летающими калошами девочка уже видела по телевизору. Строго говоря, было немного чудесного в переливчатых мелких крошках и живых картинках на стене. Но те, кто находился в этот миг в бальном зале, все, вплоть до самой последней тюбетейки, могли сказать лишь одно:

— Чудо!

Самое обыкновенное.

— Бис! Просим! Гол! Подъем! — выкрикивал Кошелкин все знакомые ему восторженные кличи.

— Уникально! Эксклюзив! — щелкал фотоаппаратом Варкуша, сейчас и немедленно решивший сделать Симу новой номерной звездой.

— Уря-а-а, — дружно аплодировали Тонкий и Толстый.

Им вторили и Лизочка, и Обдуван, и Гифт, и Телянчикова — и даже ее змеевидная коса, кажется, тянулась не просто, а по-особенному одобрительно.

Селестин шумно сморкался в свой парик, который он теперь держал в руках, ничуть не стыдясь голой, как коленка, головы.

— Ма-ла-дец! — пробасил мастер Леша.

В его руке возник душистый венок, который он метнул так ловко, что тот очутился на шее тети Симы, не потеряв ни единого листочка.

— Браво! — била в ладоши Савонаролова. Ее шапочка съехала на затылок, а глаза были полны слез.

«Даже в самой неуклюжей кенгуровой тете может прятаться маленький и нежный кенгуренок», — сделала открытие Майка.

Она не меньше других была восхищена тетей Симой.

Да, это был, наверное, самый звездный миг из всех, какие вообще могут выпасть на долю кенгуру.

И этому мигу не хватало лишь самой малости.

Неподдельного полета.

Необыкновенное чудо

Сима неловко поклонилась и, тяжело переваливаясь с лапы на лапу, отошла к стене. Гости почтительно перед ней расступались. Кенгуровая тетя была слишком чудесной, чтобы стоять у нее на пути.

— Вы спрашивали меня про заветную мечту, — девочка впервые за все время бала посмела обратиться к Приме.

— Нашлась? — раздался полнозвучный вопрос.

— Думаю, да.

— Что ж, зови.

Набираясь решимости, Майка мысленно попрощалась со всеми отличными дипломами за просто так, всеми алмазными подвесками за нечеловеческую красоту, со всеми главными обложками знаменитых журналов ради себя одной. Она попрощалась со всемирным благоденствием без труда, общим счастьем задаром и любовью на веки вечные.

«Может быть, до свидания!» — произнесла про себя фантазерка и прежде, чем приступить к задуманному, успела расслышать тихий, едва слышимый, ответ: «Будем ждать».

Оглядев замерших в ожидании гостей, Майя объявила:

— Я хочу, чтобы бедная тетя Сима обрела себя.

Ахи и вздохи разбежались по залу.

— Всего-то? — произнесла Алла Пугачева.

Она усмехнулась, но Майка расслышала в ее голосе похвалу.

— Тут, ты и сама справишься, — сказала Дива. — Раз повесила чудесный жемчуг, изволь соответствовать.

— Как?

— Молча.

Украшение на шее ребенка вновь сделалось весомым. Волшебная жемчужина подсказывала.

— ………………………? — спросила Майка.

— …………

— …!..………… ………!!! — воскликнула Майка.

— …………… — подтвердила жемчужина.

Майка вняла и…

…кенгуровая тетя послушно двинулась к ней и, благоговейно сложив хилые передние лапки, замерла у подножья лестницы.

У четвероклассницы был слишком маленький опыт в исполнении чужих желаний, но она изо всех сил старалась не подавать вида, ведь Сима ей верила.

— Будь собой! — подумала Майка, приложив все мыслимые силы.

И подул ветер — в считанный миг он набрал силу вихря, который приглушил жемчужный шепот. Все ненужное полиняло, стены расступились, отдалив от Майки и Симы многолюдье утреннего бала.

Закружившись в тугое ураганное кольцо, набравшись духу, вихрь сильно толкнул кенгуровую тетю в белую манишку. Голова ее дернулась, чепец слетел, а с мордочки сбежала обиженная гримаса.

Сима застыла, напружинилась и со скрежетом ввинтилась высоко в воздух — в самый центр маленького урагана. Она взмыла, как ракета, а, вернувшись на бальный паркет, побыла на нем лишь самую чуточку. И вновь прыжок, еще выше, еще грациозней, еще воздушней. От прежней тяжести в ней не осталось и следа. Неуклюжая кенгуровая тетя Сима сделалась прекрасно-прыгучей кенгуру.

Луч исчез, а ураган, научив кенгуру летать, вновь переродился в игривый покойный сквозняк.

— Эй, фью, — прошептал он напоследок, отдавая должное тете Симе.

Розовая жемчужина снова сделалась почти невесомой, а кенгуру, известная прежде как Сима, все прыгала и прыгала, добираясь до седьмого неба своего счастья.

Ей больше незачем было петь свои сиротские песни. Для них не осталось места.

С каждым прыжком кенгуру приметы бала возвращались на круги своя: переливчатые стены съезжались, гости наливались жизнью, а воздух в зале наполнялся ожиданием.

Наступил черед Примы.

Да!

Дива высилась на на янтарном троне, а лицо её светилось.

Алла Пугачева смотрела вперед. Она будто искала нужную волну, настраивалась, а может беззвучно что-то призывала…

Дива ждала.

Ждала и Майка в своем золотистом креслице.

Ждал и зал в темной глубине зала.

Ожидание сгустило пространство до невозможной плотности. «Пух», — разбежался во все стороны легкий звук. «Тра-та-та», — затрещали вдали невидимые бенгальские огни. Прима тряхнула огненной гривой — в ее волосах заскакали солнечные зайчики.

— Да! — грохнуло со всех сторон, и в тот же миг Алла Пугачева раскинула руки.

Рукава-крылья взметнулись.

Огромные тени упали на зал.

Прима запела.

Она пела так, что ее могли не слышать, а лишь чувствовать. Замерев, гости пленялись, ей поддавались, как невидимой магнитной буре, как силе полной луны, как ураганам на солнце.

Теперь Дива была похожа на глыбу льда, величественно вздымающуюся над земным и бренным. В ней было столько могущества, что голос ее легко преодолевал звуковой порог, а пение становилось больше, чем звучащим голосом. Оно представлялось обещанием новых миров, иной жизни, особого бытия…

…неизвестно, сколько длилось сверхзвуковое пение. Этого не поняла даже Майка, хотя она была, кажется, единственной в зале, кто мог не только внимать, но и видеть.

В памяти девочки остался блистательный уход Дивы. На миг вернув голосу звук, Алла Пугачева вновь вымолвила «Да!». Ее белоснежный наряд вспыхнул. Огненный обруч побежал снизу вверх. На глазах у зачарованной публики видение Примы посерело, исказилось и растаяло в тончайшую пыль, которая с тихим шепотом опала к ногам ребенка.

Вздох восхищения пробежался по залу. Церемонное сожжение свершилось.

В Майкину пользу.

Осенний поцелуй

Было ни рано, ни поздно, а в самый раз.

— Вольно! — объявила Майка окончание утренника.

В тот же миг бал заштормило, зашкалило. По залу побежала волна, а по стенам потянулся прохладный сумрак.

Гости спешно покидали праздник: одни таяли, как сахарная вата, другие с треском лопались, третьи валились сквозь землю, а у четвертых хватило легкости, чтобы взвиться к потолку воздушными шарами и затеряться в тамошней черноте. Обычней всех бал покинула кенгуру. Она ускакала в раскрытую дверь по дороге, как заправская гимнастка, перепрыгнув через Никифора. Он бежал навстречу. Волосы на его висках стояли дыбом, красный галстук потерялся где-то по дороге — директор спешил.

На зал навалилась темнота, оставив пятно света на лестничной площадке. Все сделалось, как уже было: колонна, стульчик, тускло-мерцающее зеркало в глубине. Ванна все также высилась и была до краев полна белоснежной пены.

Была и Прима. Одетая в домашний балахон, она сидела на стульчике возле тумбочки-колонны и читала газету. Перед ней на большой тарелке красивыми узорами были выложены колбасные ломтики и дольки соленых огурцов.

— Тебе истинного огурца или колбасочки справедливой? — осведомилась она, не отвлекаясь от листка.

— Вы? Здесь? — Майка не сумела сдержать удивления.

— А ты думала, что я сгорела в пламени искусства? — Алла Пугачева бросила на пол газету с лицом плачущего зверя на обложке и подцепила вилочкой огуречную дольку. — Это ведь так себе. Погремушки-фокусы. Цирк, — дальше она заговорила зычно, как на ярмарке. — Заоблачная всенародная артистка Зюкина-фараон совершает парад-аллё. Ромашки спортились, отпали лютики. Всем стоять-бояться…

Никифор затрясся от смеха, но не издал ни звука. Майка тоже замкнула рот на замок. Над Примами могут смеяться только сами Примы — это девочка откуда-то знала. Тяжелый занавес, обрамлявший площадку, вдруг застонал, зафыркал и, содрогнувшись, вытолкнул к ногам Дивы ногастого кругляша.

Селестин.

Парика на нем уже не было — потерял в бальной суматохе.

— Уши греешь? — попрекнула служку Дива.

— Грею, Ваше Преосвященство, — признал он, мелко приседая.

С перепугу парикмахер взмок, лысая голова его блестела…

— Не парься, — разрешила Прима. — Будешь знать свое место, дам право голоса. Унеси.

Покланявшись, Селестин схватил полупустое блюдо и юркнул с ним за занавеску.

— Встань сюда, доча, — повелела Дива, указывая Майке место рядом с собой.

Девочка поспешила исполнить приказ. Мельком оглядываясь, все ли у нее в порядке, она заметила, что розовый наряд исчез. Яшина вновь выглядела гимназисткой: синее платье, воротничок, два кармашка…

— Твое заветное желание осталось неисполненным, — произнесла Дива.

— Как же? — растерялась девочка. — А тетя Сима?

— Кенгуру? Нет, доча, это тебе спасибо надо сказать. Я уж не знала, куда от нее деться: залезла животная в чулан и ныла там, как бормашина, — Алла Пугачева вздохнула. — Мерси, облегчила бабушке жизнь.

— Какая же вы бабушка?! — загорячилась девочка. — Вы — Прима! Самая главная Прима!

— Ну-ну, не лебези, — строго сказала Дива, но было заметно, что ей приятен священный девочкин восторг. — Скажи лучше: ты всем довольна?

Что могла ответить маленькая школьница? От полноты чувств, от шума и гама, которые еще не успели выветриться из Майкиной головы, от невозможных чудес, которые с ней так щедро наслучались — она смогла лишь кивнуть.

— Что ж… Проси.

— Мне ничего не надо, у меня все есть. Даже больше. Я и во сне себе такого представить не могла. И бал, и гости, и красота, — слова трескучими горошинами срывались с Майкиных губ.

— Не мельтеши, — на школьницу дохнуло напускной суровостью. — Я одарю тебя.

— Я рада, — вякнула девочка.

Как и все дети, Майка Яшина любила подарки. А особенно она любила, когда подарки дарят совершенно неожиданно и просто так. Пусть даже небольшую вещь. Хотя, конечно, Майка не стала бы отказываться, если б ей вручили, ну, например, корону с изумрудами, рубинами и жемчугами, или золотой кубок, утыканный бирюзой. Такие вещи очень полезно иметь в хозяйстве, «Пусть будет алмазная подвеска», — загадала девочка. — «Пригодится в черный день».

Майка не помнила лихолетье, когда папе давали зарплату едой, а маме было не из чего шить. Но она знала, что такие времена бывают и потому, с трепетом ожидая подарка, впервые подумала не только о его красоте, но и о пользе.

Школьница взрослела.

— Запомни, доча, настоящие таинства свершаются вдали от посторонних глаз, — хрипловатым шепотом поведала Алла Пугачева. — Они происходят за закрытыми дверями, пока другие еще только спят и видят. От меня — тебе. Весенней девочке — осенний поцелуй, — как священное заклинание произнесла Дива.

Она приложила губы ко лбу ребенка.

Майка зажмурилась…

Особа-я

Грянул долгожданный гром, и они очутились в самом центре чудесной грозы. Где? — точнее Майка сказать не смогла.

Здесь все текло, переливалось, меняло состав и свойства — это было похоже одновременно и на косые лучи, которые пронзают небеса, и на облака, которые гонит ветер, и на бурливое течение воды, и на движение прочих материй, которые для Майки так и остались непостижимыми. В какой-то момент девочке показалось, что она находится в самой глубине математического урагана: нули и единицы выстраивались в многозначные ряды и сворачивались в многосложную спираль, которая тянулась совсем уж по особому — то сжималась, то расширялась…

Майка не сумела бы описать места, в котором они оказались, но запомнила ощущение: в тот миг, в грозовых раскатах, лицом к лицу с Примой, ей казалось, что она держит руку на пульсе мира, понимая каждое его движение.

Дива и Дивочка угодили в самый Центр мироздания.

Майка навсегда запомнила его переливчатую пульсацию — переменчивую, многоголосую, полнозвучную… То четкую и ясную, как летний полдень, то темную, смазанную в полночный морок.

— Видеть таланты — это лишь часть дара даров, — заговорила Дива. — Очень малая, хоть и значительная. Зная способности людей, можно видеть и дальше, и глубже…

— Получается, я могу… — договорить Майка не посмела.

— Именно так и никак иначе! — признала Дива. — Ты способна быть впереди, иногда чуть-чуть, всего на полшага, а иногда далеко-далеко от всех, — она говорила, как пела. — Кто-то еще радуется солнцу, а ты уже чувствуешь бурю. Прочие жмутся под зонтиками, а ты вовсю ликуешь, потому что ясность для тебя уже наступила. Ты сможешь видеть дальше, чем все остальные; глубже, чем кто бы то ни было. Ты — впереди. Не совсем здесь. Не на острие пирамиды, а уже над нею, в настоящем полете.

У девочки закружилась голова. Ей показалось, что она стоит на крыше дома и смотрит вниз, там, откуда все кажется, мелким, маленьким и смешным. Она знала, что мелкость эта обманчива, а высота опасна. Но ей почудилось, что она может летать, и от этого захватывало дух.

— Непросто иметь такой дар, ой, как непросто, — продолжала Дива. — Над ними — Особыми — смеются, их боятся, а в давние годы их даже сжигали на кострах.

Течения материи вокруг Дивы и Дивочки взметнулись вверх. Теперь Майка увидела себя в самом центре холодного огня.

— Их немного. Очень немного, — говорила Прима. — Была среди них и несчастная гречанка Кассандра, словам которой никто не верил, и француз Нострадамус, слова которого сбываются по сей день. Они напоминают о себе редко. Для рождения им требуется напряжение времени и тягота места. Они возникают из трудностей, которые вот-вот должны привести к итогу.

— Какому итогу? — у Майки запершило в горле.

— Какому-нибудь. Они являются накануне бурь — больших и малых. И потому иным кажется, что именно они — Особые — их и созывают.

— Я не умею, — поспешила сказать Майка.

— Еще не умеешь, — признала Дива. — Но корявки-веточки вырастают в деревца. Ведь все меняется так быстро. Кажется, еще вчера малышка глупо таращила глаза, а сегодня она уже видит то, что другим недоступно. Ребенок растет, а его дар расцветает. Куколка превращается в бабочку, а непростая девочка становится Особой…

Прима умолкла.

Над ними грохнуло и посветлело. Гроза расползлась, как старый пуховый платок.

Майя сознавала: началась новая глава.

Особа-я.

Выход

…Алла Пугачева сидела на своем стульчике, а Майка Яшина стояла перед ней, так и не взлетев, хоть ей того очень хотелось.

— Спасибо, я благодарна, — сказала девочка. — Я буду…

Она хотела произнести что-то торжественное, громкое, чтобы ее слова были не менее пышными, чем покои Примы. Но, как обычно бывает в таких случаях, у нее лишь перехватило дыхание.

— Мы знаем, кем ты будешь, — сказала Прима.

В ее голосе Майке послышалась печаль. О чем могут печалиться примадонны? Этот вопрос девочка оставила на потом. Вот вырастет и все сама узнает.

— Благодарности не жду, — сказала Алла Пугачева. — Я не торгую благими делами. Я дарую их достойным.

Она взобралась на стул и, взмахнув крылами своего обширного наряда, с шумом обрушилась назад — в пенную ванну.

Белоснежные горы поглотили Приму без следа.

— Дивная, чудная, неповторимая… — произнес Никифор, решившись высказать, наконец, свой восторг.

«…И все мои печали под темною водой…», — прозвенел в голове Майки восхитительный голос.

— Оставьте меня. Приемный покой исчерпан. Я устала, — сквозь пену произнесла Дива.

Майка и Никифор поспешили исполнить приказание.

И снова жужики заскакали в цветных обручах, разгоняя их до невиданной скорости. Майка с верным Никифором неслись по притихшим чудесным залам.

Они возвращались: мимо комодиков и креслиц, мимо картин и витых люстр, мимо опустевшей красоты — прочь, все быстрей и быстрей, словно боясь куда-то не поспеть.

— Подождите! Постойте! — попытался догнать их истошный крик. За ними гнался невесть откуда взявшийся Варкуша. — Фотография! Девять на двенадцать! — надрывался он, спеша исполнить свой профессиональный долг. — На память! Эксклюзив! Номерная звезда! Сенсация!

Хлопнула дверь, заглушив неуместный вопль — и вот Майка уже стояла под куполом синего неба. В лучах утреннего солнца теперь все выглядело еще новей, чем пятью невероятными минутами ранее…

Никифор смущенно пощипывал себя за бородку. Жужики ликовали.

— Осенний поцелуй, после жаркого лета, — голосом Никифора мурлыкал Ратла.

— Марш-марш левой. Марш-марш правой, — весело булькал Мойсла. Он будто хотел порадовать Майкиного папу.

А Майке взгрустнулось.

Она стояла перед домом, на вид родным, но не знала, может ли туда войти.

«Несправедливо», — подумала девочка.

Вот уже целую вечность она прогуливает школу, знакомится с посторонними, переживает приключения, а родители и носом не ведут… Где они? Где семья? Где школа? Где общественность? Неужели до нее, всего-то десятилетнего ребенка, никому нет никакого дела?!

— Маюшка, домой! — тихий голос прервал негодование девочки. Он был мелодичный и ласковый. Мамин.

Майка огляделась и разочарованно вздохнула: ее утешал участливый Ратла.

— …Говорила мама

Не стриги золотые косы… —

невпопад сообщил Мойсла.

Лучше песни не нашлось. В том, 1995-м, году в музыкальном эфире маму другими словами не поминали.

— Маюшка, где ты?! Домой! — Ратла спешил возвратить девочке ее же воспоминания.

— Я иду, — сказала Майка.

— Куда? — спросил Никифор.

— На выход.

— А где выход? — директор Пан опять придуривался.

— Там же, где и вход, — немного подумав, предположила девочка. — От подъезда налево, потом через парк, до пустыря, там найти лужу и…

— …в нее сесть, — Никифор засмеялся.

— Можно и просто войти, — буркнула Майка.

— Куда?

— Ну, в воду.

— Невозможно войти дважды в одну и ту же воду, — произнес Никифор.

— Вот уж и нельзя? — не поверила Майка. Она ведь так соскучилась по папе и маме. — А если попробовать? Попытка не пытка.

— Как сказать, — покачал головой Никифор. — Ты хочешь, чтобы тебя протащили сквозь игольное ушко? Как верблюда?

— Я не верблюд, — насупилась Майка. — Я — девочка.

— Пока еще девочка, — согласился он. — Но скоро ты станешь подростком, потом вырастешь в девушку…

«В барышню», — мысленно поправила Майка.

— Ты растешь, корявка, — продолжал провожатый. — Ты стоишь здесь, а земля приближает тебя к солнцу — скоро лето, — приставив ко лбу ладонь, Никифор поглядел наверх. — Припекает понемногу.

Майка кивнула: майский день разгорался.

— Ты возвысилась.

— Над кем? — подозрительно спросила Майка. Уж не думает ли он, что она превратилась в задаваку?

— Ты возвысилась над собой. Ты узнала себя с новой стороны. Теперь у тебя другой человеческий размер. Дверь, в которую ты вошла, для тебя уже слишком мала. Выход из детского мира в другом месте.

— Где?

— А если подумать?

— Как в кино?! — уточнила Майка. В их кинотеатре «Дружба» так и было: заходишь в одну дверь, через фойе, а выходишь в другую — прямиком на улицу. — А где здесь слово «выход»? — спросила она, окинув взглядом окрестности, но подходящей вывески не обнаружив.

— Не ищи простых путей, ищи правильные, — Никифор заговорил чужими словами.

Жужики затихли. Разгладив шерстку на пухлых боках, они застыли между Майкой и Никифором, не то соединяя их, не то разделяя…

— Я сама выбираю себе дорогу, — вдруг заупрямилась Майка. Она не собиралась говорить по-взрослому, но слова без спросу срывались с ее языка. — Это моя собственная жизнь, мой личный путь, мой добровольный выбор…

— Вы правы, Ваше Внучатое Преосвященство, — чуткий Никифор поспешил согнуться в церемонном поклоне, а распрямившись, заговорил до крайности торжественно. — Это ваш выбор. Вы делаете выбор, а выбор делает вас. Решив взобраться наверх, вы волей-неволей отрываетесь от земли. Вы поднимаетесь. Вы решаете все более сложные упражнения, обретаете иные, непростые занятия. Иногда кажется, что новые задачи вам не по силам, но устоять на месте невозможно: ступеньки прожитой жизни тают под вашими ногами, и остановка означает не спуск, а падение. Вы можете замедлять шаг, вы можете бежать, но главное — вы должны стремиться вперед. Таков закон.

— Он правильный? — спросила Майка, уже зная ответ.

— Он единственно-возможный. День за днем, шаг за шагом, ступенька за ступенькой — вы растете, крепнете…

«Расцветаю», — с надеждой подумала Майка.

— Только вперед и только все вместе, — краснознаменным хором пропел Мойсла.

— А Беренбойма я буду звать «Коленькой», — напоследок выдал Майку паршивец Ратла.

Девочка ступила в подъезд собственного дома.

Вернуться

Пять минут

— До свидания, — сказал напоследок чудак-директор. А значит, они еще встретятся.

Телевизор в будочке теть-Жени показывал концерт. Вахтерша спала, не закрывая глаз, а большие круглые часы над ее головой сообщали время.

— Пять минут седьмого, — Майка не верила своим глазам.

Она побывала в пустыне и в лесу, она обошла «Детский мир» сверху донизу, она побывала на балу у Примы, а получалось, что прошло всего-то пять минут.

— Всего-то переменка.

«Пять минут, пять минут», — должен бы спеть Мойсла стародавнюю песенку. Уж очень она подходила к этому моменту. Но жужик молчал. Вместе с оранжевым братцем, он, как мячик, мирно покоился в рюкзаке.

Сам рюкзак, забытый возле скамейки в парке, просто взял и проявился у Майки за спиной, став последним чудом этой невероятной пятиминутки.

— Миссия, — вспомнила Майка смешное слово, с которого началось ее Маленькое Приключение, и заторопилась домой.

Она бежала вверх по ступенькам, а по дороге грызла мороженое в вафельном стаканчике — прощальный подарок Никифора.

Ее мечта исполнилась, но Прочий мир об этом не подозревал. Призвание пришлось аккурат на воскресенье, когда все спят до последнего, чудесам и неожиданностям на пользу. Никто не заметил отсутствия девочки.

Она отомкнула дверь. Потихоньку, стараясь не шуметь, сняла туфли. Поставила рюкзак на прежнее место. На цыпочках прошла в комнату. Разделась, села на постель, оказавшуюся неубранной, потянулась к подушке и…

…упала.

Майка вновь оказалась там, где все знакомо и незнакомо. Под шепот розовой жемчужины, она попала туда, где взрослые играют в детские игры, где озеро переливается перламутром, а деревья блестят изумрудами, где фантазии считают себя правдой и сами собой падают в руки, словно зрелые плоды…

Девочка очутилась между небом и землей.

Она увидела сон.

Между небом и землей: Девочка и Фея

Ей пригрезилась Фея. Наверное, она заглянула в Майкин сон для того, чтобы расстаться друзьями.

Девочка была гостеприимной хозяйкой. Она первой сделала шаг навстречу.

— Можно я вам правду скажу?

— Я обижусь, если ты не скажешь, — колокольчиком прозвенела Фея.

— Мне очень понравилось быть у вас. И вы мне тоже очень понравились.

— Взаимно, — ответила Фея, — но ведь это не вся правда?

— Правда, — признала Майка. — Я хочу сказать, что не хочу…

— Так ты хочешь, или не хочешь? — красавица притворно насупилась.

Даже во сне Майка не умела разговаривать с волшебницами.

— Я не хочу, — сказала девочка. — Я не хочу, чтобы вы мне снились. Я хочу, чтобы вы были. По-правде, по-настоящему…

— Пусть так и будет, — повелела Фея. — Все в твоих руках, ребенок. Кто хочет, тот добьется. Чудеса бывают, а невероятное — очевидно.

— Так, я сплю, или вижу?

Девочка надеялась, что Фея хотя бы здесь все решит за нее. Избавит ее от муки выбора.

— Может, спишь, а может, видишь. А может, и спишь, и видишь, — сон был Майкин, а лукавость у Феи осталась ее собственной. — Как ты думаешь, ребенок, что будет с твоим миром, если тебя не будет?

— Не знаю.

— И никогда не узнаешь, — заверила Фея. — А раз так, то зачем ломать себе голову? Разве тебе у нас было плохо?

— Конечно, нет!

— Разве неинтересно?

— Ни в коем случае!!! Но ведь так хочется знать, где правда, а где нет…

— Правда — ложь, а в ней намек, — напела Фея, в ее темных глазах заиграли озорные огоньки. — Ущипни себя!

— Зачем?

— Чтобы узнать.

— Где ущипнуть?

— Где хочешь.

Майка ущипнула себя за ногу и вскрикнула от боли.

— Попалась! Попалась! — Фея рассыпалась дробным смехом.

Как дитя. Или как обыкновенная волшебница в детском сне.

— Теперь синяк будет, — проговорила Майка, потирая больное место.

— Тебе больно? По-настоящему? Вот и доказательство, — с торжеством проговорила гостья. — Если ты сладко спишь, то зачем тебе синяк? А если у тебя будет синяк, то разве ты сладко спишь?

— Он будет, — сказала Майка.

— Ты хочешь? — с любопытством спросила Фея.

— Смотря, с какой стороны посмотреть.

— Смотри с той стороны, которая кажется тебе правильней. Ее и держись. Это поможет тебе жить в мире с собой, а прочему миру не останется ничего другого, как последовать твоему примеру. Иначе и… — волшебница умолкла, позволяя девочке закончить самой.

Ведь это был Майкин сон, а значит, за ней и должно было остаться последнее слово:

— Не-возможно…

* * *

…Веселая майская гроза миновала. Небеса засияли с новой силой. Над южным городом на окраине большой страны поднималось ласковое солнце. Наступал день 21 мая 1995 года. Обычный выходной, в календарях знаменательных дат и событий не отмеченный. До Большого Приключения Майки оставалось 24 дня, 4 часа и 35 минут.

Маленькому Приключению пришел

конец

Франкфурт — Москва, 2005–2012.

Content

Константин Кропоткин
«Призвание: маленькое приключение Майки»
Сказочный роман

ПРИЗВАНИЕ: МАЛЕНЬКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ МАЙКИ

Пойти

В двух шагах

Карамельное утро

Пора! Пора!

И-раз! Смотреть

Жужики

«Конечная»

Открытие

Жемчужная пустыня

Извилистый камень

Зюзя

Кобыломериновая меринокобыла

Изумрудный лес

Тётя Сима

Путевый человек

Плаксивая мелодия

Многосложный опенок

Лунатики

Выделения

Никакой ручей

Докатилась!

И-два! Видеть

На сучке без задоринки

Никифор

Знаю — не знаю!

Пирамида

Где справедливость?

Дорогой золотник

«Вундеркиндер»

Сам дурак!

Слёзы-грёзы-козы

Лизинг Лизочки

«Раритет»

Толстый и тонкий

«Виды»

Пифагоровы штаны

Детина-мальчик-Васенька

«Разведите бурю в стакане воды»

Савонаролова

Зрить в корень

«Дорогие мои сорняки!»

Топор дровосека

Кто ищет, тот найдет

В тарантасе

На дне

«Иван родил девчонку…»

СМИшные люди

«Плюрализьм»

Кто главный?

Дёма и Гогия

Урок французского

Досчитать до девяти

Сладкий Гифт

«М»

Директор Пан

Кит-музыкант

На волоске

«Пещера Лихтвейса»

«Дедский мир»

Хитрованцы

Запорное слово

В хрусталях

Под колпаком

Авторские права

Сорняк из грязи — грязь из сорняка?

Жил-был мальчик…

«Вешалка»

«Яйцо любви»

Обдуван Божий

Тяжелая легкость

Попытошная

В тупике

На встречу

Зелен виноград

Снимость

Поголосим!

«Загрузочная»

Вниз под небеса

И-три! Предвидеть

Защита жужиков

Ха-ха

Куча

Кружева

Форс-мажор

Резиденция

Селестин

Чем делать ничего, лучше ничего не делать

Зов судьбы

В пене

Мировые голоса

Жизнь в розовом…

Бал²

Обыкновенное чудо

Необыкновенное чудо

Да!

Осенний поцелуй

Особа-я

Выход

Вернуться

Пять минут

Между небом и землей: Девочка и Фея