Марина Ахмедова

«Какашка и Художник»

ThankYou.ru: Марина Ахмедова «Какашка и Художник»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Посвящается маленькой девочке Ане из Питера, которая верила в то, что какаш вернется. А также маме и Маме.

Какашка родилась в начале лета в деревянном туалете у малиновых кустов. Рядом стоял дом, в нем был унитаз, ванна, душ и все удобства, поэтому деревянным туалетом давно никто не пользовался.

В доме жила девочка, которая очень любила есть малину с куста. Однажды девочка съела так много малины, что у нее заболел животик, и она, не успев добежать до дома, накакала какашку в деревянном туалете. Девочка очень спешила, поэтому в дырку не попала. Это и спасло какашку.

Родилась какашка розовой и благоухающей. Со всех соседних дворов другие какашки приходили посмотреть на нее и удивлялись — почему от них самих пахнет какашками, а от нее — малиной?

Какашка лежала, свернувшись улиткой, потому что она была новорожденной. Она наморщила носик — от других какашек воняло. Другие какашки заметили это, обиделись и ушли.

Какашка осталась в одиночестве. Она лежала в туалете, слушала, как шелестит куст малины, по ночам разглядывала далекие звезды и плакала, так ей было одиноко. Но однажды ночью с неба свесилась незнакомая звезда и сказала: “Я сижу высоко на небе, и мне все видно. На одной грядке за несколько железнодорожных станций отсюда уже отцвели кустики поздней клубники”.

— Ну и что мне с того? — спросила какашка.

— Будь терпеливой, дорогая какашка, — ответила звезда. — Ты только родилась, тебе некуда спешить.

Но какашка ей не поверила и продолжила плакать. Наконец, ее услышала большая кавказская овчарка по имени Ласка, забралась в туалет, и хотела повозить в какашке свой нос. И ничего бы от какашки не осталась, если бы звезда не послала на дачу сову. Сова залетела в будку Ласки и ухнула. Звук получился, как будто кто-то пукнул в горшок. Ласка возмутилась и побежала прогонять сову. Она, вообще, не любила птиц. А какашка таким образом была спасена.

Прошло несколько дней, и какашка решила стать отшельницей. То есть никогда не покидать туалет. А пролежать в нем вот так всю жизнь.

Но на следующий день, а девочка как раз снова лакомилась малиной, во двор зашел Кто-то-плохой. А Ласка в это время была далеко — гоняла птиц на соседнем поле. Кто-то-плохой направился прямиком к девочке. Та увидела его и громко заплакала. Какашка выскочила из туалета и закричала:

— Ах, ты! Такой-сякой! Быстро уходи отсюда!

Голос какашки был таким грозным, что кто-то-плохой, сразу испугавшись, бросился наутек. Девочка перестала плакать, а какашка решила больше не возвращаться в туалет. Она решила отправиться в путешествие и найти себе друга.

Выбравшись за калитку, она поползла по полю. Ее липкий животик застревал в сухих травинках. Несколько раз ее хотела склевать птица. А когда она переползала железнодорожные пути, ее чуть не раздавил поезд. Какашке было страшно, но она все равно ползла дальше.

Ночью снова выглянула теперь уже знакомая звезда и указывала ей путь своим концом. Шептала, что осталось подождать совсем немного. Что на соседней даче один мальчик уже объелся поздней клубники, не добежал до туалета и накакал клубничного какаша. Скоро какаш откроет глаза и отправится на поиски своей какашки.

И весь следующий день какашка ползла без устали. Надежда придавала ей сил. Но к вечеру она заметила, что стала уменьшаться в размерах, ведь без конца терлась о землю. Испугавшись, что скоро от нее вообще ничего не останется, какашка заплакала.

— Не плачь, — успокоила ее выглянувшая звезда, — потерпи еще немного. Какаш уже близко.

Но тут по земле забарабанили крупные капли дождя. Какашка нашла ямку и спряталась в ней, свернувшись калачиком. Так она пролежала до самого утра. Выглянуло солнце, осушило все вокруг, и как только начали петь птицы, в ямку заглянул кто-то очень похожий на какашку. От этого кого-то сильно пахло клубникой.

— Кто ты? — слабым голосом спросила какашка.

— Какашка, наконец-то я тебя нашел, — радостно завопил какаш — это был он.

Какаш спрыгнул в яму. Обнял какашку и рассказал ей, как полз ей навстречу, несмотря на все опасности, которые подстерегали его в пути — птиц, большую кавказскую овчарку, поезд и дождь. А один раз на него даже чуть не наехала машина.

Они лежали в обнимку, днем солнце гладило их своими лучами. А ночь вышла звезда и, глядя на них, заплакала от умиления.

К следующему лету возле ямки вырос большой куст — наполовину клубничный, наполовину малиновый. А еще там, где проползала малиновая какашка, теряя косточки, выросло много малиновых кустов. А там, где проползал какаш, — много клубничных.

Когда ударили первые морозы, какашка и какаш уснули, а проснулись только по весне — солнце прикоснулось к ним первыми лучами.

Какашка зашевелилась, и услышала, как рядом шевелится клубничный какаш. Пошел теплый весенний дождь, какашка и какаш напились его капель, стали большими и жирными.

— Ха-ха, — счастливо засмеялась какашка.

— Ха-ха, — счастливо засмеялся какаш.

— Ой, чем это так воняет?! — вдруг воскликнула какашка.

От какаша больше не пахло клубникой. От него воняло так же, как от какашек, которые приходили навестить ее в туалете, когда она только родилась. Какашка наморщила носик и отвернулась от какаша.

— От тебя воняет, — сказала она ему.

И, правда, воняло так сильно, что она больше не чувствовала даже своего прекрасного малинового запаха.

— Я растерял все клубничные косточки, пока искал тебя, — пытался оправдаться какаш. — Поэтому я теперь такой же, как все остальные.

— В таком случае я больше не могу тебя любить, — отрезала какашка. — Мне даже рядом с тобой находиться противно.

— Но ведь и ты растеряла все свои малиновые косточки, — возразил какаш. — А я все равно по-прежнему тебя люблю.

Какашка понюхала себя сзади, с боков и спереди. Но никакого противного запаха не почувствовала.

— Давай разойдемся, — сказала она какашу.

— Но я не хочу, — заплакал какаш. — Я не смогу без тебя, какашка.

Какаш наплакал большую лужу.

— Возьми себя в руки! — строго сказала ему какашка.

— Не могу, — ответил рыдающий какаш.

— Хорошо, — сжалилась какашка. — Сейчас давай разойдемся, а если не сможем друг без друга, то встретимся в этой ямке ровно через три дня.

Возвращаться какашка не собиралась. Какаша она разлюбила — бесповоротно и навсегда. А какаш ей поверил, обрадовался и вытер слезы.

Зажав нос, какашка чмокнула какаша на прощение и поползла прочь. Какаш долго смотрел ей вслед. Сначала он хотел остаться в ямке и ждать ее возвращения, но через пять минут ему стало скучно, он тяжело вздохнул, вылез из ямки и пополз в противоположную сторону.

Какашка тем временем уползла далеко. Из земли вылезла новая травка и повсюду расточала сочные ароматы.

— Гадкий какаш, — сказала она про себя.

Она доползла до огромной кучи мусора, источавшей ужасную вонь. Какашка даже чихнула. Чего только на этой куче не было — старые ботинки, упаковки из-под кефира, грязные-прегрязные штаны, картофельные очистки и прочие отходы.

— Фу! — закричала куча-мусора, увидев какашку. — Сколько лет я стою на этой поляне, но еще никогда ко мне не подползала такая вонючка! Давай, уходи отсюда!

— Простите это вы кому? — поинтересовалась изумленная какашка.

— Тебе, кому же еще! — закричала в ответ куча-мусора. — Давай, катись отсюда!

Испуганная, какашка хотела укатиться, но услышала рядом какие-то странные звуки. Она обернулась и увидела, как к куче подходит большая серая свинья.

— Ой, — охнула куча-мусора. — Опять она отъест от меня половину!

Какашка испугалась и решила бежать. Она уже бросилась наутек, но вдруг кто-то позвал ее:

— Храбрая какашка, спаси меня!

Какашка обернулась. Из кучи выглядывал маленький памперс и звал какашку на помощь. Свинья уже приближала к нему свой пятак.

— Чудненько, чудненько, — хрюкала она, — сейчас я полакомлюсь…

— Спаси меня, — снова взмолился памперс.

— Что же делать? — какашка почесала голову.

Так ничего и не придумав, она крикнула:

— Эй, свинья, обернись!

Свинья отвела пятак от памперса и повернула к какашке жадные глазки.

— Если ты сейчас же от него не отойдешь, я ка-а-ак пукну!

— Пукай, — лениво хрюкнула свинья и отвернулась

Какашка ужасно надулась — еще чуть-чуть, и она бы лопнула. Пукнула, и сама чуть не упала в обморок от громкого звука вырвавшегося из нее.

— Хе-хе, — захрюкала свинья. — Мы и сами с усами.

Она тоже надулась и пукнула так, что с кучи мусора слетели старые штаны и понеслись по воздуху воздушным змеем.

Памперс истошно заплакал. Тогда какашка разделилась, скаталась в два шарика, подпрыгнула и залепила свинье дырки на пятаке. Свинья хотела стряхнуть какашку, но та была очень липкой. Задыхаясь, свинья понеслась по полю. Тогда только какашка отлепилась от нее, скаталась в один шарик и вернулась к куче, довольная собой.

Но тут случилось еще кое-что. Свинья пукнула так громко, что дождик в тучке на небе решил — это гром — и пролился. Он был молодым весенним дождем, ему хотелось пошалить, и он ударил изо всей силы. Какашка хотела спрятаться в куче, но та погнала ее.

Расстроенная какашка пошла прочь. Ее подхватил ручей и она плыла по нему, всхлипывая и икая. Дождь барабанил по ней, каждый раз отщипывая по кусочку. Вода в ручье была холодной, какашка замерзла и начала кашлять.

Ручей вынес ее в речке, и какашка поплыла уже по ней. Ей хотелось спуститься на дно и лежать там до скончания времен. Но в том-то и беда, что какашка в воде не тонула.

Один раз мимо какашки проплыл большой головастик, и она попросила его:

— Головастик, съешь меня!

— Зачем? — удивился головастик.

— Я стала некрасивой, — объяснила она. — От меня дурно пахнет. Я растеряла все свои малиновые косточки. Меня теперь невозможно любить.

— Я бы и рад помочь тебе, — ответил головастик, виляя хвостом. — Но я какашками не питаюсь.

Какашка заплакала еще горше. И зачем она ушла из своей ямки? Лежала бы там, греясь на солнышке.

Наконец, речка выбросила какашку на берег. Какашка проползла несколько метров и оказалась в поле. Откуда-то издалека пахло малиной, и какашка узнала свои родные края.

Она решила заглянуть на дачу, где обитали знакомые какашки. Почему-то она была уверена, что они снова будут ей восхищаться.

Первой она встретила девочку — ту самую, которая любила лакомиться малиной.

— Фу, — закричала девочка, когда какашка приблизилась к ней, чтобы поздороваться. — Это еще что так воняет?

— Здравствуй, девочка, — вежливо отозвалась какашка, решившая не обращать внимания на обидные слова. — Ты не помнишь меня?

— Отойди от меня! — крикнула девочка. — Ты испачкаешь мои новые туфельки!

Какашка посмотрела на ее блестящие туфельки и, обиженная, поползла дальше. Оказавшись на соседней даче, она вежливо постучала в дверь туалета — тук-тук.

— Войдите, — сонным голосом сказала другая какашка.

Какашка приоткрыла дверь и заглянула в туалет.

— Ты кто? — спросила другая какашка.

— Разве вы меня не помните? — удивилась малиновая какашка. — Ведь вы приходили поздравлять меня, когда я родилась в прошлом году. Я — малиновая какашка.

— От той какашки пахло малиной, а ты воняешь, — ответила другая какашка.

От нее и самой порядком воняло, но малиновая какашка сочла невежливым указывать на ее недостатки

Куда бы она ни заглядывала в тот день, никто так и не признал в ней малиновую какашку. А в предпоследнем туалете ее даже обозвали самозванкой.

К вечеру уставшая какашка уползла в поле, прикрылась листом лопуха, и лежала, наблюдая, как в небе светильниками зажигаются звезды. Наконец, вышла знакомая звезда.

— Звезда! — позвала какашка.

— Чего тебе? — нагнулась та к ней.

— Посвети на меня, — попросила какашка. — Может увидишь во мне хоть одно достоинство?

— Свет тут не при чем, — ответила звезда. — Достоинства видны и в темноте.

— А какие достоинства видны во мне? — спросила какашка.

— Мне никаких не видно, — ответила звезда. — Но это не значит, что у тебя их нет. Спроси лучше об этом у какаша.

— Почему я должна спрашивать о своих достоинствах у этого гадкого какаша?

— Потому что он любит тебя, — ответила звезда. — А тем, кто любит, достоинства лучше видны.

Какашка тяжело и напряженно думала всю ночь. А наутро приняла решение — вернуться в ямку к какашу.

Едва рассвело, какашка отправилась в путь. Ей не терпелось увидеть какаша и спросить его — за что он ее любит. Теперь ей и самой казалось, что она по-прежнему любит его.

Не желая встречаться с кучей-мусора, какашка решила обползти поле с другой стороны. Погода стояла чудесная, пели птицы, кузнечики шуршали в траве. Какашка ползла в приподнятом настроении. Она представляла, как скоро она доползет до ямки и прижмет к себе плачущего какаша.

Обогнув кустик, какашка увидела козу, которая щипала травку.

— Уф-ф, — облегченно вздохнула коза, когда какашка поравнялась с ней — мухи сразу же слетели с нее и сели на какашку.

— Проваливай отсюда, — грубо проблеяла неблагодарная коза. — Будешь тут стоять, от моего молока завоняет, и хозяин продаст меня на мясо.

— А кто твой хозяин? — спросила какашка — несмотря на грубость козы, ей стало ее очень жаль.

Прежде, чем ответить, коза отломила веточку от куста, пережевала, и только потом затрясла головой в сторону высокой кашки.

— Да вон он, — сказала она, и сплюнула непережеванную ветку. — Рисует.

— Значит, он — художник? — поинтересовалась какашка.

— Нет, он — гений, — лениво ответила коза и встала к какашке задом, давая понять, что разговор окончен.

Какашка поползла к кашке, белеющей на высоких стеблях. Хозяин козы сидел, зарывшись в ней по уши. Его штаны, подпоясанные веревкой, сползли и открывали толстый живот. Увидев какашку, он зевнул и не сказал ни слова.

— Здравствуйте, — поздоровалась с ним какашка.

Хозяин козы промолчал, и какашка подумала — это, наверное, потому что он жует травинку.

— А что вы тут делаете? — не сдавалась какашка.

Хозяин козы вынул травинку и спокойно ответил:

— Рисую.

— А где ваши кисточки и краски? — спросила какашка. Она даже оглянулась в поисках холста, но его нигде не было.

— Я создаю картины в голове, — ответил он, и встряхнул светлыми сальными волосами, похожими на солому.

— Но так ведь их никто не увидит! — удивилась какашка.

— Для настоящего художника это — неважно, — ответил он.

— А я думала, вы — гений или мыслитель, — робко вставила какашка.

— Называй меня просто — великий русский художник, — представился он.

— Очень приятно. Какашка, — скромно представилась она.

Великий русский художник отвернулся, снова сунул соломинку в рот и, запрокинув голову, стал смотреть на небо.

— Простите, — шаркнула ногой какашка. — А что вы сейчас рисуете? Если не секрет.

— Не секрет, — великий русский художник вздохнул. — Вон видишь те цветы — это Иван-чай. Я его сейчас и создаю — у себя в голове.

— А зачем вам его создавать, если он уже создан? — полюбопытствовала какашка.

— Очень глупая ты, какашка, — вздохнул великий русский художник и снова уставился в небо.

Какашка чуть не заплакала от обиды на себя — вот только что появился человек, который не убежал при ее появлении, как она уже все испортила.

— Простите, — пролепетала она.

Великий русский художник ничего не ответил. И как она ни шаркала ножкой, не покашливала, он больше не обращал на нее внимания. Какашка подождала еще немного и уже собралась уходить, когда великий русский художник вдруг заговорил:

— Они хотят, чтобы я рисовал цветы, — с обидой в голосе сказал он, и какашке показалось, художник сейчас заплачет.

— Кто они? — спросила какашка.

— Они — это все, — ответил он. — А я не хочу рисовать цветы. Я, может быть, хочу нарисовать какашку…

— Вы хотите написать мой портрет? — с замиранием сердца спросила какашка.

— Возможно, — неопределенно ответил великий русский художник.

— Почему? — прошептала какашка, надеясь, что великий русский художник сейчас скажет, что у нее — масса достоинств. Но вместо этого он сказал:

— Потому что я в жизни своей не встречал никого противней тебя, какашка.

— Зачем же вы хотите меня рисовать? — расплакалась какашка.

— Потому что ты — не цветок, — ответил он, и подтянул веревку на штанах. — Вот если бы люди какали цветами, я бы тогда только и хотел цветы рисовать. Ты согласишься мне позировать? — спросил он.

— Нет-нет, — замотала головой какашка. — Я очень спешу. Меня ждут — дома.

— Кто тебя может ждать, кроме меня — великого русского художника, — засмеялся он.

— Вы — злой, — сказала какашка.

— А художник и не должен быть добрым, — ответил он, и какашка поспешила прочь от него.

— Ладно, — крикнул он ей вслед. — Я буду ждать тебя здесь. Ты все равно придешь!

Прокричав это, он снова уставился в небо, а какашка, прибавив ходу, подумала про себя — никогда в жизни к тебе не вернусь.

Какашке уже не терпелось увидеть какаша. Она слепилась в шарик и поскакала по кочкам и буеракам. На пути с ней не случилось ничего особенного, наверное, потому что она стремилась к своей цели и не оглядывалась по сторонам. Только один раз она угодила в одинокое дерево, прилипла к нему, а когда отлипла, у нее на животе остался отпечаток его коры. Какашка полюбовалась узором, замазала его ручками, и хотела отправиться дальше, как вдруг дерево дернулось ей на встречу и проговорило:

— Подожди, какашка. Куда ты так спешишь?

Какашка остановилась на безопасном от дерева расстоянии — она заметила, что это облепиха, и на ее колючке уже сох проколотый кузнечик.

— Простите, могу я быть вам как-то полезной? — спросила какашка.

— Еще как можешь, дорогая, — ответило дерево, а какашка приободрилась, и подумала: может, и напрасно она спешит так к какашу, а кузнечик мог попасть на шип по неосторожности, в конце концов, облепиха не виновата, что на ней растут шипы, как и она, какашка, не виновата в том, что родилась липкой и жирной. А кузнечикам, добавила про себя какашка, нужно просто получше смотреть, куда они летят.

— Я тут стояла и ждала тебя, — сказала облепиха.

— Меня? — обрадовалась какашка.

— Конечно, тебя. Посмотри, — облепиха качнулась и показала какашке свой правый бок, — видишь я с правой стороны немного облезла.

— Ах… — посочувствовала какашка.

— Стою тут в поле одна одинешенька, — продолжила жаловаться облепиха. — Мне удобрения не хватает. Помоги мне.

— Как? — спросила какашка.

— А вот так — ложись под мои корни, а я выпью из тебя все соки.

— Что же останется от меня? — поинтересовалась какашка.

— Ты соединишься со мной, и по осени твоя частичка попадет в каждую мою ягоду.

— Но я не хочу попадать в ягоду, — замотала головой какашка. — Я хочу быть какашкой.

— Странное желание, — хмыкнула облепиха.

Увидев, что какашка уходит, она попробовала дотянуться до нее своими колючими ветвями, но не смогла.

— Дорогая какашка, не уходи, послушай меня еще минутку, — заворковала облепиха ласковым голосом. — Если тебе так уж нравится быть какашкой, то ты можешь снова в нее родиться из ягод.

— Как это? — остановилась какашка.

Она не собиралась становиться облепихой — ей просто стало любопытно.

— А вот так, — от радости, что какашка остановилась, облепиха даже потирала свои сухие ветки. — Когда ягода созреет, кто-нибудь ее соберет, съест и снова накакает тебя.

— А кто меня может снова накакать? — поинтересовалась какашка — она не обдумывала предложение облепихи всерьез, но все же ей нравилась мысль о том, что она может выбрать себе нового родителя.

— Тут поблизости живет один мужик, — сказала облепиха. — Он, правда, пьяница, но частенько приходит сюда и срывает с меня ягоды.

— Нет, — замотала головой какашка. — Я не хочу выкакиваться из пьяницы.

— Где ж я тебе возьму не пьяницу?! — воскликнула облепиха. — Тут деревня.

— Ну и что?

— А то, что в деревне живут одни пьяницы.

— Меня, например, накакала прекрасная маленькая девочка, — скромно сказала какашка.

— Девочки сюда не ходят, — расстроилась облепиха. — Но мы можем подождать, вдруг какая-нибудь из них появится.

— Пожалуй, я пойду, — сказала какашка.

— Постой, — взмолилась облепиха. — Подумай только, если тебя выкакает пьяница, ты всегда будешь веселой какашкой.

— Мне и так весело, — какашка подпрыгнула.

— Хорошо, — согласилась облепиха. — Можешь идти. Но сначала объясни мне — какая разница, быть той какашкой или этой? Не все ли равно — какашка есть какашка!

Какашка остановилась. Почесала голову, подумала-подумала…

— Мне не все равно, — радостно воскликнула она. — Какаш любит меня такой, потому что я особенная, и во мне много достоинств!

— Он тебя сильнее полюбит, когда ты станешь веселой облепиховой какашкой! — сказала облепиха.

— Но это буду уже не я! — громко ответила какашка и покатилась дальше.

Больше она никого не встретила и к вечеру докатилась до ямки. С громким и радостным криком она кубарем скатилась в нее, предвкушая, как сейчас вляпается в какаша, но вляпалась она только в лужу, оставленную дождем.

— Какаш, — жалобно позвала она и пошарила по ямке ручками.

Никто не отозвался.

— Какаш, ты где? — продолжала звать она.

Ямка оказалось пуста.

Какашка свернулась улиткой, обхватила ручками голову и горько-горько заплакала. Она не ценила какаша. Она назвала его вонючим. В этот момент какашка почувствовала такой острый приступ любви к какашу, что стены ямки затряслись от ее громких рыданий.

Наконец, обессиленная и обезвоженная, она ненадолго забылось коротким сном, а когда проснулась, на небе уже выглянули первые звезды.

— Какая я глупая какашка! — воскликнула она. — Мы ведь договорились с какашем, что встретимся в ямке через три дня, а прошло всего два!

Какашка воспрянула духом и, успокоенная, уснула. Всю ночь ей снилось улыбающееся лицо какаша.

Утром какашка приняла душ, стряхнув на себя росу с листьев малино-клубники, почистила зубы пушинкой от одуванчика и приоделась в фантик от конфеты, валявшийся неподалеку. Она заглянула в лужу и осталась вполне довольна своим отражением.

Глубоко вздохнув, она села ждать какаша. Но какаш все не шел и не шел. Он не пришел ни в обед, ни в полдень, ни вечером. Наступила ночь, но теперь звезды лишь слабо мерцали вдалеке. Какашка лежала в ямке, безучастная ко всему. Даже если бы сейчас поднялся ураган и унес ее в космос, ей было бы все равно. Мир померк без какаша.

Какашка рыдала всю ночь, и, наконец, звезда, сжалившись, снова повисла над ней и сказала:

— Не плачь, какашка, ты обязательно найдешь себе нового какаша.

— Нет-нет, — замотала головой какашка, — я хочу только своего любимого клубничного какаша, а больше мне никто не нужен.

— Но от него воняет, — возразила звезда.

— Ничего, я потерплю, — всхлипнула какашка.

— Тебе лучше забыть его, — вздохнула звезда.

— Почему это? — подавилась всхлипом какашка.

— Он нашел себе другую какашку.

— Я тебе не верю! — закричала какашка. — С какашем просто что-то случилось. Он, наверное, заблудился или попал в беду.

— Эх, ты, наивная какашка, — сказала звезда. — Я видела твоего какаша с другой.

Какашка распласталась по земле и подумала, что лучше ей сейчас умереть. А звезда все не уходила и смотрела на какашку печальными ночными глазами.

— Расскажи мне, какая она… — грустно попросила какашка.

— Ее выкакала одна девочка после того, как выпила много кефира, — ответила звезда.

— Ну, чем эта кефирная какашка лучше меня? — вскричала какашка.

— Она мягче, — многозначительно ответила звезда и уплыла.

Какашка пролежала в ямке еще несколько дней, посыпая голову грязью и пылью. Она все еще надеялась на возвращение какаша. Но через несколько дней от надежды не осталось даже искринки.

И тогда какашка вспомнила великого русского художника и, вставая на ослабшие ножки, подумала — будь, что будет.

Какашка застала великого русского художника там, где покинула несколько дней назад. Он по-прежнему сидел в кашке, но на этот раз созерцал хвост козы, который без остановки ходил из стороны в сторону.

Увидев какашку, он широко улыбнулся — так, будто был очень рад ее появлению.

— Ну, что, вернулась? — спросил он и закряхтел довольно.

— У меня были еще предложения, — сказала какашка, чтобы художник не воображал, будто ей больше некуда податься. — Я бы, например, могла слиться с облепихой, и стать ягодой.

— Ягодой ты станешь, когда я того захочу, — ответил художник и окинул какашку критическим взглядом.

— А ты, правда, сможешь сделать из меня ягоду? — спросила она.

— Конечно, — ответил он. — Не зря же я — великий русский художник.

Какашка обрадовалась. Она уже представляла, как превращается в малиновую какашку, находит какаша, он снова влюбляется в нее и бросает кефирную какашку. Или не так. Пусть лучше какаш в нее снова влюбится, а какашка его отвергнет — чтоб была ему наука.

В этот момент хвост козы приподнялся и из-под него повалились круглые черные какашки. От них пахло ветками куста, и какашка снова пригорюнилась. К сожалению, она была не единственной какашкой, и на этом свете у нее было слишком много соперниц — более молодых и свежих.

— А ты из любой какашки мог бы сделать ягоду? — спросила она художника.

— Великий русский художник может все, — ответил он о себе в третьем лице.

— Тогда зачем тебе я? — удивилась какашка. — Ты бы мог, например, сделать ягоду из козьих какашек.

Услышав эти слова, козьи какашки радостно запрыгали вокруг художника и закричали, хлопая в ладоши: «Художник, художник, сделай из нас ягоды!». Но художник и ухом не повел в их сторону.

— Ты очень необразованная какашка, — сказал он какашке. — Ты ничего не смыслишь в современном искусстве.

Какашка опустила голову — ей сделалось стыдно.

— Но так уж и быть, — сказал художник, — я тебе объясню. Я действительно могу сделать ягоду из какой угодно какашки, даже из своей собственной. Но это легко, ведь мои какашки — прекрасны.

— Почему? — спросила какашка.

— А потому, что я — великий русский художник, — ответил он.

«Слава великому русскому художнику! — по-прежнему кружили вокруг него хороводом козьи какашки. — Слава самому прекрасному-распрекрасному на свете великому русскому художнику!».

— Кхе-кхе, — закряхтел довольно художник и продолжил. — Настоящий художник может сделать ягоду из того, из чего сделать ее сложно. Я бы сказал, даже невозможно. Художник не ищет легких путей. Наоборот, он ищет путей самых трудных.

Какашка не отличалась особой сообразительностью, но все равно почувствовала в словах художника обидное для себя. Но что — она толком объяснить не смогла б.

— Только дураки хвастают тем, что могут сделать из говна конфетку, — заключил художник.

— Почему? — спросила какашка.

— Потому что конфетку ты уже сделала из себя сама! — художник показал на нее пальцем и громко засмеялся.

Какашка посмотрела вниз на свое исхудавшее тельце и увидела, что она до сих пор одета в фантик из-под конфеты.

«Художник, художник! Мы тоже хотим быть конфетками! Нарисуй нам фантик!» — замельтешили козьи какашки. Они прыгали высоко, кувыркались в воздухе, кружились и переворачивались. Можно было подумать, ими кто-то жонглирует.

«Мы тоже хотим фантик, — продолжали они. — Нарисуй нам фантик. Мы тоже хотим быть красивыми».

— Ты понимаешь, какашка, в чем разница между человечьим говном и козьим? — спросил художник, и какашка приободрилась, поправила на себе фантик — художник явно отдавал ей предпочтение. И хотя она действительно не понимала, чем она лучше тех какашек, которые только что выкакала коза, она все равно многозначительно кивнула.

— Они думают, что настоящий художник рисует фантики, — сказав это, художник подпер рукой подбородок и тоскливо посмотрел вдаль. Теперь он был точь-в-точь мыслитель. — Они считают, что художник должен делать кра-си-во.

На этом месте художник невесело засмеялся.

— Ты понимаешь меня? — спросил он какашку.

Какашка ничего не понимала, но кивнула так поспешно и с такой силой, что чуть не отлетела ее какашечная голова.

— Но ягода — это тоже красиво, — сказала она, вспомнив куст малины возле деревянного туалета, и сразу же пожалела о вырвавшихся словах, потому что великий русский художник вскочил и ударил себя по коленкам.

— Кто тебе сказал, такая ты рассякая и этакая глупая какашка, что ягода — это красиво?! — закричал он.

— Я… я… — пролепетала какашка. — Я просто подумала, что раз ты хочешь сделать из меня ягоду, значит, это красиво.

— Я хочу сделать из тебя ягоду не потому, что ягода — это красиво, — обреченно вздохнул великий русский художник. — А потому что ты — говно.

Какашке снова показалось в словах художника что-то обидное, но она предпочла не раздумывать над этим — уж очень ей хотелось стать ягодой и вернуть какаша. А до современного искусства ей было, как до звезды.

— Пожалуйста, препожалуйста, сделай из меня ягоду, — попросила она художника.

— Но я теперь не уверен, что тебя накакала девочка, — художник посмотрел на какашку с сомнением. — Уж больно ты неумная. Может быть, тебя накакала большая и глупая собачка?

— Нет и нет! — воскликнула какашка. — Меня накакала девочка, объевшаяся малины!

— Прежде, чем браться за дело, надо это проверить. Очень мне не хочется связываться с собачьим говном, — сказал художник, и отправился в сторону деревянного туалета.

Какашка засеменила за ним.

— Стоп, — сказал великий русский художник, поравнявшись с забором, за которым стоял деревянный туалет. — Приготовься, — обернулся он к какашке, поправил на ней фантик и закрутил его снизу и сверху.

— Ой, — закричала какашка. — Мне же теперь ничего не видно!

— Сиди тихо, — шепотом предупредил он. — Не успеешь сосчитать до ста, как я тебя распакую.

Сам он сел под березу, росшую у забора, прислонился к ней спиной и задремал.

Не успела какашка досчитать до двенадцати, как начала задыхаться. Раньше ветерок сдувал и уносил от нее запах, но теперь она, упакованная в фантик, была предоставлена самой себе. Сначала ей почудилось, что от нее воняет протухшими яйцами, потом скисшей капустой.

Какашка шмыгнула носом. Художник ущипнул ее.

— Идет! — предупредил он.

Было слышно, как открывается калитка. Какашка раздвинула края фантика и увидела, что из калитки вышла девочка в белых гольфах и белом платьишке. Какашка сразу узнала ее.

Художник тут же подскочил к ней, любезно виляя бедрами.

— Девочка, а девочка, как тебя зовут? — засюсюкал художник.

— Матрона, — насупившись, ответила девочка.

— Матрона — прекрасное русское имя, — закартавил художник, растягивая слова.

Девочка продолжала смотреть на художника из-под бровей. Художник завилял еще сильней, запел что-то неразборчивое себе под нос и подтянул веревку на штанах.

— Матрона, хочешь конфетку — очень вкусную? — с этими словами художник протянул девочке какашку.

— Я такие не ем, — девочка наморщила свой маленький носик.

— А какие ты ешь? — художник почесал голову.

— Не такие, — ответила девочка.

— А какие? — чуть не разозлился художник.

— Не такие! — крикнула девочка и скрылась за калиткой.

— Не по фантикам конфетки судят! — крикнул художник ей вслед.

Какашке захотелось сгинуть — подпрыгнуть, зацепиться за облако, похожее на кораблик, и уплыть на нем. Как могла девочка, выкакавшая ее на свет, не узнать собственную какашку? Теперь художник подумает, что ее выкакала собачка, и откажется делать из нее произведение искусства.

Художник снял с нее фантик, скомкал его и выкинул в крапиву. Он задумчиво посмотрел на какашку, обессилено лежащую у него на ладони, передвинул травинку из одного уголка рта в другой.

— Идея! — тихо воскликнул он и снова присел возле березы.

У какашки отлегло от сердца — художник что-то придумал.

— Идеи — вот что главное, — разжевывал он травинку. — Даже деньги не так важны, как идеи. Деньги без идей — все равно, что фантики без конфет.

Художник почесал живот и продолжил:

— Идея сама по себе — вот квинтэссенция современного искусства. Не важно, что из нее получится. Пусть даже какашка. Главное — чтобы она была новой. Великую идею можно даже не воплощать, она сама по себе прекрасна, — бормотал он.

— А это… — поджала хвостик какашка. — Расскажи мне, пожалуйста, про свою идею, художник…

— Еще чего! — встрепенулся он. — Стану я рассказывать о своей прекрасной идее всяким какашкам.

— Но как же я узнаю, что она прекрасна? — спросила какашка. — Мне ведь она не видна.

— Мне она тоже не видна, — захохотал художник. — Идея и не должна быть видна.

— Но как же… — снова заикнулась какашка.

— Если идея исходит от меня — великого русского художника, она уже сама по себе прекрасна! — захохотал художник.

Какашка смутилась, а потом подумала — раз она все равно ничего не смыслит искусстве, то не ее ума это дело. Пусть художник делает из нее ягоду, а она будет ему подчиняться.

Художник положил какашку на землю, вытер руку о штаны, порылся в кармане и выудил из него спичечный коробок. Высыпал спички на ладонь, почесал голову со всех сторон и удовлетворенно хмыкнул.

Как же удивилась какашка, как же закричала от боли, когда художник воткнул в ее спичку.

— Ай! Больно!

— Так надо, — ответил художник и воткнул в нее еще спичку.

— Больно же… — кричала какашка, а художник все втыкал в нее спички, пока не вышел весь коробок.

— Какая ты нетерпеливая, — укоризненно сказал он. — Просишь сделать из тебя ягоду, а сама не можешь потерпеть.

— Но теперь я совсем не похожа на ягоду, — захныкала какашка. — Я похожа на колючку.

— Это промежуточный этап, — сказал художник.

Он сорвал лопух и принялся лениво себя обмахивать, а потом захрапел. Какашка же решила, что лучше ей действительно потерпеть. Не зря говорят, что красота требует жертв.

Погода стояла чудесная, и скоро должен был зацвести малиновый куст. Какашка радовалась этому, предчувствуя свое второе рождение.

Но тут какашка услыхала жужжание. Она подняла голову и увидела, как в небе блеснуло переливчатое брюшко. К ней приближалось какое-то существо.

Оно хотело опуститься прямо на какашку, и уже приветственно потирало в воздухе передние лапки, но одна из спичек чуть не прокололо ему брюшко. Тогда существо село на землю рядом с какашкой, ослепив ее своим блеском.

— Ты кто? — гнусаво спросило существо.

— Я — какашка, — скромно ответила она и тут же поправилась, — пока еще какашка, но скоро стану ягодой.

— Ягоды меня не интересуют, — прогнусавило существо. — Разреши представиться: я — навозная муха. Так сказать, имею честь… честь… жжж…

Муха отставила назад лапку и сделала реверанс.

— Как это — навозная? — удивилась какашка.

— Сижу на коровьих какашках, так сказать, — ответила муха.

Какашке показалось невероятным, чтобы существо с таким красивым брюшком сидело на какашках.

— Зачем ты воткнула в себя спички? — спросила муха.

— Это не я, а великий русский художник.

— Какой еще художник? — спросила муха.

— Да вот же он, — какашка показала на художника, мирно дремавшего рядом.

— Этот что ли? Ха-ха-ха, — захохотала муха. Она потирала ручками брюшко и все свои коленки. — Это он-то великий. Ха-ха-ха!

— Тихо, тихо, — испугалась какашка. — Вдруг он услышит, обидится и передумает делать из меня ягоду.

— Невозможно сделать ягоду из какашки, — сказала муха.

— Возможно, — тихо, но настойчиво проговорила какашка.

— А я говорю невозмож-ж-ж-но. Невозмож-ж-ж-но, — продолжала жужжать муха, но в этот момент над ней взмыл лист лопуха и опустился со страшной скоростью.

— За-ра-за! — завопил художник.

— Ой, ой, ой! — запрыгала навозная муха. Увидев, что великий русский художник снова прицеливается, она, жужжа и повизгивая, понеслась прочь.

Художник поворочался, устраиваясь в мягкой траве поудобней и, бормоча «зараза, разбудила», снова задремал. Но его сон тут же снова прервали — калитка отворилась, из нее вышла девочка.

Художник вскочил на ноги, схватил какашку, завернул ее в лист лопуха и бочком двинулся к девочке.

— Матрона, — позвал он ее и сделал умильное лицо. — Я кое-что нашел, так сказать… Имею честь показать, так сказать… Зы… — зачем-то зазубоскалил он, отставляя одну ногу, наклонился и махнул в воздухе лопухом, будто тот был шляпой с перьями.

— Не ты ли потеряла, Матрона, — спросил художник, протягивая девочке лопух с дрожащей в нем какашкой.

— Я ничего не теряла, дяденька, — строго сказала девочка.

— Может, ты еще не обнаружила пропажи, — настаивал художник, вихляя бедрами. — Посмотри. Кажется, это — твое.

— Я ничего не теряла, дяденька, — повторила девочка, и ее розовые губки надулись.

Она уже собиралась уйти, но тут художник подпрыгнул и заверещал:

— Ай, ай, как же мне повезло сегодня найти кое-что! И если это ничейное кое-что, то оставлю-ка я его себе!

Услышав это, девочка передумала уходить и приблизилась к художнику.

— Так уж и быть, — сказал он, развернул лопух и сунул какашку, утыканную спичками, девочке под нос. — Не ваш ли ежик? — любезно поинтересовался он.

Носик девочки брезгливо дернулся.

— Воняет, — сказала она.

— Ежик сдох, — печально проговорил художник и скорбно наклонил голову.

— Нет, это вы пукаете, дяденька, — сказала девочка.

— Это не я! — запротестовал художник.

Девочка покрутила головой в разные стороны. Кругом было пусто.

— А если не вы, то кто? — строго спросила она, повернулась и снова ушла за калитку.

Художник поплелся к березе. Какашка лежала в лопухе и плакала. Никто ее не любит. Никто не жалеет. Какаш променял ее на кефирную какашку, и даже девочка, выкакавшая ее, не смогла отличить свою собственную какашку от дохлого ежика.

— Мне никогда не войти в анналы современного искусства, — глотая слезы, пролепетала она, когда художник вынул ее из лопуха.

— Ты уже вышла из них, — ответил он и загоготал.

Он вынул из какашки все спички и принялся задумчиво смотреть на нее. От спичек в ней остались дырочки. Но они были мелочью по сравнению с душевной раной.

В обед пошел легкий летний дождь. Какашка лежала в траве, мокла и не шевелилась. Она хотела стать ягодой, но в погоне за красотой превратилась в дырявое чудище.

Художник поднял ее, отряхнул и сунул в пустой спичечный коробок. Какашке показалось, что она уже умерла.

Дождик закончился, и на мокрую травку снова вышла девочка. Теперь у нее в руках был зонтик в красно-бело-голубую полоску. Она крутила им над головой, и полоски превращались в переливчатую радугу.

На этот раз художник сделал вид, что не замечает девочку. Он чесал спину о березу и насвистывал себе под нос. Не переставая крутить зонтик, девочка приблизилась к нему.

Тогда художник открыл коробок, заглянул в него и, зажмурившись, снова закрыл. Он проделал это несколько раз, не забывая зажмуриваться и охать, как будто в коробке лежало что-то удивительное.

Девочке стало любопытно. Она вытянула голову, но художник так быстро закрывал коробок, что ей не удавалось ничего в нем разглядеть.

— Дяденька, что у тебя в коробке? — наконец, спросила девочка.

— Искусство… — многозначительно ответил художник.

— Я тоже хочу посмотреть, — сказала девочка. — Покажи мне, дяденька.

Художник протянул девочке коробок. Она открыла его. Какашка увидела склонившееся над ней лицо девочки — все в веснушках — и лучезарно улыбнулась ей, так рада она была ее видеть. Но девочка быстро отшвырнула коробок. Какашка больно ударилась о землю.

— Это не искусство, — сказала девочка, вытирая ручку о платьице.

— А что это? — мрачно спросил художник.

— Это — какашка, дяденька, — звонко проговорила девочка, повернулась и пошла прочь.

Дойдя до калитки, она оглянулась и сказала художнику:

— Ты — кто-то-плохой.

— А художник и не обязан быть хорошим! — закричал художник.

— Моя собака тебя съест, — крикнула в ответ девочка и позвала: — Ласка! Ласка!

Из-под забора высунулась большая белая морда и оскалилась желтыми клыками. Художник схватил с земли коробок, сунул его карман и побежал прочь, на прощание пнув березу. Он споткнулся о палку, брошенную в траве, растянулся, его штаны треснули на заду, но он быстро поднялся и, прихватив палку, бросился наутек.

Когда лай Ласки перестал быть слышен, он остановился передохнуть. Какашка тряслась от страха в его кармане.

Отдышавшись, художник пошел, куда глаза глядят, сбивая палкой головки крапивы.

— Буржуи, не признающие собственных какашек! — обиженно бубнил он, постепенно распаляясь все больше. — Дождетесь вы, когда мы придем и вынесем вас на свалку с вашими зонтиками и собачками!

Говоря это, художник все яростней охаживал палкой крапиву.

— Вы хотите запереть искусство в коробочку, чтобы оно сидело там и не развивалось! А вот вам! — художник изловчился и, не выпуская из рук палку, показал крапиве сразу две фиги.

— Ай! — подпрыгнул он, когда головка крапивы качнулась и ужалила его прямо в дырку на штанах.

Художник обиженно почесал зад. Вынул из кармана коробок, вывалил какашку себе на ладонь, забросил коробок далеко в крапиву и торжественно проговорил:

— Только мы вам не позволим!

Он пошел дальше, теперь уже повторяя про себя одно только слово — «Идея. Идея…».

Они пересекли одно поле, второе, третье. Какашка сидела в кармане, ни жива, ни мертва. Но вот они, наконец, дошли до трассы, по которой неслись машины. Художник перебежал дорогу в неположенном месте и остановился. Какашка высунулась наружу и увидела большущее желтое здание, на котором красными буквами было написано "Карусель".

— Мы будем кататься! — обрадовалась какашка.

— Мы других прокатим, — ответил художник и загоготал.

Какашка до сих пор не научилась понимать его шуток. Впрочем, она заметила, что смеется он только над своими собственными.

Вдруг какашка увидела нечто — стеклянные двери, которые сами по себе, без какой-нибудь посторонней помощи, разъезжались в стороны.

— Где это мы? — прошептала какашка про себя.

Тут художник наклонился к ней и зашептал:

— Надо добыть сыворотку. Ты ее выпьешь и превратишься в ягоду.

— Ах… — выдохнула какашка.

— Но ее охраняют, — тут же расстроил ее художник.

Он, как ни в чем ни бывало, пошел к двери, и та любезно раздвинулась перед ним. Художник вошел внутрь, и они с какашкой оказались в огромном прохладном помещении, с пола до потолка уставленного полками. На этих полках было столько всякой еды, что изумленная какашка вертела головой в стороны, пока та чуть не оторвалась.

Что это за место? — спрашивала она себя. Увидев людей в синей форме и с черными палочками, она поняла, что они — волшебники. Сейчас она выпьет сыворотку, они взмахнут над ней черными палочками, и она станет ягодой. Какашка на прощание похлопала себя по липким коричневым бокам. Уже совсем недолго ей оставалось быть какашкой.

Перед ее глазами пронеслось несколько картинок, как будто в голове кто-то включил телевизор. Вот она какашка, источающая малиновый аромат, лежит, свернувшись улиткой, на полу деревянного туалета. Вот на дне ямки ее обнимает клубничный какаш. Вот она наряжается в фантик, надеясь, что какаш вернется. Какашке взгрустнулось, но она тут же напомнила себе, что ягодой быть во сто раз лучше.

— Раз, два, три… — в это время художник, загибая пальцы, считал людей в форме.

Они тоже внимательно смотрели на художника, особенно на его штаны, подвязанные веревкой.

Художник ринулся к полкам. Волшебники последовали за ним. Художник шел, как ни в чем ни бывало, и даже насвистывал какую-то мелодию. Теперь какашка могла вблизи рассмотреть продукты на полках. От такого количества у нее разбегались глаза.

— Это сколько же какашек можно накакать, съев все это, — восхищенно проговорила она.

— Цыц! — цыкнул на нее художник, и она поняла, что он чем-то встревожен.

Когда они прошли полки с фруктами и овощами, и дошли до полки с ягодами — малиной, клубникой, голубикой, смородиной и ежевикой, лежащими в пластиковых коробочках — какашка впала в недоумение.

— Художник, — тихо позвала она.

— Чего тебе? — отозвался он.

— А зачем делать из меня ягоду, если вокруг вон сколько ягод? — спросила какашка упавшим голосом.

Услышав вопрос какашки, художник даже подскочил на месте. Он схватил с полки упаковку ежевики, спрятал ее в карман и ответил:

— Потому что из нее невозможно сделать ягоду.

— Но она уже ягода, — возразила какашка.

— Ягодой ей быть недолго, — художник грустно покачал головой. — Вечером она станет какашкой. Уж я постараюсь, — добавил он и захихикал.

— А я? — спросила какашка.

— А ты станешь ягодой, — успокоил ее художник. — Нет ничего сложного в том, чтобы из ягоды сделать какашку. Но попробуй только сделать ягоду из какашки.

Дойдя до полок с пластиковыми бутылками, художник остановился. Здесь было холоднее всего. Увидев бутылки с кефиром, какашка снова расстроилась — вот значит, сколько у нее соперниц.

Какашке хотелось увидеть большую карусель, на которой художник обещал прокатить других. Карусели нигде не было видно, и какашка начала гадать — что же это за место такое «Карусель», где есть все, кроме самой карусели. Она представила как все находящиеся здесь продукты превращаются в какашки — кефирные, майонезные, помидорные — и текут широкой рекой. И тут какашка сама, своим какашечным умом, догадалась, что в «Карусели» живет бог всех какашек. Она даже начала ему молиться, сложив ладони. Она горячо просила вернуть ей какаша, но потом спохватилась и начала просить поскорее превратить ее в ягоду. Она была совсем неглупой какашкой, и понимала, что, стань она ягодой, какаш сразу к ней вернется.

— Нашел! — негромко воскликнул художник.

Но стоило ему протянуть руку к полке, на которой в ряд стояли маленькие бутылочки с веселыми розовыми этикетками, как волшебник за его спиной кашлянул. Художник вздрогнул и обернулся. Волшебник потряс палочкой.

— Что же делать? — пробормотал художник и почесал дырку на заду.

Волшебник запрокинув голову, разглядывал потолок, и какашка решила, он видит там бога. Она быстренько представила бога — в виде большой и доброй какашки — и тоже запрокинула голову, но на потолке никого не было. Какашка быстро сообразила, что бог невидимый, поэтому видеть его могут только волшебники.

— Бог, преврати меня в ягоду. Преврати меня в ягоду, — закатив глаза, горячо шептала какашка.

Тут художник засвистел, взял с полки бутылочку, на которой было написано «Йогурт малиновый» и повернул назад. Важно прошел мимо волшебника, не удостоив того взглядом. Подойдя к странным пикающим штукам, возле которых сидели женщины в голубой форме, художник остановился, открыл бутылочку, глотнул из нее и прополоскал горло.

— То, что надо, — сказал он.

Он сунул бутылочку в карман и приказал какашке:

— Пей!

Ей в нос ударил знакомый малиновый запах, и она послушно глотнула.

— Быстрее… — зашипел на нее художник, и какашка в миг выдула всю бутылочку.

По всему ее телу разлилось малиновое тепло. Какашка даже отяжелела и с трудом могла пошевелиться. У нее в животе заклокотало, забулькало. Она поджала ноги и подумала, что, наверное, так и должно быть, и сейчас она превращается в ягоду.

— Мужчина! — позвала одна из женщин. — Что встал? Будем расплачиваться?

— Ты должна их отвлечь, — приказал художник какашке.

— Как? Я? — забулькала в ответ та, но художник уже схватил ее и опустил на движущуюся ленту. Не в силах пошевелиться, какашка растеклась по ленте, раскинула ручки и ножки, и счастливо заулыбалась. Нужно только проехать по ленте, думала она, и тогда окончательно стать ягодой.

Но стоило какашке доехать до женщины в форме, как та заорала страшным голосом. Какашка сильно испугалась. Даже свинья на куче мусора так не кричала.

— А-а-а-а! — вопила она.

На ее крик сбежались волшебники.

— Что это такое, я вас спрашиваю! — продолжала кричать женщина, размахивая кулаком.

— Продукт, — вежливо ответил художник и усмехнулся.

Волшебники окружили художника и страшно на него кричали. Какашка, не будь она глупой, быстро сообразила, что это они произносят заклятие, после которого она уже никогда не расколдуется обратно.

— Дамы и господа, разрешите представиться — великий русский художник, — художник покрутил бедрами и помахал в воздухе рукой. — Современное искусство, — продолжил он, — ныне развивается ускоренными темпами. Совсем скоро придет время, как едва взяв продукт с полки, люди начнут превращать его в какашки, не отходя от кассы… То есть не успев донести до дома, то есть не успев вынести из магазина…

— В чем тут искусство? — спросил один волшебник, видимо, самый непонятливый, и почесал палочкой макушку.

Художник тоже почесал свои соломенные волосы и ответил:

— В скорости.

— А смысл? — тогда спросил глупый волшебник и снова почесал макушку.

— Но, но, но! — выпятил грудь художник. — Я тебе сейчас покажу смысл! — рявкнул он. — Ты почеши мне еще голову, почеши! Во! — художник протянул к носу волшебника кулак, испачканный какашкой. — Чуешь, чем пахнет? — с угрозой спросил он волшебника.

— Чем? — переспросил растерянный волшебник.

— Искусством! — захохотал художник.

А в это время какашке стоило огромного труда удержаться на движущейся ленте. Она быстро передвигала ножками, малиновый пот лился с нее градом. У нее не было сомнений, что после всего превращение состоялось. Только лента никак не останавливалась, а в животе у какашки булькало все сильней, словно в нем завелись квакающие лягушки. Какашка терпела, как могла, но все же не выдержала и пукнула.

— Простите… — извинилась она.

— А-а-а! — завизжала женщина.

Волшебники накинулись на художника, тот схватил с ленты запыхавшуюся какашку и бросился наутек. Дверь моментально раздвинулась перед ним. Он побежал вокруг здания. Волшебники неслись за ним, потрясая палочками и обещая показать ему современное искусство. Один из них почти нагнал художника и огрел его палочкой по спине.

— Эге-ге! — завопил художник и побежал быстрей.

Когда они сделали несколько кругов вокруг здания, какашка, наконец, поняла, почему оно называется «Карусель».

Художник сделал рывок, выбежал на дорогу и пересек ее, когда светофор горел красным. А волшебники замерли у дороги, как вкопанные, и какашка догадалась, что дорога — тоже заколдованная. Художник вихлял мимо машин, придерживая штаны, на которых развязалась веревка. Оказавшись на противоположной стороне, он обернулся. Волшебники, не сходя с места, прыгали, махали кулаками, трясли палочками и обзывались на художника.

— Пи-пи-пи! — прокричал им в ответ художник, подтянул штаны и побежал дальше.

Художник шел, не зная устали, по дороге, которая будто не имела конца. Какашка тряслась у него в кармане. Художник молчал. Какашке хотелось бы знать, куда они идут на этот раз, но она чувствовала, что художник не в духе.

Наступил вечер, дорога спряталась в темноте, и они остановились.

Художник лег в густую траву. Какашка скорчилась рядом, и, прежде чем уснуть, похлопала себя по липким бокам. Она по-прежнему была какашкой.

Ну, может быть, сыворотка действует медленно, думала она. А когда проснусь утром, буду уже ягодой. Она недолго смотрела на небо, на нем уже показались звезды. Одна светила ярче всех, и какашке непременно хотелось опознать в ней свою знакомую звезду. Но все звезды были так похожи. Разве могла какашка в таком множестве одинаковых звезд узнать свою? Вот если бы к небу вместо звезд были приляпаны какашки, тогда другое дело — она узнала бы среди них своего какаша. Будь их хоть миллион, хоть сто тысяч миллионов. Как жаль, что она не может взлететь вверх, и увидеть все-все-все.

Она уснула, и ничего ей в ту ночь не снилось.

Проснулась какашка уже в кармане художника. Было раннее утро. Только начинало светать. Он снова куда-то шел. Потом они вышли на дорогу и ехали в автобусе. Резиновые шины автобуса шипели по асфальту, мимо проносились другие машины, и какашка все грустнела и грустнела. Где теперь ее ямка? Где теперь какаш? Она уехала так далеко, что никогда не сможет найти дороги назад.

— Скоро я стану ягодой, — напомнила себе какашка. — И у меня будет все, что ни захочу.

Но теперь эти слова почему-то не радовали ее какашечье сердце.

Автобус остановился, и они сошли. Какашка высунула голову из кармана и тут же нырнула обратно. Со всех сторон высились огромные здания. «Карусель» была просто лилипуткой по сравнению с ними. Какашка почувствовала себя жалкой и маленькой, как если бы она была одной единственной звездой, горящей на всем темном небе.

Отовсюду неслись люди. Одеты они были аккуратно и модно, совсем не так, как художник. Они то и дело в спешке задевали художника, стоящего посередине тротуара и глазеющего по сторонам.

— Давненько я тут не был, — сказал художник и, расправив плечи, пошел в сторону красно-белых домов. Они прошли через шлагбаум, очутились в каком-то длинном дворе, по которому расхаживали красивые люди.

Художник подошел к одной группе таких людей. Они постоянно произносили слова «современное искусство».

— Здрасьте, — поздоровался художник.

Красивые люди прервали разговор, окинули взглядом художника с ног до головы — его подпоясанные веревкой штаны, рваную рубаху и панаму на голове — отвернулись и снова заговорили об искусстве.

— Я — художник, — сказал художник.

Они снова обернулись, и одна очень худая женщина спросила:

— Простите, вы что-то сказали?

— Да, — подтвердил он. — Говорю, я — художник.

— Какой художник? — женщина наморщила нос.

— Хе, — усмехнулся он. — Итак понятно какой. Великий русский.

— Назовите свои работы? — женщина даже сощурилась под очками.

— А нет у них названия, — ответил художник и, как всегда, завилял задом.

— Назовите хотя бы жанр, в котором творите, — женщина усмехнулась, и все усмехнулись следом за ней.

— А вот мой жанр, — художник вынул из кармана какашку и показал всем.

Какашка пискнула.

Женщина приблизила к какашке нос, понюхала.

— Здравствуйте, — пролепетала какашка.

— Это что? — строго спросила женщина.

— Ягода, — скромно ответил художник.

— Это — не ягода, — ответила женщина и все следом за ней повторили — «Это — не ягода».

— А что же это, если не ягода? — спросил художник.

— Неопознанный объект, — сказала женщина и все следом за ней повторили — «Неопознанный объект».

— Раньше я была какашкой, — вставила какашка, но ее никто не услышал.

— А чем пахнет, не узнаете? — спросил художник.

— Впервые нюхаю, — ответила женщина, и все повторили — «Впервые нюхаем».

— Тогда вам надо хорошо и регулярно питаться, — сказал художник.

— Это — не искусство, — женщина показала худым длинным пальцем на какашку.

— Это — не искусство, — повторили остальные.

— Я, великий русский художник, докажу вам: это — еще какое искусство, — он сжал какашку в ладони. — Я прошел долгий путь, — добавил он. — Я тренировался и теперь создаю объекты искусства каждый день. А если хорошенько поем, то по три-четыре раза в день.

— Вы — самозванец! — вдруг заверещала женщина. — Вы никакой не художник! И не смейте называть себя великим и русским! В конце концов, от вас дурно пахнет!

— Самозванец! — кричали остальные. — Пахнет!

— Вы еще обо мне услышите! — ответил им художник и пошел дальше.

Они вошли в один из красно-белых домов и оказались в просторном помещении, в котором не было окон, но горел дневной свет. У стен и посередине стояли белые тумбы, на них лежали странные предметы. Какашка сколько ни глазела, так и не смогла их опознать. Даже на куче мусора ей было понятно, для чего служили выброшенные, сломанные или использованные вещи, и какую пользу они приносили. А тут она никак не могла определить, для чего, например, нужна зашитая туфля, стоящая на одной из тумб. Или электронные часы, в которых цифры прыгали, как бешенные, а проводами эти часы присоединялись к книге с золотистой надписью на обложке «Библия». Или аквариум, в котором вместо рыбок плавали чьи-то штаны. Тут еще много было всяких диковинных вещей. Вокруг них ходили люди, застывали перед ними и подолгу смотрели.

— Наверное, тоже пытаются понять, для чего они нужны, — подумала какашка.

Художник подошел к одной из тумб — пустая, она скромно стояла в углу. Ухватился за нее обеими руками, напрягся и с грохотом передвинул ее на середину. Все сразу оторвались от разглядывания странных предметов и уставились на художника. Художник вынул из кармана карандаш и большими буквами написал на тумбе сбоку «Ягода». Потом торжественно вынул какашку из кармана и посадил ее на тумбу.

К какашке начали подходить люди. Скоро вокруг нее собралась толпа.

— Я-го-да, — читали они, сощурившись.

— Ах, это же ягода, — переговаривались между собой. — Да-да, ягода.

— Ха, было же сразу видно, что это — ягода! — говорили другие.

— Конечно, ягода, — отвечали третьи. — А что еще, если не ягода?!

Какашка слушала, вертела головой, но рядом с ней не было никакой ягоды. На тумбе, вообще, кроме нее, никого не было. Какашка осмотрела свои бока — они по-прежнему были липкими и коричневыми. Понюхала подмышки. Никаких сомнений — она какашка. Но почему-то люди смотрят на нее с восхищением, повторяя — «Ягода!», «Ягода!»? Она хотела спросить об этом художника, но тот, с карандашом во рту, стоял поодаль и хитро улыбался.

А люди все шли и шли. Вокруг какашки было уже не протолкнуться.

— Ах, вот оно как… — поражались одни.

— Ах, вот оно что… — восхищенно присвистывали другие.

— Какая глубина, — говорили третьи.

— Какой гениальный выверт, — произносили четвертые и тянули к какашке руки.

— Но-но-но! — окрикивал их художник. — Руками объект искусства не трогать!

Он вынул из кармана непочатую упаковку ежевики, и начал по одной закидывать ягоды в рот. Через толпу к нему уже пробирались журналисты с камерами и микрофонами.

— Что вас вдохновило? — налетела на художника журналистка в узких джинсах.

— Вот это, — ответил художник и закинул в рот ежевику.

— Гениально… — восхитилась журналистка.

В этот момент к художнику подбежала худая женщина в очках, с которой он разговаривал во дворе, и затараторила в микрофон:

— Великий русский художник хотел показать, что современное искусство достигло тех высот, на которых ему стало по силам запускать обратные процессы. То есть идти не только вперед, но и обратно. То есть не только ягоды превращать в неопознанные объекты, но и неопознанные объекты — в ягоды!

— Представьтесь, пожалуйста, — журналистка подставила ей микрофон.

— Великий русский искусствовед, — представилась женщина.

— Можно вас снять вместе с произведением? — попросила журналистка и художник важно подошел к тумбе.

— Штаны на веревке — вот как должен одеваться великий русский художник, — зашептали в толпе.

— Именно так он и должен одеваться, — повысила голос искусствовед. — Панама, извините за выражение, рубаха и штаны, подпоясанные веревкой — новое слово в современной моде.

Какашка смотрела на все происходящее, и ей казалось, что она снова родилась, и поглазеть на нее пришли все какашки из соседних туалетов. Окружавшие ее люди смотрели на нее с таким же восхищением, так же цокали языком и торжественно перешептывались. Но тогда, в туалете, все знали, что она — какашка, такая же, как и они, просто розовая и прекрасно пахнущая. Можно сказать, лучшая из всех какашек. А чем восхищались эти люди, какашка никак понять не могла. Она уже давно не была малиновой и воняла. Какашка решила, что они все слепы.

— Или, — подумала она, — у них во рту слова поменялись местами. «Какашка» у них обозначает ягоду, а «ягода» — какашку.

Она все всматривалась в толпу, надеясь увидеть какаша. Но его нигде не было.

Облокотившись о тумбу, художник принимал разные позы, выпячивал зад, с глубокомысленным видом чесал сальную голову.

— Художник, — грустно позвала его какашка. — Почему они называют меня «ягодой»?

— Потому что ты — ягода, — тихо ответил художник.

— Нет, я — какашка…

— Какашка ты — на улице или в туалете, — ответил художник. — А здесь, в пределах спейса, ты — ягода.

— А что такое спейс? — спросила какашка.

— Спейс — это такое волшебное место, попадая в которое, ты превращаешься в искусство.

— Но я же никак не изменилась! — удивилась какашка.

— А зачем тебе меняться, если тебя итак считают ягодой? — усмехнулся художник.

— Значит, я никогда не верну какаша, — заплакала какашка.

— Зачем тебе какаш? — спросил ее художник. — Теперь ты — объект искусства. Тобой все восхищаются. Каждый день тебе будут устраивать фотосессии. Будут писать о тебе в журналах и газетах. Показывать тебя по телевизору. Каждый день люди будут приходить сюда, чтобы посмотреть на тебя. У тебя будет слава. Ты уже знаменита. Зачем тебе какой-то маленький вонючий какаш?

— Он не вонючий! — запротестовала какашка.

— Ты сама мне рассказывала, что ушла от него потому, что он вонял, — возразил художник и пошел давать новое интервью.

До самого вечера какашка молча глотала слезы. Вокруг нее сменялись все новые и новые люди, но ни один не спросил, о чем она плачет. Все только называли ее «ягодой» и ахали.

Совсем по-другому было в туалете, куда ее пришли поздравить с рождением другие какашки. Может, они и не умели разговаривать об искусстве, но они, по крайней мере, не принимали ее за кого-то другого. Не принимали ее за ягоду.

И вот когда наступил вечер, свет погас, и все разошлись, какашка слезла со своей тумбы и медленно поползла к выходу. Она обернулась на штаны в аквариуме, зашитые туфли и прочие неопознанные объекты. Нет, покачала она головой, ей среди них было не место. Она больше не хотела быть произведением искусства. Всю жизнь стоять на тумбе? На виду у людей, которые восхищаются тобой, но не замечают, что ты плачешь?

— Ну, уж нет! — сказала какашка, и выползла из спейса без сожалений.

Теперь перед ней стояла самая трудная задача — вернуться домой.

Оказавшись на остановке, какашка покрутила головой. Она не знала номера автобуса, на котором они с художником приехали. И, вообще, в какой стороне — ее родня ямка. Уже наступила ночь, и на небе зажглись звезды. Какашка задрала голову вверх. Одна звезда сияла ярче всех, и какашка узнала в ней свою знакомую.

— Эй, звезда! — позвала ее какашка.

— Я слышала, сегодня в звезду превратилась ты, — наклонилась та с неба, и какашке стала видна ее улыбка.

— Больше не хочу быть звездой, — поникла какашка и собиралась заплакать, чтобы разжалобить звезду, но оказалось, что все слезы у нее кончились. — Я хочу вернуться домой, в свою ямку. Звезда, укажи мне путь. В какую сторону идти? Хоть примерно…

— Ты надеешься найти там какашка, — снова заговорила звезда и наклонилась еще ниже, так, что теперь какашке были видны ее ночные глаза. — Но что, если его там нет? Что, если он счастлив с кефирной какашкой? Что, если он никогда к тебе не вернется? Не лучше ли тебе остаться в волшебном спейсе? Что ты будешь делать в ямке одна? Ты хорошо подумала, какашка?

— Ну, и пусть! — топнула ногой какашка. — Лучше я останусь одна, чем всю жизнь простою без дела на тумбе!

— Тебе видней, — ответила звезда и осветила лучом крышу приближающегося автобуса.

Автобус остановился и открыл двери.

— Сойдешь на конечной! — успела сказать ей звезда.

Какашка взобралась на ступеньку, поползла по проходу и поравнялась с большим грязным ботинком. Ботинок тут же пнул какашку, отпихивая от себя, а его хозяин обозвал ее нехорошим словом. Какашка забилась под сидение.

Она сошла на конечной станции. Звезда уже исчезла или спряталась за тонким месяцем. Но помощь звезды была какашке больше не нужна — стоило ей вдохнуть знакомого воздуха, как она сразу поняла, в какую сторону ей идти. В ночной прохладе веяло малиной и клубникой. А что так могло пахнуть, если не куст — выросший от их с какашем любви?

Принюхиваясь, какашка пошла по запаху, как по ниточке. Пусть я никогда не увижу какаша, думала она, но я найду себе дело и заживу весело. Я обложу ямку мягкими листочками, сделаю ее уютной и теплой. Летом я буду ухаживать за кустом. По ночам общаться со звездами. А зимой — лежать в теплой ямке и видеть сны сладкие, как варенье из клубнико-малины. Весной я отправлюсь в путешествие, обойду все деревенские туалеты и поздороваюсь со всеми какашками. А осенью можно сходить к куче мусора и рассказать ей, какие диковинные штуки я видела в волшебном спейсе. Может, куча мусора когда-нибудь соберется и тоже навестит этот спейс.

Так размышляла какашка, подходя к своей ямке. Она вдруг замерла — ей послышался чей-то плач. Она быстренько слепила из себя шарик и запрыгала к ямке.

Она увидела, что пока ее не было, куст разросся и теперь, большой и пушистый, нависал над ямкой, закрывая ее.

Какашка раздвинула большие зеленые листья, и…

На дне ямке лежал какаш и горько плакал.

— Какаш… — позвала какашка.

— Какашка! Ты вернулась! — закричал какаш, подбежал к какашке и обнял ее.

Какашка слепила себе ручки и тоже обняла какаша.

— Ты больше не любишь кефирную какашку? — спросила она.

— Кефирная какашка — уже в прошлом, — важно ответил какаш. — Я люблю только тебя.

— Но я давно не малиновая, — пролепетала какашка. — Я растеряла весь свой запах, и теперь такая же, как и все другие какашки.

— А я все равно люблю только тебя, — сказал какаш.

— Но почему? — спросила какашка.

— Да я и сам не знаю, — ответил он. — Просто люблю.

Какашка и какаш спустились в ямку. Какашка хотела рассказать ему о своих приключениях, но уже была глубокая ночь, звезды зевали на небе, а клубнико-малиновый куст шелестел сонно. Какашка и какаш уснули, оставив все нерассказанные истории на завтра.

Content

Марина Ахмедова
«Какашка и Художник»