Нина Стожкова

Кража по высшему разряду

КОФЕЙНЯ НА ВАСЬКЕ

— Давай зайдем куда-нибудь погреться, — предложила Изольда, когда ветер с Финского залива задул с новой силой, а дождь, ледяной и мерзкий даже для Питера, стал невыносимым. — Тут на Ваське есть одна недорогая кофейня…

Инна не сразу догадалась, что Васька на питерском сленге — Васильевский остров. Наконец поняла, улыбнулась и запоздало кивнула.

В небольшой комнатке стояли столики с пластиковым верхом и стулья на железных ножках — такие дешевенькие и потрепанные, словно и не было двадцати лет бурных рыночных реформ. В подобные питерские кафешки Инка и Галка, старшая Изольдина дочь, закатывались в конце восьмидесятых, чтобы обсудить без помех свои сердечные проблемы. Вот и нынче здесь можно было поболтать без свидетелей: кроме Инны с Изольдой и барменши, в кафе больше никого. В такую скверную погоду даже закаленные питерцы прячутся по домам. Что уж говорить о туристах, которые подобные демократичные заведения и вовсе игнорируют: бедновато, да и далеко от глянцевых имперских красот.

Инна заказала кофе для себя, зеленый чай для Изольды и по порции блинчиков с клубничным вареньем для каждой. Дамы ждали заказ, исподволь поглядывая друг на друга. Инна заметила: их общение за последние годы постепенно, неуловимо изменилось. Внезапно все поняла и порывисто метнулась к барной стойке — вроде бы по делу, а на самом деле для того, чтобы Изольда не раскусила ее догадку. Все было слишком просто. И слишком грустно. Теперь ей не надо было выпрямлять, как прежде, в присутствии Изольды спину, втягивать живот, пытаться улыбнуться так же, как она, поправлять похожим жестом волосы — словом, Инна больше не боялась, что их будут сравнивать. Прежняя Изольда, похожая на Катрин Денев, навсегда осталась в памяти. А нынче на Инну смотрела приятного вида старушка в маленьком темно-сером, типично ленинградском беретике и скромном плащевом пальтишке мышиного цвета. «Бабушка Ольга», — мелькнула в голове нелепая мысль, которую Инна тут же прогнала (бабушка Ольга, мать Изольды, уже лет двадцать спала вечным сном на одном из старых питерских кладбищ!), и, чтобы поскорее вернуться к реальности, Инна отхлебнула горячего кофе.

В полумраке младшая женщина опять исподволь взглянула на старшую… Мурашки побежали по ее спине. Магические силы, замешанные на тяжелом петербургском тумане, который не первое столетие дурманит голову здешним сочинителям, музыкантам и живописцам, внезапно пришли в движение… Облик собеседницы стал меняться на глазах. Словно Изольда отхлебнула не совковой бурды, гордо именуемой кофе, а какого-то магического напитка, способного, пусть ненадолго, вернуть молодость. Испила питерского «средства Макропулоса». Щеки порозовели, правильные черты лица проступили четче, а морщины, напротив, почти исчезли. «Пожалуй, у нынешней Катрин Денев из-за всех ее пластических операций уже не бывает такой улыбки», — подумала Инна. Ей почудилось, что знакомое с детства лицо Изольды вдруг приняло иное, чужое, незнакомое выражение. Как будто на нем отпечаталась очередная петербургская тайна, замешанная на этом трехсотлетнем тумане и болотной сырости. Рука Инны дрогнула, и по белоснежной скатерти растеклось большое коричневое пятно…

ПРОЕКТ «ЗОЛОТЫЕ МЕМУАРЫ»

— Да что это мы все про меня, да про меня, — спохватилась Изольда. — Тебе, наверное, мои грустноватые эмигрантские байки малоинтересны. Ты ведь и сама поездила, повидала наших за границей. Там, на Западе, как ты догадываешься, все не так замечательно, особенно у эмигрантов, хотя здесь они, то есть мы, рассказываем совсем-совсем другое…

— Да уж, и вправду повидала. А уж послушала… В Венеции, возле площади Сан-Марко, наши эмигрантки-уборщицы награждали друг дружку такими виртуозными матюками, что у венецианского льва хвост колечком завернулся. Стоило ради этого ехать в Италию! — проворчала Инна, разрезая второй блинчик, уже изрядно остывший.

— И правда, соотечественники расползлись по свету, как тараканы, никого теперь русской речью не удивишь, напротив, нынче обслуга везде русский учит, — улыбнулась Изольда и попросила: — Теперь ты, Инночка, расскажи, что привело тебя в Питер в эту промозглую пору. Я знаю, сейчас ты скажешь, что хотела со мной повидаться, это правда, я очень тронута, и все же… Позволь не поверить. Что-то ты, милая, не договариваешь. Про какую Пиковую даму ты по телефону толковала?

Стараясь не увязнуть в подробностях, Инна поведала Изольде про цель своего приезда.

Вообще-то она прибыла в Питер не только ради встречи с любимой тетушкой, эмигрировавшей волею судеб и дочерей несколько лет назад в Германию. Если честно, цель «краткого рабочего визита» Инны была весьма корыстной. Ее давнишний приятель Сергей Бурмистров, обаятельный бездельник и обормот, склонный к разным дурацким авантюрам, которые в лучшем случае заканчивались ничем, а в худшем — полным провалом и денежным крахом, поведал ей за чашечкой кофе про некую пожилую даму из Санкт-Петербурга. Мол, весьма обеспеченная старушенция мечтает издать мемуары, однако, как говорится, ни ухом ни рылом… А точнее, ни пером, ни компьютером — ничем в должной мере не владеет, поэтому ищет «негра». А еще лучше — «негритянку». Цена, как говорится, договорная. Главное, не продешевить, поскольку старушенция весьма богата. Инна насторожилась. Вот это да! Наконец-то Фортуна повернулась к ней лицом, а не своим обычным местом. Удача впервые сама плывет в руки! И главное, работа непыльная и простая до тупости. Сиди себе, слушай вполуха амбициозное бормотание старухи, записывай на диктофон. А потом лепи из ее россказней что-то более или менее удобоваримое, по крайней мере логически связанное. Между тем ответственности никакой: тираж книженции крошечный, предназначен на подарки своим. Главное, чтобы авторше труд понравился. Как говорится, кто заказывает музыку… Впрочем, угодить заказчице мемуаров — дело нехитрое: как можно больше выпячивай ее роль в истории, а значение остальных участников сей старомодной пьесы под названием «Жизнь одной дамы», наоборот, старательно затушевывай. Вот и весь рецепт сомнительного творческого супчика. Видали мы, и не раз, таких богатеньких старушек! Мечтают купить билет в вечность, словно в бизнес-класс авиалайнера, летящего на Канары! Вспоминают эпизоды собственной драгоценной жизни со всеми бесконечными скучнейшими подробностями. Так и подмывает шепнуть: мол, пустые хлопоты, матушка, билет-то в вечность выписывается совсем другим ведомством. Туда ни бойким писакам, ни чиновникам даже самого высокого ранга ходу нет. В небесной канцелярии действительны иные законы и, возможно, другие льготные списки…

И пусть себе такие бабульки заблуждаются как можно чаще — на благо нам, продажным писакам! — цинично решила Инна. Общаться с наивными, преисполненными собственной значимости воспоминателями — сплошное удовольствие. Чай с тортом, сувениры с курортов, машина с водителем, если понадобится. Правда, есть одно но, с лихвой перекрывающее все плюсы. Когда дело доходит до расплаты, все богатенькие буратины без исключения оказываются на удивление скупы. Так что главный закон в деле написания заказных мемуаров прост, как таблица умножения: без аванса — ни строчки. А рукопись — только в обмен на гонорар. Из рук в руки.

В общем, нехитрые мысли вихрем пронеслись в ее голове, включившейся в этом месте со скрипом, как старый комп, и Инна попросила продиктовать телефон и адрес новой питерской «старушки процентщицы». Честно говоря, она не особенно рассчитывала на успех: в культурной столице и своих сочинителей хватает, один Союз писателей Санкт-Петербурга чего стоит! Пушкину с Достоевским и не снился такой корпоративный междусобойчик! Да и Союз журналистов Санкт-Петербурга не сбросишь со счетов! Правда, и заказчиков пафосных мемуаров у продажных питерских сочинителей в последнее время по понятным причинам прибавилось — колесо истории резво покатилось в сторону Северной столицы, сметая вся и всех — от ленивых московитов до горластой ставропольской и напористой уральской публики — на своем пути.

Однако надменный, слегка картавый, как у карикатурных дворян в старых советских фильмах, голос пожилой дамы отозвался в телефонной трубке с неожиданной готовностью:

— Что ж, голубушка, с нетерпением жду вас в субботу, ради такого дела даже готова отложить поездку на уик-энд в загородное имение…

Она так и сказала: не «на дачу», а «в имение», что слегка резануло Иннин демократичный слух. Дама продиктовала адрес на Мойке, и в ближайшую пятницу Инна потащилась поздним вечером на Ленинградский вокзал.

ВАГОНЧИК ТРОНЕТСЯ — НЕ ТРОНУТЬСЯ БЫ НАМ

Такая тоска навалилась на Инну на перроне, что она едва не повернула обратно, в свою маленькую уютную квартирку на московской окраине.

Тускло освещенную пустую платформу усыпали, кружась в стремительном диком танце и срываясь на ветру под поезд, крупные, как серебряные монеты, снежинки. Путешественница подставила руку, но ветер тут же сдул их с перчатки, и снежные хлопья понеслись в бешеном ритме мимо, мимо… Инна тащила, спотыкаясь, по обледеневшему асфальту огромную сумку, набитую образцами заказных книг, которые накропала за последние годы числом не меньше, чем достославный Оноре де Бальзак или благородный Чарльз Диккенс. У нее тоже получилась целая «Человеческая комедия». Однако прекрасно изданные тома были написаны от имени и во славу современных Гобсеков и Ростиньяков, а также Домби и сыновей. Инна героически волокла на себе в Питер эту мини-библиотеку, чтобы старуха оценила ее профессиональный успех и не скупилась. Мол, у нас такие, как вы, госпожа миллионерша, в очередь стоят… В сумке булькали две бутылки коньяка «Московский» (пусть Северная столица знает свое место!) для Изольды и Марка. В общем, из личных вещей в объемистую спортивную сумку поместилось лишь самое необходимое, никаких вечерних нарядов, все походно-спортивное, впрочем, на два дня больше и не надо…

Инна тащилась к первому вагону и проклинала про себя все того же Бурмистрова, автора множества благополучно лопнувших коммерческих проектов. Ему и в голову не пришло проводить ее до вагона, видно, испугался гнева очередной ревнивой любовницы, хотя на процент от будущего Инниного гонорара этот милый мерзавец рассчитывал всерьез…

Редкие зимние пассажиры поспешно нырнули в натопленное тепло вагона, и перрон окончательно опустел. До отправления поезда оставалось несколько минут. Инна устроилась у окна в пустом купе и раздвинула шторки. За черным проемом окна так же медленно падал снег, навевая тяжелый зимний сон.

«Хорошо бы повезло! Тогда буду ехать одна до самого Питера», — с надеждой подумала Инна. Она расстегнула «молнию» на сапоге и потерла вмятину на лодыжке. Только сейчас заметила: к ночи ноги отекли и нестерпимо гудели. То же самое проделала с другой ногой, и жизнь показалась не такой невыносимой, как полчаса назад. Инна достала из сумочки пудреницу. Из зеркала на нее уставилось измученное лицо сорокалетней женщины. Под снежными хлопьями тушь и тени размазались вокруг глаз, придав взгляду мрачноватое безумие, румяна облетели, и лицо при тусклом свете лампочки под потолком стало серовато-белым, а густые и пышные волосы цвета спелой пшеницы, предмет ее особой гордости, намокнув под снегом, свисали вдоль щек жалкими сосульками.

— Ну, здравствуй, призрак «Красной стрелы», — сказала она себе с отвращением и принялась подновлять фасад.

Через пять минут из зеркала на нее взглянула все такая же измученная, но уже вполне привлекательная женщина. Густые, аккуратно уложенные пряди, беличий разрез фиалковых глаз, изящный, слегка покрасневший от обиды носик — может, и не королева красоты, и не юна давно, но вполне еще симпатичная женщина, трогательная в своей одинокой хрупкости и беззащитности.

Ободренная маленьким зеркалом, Инна закрыла дверь и встала с полки, чтобы без помех рассмотреть свое отражение в другом — большом. Что ж, и тут дела обстояли весьма неплохо. Изящная фигурка, тонкая талия, высокая, красивой формы грудь, округлые плечи. Легкий дорожный свитер, подобранный в тон фиалковым глазам, выгодно подчеркивал все достоинства ее фигуры. Жаль, длины зеркала не хватало, чтобы в нем полностью отразились стройные ноги, упакованные в узкие джинсы.

Покрутившись перед зеркалом еще немного, Инна плюхнулась на диван. Настроение явно улучшилось. И в ту же секунду поезд тронулся, медленно покатил вдоль перрона. Вскоре состав прибавил ход, и пассажирка, облегченно вздохнув, откинулась к стенке купе. Одна! Слава богу, одна! Напрасно красилась. Теперь-то уж точно никого нелегкая не принесет. «Красная стрела» мчит до Питера почти без остановок.

— Добрый вечер, мадам! — Дверь в купе открылась, и в проем просунулась крупная мужская голова в черной вязаной шапочке. — Разрешите войти? У меня в этом купе верхняя полка.

— Да, конечно, входите, пожалуйста. — Инна поспешно подвинулась, и в крошечное пространство купе ввалился здоровенный господин с миниатюрным, не по комплекции, чемоданчиком командированного в руках.

— Уф, едва не опоздал. На ходу вскочил в последний вагон и потом через весь поезд к вам пробирался.

Инна хмуро кивнула. Вот тебе, бабушка, и юркий пень! Размечталась, наивная дура, ехать всю дорогу в гордом одиночестве…

Внушительный тип, комплекцией похожий на боксера Николая Валуева, больно задел Инну плечом. И в купе, где только что было довольно просторно, стало не протолкнуться, как в метро в час пик.

— Владимир Ильич, — представился незнакомец, с любопытством скользнув взглядом по случайной попутчице.

Инна невольно улыбнулась:

— Лет пятнадцать назад вам, наверное, было непросто жить на свете с таким именем-отчеством?

— Справлялся, — просто объяснил попутчик, беззастенчиво разглядывая Инну. — К тому же и фамилия у меня, как назло, соответствующая — Ульянов. Во когда-то родители отчебучили! Потом оправдывались, говорили, что Володьки у нас всегда в роду были. Пришлось смириться, да и привык к шестнадцати годам. А вас, я извиняюсь, как зовут?

Инна автоматически поправила глубокий вырез кофточки, провела рукой по высохшим волосам и отодвинулась ближе к окну. М-да, только что она отправила оптимистическую эсэмэску подруге: «Мусик, еду в Питер, маньяков в купе нет, созвонимся во вторник».

«Погоди, еще не вечер», — пошутила Машка.

И вправду, маньяк тут как тут! Явился к ночи, не запылился, как им, маньякам, и положено. А вдруг это бывалый транспортный вор и аферист? Клофилин в чай, газ какой-нибудь усыпляющий, то-се… Обчистит. А потом надругается. В газетах о таких случаях чуть ли не каждый день пишут.

«Впрочем, я сама за хороший гонорар и не то напишу, — подумала она, усилием воли пытаясь включить вместо страха логику. — А с этим типом все-таки надо построже. В крайнем случае, попросить проводницу в другое купе перевести».

Инна потрогала нательный крестик и взглянула на попутчика как можно строже.

— Инна Павловна, — официально отрекомендовалась она надменным низким голосом и принялась демонстративно вглядываться в черноту окна. Огоньки пригорода летели сплошной светящейся полосой. Она упрямо молчала. Мол, представились — и хватит. Общей темы для разговора у нее с этим типом нет и быть не может.

Попутчик стащил с головы спортивную «мальчиковую» шапочку и, как смущенный подросток, взъерошил прилипшие темные волосы, слегка тронутые сединой. Его багровая физиономия, словно помидор-гигант утренней росой, была покрыта крупными капельками пота. Похоже, «маньяк» и вправду пробежался по вагонам. Похоже, охотник спешил к дичи!

Однако мужчина по-прежнему поглядывал на нее добродушно и даже как-то заискивающе. Сопя и кряхтя, Владимир Ильич принялся стаскивать куртку. Он резко приподнялся с сиденья, со всего маху стукнулся головой о верхнюю полку и снова сел.

— Е-мое, — застонал мужчина, потирая потную макушку. Габариты этого типа явно не вписывались в железнодорожные стандарты. Еще бы! Это какие должны быть вагоны, чтобы в них такие громилы могли развернуться! Рост под два метра, косая сажень в плечах… Длинные ноги мужчины упрямо не хотели помещаться в крошечном пространстве, и он протянул свои лапищи, обутые в щеголеватые ботинки с вытянутым мыском, через все купе. Они угрожающе легли наискосок, отрезав Инне путь к двери. Она как можно незаметнее пододвинула к себе дамскую сумочку, такую увесистую, что при желании ею можно было вывести из строя какого-нибудь средненького маньяка. Но такого бугая — вряд ли. Его хоть гирей по башке лупи — не вздрогнет.

«Кажется, в сумочке есть дезодорант. В случае чего брызну в эти наглые, хищные, глаза», — подумала Инна, стараясь наладить дыхание.

— Вы что-то дома забыли? — участливо спросил мужчина, удивленно взглянув на ее копание в сумочке. — Надеюсь, не железнодорожный билет?

— Нет, я ищу перочинный ножик, яблоко порезать, — нашлась Инна.

— Не волнуйтесь, Инна Павловна, у меня «с собой было», — обрадовался попутчик и, бодро щелкнув замком чемоданчика, извлек здоровенный охотничий нож — с таким, наверное, на дикого кабана ходят. Инна похолодела и с испугом скосила глаза на закрытую дверь.

К счастью, в эту секунду дверь отворилась, и в купе вплыла дородная проводница в обтягивающем форменном кителе и мини-юбке рискованной длины. Волосы цвета моркови, состриженные на затылке совсем коротко, дополняли вызывающий облик.

— Ваши билетики! — объявила она пассажирам, игриво стрельнув глазами на Инниного попутчика.

— Не забудьте вернуть, — сказал он строго, не обращая на заигрывания проводницы ни малейшего внимания, — в командировку еду.

— Все вы для жен в вечной командировке! — хихикнула проводница, закрывая за собой дверь.

«Надо было задержать ее, — запоздало расстроилась Инна. — И попросить о помощи. Нет, лучше не надо. А что я ей сказала бы? „Прошу перевести меня в другое купе, хотя здесь у меня нижняя полка“»…

Тем временем поезд, набрав полный ход, выстукивал замысловатую композицию, словно лихой ударник, поймавший кураж в процессе джем-сейшна. И крупные, с длинными пальцами, ручищи детины принялись барабанить ножом по столику, ловко попадая в такт колесному ритму.

Инна вообще-то обожала мужчин с крупными руками и длинными тонкими пальцами, но тут ее передернуло, словно сосед царапал иголкой по стеклу.

— Прекратите стучать, и так голова раскалывается, — потребовала она.

Попутчик недоуменно уставился на нервную дамочку, потом хмуро набычился, словно Инна сорвала его выступление на Евровидении, и обиженно запыхтел. Похоже, «солист» не собирался так легко сдаваться. Вдохнув поглубже и выстукивая теперь ритм ботинком, он замурлыкал под нос «Дорогу» — «Попутную песню» двадцатого века — от группы «Любэ». Когда певец добрался до слов «Дорога, дорога, осталось немного, девчонок целуйте взасос», он внезапно игриво взглянул на Инну и подмигнул.

Вот оно, начинается! Инна в ответ зашипела, как рассерженная кошка.

— Не волнуйся, Иннуль, шучу, — примирительно буркнул попутчик и громко икнул.

«Ого, этот омерзительный тип уже отметил отъезд! Причем хорошо отметил!» — с опозданием догадалась Инна. В этом плане она соображала гораздо медленнее других женщин: сказывалось отсутствие семейного опыта. Соседка Лариска обычно за версту чуяла, когда муж принял на грудь. Причем каждый раз безошибочно нюхом определяла когда, сколько и с кем. Если нестерпимо пахло мятной жвачкой, значит, благоверный встречался с друзьями детства из «Второгодников. ру», а когда от супруга за версту несло не только перегаром, но и табачищем — значит, «порешал вопросы» на работе. Однажды Лариска своим чудо-носом распознала через пары перегара запах женских духов… Наутро ее благоверный вышел из подъезда в темных очках, плохо маскировавших зловещий синяк под глазом.

Вот и сейчас Инна запоздало сообразила, что красное мужское лицо — не всегда признак усталости, высокого давления, аллергии или даже сексуального желания… Как, впрочем, и спринтерского бега за поездом. Гораздо чаще в России физиономии мужчин наливаются краской совсем по другому поводу.

Попутчик наконец поборол собственную куртку, пристроил ее на плечики возле двери и, распрямившись во весь свой почти двухметровый рост, с хрустом, сладко так, от души, потянулся. Под свитером обозначились бицепсы.

«Ни фига себе, этот тип еще и качается! Еще, чего доброго, и стероиды колет. Наркоман! Не дай бог, входит в люберецкую „бригаду“! Вот и „Любэ“ уважает», — с испугом подумала Инна и зябко поежилась.

— А тут уютненько. Правда, мадам И-нес-са? — вынес попутчик свой вердикт и вопросительно, даже слегка заискивающе, посмотрел на Инну.

— Мне все равно, как тут. Лично я собираюсь спать! Мне завтра на работу, — объявила Инна, испепеляя взглядом нового знакомого.

Черт побери, когда же этот бесцеремонный тип догадается, что приличные господа выходят из купе, давая даме переодеться? Он выметется отсюда хоть на десять минут или нет? Скорее «или нет». Подобные туповатые персонажи намеков не понимают. Им надо все разжевывать по складам, как в первом классе.

— Вы не хотите выйти? Мне надо переодеться, — потребовала Инна с интонациями учительницы.

— Спать? Да вы что! Серьезно? Детское время, Иннуля! — отмахнулся попутчик с удивленным, даже обиженным видом. — Я вообще-то в поездах никогда не сплю. Так что у нас вся ночь впереди. Водочки? — игриво поинтересовался он и стал снова расстегивать свой чемоданчик.

— Я же сказала, что в это время привыкла спать, — повторила Инна ледяным тоном, — уже, между прочим, час ночи. Кстати, если вы не расслышали, я еду в Питер работать.

— А я — так, по Невскому погулять! — вдруг с пьяным нажимом обиделся мужчина. — Между прочим, я тоже в командировку. Ты уже должна была это просечь. Хотя если ты, Инночка, назначишь мне на завтра свидание в культурном месте… Шучу, шучу, — поспешил он ретироваться, с удивлением поймав на себе взгляд Инниных потемневших от гнева глаз.

Не обращая ни малейшего внимания на ее возмущенные вздохи, мужчина извлек из портфеля «набор командированного». Там была нарезка «брауншвейгской» колбасы и сыра, белый батон в целлофане, тоже нарезанный тонкими ломтиками, и плитка шоколада «для дам-с». Разумеется, в центре всей композиции сразу же оказалась бутылка водки с пластиковыми стаканчиками.

— Ну, Иннок, как натюрморчик? — нагло похвалился тип.

— Послушайте, я сейчас проводницу позову! — пригрозила Инна. — И вас оштрафуют. А я потребую, чтобы меня перевели в другое купе. Вообще в поездах, как я погляжу, до сих пор творится форменное безобразие! Писали ведь, что где-то уже ввели женские и мужские купе. Так нет же, как всегда, одна показуха. Видно, в России-матушке мы никогда не сможем путешествовать цивилизованно. Всегда одно и то же! Водка, оглушительный храп, запах пота, вонючие мужские носки…

— Женщина, не надо грязи! — окончательно обиделся попутчик. — Перед отъездом я принял душ и надел чистое белье. Мечтал, чтобы в купе оказалась достойная дама, и мы культурно провели бы с ней время. Фурий мне и на службе хватает. Хотя, если по правде… Ты неплохо выглядишь, Иннулька. Гнев тебе к лицу. К тому же москвичка. Угадал-с? Вон как закипела! Терпеть не могу манерных питерских баб, они все какие-то надменные и замороженные!

— Что ж, не хотите выходить из купе, Владимир Ильич, и черт с вами! — объявила Инна.

— О, у нас и стриптиз заказан! — притворно оживился гигант. — Бонус жэдэ компании!

— Пошел вон! — зашипела Инна и резво сиганула на верхнюю полку над его головой. Хорошо, что оттуда не будет видно этого мерзкого типа. Подстегиваемая страхом и отвращением, она запрыгнула наверх так легко, словно все последние годы занималась спортивной гимнастикой и брусья были ее коньком.

Мужик восхищенно присвистнул.

— Сегодня я так не смогу, детка, — виновато признался он. — Так что тебе придется всю ночь скучать в одиночестве.

Инна стянула через голову свитер и, оставшись в черном кружевном бюстгальтере, напялила на него черную футболку с хвастливой надписью «Супервумен». Затем, бесшумно стянув под одеялом джинсы и колготки, закрыла глаза и попыталась уснуть.

Но не тут-то было. Поезд тряхнуло, и голова попутчика со всего размаха стукнулась о верхнюю полку.

— Эй, господин пьяница, нельзя ли осторожнее! — возмутилась Инна.

— О, черт, сколько водки зря пролил. — Мужчина тихонько выругался, а Инна почувствовала вокруг резкий запах спиртного.

— Может, хватит! — потребовала она. — И так в купе закусывать пора. А завтра всем рано вставать.

— Не волнуйся, Иннок, я же ее как снотворное потребляю. Еще несколько капель и… Вдруг тебе повезет, и я громко захраплю? Кстати, а ты к кому едешь?

— Так, в один небольшой питерский музей, в творческую командировку, — соврала Инна.

— А, «в Греческом зале, в Греческом зале!», — обрадовался попутчик. — Ну, тогда мы с тобой там точно не встретимся. Мне-то некогда по музеям прохлаждаться. У нас, менеджеров среднего звена, служба и опасна, и трудна. Хочешь, завтра помогу сумку до метро донести, трепетная «мышь белая»?

— Не стоит, меня встречают.

— Сказочница! Какой псих притащится на вокзал в семь утра? — не поверил мужчина.

— Изольда приедет, я ее знаю.

— С Тристаном? — спросил мужичок и сам громко заржал над своей немудреной остротой.

— Нет, одна, — сухо отрезала Инна и отвернулась к стенке.

Попутчик наконец допил свое «снотворное» и громко захрапел.

Инна лежала на верхней полке, отвернувшись лицом к стене, и старательно притворялась спящей. Слезы Ниагарой текли по ее лицу. Сна не было ни в одном глазу. Она лежала, вспоминала год за годом свою не слишком счастливую жизнь и беззвучно всхлипывала. Вначале — бестолковое раннее замужество, впрочем, это был не брак, а одно сплошное недоразумение, и секс между супругами прекратился, почти не начавшись, так что развелись они практически автоматически. Эта история обожгла ее настолько, что всю последующую жизнь Инна подсознательно выбирала для романов лишь глубоко женатых мужчин. Или тех, с которыми никогда не получится создать семью.

Она вспомнила всех своих любовников. Давних и не очень. За всю жизнь их набралось в копилке памяти не так уж и много. Они были молодыми и средних лет, худыми и толстыми, но почти все — высокие и довольно симпатичные. Инна вспомнила слова маминой подруги Валентины Павловны: «У женщины может быть любой муж, даже коротышка-замухрышка, а вот любовников она всегда выбирает со вкусом, потому что не для быта, а для души».

Инна сделала им всем «перекличку» поименно, как на армейской утренней поверке. Результат был неутешительный. В который раз она убедилась: ни с одним из тех мужчин она не смогла бы прожить бок о бок, в одной квартире, дольше недели. Да и сейчас, если честно, ее ждал дома не тот и не там. Нить, связывавшая ее с Москвой, была бы совсем хрупкой, если бы не мобильник. Если что…

«Интересно, что?» — с опаской подумала Инна.

Так вот, если что, можно послать эсэмэску лучшей подруге Машке. И тут же получить от нее дельный совет. Подруга, словно опытный врач-психотерапевт, всегда находит единственно необходимые слова. Впрочем, что там мобильник! Вот бы взять Машку с собой в Питер… Инна быстренько расправилась бы со всеми делами, и они рванули бы куда-нибудь за город. Например, на экскурсию в недавно отреставрированный Константиновский дворец. Посмотрели бы на знаменитую коллекцию Ростроповича-Вишневской, о которой столько трезвонили по телеящику. Но разве Машку куда-нибудь вытащишь? С утра до ночи торчит на работе, а все выходные драит до блеска свою и так стерильную квартиру. Иногда Инне казалось, что и мужа Макара Машка во время генеральной уборки отдраивает капитально: железной губкой с моющими средствами. Во всяком случае, по собственной квартире ее благоверный передвигался с опаской, словно по музею. Даже на лестницу ему не разрешалось выходить в «музейных» тапочках. И что удивительно, Машке никогда не хотелось расширить границы своего тесного чистенького мирка, она не любила путешествия. А Инна — наоборот. Всю жизнь в ней жила бойкая безбашенная репортерша. И в зависимости от обстоятельств эта особа то распрямляла плечи и нагло брала над ней верх, то сидела тише мыши в дальнем уголке ее души, терпеливо дожидаясь своего часа. А если очередная репортерская авантюра Инки заканчивалась провалом, то Машка находила мудрые слова, дающие силы жить дальше и побороть сознание собственного ничтожества. Однажды Машка напечатала в своем дизайнеровском центре визитки для Инны. На мерцавших картонных карточках, случайно повернув их к свету, Инна прочитала надпись «Супервумен». Кстати, черную футболку с такой же надписью, в которой Инна сейчас лежала под казенным одеялом, подарила ей на день рождения тоже любимая подруга. В общем, Машка — это Карнеги в джинсах!

Инна вспомнила, как Машка утешала ее после каждого любовного фиаско, окончательно расстроилась и уснула лишь под утро вся в слезах.

Проснулась она лишь тогда, когда проводница решительно и громко забарабанила в дверь и объявила: через десять минут — Московский вокзал.

ВОКЗАЛ ВОСПОМИНАНИЙ

Инне не терпелось повидать Изольду, однако нетерпение двоюродной тетушки, наверное, было еще сильнее. В семь утра ее хрупкая фигурка уже маячила на платформе Московского вокзала, поеживаясь от холода и напряженно вглядываясь в лица выползающих из вагона по-утреннему хмурых пассажиров.

— Инна, наконец-то! — С неожиданной для своего возраста прытью старушка подскочила, выхватила у нее дорожную сумку и еще минуты две боролась за нее. Однако пожилая дама не учла, что питерская платформа, как и московская прошлой ночью, была сплошь покрыта льдом! Хрупкую, крошечную Изольду понесло-закружило вместе с сумкой и по инерции поволокло туда, где платформа обрывалась. Охнув и собрав все свои силы, Инна с трудом вырвала поклажу из цепких маленьких рук и затормозила опасное кружение старушки по перрону.

— Хорошо, что ты приехала! — прошептала Изольда и, встав на цыпочки, чмокнула Инну куда-то в подбородок.

Инна прижалась к облаку седых волос, выбивавшемуся из-под беретика. Доведется ли им еще увидеться, кто знает?

Слякотное питерское утро на самом деле оказалось непроглядной ночью. Впрочем, и в метро, и в автобусе свет тоже был каким-то неярким, желтоватым, словом, типично питерским.

Как и одежда горожан, как и скупые на эмоции лица людей. Север, одним словом. Все было другим, чем в Инниной разудалой, вычурной и кичливой Москве.

Москвичка подумала, что Петербург уже не первый век поражает жителей Центральной России северной монохромной сдержанностью, какой-то скрытой мощной энергетикой. Похоже, внешние эффекты в этом краю мало кого волнуют… Оскорбленное достоинство бывшей имперской столицы дает себя знать уже почти столетие…

После получаса томительного пути они оказались у двери обычной питерской многоэтажки.

— Дальше пойдешь одна, — вдруг объявила Изольда. — Давай звони прямо при мне Марку по домофону. Я непременно должна убедиться, что этот тип дома. Про меня — ни звука. Поняла?

— Да, Инночка, конечно, я дома, жду тебя, поднимайся, — отозвался в динамике заспанный мужской голос, и Изольда, прижав палец к губам, растворилась в питерских ранних сумерках.

СТРАСТИ ПО МАРКУ

И вот теперь, встретившись в кофейне на Васильевском, Изольда и Инна болтали обо всем на свете, избегая произносить вслух слово «Марк», словно это было не обычное имя, а запретный китайский иероглиф. И тот, кто называет его, тут же умирает. Притворялись, что никакого Марка не существует, что он миф и призрак, хотя Инна, приехав с вокзала, уже успела похлебать на кухне его знаменитый суп из белых грибов, лично собранных профессором прошлой осенью в районе Репина. Супец этот, надо сказать, Марк готовил отменно. С перловкой, картошкой, специями и всем, что положено в него кидать. Вообще все, за что брался, Марк делал на «пять с плюсом». И дочь, свою и Изольды, красавицу Светку, он вырастил стопроцентной отличницей. А точнее, «перфекционисткой», как сейчас говорят. То есть женщиной, которая может все делать только хорошо. Или очень хорошо. От чего сама порой страдает, часто бывает на грани нервного срыва, ведь объять все на свете невозможно. Но поделать с собой ничего не может. С детства привыкла быть первой. Получать только пятерки. Или пятерки с плюсом.

Когда Светка досталась ему после развода, Марк взялся за ее воспитание со всем энтузиазмом обожающего отца и доморощенного педагога. Так дрессировали детей-вундеркиндов их амбициозные папаши в прошлые века: отец Моцарта, отец знаменитой пианистки Клары Вик, отец Паганини… Только те стремились вырастить из своих чад знаменитых виртуозов и поправить свои денежные дела, а Марк бескорыстно мечтал, чтобы Светка развилась в гармоничную и всестороннюю личность. Ну и, само собой, прославила его фамилию. Его единственная дочь училась во французской и музыкальной школах, ходила на занятия юных искусствоведов в Эрмитаж, потом в кружок юных химиков при Ленинградском университете. А когда Изольда упрекнула Марка, что у дочери нет детства, что она совсем не дышит воздухом и не общается с ровесниками, отец принял простое и эффектное решение. Он купил Светке собаку: веселого серебристого малого пуделя Матвея.

— Теперь у Светки есть друг, с которым надо гулять и о котором придется заботиться, — объяснил он. — А сидеть целыми днями во дворе с юными бездельниками моей дочери ни к чему. Не для того я ее ращу.

Удивительно, что при такой плотной опеке Светка вышла замуж. Но красавицу, как поется, выкрадут «вместе с забором». А Светка унаследовала не только красоту матери, но и ум отца, ее учеба и ранняя научная карьера продвигались блестяще. В итоге она удачно вышла замуж. Но к неудовольствию Марка, прочившего дочь за принца, избранником Светки стал обычный питерский парень, институтский приятель. Марк страшно ревновал, что-то твердил насчет мезальянса, но в конце концов смирился. А вскоре, получив гранд на учебу в аспирантуре при Сорбонне, Светка укатила с мужем и крошечной Анечкой в Париж. Подальше от бытовых проблем и энергичного папаши. Впрочем, тот и по сию пору продолжает считать счастливый брак дочери ошибкой юности…

Прежде Инна всегда останавливалась у тетушки, но в этот раз все получилось по-другому. Изольда предложила ей погостить у Марка.

«Интересно, почему она вздумала поселить меня у бывшего мужа?» — гадала Инна. Словно прочитав ее мысли, Изольда буднично пояснила: пока жила за границей, ее квартиру залили соседи, сейчас там ремонт, вещи снесли в одну комнату, гостей принимать негде. А Марк, как всегда, жирует один в своей огромной квартире. Вот Изольда и подбила Инну напроситься к нему на пару дней. Скороговоркой пробормотав все это, тетушка попыталась сменить тему. Мол, имя названо, и хватит об этом человеке. Давай лучше о новых книгах, о московских вернисажах и премьерах. Как будто, загнанные постоянной гонкой за деньгами, без которых не прожить в дорогущем мегаполисе, москвички только и делают, что ходят в театры да в музеи, а не пытаются всеми силами выжить в постоянно сменяющие друг друга эпохи дефицита, инфляции, дефолта и безработицы.

Инна с каждой секундой убеждалась: имя бывшего мужа действовало на Изольду как грязные окна на немцев. Хотя, казалось бы, не так часто рождает Петербург подобных интеллектуалов, красавцев и вообще таких цельных мужчин.

Марк Аршавский, прославленный ученый-химик, профессор, автор известных в научном мире трудов и открытий, был вторым мужем Изольды. Когда-то он, в то время сорокалетний холостяк, наслушавшись в научных кругах легенд об умнице-красавице химичке, страстно мечтал с ней познакомиться. И судьба оказалась к нему благосклонна: однажды он наконец встретил женщину своей мечты на банкете по случаю защиты диссертации и без памяти влюбился. Впрочем, он был подготовлен к этой любви благодаря долгой невозможности встречи. Оба немолодые, с сильными и непростыми характерами, они сошлись стремительно, тут же и поженились. А куда тянуть в сорок лет? Однако прожили вместе супруги недолго. Уж очень оказались похожи своей вспыльчивостью и категоричностью. Изольда, в сущности, была таким же ворчливым холостяком, как и ее благоверный. Никто из двоих не хотел уступать — ни в главном, ни тем более в мелочах. В итоге они расстались, поровну поделив дочерей. Галина, дочь Изольды от первого брака, осталась с матерью, а Светлана, дочь Марка и Изольды, — с отцом. Это из нее Марк пытался вылепить настоящую супервумен, которая всегда и везде первая, без всякой надписи на футболке.

Много лет общие друзья были убеждены, что супруги пребывают в разводе. А в середине трудных девяностых вдруг выяснилось: официально брак Изольды и Марка не расторгнут! То есть запись о разводе в ЗАГСе им вроде бы когда-то сделали, причем честь по чести, однако штамп в паспорта так и не поставили. Супруги были сами в этом виноваты: затянули с уплатой пошлины, потом отвлекли неотложные дела, и в итоге про штамп все забыли. Надо же! Через двадцать лет эта забывчивость пришлась как нельзя кстати. По паспорту она была замужем, а про бумаги двадцатилетней давности, хранившиеся где-то в пыльных архивах ЗАГСа, никто и не вспомнил.

Изольда мечтала перебраться на Запад, поближе к дочерям и внучкам, покинувшим Питер в силу разных обстоятельств, о которых будет сказано ниже, но не знала как. Наличие де-факто отца-немца, нигде по документам де-юре не значившегося, такого права не давало. И тут Марк, вечно недовольный начальством и властями, объявил, что уезжает. Оказалось, по еврейской линии сделать это совсем не сложно. Причем можно ехать не в какой-нибудь далекий и жаркий, горластый, вечно воюющий Израиль, а в благополучную, тихую и относительно близкую Германию. В Европу, одним словом. Так отъезд стал возможен и для Изольды, его де-юре супруги. В общем, неожиданно оказалось: выгоднее быть женой российского еврея, чем незаконной дочерью российского немца, чтобы попасть в Германию на ПМЖ. Так Марк Аршавский с супругой Изольдой Гурко осели в конце девяностых в лагере для иммигрантских переселенцев…

— Говорят, трудности сближают, — попыталась Инна вновь заговорить в кафе о Марке. О «дяде Марке», как привыкла она называть его с детства.

— Нас они развели окончательно, — сухо отрезала Изольда и, подозвав официантку, заказала еще по пятьдесят граммов — уже не коньяка, а родимой русской водки. Чтобы не сразу заплакать.

Инна в каком-то оцепенении слушала рассказ Изольды. Как она решилась, как смогла в ее-то почтенном возрасте изменить судьбу? Перебраться в чужой, неприветливый к иммигрантам мир, поменять все: окружение, привычки, планы на будущее. Зачем? Чего ей в родном Питере не хватало? Ну, допустим, денег. Но и там, в Германии, по тамошним меркам, у нее евриков в обрез. Зато на чужбине и окружение другое, попроще и погорластее. И проблемы совсем иные: не как свести концы с концами на российскую нищенскую пенсию, а как сохранить достоинство и минимально пристойный уровень жизни в окружении «настоящих» граждан страны Евросоюза — немцев.

Про себя Инна знала совершенно точно: она никогда не смогла бы обменять свой, пусть многолюдный, несовершенный, шумный, суетливый мир — словом, родную Москву, — на любую, пусть самую благополучную, сытую и чистенькую заграницу. Отказаться от друзей детства и юности, которые понимают тебя с полуслова, от летних поездок к ним на дачу, от своих июньских дней рождения, собирающих душным вечером всю компанию в ее квартирке. Нет, это невозможно. Просто она не выжила бы там — в чужой враждебной среде. Не смогла бы… Что не смогла бы? А ничего не смогла бы: ни писать, ни легко общаться с людьми, как в Москве, ни радоваться жизни. Хоть и говорит по-немецки. Да при чем тут язык! Она просто дышать там не сможет! Будет постоянно, изо дня в день, чувствовать себя таджичкой-уборщицей, или нянькой-молдаванкой, или поварихой-хохлушкой, поступившей в услужение к нуворишам. Что ж, некоторые могут. И Изольда смогла… Понятно, что дочки в поисках лучшей жизни перебрались за границу, и ей, как солнечных дней в туманном Питере, не хватало общения с ее девчонками и с внучками, уже с акцентом говорившими по-русски. И все же, все же… Инна нюхом репортера чувствовала: в скоропалительном переезде ее тетушки в Германию кроется какая-то тайна.

Однако Изольда не заметила внутреннего монолога племянницы и продолжала рассказ спокойным, ровным голосом.

В лагере для переселенцев они тут же поссорились с Марком. Даже не в первый день — в первый же час пребывания на чужбине. Как всегда, из-за ерунды: кто будет спать на койке у окна, а кто — у двери. В первом, фильтрационном, лагере были не кровати, а именно койки — с железными ножками, прикрученными к полу. Изольду тогда потряс интерьер комнаты: железные шкафы, железный стол, койки, тумбочки… Генетическая память подбрасывала ей сны о войне, о блокаде, о сталинских лагерях, снилась мать в форме военного врача, молодая и прозрачная от переутомления Ольга, и Изольда просыпалась после ночных кошмаров в холодном поту. Свою жизнь в мире демократических и буржуазных ценностей она представляла в Питере немного иначе. Мягко говоря. К счастью, вскоре оказалось, что в фильтрационном лагере им предстоит прожить всего две недели. Пока власти проверят законность пересечения границы новыми жителями Дойчланд, а также наличие или отсутствие у них криминального прошлого.

Изольда решила терпеть и ждать, тем более что другого выхода теперь не было. Скорее бы началось то, о чем они с Марком мечтали в бедном Питере времен перестройки! Благополучная и безмятежная бюргерская жизнь на пособие для переселенцев в чистеньком пригороде Дюссельдорфа. В маленьких уютных квартирках с евроремонтом и новой мебелью. И главное, без привычных забот и тягот питерских пенсионеров.

«Все скоро у нас будет, — мечтала она, — даже на экскурсии по Европе начнем, как европейские пенсионеры, по два раза в год кататься…»

Изольда изо всех сил старалась жить светлым и не столь отдаленным будущим, уговаривала себя, как маленькую: все будет хорошо. Однако ее, привыкшую в Питере к иному, академическому, слегка снобистскому окружению, шокировали и фальшивые звуки гармошки за окном, и нестройное пение переселенцев из Казахстана, и не слишком правильный язык родной российской глубинки. А те, другие, казахстанские, немцы были вначале совершенно счастливы. Супермаркеты! Иномарки! Хорошее пиво! Они лузгали семечки и орали песни не хуже жителей какой-нибудь рязанской деревни. На немцев они были похожи так же, как Изольда на дочь вождя африканского племени. И вскоре тоже люто затосковали по прежней, понятной, привычной, бедной, но вольготной жизни.

Изольду пугали татуировки огромных подозрительных парней, явно с криминальным прошлым, по-хозяйски расхаживавших по лагерю. Ничего себе, «спокойная Европа», «гутен таг, цирлих-манирлих!». Правда, после тщательной проверки и фильтрации иммигрантов она этих типов больше не видела.

К счастью, вскоре новым переселенцам объявили: документы в порядке, пора переезжать в другой лагерь. Там условия уже более-менее походили на цивилизованные. Изольда тут же отправилась к иммиграционному начальству и решительно объявила: они с Марком хоть и супруги, но живут раздельно. Фрау клерк доброжелательно кивнула, мол, обычное для немецких семей дело, «сепарат воннен», и сделала в бумагах какую-то отметку. Словом, просьбу Изольды об отдельном от супруга проживании удовлетворили, как ни странно, без проволочек. Вскоре каждый из них получил по маленькой квартирке в многоквартирном доме для пенсионеров в пригороде Дюссельдорфа.

МАРК ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ПИТЕР

Неожиданно для всех Марк вернулся. Тихо, без лишнего шума, как будто и не уезжал. Стал опять жить в своей квартире на Старо-Невском и ходить на кафедру в институт. Как будто все, что было недавно, — просто тягостный сон длиной в полгода. Вспоминать о том времени он не любил. Впрочем, друзья и не спрашивали. Было ясно: участь пенсионера-иммигранта, который всем обязан, оказалась для него неприемлемой. Новоявленный немецкий житель скучал по питерским коллегам, по тем ученым-занудам, над которыми раньше посмеивался, по бестолковым и ленивым ученикам, даже по серому питерскому дождику. Да и квартиру на Старо-Невском проспекте в центре Петербурга было не сравнить с жильем, выделенным ему милостью немецких властей: крошечная комнатка гостиничного типа в блочном доме на окраине немецкой деревушки. В общем, Марк уехал, а Изольда осталась. Одна в чужой стране. Навсегда. Несмотря на могилу Ольги, затерянную на одном из старых питерских кладбищ. На фотографию матери в форме полковника медслужбы, ненавидевшей фашистов всеми фибрами души. Невзирая на институтских подружек юности. На любимую двоюродную московскую сестру Лялю, мать Инны.

— Почему она там осталась? Ты же знаешь, Изольда всегда была кошкой, которая гуляет сама по себе, — терпеливо втолковывал Марк Инне по телефону. — И вообще… Изольда обожает одиночество и всякие странные затеи… Думаешь, почему она согласилась уехать в Германию? Даже со мной в нагрузку…

— Чтобы быть поближе к дочкам, — удивилась Инна простому вопросу.

— Это лишь верхняя часть айсберга. У нее вдруг появились какие-то странные фантазии насчет отца. Знаешь, в нашем возрасте это бывает. Будто ее папенька Шмидт не пропал без вести, а жил в Германии еще много лет после войны. Изольда в детстве случайно подслушала шепот родственников. Мол, отец попал на фронте в плен, фашисты угнали его в Германию, где заставили работать в своих лабораториях. Родня была убеждена, что он погиб. Однако Изольда не сомневалась: фашисты не решились уничтожить талантливого и известного научными трудами немца, пусть даже рожденного в России, а у него потом хватило ума не возвращаться на Родину. Слава богу, у моей жены, сделавшей неплохую научную карьеру, тоже хватило ума никогда не искать его. И все же однажды случайно — от коллеги, вернувшейся с международной научной конференции, — она услышала новость, поразившую ее. Дескать, русский ученый с немецкой фамилией Шмидт осел где-то возле Кельна. Говорили, что он умер в конце семидесятых. До Изольды дошли какие-то безумные слухи. Будто этот человек, мучимый угрызениями совести, оставил русской дочери, рожденной вне брака, неплохое наследство. Однажды моя супруга явилась в Питере к нотариусу, но тот лишь пожал плечами: незаконнорожденная дочь, разные фамилии, другая страна. Там, в Германии, нас не очень любят, впрочем, как и мы здесь приезжих.

«О боже, очередной скелет в чужом шкафу! Сколько можно выслушивать чужие тайны! — с досадой подумала тогда Инна. — Родня все грузит и грузит проблемами, будто у меня своих мало…»

А теперь, уже в Питере, стоя в прихожей, Марк продолжал намекать родственнице на какие-то жгучие семейные тайны.

«Да, старость не радость! — подумала Инна. — Пора бы родственничкам успокоиться. О душе подумать, о здоровье».

Инна наскоро распрощалась с профессором Аршавским до вечера. Времени у нее оставалось совсем мало. Ее ждала Пиковая дама.

ЯВИЛСЯ НЕ ЗАПЫЛИЛСЯ

Инна спешила на встречу с богатой заказчицей, с опаской скользя по обледенелому тротуару. Каждый шаг давался с трудом. Ну, просто «Ледовое шоу со звездами»! Только без их головокружительных гонораров и страховок. И без партнера-профессионала, который не даст упасть. Выходные итальянские сапоги, которые она надела в дорогу, скользили по льду не хуже коньков. Видно, были рассчитаны на слякотную флорентийскую зиму, а не на город, построенный на финских болотах. Здесь, в прежней имперской столице, похоже, чистят от снега и льда лишь свой парадный Невский проспект.

«Эх, прошлась бы хоть раз Валентина Ивановна, нынешняя мать-градоначальница, в таких вот сапожках по питерским закоулкам, — ворчала про себя Инна, балансируя на выбоинах и стараясь не упасть. — Тут-то Москва в вечном споре двух столиц точно впереди! Наш городской голова, Михалыч в кепке, по субботам вечно строжится, префектов гоняет, вот гастарбайтеры и стараются, даже песочком дворы на окраинах посыпают».

И то верно, нечего туристам по городским задворкам и закоулкам шляться, на облупленные дома смотреть, пусть гуляют себе по специально отведенной территории, топчут «золотую милю», — ехидно подумала она, с трудом выбираясь на финишную прямую.

И Бог не замедлил наказать ее за зломыслие. На углу у царских конюшен Инна зацепилась каблуком за ледяную выбоину и со всего маху больно шлепнулась на пятую точку. Она лежала на спине и чуть не плакала от обиды, как вчера в поезде.

— Мадам, позвольте вашу руку! — Инна потерла ушибленное место и открыла глаза. Над ней участливо наклонился, почти сложившись пополам, ее недавний попутчик, Владимир Ильич. А вот и парное катание! Так сказать, знаменитая питерская школа Тамары Москвиной. Вовремя пожаловал, ничего не скажешь!

Он подхватил ее под мышки и легко, как ребенка, оторвал от земли, а потом бережно поставил на ноги. В общем, поддержка удалась на славу. 6,0!

Инна даже сквозь дубленку почувствовала большие сильные руки. Нынче от нового знакомого пахло какой-то приятной туалетной водой. Она уловила кружащий голову зимний запах — хвои, елки… Вот вам и Дед Мороз! Явился — не запылился! Теперь он был гладко выбрит, от вчерашних паров алкоголя не осталось и следа. Похоже, Ильич всерьез поработал над собой утром. Теперь он поддерживал Инну под руку, и женщина понимала, что не сможет упасть, даже если очень сильно этого захочет. Да, здоровенный тип попался, ничего не скажешь…

«Алкаши не бывают в такой хорошей спортивной форме, — вдруг обеспокоилась она, — неужели этот все-таки связан с бандитами? Во всяком случае, похоже, он регулярно ходит в „качалку“».

Но пока Владимир Ильич поглядывал на нее весьма дружелюбно. Во всяком случае, Ильич приехал в Питер не в бронированном вагоне, а в обычном купе. В чем-то она ему даже сочувствовала. Не очень-то приятно, согласитесь, быть тезкой того, кто заварил в этом городе такую кашу, что почти столетие вся Россия расхлебывает и до сих пор расхлебать не может. Хорошо, хоть из двора Мраморного дворца броневик Владимира Ильича убрали. Он был не лучшим украшением для дворца Романовых, это точно. Зато теперь на том же месте установили здоровенного Александра Третьего на огромном, как у Ильи Муромца, коне. По иронии судьбы, каменный самодержец здорово смахивал все на того же прохиндея Сережку Бурмистрова. Ну, разве что царь-батюшка покрупнее будет. И теперь Серега Бурмистров, в сапожищах и окладистой бороде, мог сколько угодно взирать со злорадством на отправленную им в Питер Инну, сидя на коне-мутанте.

— Не ушиблись? — заботливо спросил Владимир Ильич. — Вот к чему приводит женская самостоятельность. Ну ладно, теперь вы хоть по делу разревелись. А чего всю ночь в поезде всхлипывали, людям спать мешали?

— Вы что, все слышали, вы не спали? — опешила Инна. — До меня же явственно доносился ваш богатырский храп.

— С вами, пожалуй, уснешь, — пробурчал Владимир Ильич, — такую сырость в купе развели — в Питер можно было и не ехать.

— Сырость… А вам какое дело? И вообще как вы здесь оказались? — напустилась на него Инна. — Почему мы здесь встретились? Вы что, преследуете меня? Я в милицию заявлю.

— Очень надо вас преследовать. А здесь на набережной я, как и вы, Инночка, мимоходом.

Подобно вам изображаю ненужную деловитость, а сам прогуливаюсь в разгар рабочего дня по центру города. Согласитесь: для нас, москвичей, Питер — магическое место. Сюда нас влечет вновь и вновь, как героя Федора Михайловича на место преступления. Съездить в Питер — это вам не в Рязань или в Калугу прокатиться. А уж в последние годы фраза: «Съездить по делам в Питер» — и вовсе стала паролем. Эти слова заставляют самого равнодушного собеседника посмотреть на вас с интересом и уважением. Связи в Питере — это нынче почти синоним успешной карьеры.

Новый знакомый шутливо шлепнул Инну по мягкому месту, отряхивая снег с дубленки.

— Ну, это уже наглость! — возмутилась дама. Однако сказала она это как-то вяло, без должного гнева. Ей было не до политеса. Инна здорово ушиблась. Все ее тело нестерпимо болело.

— Не хотите — ходите с мокрым задом, — пожал плечами Владимир Ильич. — К тому же дубленка вытянется и отвиснет. — Он пристально взглянул на нее и предложил: — Может, пивка?

— Нет уж, знаю я ваше пивко! Пиво без водки — деньги на ветер, так, кажется, ваш брат говорит? — осадила его Инна. — Спасибо, не стоит напрасно тратиться. К тому же я спешу на деловую встречу.

— Далеко ли, позвольте полюбопытствовать? — не отставал новый знакомый.

— Да нет, рядом, на Мойке. Не очень далеко от музея-квартиры Пушкина.

— Ага, так и знал, что музей для вас — лишь прикрытие! — медленно и торжественно объявил мужчина. Он сказал это даже с какой-то неожиданной злостью. Недавнее дружелюбие соскользнуло с его лица, как маска, и на Инну уставились темные сумрачные глаза, а на щеке обозначилась жесткая вертикальная складка. На скулах заиграли желваки. Владимир Ильич продолжил каким-то стальным, незнакомым голосом:

— Признавайтесь, небось к любовнику в Питер приехали? Видал я, и не раз, эти романы «на два города». Он женат на Москве, она замужем за Петербургом. Или наоборот. Раз в месяц на выходные под любым предлогом едут то туда, то сюда… Говорят, расстояния и редкие встречи продлевают чувства. Жизнь становится похожей на роман. На роман в мягкой обложке. Ну да, конечно, так жить интереснее, чем каждый день мужу щи готовить, по магазинам за продуктами бегать и квартиру вылизывать… Некоторые годами так встречаются. И ничего, нравится… Вносит разнообразие в скучную серенькую жизнь. Бодрит, как шампанское. Кстати, терпеть не могу этот скороспелый напиток, утром от него голова болит. А любовники… Начитались классиков про всякие там «солнечные удары»… Вот и перепутали жизнь и литературу. Однако рано или поздно обман открывается. Старая семья рушится, а новая, разумеется, не создается. Потому что глупо менять праздники на будни.

Инна от такой гневной речи поскользнулась и снова упала бы, не удерживай он ее по-прежнему под руку.

— А откуда вам все это так хорошо известно, господин психолог? — не удержалась она. — Наверное, по себе судите?

— Что вы, у меня времени нет на подобные интрижки, да и глупо ради них ездить так далеко. А в наши дни подобные туры вообще слишком дорогое удовольствие. Не по моей зарплате. Женщину «для досуга» можно и в Москве найти. Сами знаете: все сайты знакомств в Интернете забиты предложениями…

— Вот и сидели бы на тех сайтах, чем в купе к незнакомым женщинам приставать, — не выдержала Инна.

Мужчина потер переносицу и переложил чемоданчик в другую руку. Неожиданно его карие глаза стали беззащитными и какими-то грустными, как у шоколадного кокер-спаниеля:

— А моя бывшая жена любила подобные приключения. — Он так неожиданно и откровенно заговорил о себе, что Инна, уже собравшаяся идти, притормозила. — Супруга постоянно, я бы даже сказал, вдохновенно лгала мне. Говорила, что едет на дачу, к подруге или в дом отдыха. А сама при первой же возможности мчалась в Питер, к любовнику. Видимо, расстояния ее здорово заводили. Впрочем, опасность разоблачения — тоже. Представляю, как они смеялись надо мной, как радовались моей наивности. Я-то всему верил, как дурак. Потому что очень любил ее. И верил каждому слову. Позже, в эпоху мобильников, врать мужьям стало совсем просто. Но однажды… Вот так же, как с вами, мы столкнулись с ней в переулке возле Невского. Я все понял, а она не стала отпираться. Наверное, наши отношения давно исчерпали себя. Теперь живет в Москве одна. Я тоже вряд ли когда-нибудь женюсь. Довольно! Нахлебался!

Он снял с руки перчатку, рассеянно повертел ее и, словно спохватившись, вновь надел. Инна впервые взглянула на нового знакомого с сочувствием. Похоже, этот сильный с виду мужчина пьет очень по-русски — не от веселья и безделья, а от непроглядной глухой тоски.

— Хотите, провожу вас, если не боитесь своего ревнивого любовника? — неожиданно предложил он. — У меня все равно нет никаких планов.

— Ладно, бог с вами, провожайте, но только до подъезда, — попросила она, поняв, что сейчас возражать насчет любовника бесполезно. У каждого сумасшедшего (а ревность — безусловно, безумие) своя программа. Что ж, любовник так любовник. Лишь бы этот скользкий тип поскорее отвязался.

Инна потрогала на шее крестик, подняла глаза и увидела, что они остановились возле дома, который ей был нужен.

ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ

Старинный дом горделиво блистал свежевыкрашенным бирюзовым фасадом, выделяясь среди обшарпанных соседей неприлично гламурным обликом.

«Он выглядит, наверное, не хуже, чем во времена Пушкина, хотя теперь на его стены ежесекундно ложатся гарь и копоть от автомобильных выхлопов, — подумала Инна. — Похоже, его ежегодно подновляют, словно школьное здание перед очередным учебным годом».

Аккуратный особнячок так же отличался от панельной многоэтажки, в которой жила в Москве Инна, как дорогой торт от пачки «народного» печенья. Инна навела кое-какие справки об этом таинственном доме еще накануне командировки. В конце двадцатого века там стала селиться новая буржуазная и политическая элита, и тоненький денежный ручеек, который выделялся на реконструкцию города, потек в нужном направлении. Зато в двух шагах от Невского привычная питерская разруха по-прежнему беззастенчиво оскорбляла взор. Вот почему Изольда упрямо продолжала называть родной город Ленинградом.

— Санкт-Петербург — имперская столица, а столица не может быть такой обшарпанной, — всегда поправляла она Инну, когда та пыталась из вредности щегольнуть новым названием города. И впрямь суетливый северный мегаполис с провинциальным налетом на град Святого Петра и тем более на Северную Пальмиру все еще не тянул. Лишь прославленные туристические места да такие маленькие островки буржуазного благополучия, как этот особняк, оставляли надежду на возрождение былого великолепия.

Зато в этом доме все, включая широкую лестницу с полированными перилами, говорило о высоком статусе жильцов. Подъезд панельной многоэтажки, в которой проживала Инна на Юго-Западе Москвы, не выдерживал с этим чопорным парадным никакого сравнения. Неудивительно, что здесь живет сама Пиковая дама — Полина Андреевна Покровская! Она не замедлила явиться, лишь Инна позвонила в дверь.

— Умоляю, не переобувайтесь, должна же домработница хоть за что-то получать деньги! Хотя бы за мытье полов.

Пожилая седовласая дама в легких коричневых брюках и бежевом свитерке протянула навстречу гостье сразу две белых холеных руки. После первых приветствий хозяйка радушно проводила Инну в гостиную.

Облик парадной комнаты сразу ставил гостя на место. Намекал, как далеко ему до хозяйки. Кто она и кто любой сюда входящий. На рояле стояли в изысканных рамках портреты ее покойных мужа и сына, фотографии внука и других, ныне живущих родственников. Старинные фарфоровые безделушки удачно контрастировали с надменными лицами, взиравшими с портретов, и придавали комнате некоторую теплоту и уют. Антикварная мебель была выдержана в классическом стиле: бронзовые канделябры, потемневшие портреты на стенах — в общем, с первого взгляда древняя родословная и дворянские корни хозяйки вызывали во входящем невольный трепет и почтение.

— Это мой двоюродный прадедушка граф Шаховской, — делано-равнодушно вещала хозяйка, успевая краем глаза следить за впечатлением, которое производила на гостью. — А это моя прабабушка графиня Шаховская…

С большого темного холста на Инну сурово уставилась пожилая дама в платье цвета бронзы и с парадной лентой через плечо. Ни кружевной воротник, ни большой веер не придавали ее облику ни малейшей кокетливости, а бархатный взгляд темных глаз проникал прямо в душу. Суровая дамочка типа современной бизнес-леди! Хозяйка какого-нибудь средней руки ООО или ЗАО! Переступит, растопчет и не вздрогнет. Вдалеке на холсте угадывался барский дом и пруд — что-то вроде современного загородного коттеджа с бассейном.

Похоже, хозяйка квартиры не впервой пиарила себя перед гостьей и делала это грамотно и с удовольствием. Однако время — деньги, и выслушивать без аванса семейные легенды и работать бесплатной «жилеткой» Инна не собиралась.

— Полина Андреевна, рада нашему знакомству, — сказала Инна со всем радушием, на которое была способна. — Позвольте передать вам огромный привет от Сергея Бурмистрова, однокашника и близкого друга вашего сына, — произнесла Инна заготовленную фразу как можно громче и приветливее и выжидательно посмотрела на хозяйку. Уф, наконец-то! Можно передохнуть с дороги и сделать паузу. Сейчас она услышит массу дежурных благодарностей и забавную историю про студенческие годы двух закадычных друзей: Никиты Покровского и Сережки Бурмистрова.

Вопреки ожиданию никакой сентиментальной ретроистории не последовало. Воцарилось неловкое молчание. На Инну уставились стальные глаза Марии Стюарт перед восшествием на плаху. Любые шутки в этом милом доме, похоже, были неуместны.

— Сергей был лишь одним из многочисленных дальних знакомых сына, — с неприязнью пробормотала она. — Заурядный мальчик из провинции. Ну, был когда-то с Никитой в общей компании. А потом компания распалась, кажется, девушку не поделили. В последние годы, как вы понимаете, у них вообще не могло быть ничего общего. Слишком разный образ жизни…

«Ну, Серега, ну, погоди, дезинформатор, вернусь в Москву, ты у меня попляшешь, как пескарь на сковородке! — мысленно пообещала Инна. — Все наврал, все перепутал, а теперь я еще и вляпалась в мутную историю», — продолжала бушевать она в душе, а вслух осторожно спросила:

— Ну, раз его рекомендация ничего не стоит, я, пожалуй, пойду? Тем более есть куда. У меня в Питере родственники, масса знакомых, и вообще мне есть чем заняться в культурной столице. Пойду погуляю.

— Ну что вы, душенька, Инна Павловна, ради бога, оставайтесь! — остановила ее широким жестом хозяйка. — При чем тут этот, как бишь его? Ну да, Сергей. Вы-то сами мне сразу понравились. Посидим, попьем чайку, один мой молодой друг как раз торт для нас привез. В общем, поболтаем о столичных новостях. Мне после смерти Никиты так одиноко… А этот скользкий тип… Ну, Сергей Бурмистров. Давайте считать, что у вас ко мне другая, более надежная рекомендация. Например, Союза писателей или Союза журналистов, если это для вас, Инна Павловна, так уж важно.

Надо сказать, все документы Инны старуха изучила довольно внимательно еще в прихожей.

Хозяйка и гостья прошли в дальнюю комнату. Она тоже походила на маленький зал музея средней руки. На комоде и тумбах стояли небольшие бронзовые фигурки и парные подсвечники. А картины на стенах были не старше девятнадцатого века.

Инна уселась в углу, удобно угнездившись в глубоком, уютном антикварном кресле с новенькой обивкой «под старину», включила диктофон и собралась вздремнуть под нудное бормотание хозяйки…

Сколько подобных воспоминаний она выслушала за годы работы в разных редакциях, сочиняя ради «презренного металла» всевозможные заказухи! Как часто посередине длинного монолога усилием воли заставляла себя очнуться, чтобы вставить привычные фразы: «С этого места, пожалуйста, поподробнее», или «Ну надо же! Кто бы мог подумать!», или «Потрясающе! Я об этом никогда в жизни не слышала». Главное, надо было дать собеседнику почувствовать уникальную значимость его рассказа, позволить ему раскрыться, чтобы тот наконец поведал миру очередную банальность, но хотя бы на сей раз снабженную интересными деталями.

Инна вспомнила, как один самодовольный мемуарист-рассказчик принимал ее в загородном доме, арендованном одной фирмой по ведомству «нефтянки» для ВИП-персон. Комната, где чиновник давал интервью, больше смахивала на будуар или, точнее, на номер в доме свиданий. Ампирные обои в бордово-золотистых тонах, кругом — парча, золотые кисти на шторах и обивке, инкрустированная вычурная мебель. Сам рассказчик вольготно возлежал на оттоманке наподобие турецкого паши, а сама Инна скромно пристроилась с диктофоном на уголке пуфика. Большую часть странной комнаты занимала двуспальная кровать-аэродром в нише под балдахином. Поначалу Инна поглядывала на нее с опаской, но вскоре поняла: ей здесь абсолютно ничего не грозит. И слава богу! Мемуаристу с его огромными деньжищами не проблема уложить в эту суперкойку любую топ-модель. А она, замордованная жизнью продажная журналюга, к счастью, никакого интереса в плане секс-досуга для него не представляет.

«Вот повезло! — обрадовалась тогда Инна. — Этому типу гораздо важнее записать каждую секунду своей скучнейшей жизни, чем банально переспать со мной. Он наивно мечтает, что из-под моего борзого пера скоро появится книга, которая сделает его жизнь, в общем-то серенькую и малоинтересную, важной и значительной в глазах партнеров по бизнесу, в кругу знакомых и родственников. Придаст ему, так сказать, иной масштаб и вес. Но этого не случится, будь я хоть Лев Толстой. Напрасные хлопоты, батюшка! Харизма — это как мужская сила. Или она есть, или ее нет. Как Богу угодно».

Кого только в ее бурной творческой биографии не встречалось! У другой богатой мемуаристки, хозяйки двухэтажных элитных апартаментов на Арбате, Инну изводила мелкая настырная, слюнявая, правда, довольно симпатичная собачонка, так и норовившая облизать ее писательскую физиономию. А вот чашки чаю там было не дождаться, сколько она ни намекала горничной на трудный и долгий рабочий день…

Инна очнулась, вспомнила, где находится, и пристально взглянула на старушку. Главное, чтобы заказчица не уличила ее в том, что она дремлет. Бойкая журналистка, живущая в ней, заскучала, свернулась калачиком и приготовилась соснуть часок-другой. Нет, так нельзя! Интерес к уникальной личности заказчика прежде всего! Чего изволите, графиня? Хотите, изображу вас холодной интеллектуалкой? Ради бога. Хотите предстать перед читателями хлебосольной хозяйкой. Пожалуйста! Простой, душевной русской женщиной? Как скажете! Желание заказчика — закон для сервильного писателя. То бишь, говоря по-русски, скромного труженика сферы обслуживания. Хотя как тут не задремать: пожалуй, ничего на свете нет скучнее чужих подробных воспоминаний! Особенно если они касаются людей и событий, которые к тебе лично не имеют никакого отношения.

Что ж, придется покорно слушать очередную семейную сагу. Инна положила локоть на столик рядом с креслом, создав устойчивую опору, чтобы голова невзначай не упала на грудь, когда она задремлет…

Внезапно сквозь полудрему она услышала:

— А диктофон, Инночка, вы, пожалуйста, выключите.

Инна взглянула на старушку с немым вопросом, и тут дама, словно продолжая прежнюю фразу, буднично объявила:

— Разумеется, Никиту отравили!

«Ни фига себе, скучные мемуары! Мы, между прочим, так не договаривались, бабушка! Я на мокруху не подписывалась!» — пронеслось у Инны в голове.

Бойкая репортерша, спрятанная до поры до времени в ее душе, потянулась, распрямилась и, как показалось Инне, стала вслушиваться в разговор с недюжинным интересом.

Инна запаниковала:

«Пусть амбициозные публицисты, шустрые газетные репортеры и нахрапистые молодцы или девицы, успешно совмещающие первую и вторую древнейшие профессии, так глупо рискуют. Правда, отважным криминальным и политическим журналистам тоже (вспомним бедных Пола Хлебникова и Анну Политковскую) не всегда везет! Но я-то работаю в другом, совершенно безопасном жанре. Ну, Серега, ну, художник офисный, ты мне в Москве и за это ответишь! Вот какой сюрприз ты приготовил „Инке, настоящему другу“, коварный интриган! Специально ведь, мерзавец, умолчал про „особые обстоятельства“! Чтобы я раньше времени не вытащила ноги из дурно пахнущего вещества, которое этот бездельник обозвал гордым словом „наш проект“ и в котором мои бедные ножки уже по колено увязли».

Прокрутив в голове этот гневный монолог, Инна окончательно проснулась и тупо уставилась на пожилую леди, не сводившую с нее испытующего стального взгляда. Интересно, как теперь на все это реагировать? И не опасно ли в свете новых сообщений пить с ней чай с тортом? Старинные портреты, верная прислуга — все это возвращает в эпоху великих отравлений и секретных ядов! Герцог Борджиа, королева Маргарита Наваррская… Немного цианистого калия — может, в этом доме его всем подкладывают для забавы? Или испытывают на гостях, как на лабораторных крысах? Чтобы подтвердить или опровергнуть догадку о смерти сына…

— Дорогуша, пройдемте в соседнюю комнату, там домработница накрыла чайный столик, — сказала дама, словно прочитав ее мысли. — Между прочим, торт для нас покупал…

И она назвала фамилию помощника депутата, не слезавшего в последние дни с экранов телевизора. Его босса, депутата питерского городского собрания предыдущего созыва, застрелили несколько лет назад в собственном подъезде. О причине заказного убийства в городе ходили разные слухи, но большинство СМИ сходились на том, что слугу народа убили из-за огромной суммы наличными, которую он вез в обычном портфеле из Москвы… Судя по роскошной обстановке в доме, Никита Покровский тоже недавно возил с собой немалые денежки. Впрочем, возможно, это были кредитные карты. Разница невелика.

У Инны по спине побежали мурашки, и она зябко поежилась, хотя в квартире было тепло.

М-да, ну и денек! — Инна с усмешкой вспомнила астрологический прогноз из журнала «Гороскоп»: «Близнецы, декабрь для вас удивительно счастливый месяц. Успехи в творчестве и любви ожидают всех, рожденных в начале и середине июня».

«Ни фига себе, если это счастье, тогда что же считать проблемами?» — растерянно спросила себя она. «Тени отца Гамлета» выходят в Питере на свет божий одна за другой. И что, теперь поселиться здесь на пару месяцев и заняться журналистским расследованием? Забросив работу и всю остальную московскую жизнь?

«Да! Да!» — казалось, заорала нахальная репортерша, прятавшаяся на дне ее души. Но Инна довольно грубо приструнила ее. Кому сейчас интересна судьба давно усопшего мелкого олигарха? Отработанный материал… Оппозиционные газеты статью о Покровском точно не возьмут. Равно как и издательства. Им всем с живыми бы олигархами разобраться…

Хозяйка квартиры между тем менялась прямо на глазах, словно героиня какого-нибудь фантастического ужастика эпохи новых технологий. Похоже, питерские магнетические силы, витающие над городом, второй раз за последние дни пришли в движение. И в собеседнице Инны проявилась ее глубоко спрятанная сущность.

Перед Инной сидела уже не радушная седенькая старушка, а энергичная дама средних лет, с живыми серыми глазами и волевым ртом. Она кипела жаждой мести и, похоже, хранила в душе такие «петербургские тайны», что роман Крестовского в сравнении с ними выглядел невинной детской сказочкой.

«Интересно, чем занимался ее сынок, что за несколько лет сколотил такие деньжищи? — подумала Инна. — Одна эта квартира на Мойке с прислугой чего стоит! М-да, журналистской или даже издательской деятельностью на такую роскошь точно не заработаешь. Наркотики? Торговля оружием? Порнобизнес? Сеть подпольных публичных домов? О таких вещах молчат или уносят с собой в могилу, как Никита Покровский…

А его мамаша и сегодня не бедствует. Кто-то за ней очень пристально присматривает», — продолжала размышлять Инна и, словно в доказательство своих мыслей, услышала от пожилой дамы слова, от которых мурашки вновь побежали по спине:

— Помню, однажды мы праздновали день рождения Никиты в кабинете начальника тюрьмы… — Старушка заговорила об этом самым будничным тоном, словно речь шла о корпоративе в ближайшем кафе. — И представьте себе, этот интеллигентный и порядочный человек честно предупредил меня, чтобы мы с сыном были осторожней. Слишком многие были заинтересованы в скоропостижном исчезновении моего Никитушки.

— А почему вы думаете, что его отравили? — решилась наконец спросить Инна. Она еще не до конца пришла в себя после сенсационного сообщения и после некоторых колебаний наконец все-таки отхлебнула чаю из тонкой старинной чашечки.

— Потому что, едва Никиту оправдали и выпустили на свободу, они подослали к моему доверчивому мальчику этого прохиндея, этого мерзавца-травника. А я ничего не могла сделать. Он словно загипнотизировал Никиту. Отравитель называл себя народным лекарем и пичкал Никки подозрительными снадобьями. Втерся к мальчику в доверие, словно колдун. Понятно, что сын после нескольких лет, проведенных на нарах, чувствовал себя отвратительно. И выполнял все назначения отравителя. А итог был страшным. Врагу не пожелаю.

Вскоре после освобождения из тюрьмы у Никиты случился обширный инфаркт со смертельным исходом. Такие яды науке и спецслужбам давно известны, и мой бедный Никки стал их очередной жертвой…

«Боже, что за бред сумасшедшей? Средневековый отравитель… — Инна чувствовала, что начинает терять терпение. — Ну, прямо оперный злодей, аптекарь Бомелий из „Царской невесты“!»

Сон улетел, так и не успев окутать Инну северным тяжелым покрывалом. Гостье почудилось, что вещи в комнате задвигались и зашелестели, а один из предков графини, до того степенно взиравший с портрета и, казалось, внимательно прислушивавшийся к беседе, даже слегка кивнул в подтверждение сомнительной версии хозяйки.

— А разве у пятидесятилетних, руководящих серьезным делом и много работающих мужчин не бывает инфарктов? Тем более что им обычно некогда следить за здоровьем, — робко спросила журналистка.

— Бывают. Только не в нашем случае, — отрезала хозяйка. — Мой Никки был еще молодой, спортивный и жизнерадостный мужчина. Недавно вновь женился и очень хотел жить. Такие люди не умирают ни с того ни с сего.

Так-так… Вздорные фантазии старухи недоказуемы. Это ясно, как то, что Никита Покровский был отнюдь не ангелом. Любой издатель, кому Инна перескажет этот разговор, сочтет старуху сумасшедшей, а значит, с рукописью потом хлопот не оберешься. Кто из издателей захочет связываться с криминальной мемуаристкой? И вообще Инна Морозова работает в другом жанре.

— Никки следил за своим здоровьем, как космонавт, — спокойно, словно читала лекцию на кафедре, продолжала хозяйка. — Он задумал демократический прорыв в сфере новых технологий. Эта без преувеличения техническая революция ликвидировала бы лишние звенья в технологической цепочке, многие бы тогда лишились солидного заработка и своих мест, вот сына и убрали. Словом, Никитушка заступил на территорию чужих кланов. А главное, отказался сдать своего босса. В Петербурге, моя дорогая, все очень тесно переплетено, это вам не ваша огромная Москва, где денег и возможностей немерено. Мы здесь все варимся в одной кастрюльке. Когда один петербуржец задумывает новый проект, у другого изо рта тут же уплывает жирный кусок.

«М-да, весьма лакомый кусочек был в руках у сына старухи, если кто-то, как уверяет Полина Андреевна, решился заказать его убийство, — подумала Инна. — Убрать Никиту Покровского, не последнего в городе человека, — это вам не бомжа на Васильевском паленой водкой опоить и в залив сбросить», — продолжала размышлять она, кивая Полине Андреевне невпопад. Журналистке не терпелось хорошенько обдумать все вновь открывшиеся жутковатые обстоятельства. И принять к завтрашнему дню поистине гамлетовское решение: писать или не писать?

Наскоро попив чаю с роскошным тортом, украшенным свежей малиной и взбитыми сливками, гостья простилась с Пиковой дамой, пообещав непременно явиться пред ее стальные очи завтра.

На обратном пути Инна вспомнила про Изольду, которая давно ждала ее в кафе на Васильевском острове, и припустила к метро — на станцию «Невский проспект». По дороге она достала мобильник. Тот, по счастью, был пока в зоне действия. Инна прислонилась к стенке и послала московской подруге очередную эсэмэску:

«Мусик, я в отчаянии. Здесь одни маньяки, графини и отравители».

Телефон запищал через пять минут:

«Одевайся теплее, а то в Питере метель», — советовала подруга. Как всегда, Машка писала только по делу. Инна как-то сразу успокоилась. Тонкая ниточка, связывавшая ее с Москвой, вновь завязалась. Инна знала: Машка подскажет выход из любой ситуации, даже самой безнадежной. И, улыбнувшись своим мыслям, Инна едва не проехала нужную станцию.

ИЗОЛЬДУ ПРИВОЗЯТ НА ТАЧАНКЕ

В роду Изольды всегда рождались красавицы. Быть ослепительно красивыми для женщин этой семьи казалось таким же естественным, как для других иметь, к примеру, два уха, поэтому никто из близких давно не обращал на их притягательную и изысканную внешность особого внимания. А незнакомые внезапно и надолго застывали в изумлении. Между прочим, мужчины в этой семье могли быть какими угодно: и низенькими, и корявыми, и невзрачными, на облике их дочерей все эти недостатки почему-то не сказывались. Ген красоты передавался из поколения в поколение по женской линии вопреки явной ненаучности этого факта.

Бабушка Ольга, приехавшая в Питер из Минска в конце двадцатых, поражала жителей Северной столицы тонкой талией, огромными серыми глазами и золотистыми волосами, уложенными волнами по тогдашней моде. А еще особым, наверное, польским шиком, с которым она повязывала косынки и закалывала брошки. Ольга имела редкую для женщин той эпохи специальность врача-психиатра, занималась в ординатуре под руководством профессора Шмидта, любимого ученика самого академика Павлова, и главным результатом этой учебы стало появление на свет ее дочери Изольды. Впоследствии Ольга не раз рассказывала (особенно она любила это делать в больших компаниях, откуда содержание всех разговоров плавно перетекало в Большой дом), что привезла Изольду из роддома на тачанке. Но как ни странно, этот политически безупречный факт биографии никак не сказался на благородной внешности и аристократических манерах дочери. Может быть, необычное имя не способствовало тому, чтобы слиться с пролетарской местностью? По правде, Ольга и дала его Изольде потому, что в душе мечтала: ее девочка предназначена не для этого серенького мирка, не для питерского коммунального быта с его общими кухнями, керогазами и убогими клеенками на кухонных столах, а для иной жизни, где житейское почти не играет роли, а главное — сила духа и интеллект, ну и, разумеется, красота, раз уж она столь обязательна для женщин их семьи…

Изольда резала в тарелке блинчики, вспоминала о матери и негромко рассказывала о жизни на чужбине. Ее руки, когда-то молочно-белые, с точеными пальцами, выдавали возраст увеличенными суставами и темно-коричневыми пятнами на тыльной стороне кисти. Однако улыбка осталась прежней, пленительно-нездешней, из старого французского кино. Инна слушала ее чудный, совсем не изменившийся голос и поеживалась под плащом. Боже, ну почему она всегда попадает в этот сырой и туманный город в самое мерзкое время года, в ноябре или в декабре! Когда световой день длится всего несколько часов, да и то эту мокрую, противную морось вряд ли назовешь днем… Она заметила, что Изольду тоже слегка знобит, и заказала им по рюмке коньяка. Выпили, не чокаясь, помянули Ольгу и ее двоюродную сестру Варю, бабушку Инны. Варя и была той самой женой красного командира, одолжившего в полку тачанку ради появления на свет новой гражданки рабоче-крестьянского государства.

О, если бы Ольга только знала — тогда, незадолго до страшной войны, — как буквально, каким жестоким и неожиданным образом вскоре воплотятся в жизнь ее мечты о мире чистой духовности! В блокадном Ленинграде быт напрочь исчезнет, потеряет значение, а сила духа, наоборот, станет главной материальной ценностью, дающей силы выжить порой вопреки голоду и болезням.

Началась война, и Ольга, отправив дочь и мать в эвакуацию, осталась служить врачом в Ленинграде. Врачам-психиатрам сразу выпало столько работы, что лишь каким-то немыслимым, неженским усилием воли хрупкая, почти бестелесная Ольга заставляла себя не падать в обмороки от усталости и держаться, подавая пример мужчинам. Нервы молодых пилотов, совершавших первые боевые вылеты, частенько не выдерживали, у здоровых и крепких парней случались истерики, и доктор Ольга Михайловна Гурко помогала им не сойти с ума, вернуться в строй, выжить. Ольга еще больше похудела, почти высохла, талия стала по-девичьи тонкой, а в уголках рта появились жесткие складки и первые седые пряди на лбу.

— Знаешь, мать почти не рассказывала ни мне, ни дочерям о войне, — однажды призналась Изольда. — Не любила ее вспоминать, как все блокадники. Понимала, что и мысли ее, и поступки того времени будут непонятны в иной системе координат и, может быть, даже покажутся нам полным безумием — то есть тем, с чем она всегда профессионально боролась.

Был еще момент, заставлявший Ольгу уходить от разговоров о прошлом. В войну загадочно исчез в эвакуации ее бывший гражданский муж, профессор Шмидт. Мало ли людей пропадало в те годы, однако отец Изольды был немец, и это обстоятельство придавало всей истории не только драматический, но и весьма опасный характер. Всерьез опасаясь за будущее дочери, Ольга вычеркнула ее отца из своей жизни и из биографии Изольды.

— Пусть лучше в графе «отец» будет прочерк, чем «пропал при неизвестных обстоятельствах», — рассуждала про себя Ольга. Изольда, вопреки расхожим представлениям о красавицах, была умна, блестяще училась, и портить девочке карьеру было грешно. На все вопросы дочери об отце Ольга отвечала сухо и уклончиво, и у юной Изольды задолго до появления в мире первых детей из пробирок зародилось подозрение, что ее зачали подобным непорочным путем. Хотя она смутно помнила, как в раннем детстве отец водил ее гулять в парк и катал на карусели. Помнила его крупную фигуру и сильные руки, покрытые веснушками и рыжеватыми волосами, закручивающимися в маленькие колечки.

После войны Ольга так и не смогла вернуться к подробному мирному быту. Да и неинтересен был он ей, впрочем, как все, что не касалось работы. То есть психического здоровья и нездоровья человека, которое включает в себя столько миров, что по сравнению с ними осязаемый мир и есть сплошная иллюзия. В итоге домашние дела и заботы Ольга свела к необходимому минимуму. Белье сдавала в прачечную, дома почти не готовила, покупала полуфабрикаты в кулинарии. Правда, обычно она брала продуктов столько, что даже с помощью родни съесть их все было немыслимо. Страшная память о блокаде сидела в ее сознании, не отпускала, несмотря ни на какую житейскую логику дочери. И что удивительно, сама Ольга ела совсем мало, оставаясь до конца дней сухонькой, как щепка.

Из-за еды у бабушки Ольги частенько случались ссоры с Изольдой. Та никак не могла вылечить дочерей от диатеза. Шоколад от бабушки был везде: и в секретере, и под подушками, и в школьных ранцах. Плитки «Гвардейского», россыпь «Мишек», «Трюфелей» и «Белочек», огромные коробки «Ассорти», обвязанные золотистой тесьмой, шоколадные зайцы и деды морозы… По утрам, оставаясь наедине с внучками, бабушка заваривала им на завтрак горячий шоколад. Она прекрасно помнила: в блокадном Ленинграде именно шоколад помог многим пилотам не погибнуть от истощения, поддержал раненых, да и ее саму не раз спасал от голодного обморока. Как профессионал, Ольга краешком сознания понимала: блокада навсегда искалечила ее душу. Однако не смогла до конца дней победить страх голода…

Зато наряды ее совершенно не интересовали. Лет двадцать подряд она носила темно-синий шерстяной костюм, серый плащик и маленький, слегка траченный молью, все тот же типично питерский темно-синий беретик. Когда ей было уже за семьдесят, Ольга Михайловна с готовностью приняла приглашение поработать врачом в загородной больнице для хроников: там и жила до последних дней на всем готовом, чтобы не быть в тягость дочери и внучкам.

ЧЕЛОВЕК ИЗ «БЫВШИХ»

Отца Изольда почти не помнила. Этот крупный, неспешный, немногословный мужчина был так не похож на новых людей, которых породило бурлящее, энергичное, беспокойное и жестокое время, что казалось, будто его просто вырезали из прежней жизни и целиком перенесли в новую эпоху. Словно бумажные фигурки, которые Изольда любила вырезать в детстве из старинных журналов. На кипу чудом уцелевших от печки-буржуйки дореволюционных изданий она однажды наткнулась в кладовке их питерской довоенной коммуналки. Там были дамы в кокетливых шляпках и длинных, всегда слегка помятых платьях (синтетику тогда еще не изобрели), мужчины в котелках и элегантных костюмах, очаровательные дети в матросских костюмчиках и ботинках с высокой шнуровкой. Мир, спрятанный в пожелтевших страницах, стал для нее прекрасной сказкой, которая оказалась гораздо интереснее новых книжек, изданных советскими издательствами для будущего юной страны. Через много лет таким же волшебным миром покажется ей страна пряничных домиков и замков южной Германии. Правда, новое очарование окажется еще короче, чем в детстве.

Карл Иванович Шмидт был бы своим человеком в любой сказочной стране. Его старомодное пенсне, пушистые усы и часы на цепочке так и просились в сказки Ганса Христиана Андерсена.

А наяву он был серьезным ученым-физиологом, правой рукой великого Ивана Павлова. Статьи Шмидта по физиологии переводились и обсуждались во всем мире. Карл Иванович был убежден, что научные истины не зависят от политических страстей, бушующих за окном. И продолжал, как незабвенный булгаковский профессор Преображенский, жить в своем замкнутом мире, словно он, этот мир, за последние пятнадцать лет ни капельки не изменился. Там, как и раньше, бушевали научные споры, неделями продолжались кропотливые эксперименты, составлявшие суть и смысл его жизни, а быт был простым и здоровым, свободным от безвкусной роскоши новой советской буржуазии.

Лишь однажды стройный и размеренный ход его жизни был нарушен. Это случилось в тревожный день ранней весны, когда снег еще лежит, но солнце уже светит нещадно, даря небу ярко-бирюзовые и лазурные оттенки. Вместе они создают такой яркий фон, что все выглядит на нем светлым, веселым и праздничным. Однажды таким ярким мартовским утром немолодой и глубоко женатый отец семейства Карл Шмидт встретил молодую аспирантку Ольгу.

Девушка, смутившись от знакомства с прославленным ученым, к тому же бывшим намного старше ее, встала спиной к окну, и яркое солнце осветило ее целиком, превратив в силуэт из старинного журнала. Темный силуэт на фоне окна оказался особенно хрупким и грациозным, а светлые пушистые волосы вспыхнули золотистым пламенем.

Профессор был сражен наповал. Весь облик прелестного юного создания служил неопровержимым доказательством рассуждений физиолога о роли симметрии и золотого сечения в природе. Но одновременно с радостной уверенностью в его душе родилось и стало расти неведомое прежде профессору смутное беспокойство. Столь правильные черты лица и безупречная фигура новенькой всем своим существованием опровергали теорию происхождения видов, которую исповедовал профессор. И вообще весь его выстраданный с юности атеизм вдруг оказался под угрозой. У такой красоты могло быть лишь единственное, божественное происхождение.

Словом, профессор влюбился, как мальчишка, с первого взгляда. И, сам не желая того, принялся блистать перед новенькой интеллектом, эрудицией и прекрасными манерами «из прошлой жизни». Неудивительно, что Ольга вскоре была сражена мощным напором обаяния этого удивительного человека, так выгодно отличавшегося от простых и незатейливых парней, которые смущенно и одновременно нахраписто ухаживали за ней в институте.

Нравы тогда еще были довольно свободными, особенно в научной среде, а разборки на партийном собрании беспартийному профессору не угрожали. Словом, роман закрутился, и довольно быстро Ольга родила Изольду, младшую дочь профессора.

Первое время Карл Иванович искренне считал, что вскоре все как-нибудь само собой уладится, он станет жить вместе с Ольгой и Изольдочкой и короткое счастье их мимолетного общения растянется на всю оставшуюся жизнь.

Но время шло, решимость уйти из прежней, тоже горячо, но как-то по-другому, ровно и без надрыва любимой семьи таяла, а острота нового чувства постепенно сглаживалась напряженной работой. Профессор продолжал жить прежней жизнью и тайно мечтать об Ольге, пока однажды не сделал неприятное открытие: они с Ольгой не очень подходят друг к другу в обыденной жизни. Коллеги на работе, уважавшие суждения друг друга и фанатично увлеченные наукой, они были одинаково равнодушны к быту, скорее даже презирали его. Короче, их совместная жизнь грозила перейти в бесконечное выяснение отношений по поводу грязной посуды и неглаженых пеленок. Между тем Марта Петровна, официальная жена Карла Ивановича, упрямо и мудро делала вид, что в семье ничего не происходит, и по-прежнему не выпускала мужа с утра из дома без двух кусков белого хлеба с маслом и отварной говядины, аккуратно завернутых в вощеную бумагу. Каждое утро профессора Шмидта ждали белоснежная накрахмаленная рубашка на плечиках и вычищенные до блеска английские ботинки. А гостей, которые по традиции захаживали к ним по воскресеньям, каждый раз удивляло какое-нибудь новое кулинарное чудо: гусь с яблоками, пирог с вязигой или заливной поросенок.

Словом, все планы Карла Ивановича поступить с Ольгой «как подобает честному человеку», то есть оформить в ЗАГСе брак, постепенно растворились в научных обязательствах, в радостях и обязанностях семейной жизни. Впрочем, и Ольга, как женщина умная, вскоре тоже поняла, что они совсем не подходят друг другу, и даже вздохнула с облегчением. Ей, ненавидящей быт, совсем не улыбалось всю оставшуюся жизнь крахмалить пожилому мужу рубашки и печь пироги. Бывшие любовники расстались без надрыва и договорились, что Карл Иванович будет навещать дочь, когда та подрастет.

И профессор сдержал слово. Когда Изольда стала старше, отец брал ее на прогулки в парк, где катал по озеру в лодке, кормил мороженым и покупал в городе красивые книжки с картинками.

Порой, исподволь поглядывая в лаборатории на бледную, худую, измученную сверхурочной работой Ольгу, он укорял себя, что его помощь Ольге и дочке ничтожно мала. Девочка росла. Денег требовалось все больше. Случись что с матерью, участь Изольды — убогий советский детдом. А допустить это профессор никак не мог. Необходимо было обеспечить девочке будущее.

В те годы с экранов кинотеатров неслось: «Каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране». Однако сам Шмидт был уже не молод, трезво смотрел на свое здоровье, а также внезапные жестокие перемены нового времени, сломавшие в конце тридцатых не одну судьбу и не одну блестящую карьеру. Несмотря на увлеченность наукой и отстраненность от быта, ценность денег и вещей из «прошлой жизни» русский немец Шмидт понимал вполне. Однажды воскресным утром, когда Марта Петровна отправилась на рынок за свежей курочкой для бульона, деревенским творогом и овощами, он извлек из кладовки пропыленный холст, завернутый в простыню. Волнуясь, профессор развернул полотно. С холста на него смотрела немолодая властная дама с медными волосами, убранными в затейливую прическу. На даме было платье цвета старой бронзы с темными кружевами. Позади дамы виднелся барский дом с колоннами и пруд. «Прости, старая графиня, нам все же придется расстаться», — пробормотал Карл Иванович, перевернув холст вверх изнанкой. В комнате взвился и повис в воздухе столб пыли. Затем профессор достал из кармана добротного английского костюма, в котором ходил на службу, не менее роскошную ручку с золотым пером. Секунду помедлив, он вывел четким почерком надпись в правом верхнем углу холста: «Дорогой дочери Изольде Гурко на память от отца Карла Шмидта в день ее совершеннолетия». Потом с аккуратностью ученого-экспериментатора скатал холст в тугую трубку, завернул его на этот раз не в старую простыню, а в плотную бумагу, уцелевшую после похода жены в универмаг, и, надев все тот же английский костюм, отправился в гости к давнему, еще гимназическому другу Артемию.

На его счастье, Артемий Саввич оказался дома.

— О, Карлуша, какими судьбами! — обрадовался он. — Заодно и пообедаем вместе.

Карл Иванович жестом остановил его:

— Извини, Тема, не могу, должен вернуться домой, пока Марта не хватилась. У нас ведь сегодня опять к обеду гости. Так что я сразу к делу. У меня к тебе огромная просьба. Ты ведь по-прежнему работаешь в Русском музее?

— Ну да, а почему ты спрашиваешь? Сам все знаешь. Месяц назад мы встречались там на вернисаже Кончаловского. — Артемий пораженно уставился на приятеля, и его густые брови поползли вверх.

— Тем лучше. Ты не мог бы удостоверить подлинность одной картины…

— Ну, конечно. Этой, что ли? — усмехнулся Артемий, показывая театральным жестом на холст. — А к чему вся эта спешка? — спохватился он. — Ты что, час назад ограбил Эрмитаж?

— Сейчас поймешь, — серьезно сказал Шмидт, и Артемий тоже перестал улыбаться.

Профессор развернул холст и выжидательно уставился на друга.

— Что ж, холст в хорошем состоянии, — с первого взгляда оценил картину Артемий Саввич. — Работа более чем столетней давности, написана не ранее начала девятнадцатого века. Фамилию художника с ходу назвать не могу, скорее всего, из бывших крепостных, ныне забытых. Однако написана картина, бесспорно, мастером. Откуда она у тебя?

— Семейная реликвия, — усмехнулся Карл Иванович. — Матушка говорила, что это портрет моей прапра… в общем, со многими прабабушки, графини Шаховской. Она была родоначальницей нашей семьи. Немецкая ветвь появилась гораздо позже. Картина передавалась в нашей семье из поколения в поколение по мужской линии. Настала пора изменить традицию.

Карл Иванович перевернул холст, и Артемий Саввич увидел дарственную надпись.

— А, понятно, — сказал он, комично вздохнув и якобы смахнув невидимые капельки пота. — Ты не ограбил ничьи запасники. Просто решил обеспечить будущее Изольдочки. Что ж, ты прав, Карлуша, с каждым годом картина будет только дорожать. А какова моя роль в этой истории?

— Артемий, прошу тебя как верного друга. — Карл Иванович поправил пенсне, и его низкий и обычно властный голос слегка дрогнул. — Во-первых, напиши официальное заключение, подкрепленное авторитетом Русского музея, что картина представляет собой несомненную художественную ценность. А во-вторых, храни пока ее у себя. Если не боишься, конечно.

— Я давно уже ничего не боюсь, — усмехнулся Артемий Саввич. — А как долго прикажешь хранить?

— До совершеннолетия Изольды. Если буду жив и к тому времени не окажусь в местах не столь отдаленных, то заберу ее у тебя и подарю Изольдочке. А в случае моего отсутствия ты сам возьмешь на себя эту миссию. Хочу, чтобы дочь распорядилась картиной по своему усмотрению. А если передать холст Ольге, она, чего доброго, вскоре продаст полотно по дешевке и пустит все денежки на свою бесценную науку. Бытовые и жизненные проблемы ее, как ты знаешь, совсем не интересуют…

На том и порешили. Профессор в тот день слегка припозднился к приходу жены и объяснил ей свое отсутствие хорошей погодой и желанием обдумать на прогулке новый эксперимент. А через пару лет, когда Марта Петровна обнаружила в кладовке пропажу картины, профессор дал ей простые и весьма разумные объяснения. Мол, время смутное, люди в подъезде каждый день по ночам исчезают. Держать дома портрет графини нынче небезопасно. Потому он, Карл Иванович Шмидт, подарил картину Русскому музею. И теперь она находится там в запасниках. Артемий Саввич, спешно призванный другом в свидетели, охотно подтвердил эту версию, похвалив Карла Ивановича за ум и предусмотрительность, а Марту Петровну за то, что выбрала спутником жизни такого заботливого и мудрого мужа.

УБОРЩИЦА КАК АГЕНТ МОСКВЫ

Изольда капнула на скатерть кофе и тут же прикрыла растекшееся пятно салфеткой. Германия, куда она переехала на ПМЖ несколько лет назад, приучила ее к педантичной аккуратности. Дамы все еще сидели в кафе на Васильевском.

— А у нас скоро все зацветет, — вздохнула старшая, взглянув за окно, где по-прежнему моросило. Затем она поискала глазами сахарницу-дозатор, привычную на чужбине. Не нашла и, словно очнувшись, положила в кофе кусочек рафинада с блюдечка. — Знаешь, там, где я живу, в маленьком городке под Дюссельдорфом, все такое глянцево-открыточное, ненастоящее. После Питера любое место на земле кажется провинцией. Особенно тот европейский пестрый и суматошный юг. Даже если он — в Западной Европе, на побережье Средиземного моря.

Недавно съездила в дешевый автобусный тур в Венецию. Немцы ахали, фотографировали каждую гондолу и каждый дворец, а меня не цепляло: наша Северная Венеция не хуже, здесь и красота какая-то другая: мощная, роковая, она не отпускает, как настоящая любовь, до конца дней. Вообще-то я там поняла: без любого из моих мужчин я смогла бы обойтись, а без родного города — бесполезно даже пытаться, он будет притягивать меня магнитом до конца дней.

— Надолго в Питер? — спросила Инна, перетасовывая на столе глянцевые фотографии Изольды. Пряничные немецкие домики и садики нынче как-то слишком контрастировали с тусклыми тонами петербургского вечера.

— Нет, надолго нельзя, — словно оправдываясь, торопливо сказала Изольда, — и так уборщица меня прикрывает.

— В каком смысле — прикрывает? — не поняла Инна. — Какая уборщица?

— Понимаешь, немцы строго следят, чтобы эмигранты, живущие на пособие, соблюдали правила, а по ним я не имею права надолго покидать Германию. Во всяком случае, в ближайшие годы. Местные жители охотно сигнализируют властям о любых нарушениях. Там стукачество активно приветствуется. Впрочем, по большому счету, они правы: раз эмигрант залез в карман чужого государства — пускай живет по средствам. И представляешь, доносительство там не порок, как у нас, а добродетель. Стучат все на всех. Могут позвонить в полицию и настучать, что ты переходила улицу на красный свет. С удовольствием просигнализируют в префектуру, что не рассортировала мусор по многочисленным контейнерам, а все свалила в одну кучу. А уж если, не дай бог, заметят, что, вылезая из своей машины, слегка поцарапала чужую, впаяют такой штраф, что мало не покажется. Но мы, русские, находчивый народ. Привозим уборщице, казахстанской немке, лекарства из России (там, в Германии, даже врачи лечат по-другому, в аптеках обычный валокордин и валидол не достать), а она за это имитирует наше присутствие в доме: вытряхивает коврики, включает свет в квартире, достает газеты из ящика, рассказывает соседям-немцам, что видела нас вот только вчера. Наверное, в Дюссельдорф поехали. Короче, Штирлиц в действии. Или радистка Кэт. В общем, спасибо ей, так я заполучила две недели пребывания под родным питерским дождиком…

«Боже мой, какое счастье, что Ольга не дожила до этого! До эмиграции Изольды в Германию! — подумала Инна. — Не узнала о том, что дочь живет из милости у немцев, ее лютых врагов. В доме для эмигрантов, одна-одинешенька…»

— Зачем вы это сделали? — решилась Инна задать главный вопрос, когда Изольда заказала еще по рюмке и они снова выпили за встречу.

— Так получилось, — просто ответила Изольда и отвернулась. — Ты же знаешь, дочери и внучки разлетелись по свету, нам, русским, визы в западные страны туго дают, а с немецким паспортом я могу ездить к ним сколько захочу. Вернее, на сколько хватит денег. И еще… — Изольда, внезапно спохватившись, замолчала.

Показалось, она что-то опять не договаривает. Тайна наплыла на ее лицо, как тень от автобуса, проехавшего за окном. Пауза затянулась, и старшая дама принялась весело рассказывать про бытовые причуды немцев. Про то, как мучительно приучала себя мыть окна каждую неделю и ежедневно пылесосить коврик у двери. А еще ходить по распродажам для иммигрантов и записываться к русскому врачу, который тоже лечит только своих. Изольду покоробило, когда она узнала, что для облегчения процесса натурализации наши иммигранты меняют свои исконные русские и еврейские фамилии на немецкие. Тамошние чиновники вначале мягко намекают, а потом и убеждают: мол, так будет удобнее всем — и свежеиспеченным гражданам, и их детям в школе, да и написание немецких фамилий на латинице выглядит органичнее. Что ж, со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

Но Изольда вспомнила худое и строгое лицо матери — полковника медслужбы, а затем твердо сказала фрау чиновнице департамента натурализации, что ей фамилию менять поздно. Так в ее немецком паспорте появилась славянская фамилия Гурко.

ПРИВИВКА СТРАХА

Тетушка и племянница поняли: за одну встречу им всего не вспомнить и не переговорить — и условились: Инна пробудет в Питере еще несколько дней. Тем более что хорошо воспитанный Марк против временного проживания дальней родственницы вслух не возражал, хоть и окрестил ее «пятой колонной».

Назавтра, едва Инна вышла из дома, ее мобильник заиграл привычную мелодию. Она привыкла к ней, как к шумовому фону, но сейчас вдруг вздрогнула, вспомнив: музыкальный сигнал был из фильма «Бандитский Петербург». Ничего себе, милое совпаденьице!

— Тебе надо немедленно исчезнуть из Питера. — Изольда говорила в телефонную трубку так тихо, что Инна взмолилась:

— Изольдочка, милая, можно чуть погромче, ничего не слышно, машины очень шумят.

— И твоя Москва, и мой Дюссельдорф так же далеки от бандитского Петербурга, как остров Пасхи, — вдруг громко и четко сказала Изольда. И продолжила чуть тише: — Глубинные течения под здешними чухонскими болотами даже нам, питерским, а тем более московским, не ведомы. Представляешь: едва я называла знакомым фамилию Покровский, все начинали говорить на полтона ниже, словно боялись, что их могут подслушать. Теперь понятно, почему старушка выписала себе биографа из Москвы. В Питере за это мутное дело вряд ли кто-нибудь вообще рискнул бы взяться. Если, конечно, он не полный идиот. Или не идиотка, как ты, Инка. Учти: свяжешься с мамочкой Покровского, они тебя и в Москве достанут. Говорят, у старушенции мощная крыша в столице. Не зря бабульку так пасут и лелеют. У нас в Петербурге новых Раскольниковых теперь больше, чем в эпоху Федора Михайловича. Вот она, изнанка свободы! И все убивать «право имеют». Смотри, как бы тебе на Невском невзначай кирпич на голову не упал.

— Ясно. Без базара, — согласилась Инна, не к месту вспомнив любимую присказку Семена, сына ее приятелей и шустрого предпринимателя новейшей генерации.

К ужасу старомодных родителей, Сема обожал Михаила Круга, распевал на семейных обедах «Владимирский централ», смотрел по телевизору бои без правил и фанател от фильма «Бригада». Воспоминание о накачанном и задиристом Сенечке придало Инне уверенности. Славный, добрый мальчик! Заступится, если что! А вдруг «их» много? Тогда Сенечке даже с его боксерскими навыками не справиться. Интересно, старушка сама контролирует питерскую «бригаду» или ее пасут? Бойкая журналистка, со вчерашнего дня запертая Инной в глубины подсознания, стала опять распрямлять плечи и искать выход своей загнанной в угол энергии. Эта бывалая репортерша почуяла азарт, кураж, запах тайны — короче, взяла след. В дальнем уголке души Инны проклюнулось и стало стремительно расти профессиональное любопытство. Черт побери, что все эти раздутые петербургские намеки и страхи означают? Небось обычные провинциальные сплетни. А если наплевать? Взять и не уехать? В Питере любят друг друга пугать. Особенно нелепыми бывают слухи о столичных интригах и событиях. Между прочим, «чисто конкретно» ей пока никто не угрожал. Да и она ничего крамольного не совершала. Даже первой главы еще не написала. За что же ее убивать? Слишком расточительно и неразумно.

Как Чехов всю жизнь выдавливал из себя раба, так Инна с детства изгоняла из себя трусиху. Список того, чего она ужасно боялась, был внушительным: больших собак, темных подворотен, безбашенных водителей, дворовых хулиганов, вокзальных цыган, квартирных мошенников всех видов, сексуальных маньяков… Словом, в жизни она была пугливой, как газель. Однако у Инны имелась одна странная особенность: заранее пугаясь надуманных опасностей, она упрямо не замечала реальных. А уж если кто-то принимался ее запугивать, под ложечкой у Инны словно западала кнопка «Пуск» и она с головой кидалась в очередное опасное предприятие.

Так случилось и на этот раз. Чем больше Инна думала о Никите Покровском, тем нестерпимее ее одолевало жгучее желание узнать о нем все. Пока же зловещий образ ее потенциального героя казался Инне таким же загадочным, как, скажем, личность кого-нибудь из византийских императоров. Странная жизнь и загадочная смерть…

Размышляя таким образом, Инна почти на автомате свернула в переулок, где недавно видела надпись «Интернет-кафе». Отличная мысль! Как же она раньше не догадалась! Сейчас, в век высоких технологий, все про всех есть в Сети. Причем во всех нужных и ненужных, порой даже опасных подробностях. Особенно на скандальном сайте «Компромат. ру». Да и в «Одноклассниках.ру» многое можно найти, если хорошенько порыться. Правда, достоверность фактов частенько вызывает ба-а-альшие сомнения…

Едва дождавшись, когда сотрудник ближайшего интернет-кафе включит компьютер, она зашла в Сеть и набрала в поисковой системе «Никита Покровский». Тут же на экране появился длинный перечень газетных статей, занимавший несколько страниц. Bay! «Превед», как они там у себя в «Аське» пишут, тете! А точнее — тете Изольдочке!

Инна просматривала, изумляясь все больше, сайты питерских газет. Ну и заголовочки! Привычный за эти дни холодок побежал по ее спине, взбодрив спрятанную внутри дамочку-папарацци: «Арест магната», «Суд над соратником олигарха», «Зэк не выдал пахана», «Коллекционер дензнаков хранит молчание», «Загадочная смерть миллионера», «Сердце мафии остановилось», «Бандитский Петербург скорбит по Третьякову XXI века».

Инна сидела над газетными статьями уже второй час, и постепенно, словно части громадного пазла, разрозненная информация складывалась в ее сознании в цельную и жутковатую картину.

Жил-был в Питере молодой человек: умный, талантливый и ко всему прочему даже красивый. Природа одарила его слишком щедро, возможно, даже за счет талантов других детей. Все детские годы он ходил в художку с этюдником, как многие питерские мальчики из интеллигентных семей. Он явно был Избранником, поцелованным Богом в макушку. Научился неплохо рисовать, но, главное, постепенно стал видеть то, чего не видят в окружающей жизни другие. Десятки оттенков листвы и травы, свет, что ложился на здания и лица людей в разные часы по-разному, воду питерских рек и каналов, которая всегда была непохожей. Он приучил себя угадывать символы и признаки времени в самых обычных вещах. Выискивать суть предметов, менять угол зрения. Ценить своеобразные лица людей. Рассуждать глобально, но не забывать за болтовней конкретную работу. Никто не сомневался, что он станет художником.

Но Никита рассудил иначе. К выпуску из художественного училища Никита Покровский вдруг понял: художников, которые талантливее его, в Питере как каменных львов или бронзовых коней. Одним словом — легион. И он решил, что будет не рисовать, а оценивать искусство других. Во всяком случае, соперников в этом деле у него среди соучеников не было. И Никита Покровский легко сдал экзамены в Высшее художественно-промышленное училище имени Веры Мухиной на искусствоведческое. И жизнь пошла по накатанной дорожке. Он получил блестящее образование, довольно быстро стал видным искусствоведом, был принят на престижную работу в прославленный музей, завел нужные связи. Художники считались с его мнением, коллекционеры советовались с Покровским прежде, чем сделать серьезные приобретения, иллюстрированные издания охотно предоставляли ему свои страницы. Однако вскоре начался слом эпох, и Никита Покровский прозрел. Он вдруг понял: если прежде искусство, правда, с некоторой натяжкой, и принадлежало народу, теперь расклад резко поменялся. Искусство отныне принадлежит не народу, а лишь малой группке — десяти процентам богачей. Тем, для кого искусство не вся жизнь, а лишь небольшая ее часть. Приятная необязательная часть — вроде покупки бриллиантов очередной любовнице. Прекрасное, оказывается, тоже можно потреблять как вещь, а главное, хорошо продавать — как изысканную еду в дорогих ресторанах или модную одежду. Да и художники принялись резво обслуживать вкусы новой буржуазии, большей частью не слишком образованной и утонченной. Зато у этого свежего, недавно проклюнувшегося слоя общества помимо искусства оказалось множество приятных и удобных вещей, недоступных другим, в том числе и Никите: просторные дома, роскошные машины, путешествия в экзотические страны. А ведь нувориши, в отличие от него, элитарного ребенка, были людьми без семейной истории, хорошего образования и художественных талантов. Так почему же они теперь получали от жизни всё, а он — ничего?

Когда-то мать внушала обожаемому единственному сыну Никки, что его ждет блестящее будущее. Однако он взрослел, учился, потом начал стареть, а светлое будущее так и не наступало. Никита испытывал все большее раздражение и обиду на судьбу: скоро сорок, серьезный рубеж, а он по-прежнему пишет пламенные статьи об искусстве и бегает по редакциям, как мальчик. Причем гонорары становятся все меньше, да частенько и это небольшое вознаграждение хозяева альманахов и издательств, те же выскочки-нувориши, безбожно задерживают… А потом небрежно выдают тощий конверт со смехотворной суммой.

И Никита решил: он должен в очередной раз доказать матери и самому себе, что чего-то стоит. Точнее, просто обязан во что бы то ни стало попасть в чужую, роскошную и блестящую жизнь, что искрится и переливается совсем рядом всеми цветами радуги, однако пока недоступна ему, как замки за глухими заборами.

К тому времени Никита Покровский в очередной раз женился. В самый раз было и образ жизни поменять. Молодая жена не однажды намекала, что готова героически взвалить на свои хрупкие плечи все семейные хлопоты. А именно: заботы по покупке новой квартиры, хорошей машины, дачи. Также она готова самоотверженно взять на себя все проблемы, связанные с управлением этим немалым хозяйством. И Никита стал искать кратчайший путь к семейному счастью. Вскоре он понял: дорога к процветанию в наши дни ведет прямиком на телевидение. Туда-то, перешерстив старые записные книжки, и отправился однажды утром художник, искусствовед и публицист Никита Покровский.

Талант, деловая хватка, ум и обширные связи сделали свое дело. За несколько лет Никита стал крупным телебоссом, автором документальных фильмов о живописи и нашумевших телепроектов, посвященных современному искусству. Так сложилось, что один из олигархов телевидения оформил на его имя контрольный пакет акций. Он был уверен в Покровском, питерском потомственном интеллигенте, даже больше, чем в себе. Нюхом почуял: в той истончившейся среде еще остались понятия о чести и верности слову. И олигарх в нем не ошибся. Никита его не предал, хотя на допросах его к этому усиленно подталкивали. Вскоре слух о порядочности господина Покровского достиг ушей тех, кому внезапно стал нужен Никита. И большие деньги, в том числе и государственных структур, стали прокачиваться через дочернюю структуру частной киностудии Никиты Покровского. Наверное, Никиту Михайловича занесло слишком высоко. Потерял чувство реальности. Не рассчитал силы. И все же прав оказался выскочка-нувориш, когда положился на дворянское слово Никиты! Не продал его интеллигент! Такое серьезные люди не забывают. В итоге Покровский, хоть и попал по смехотворному обвинению под следствие, просидел в камере не слишком долго и был оправдан и освобожден прямо в зале суда.

Казалось, дальше его бизнес покатится как по маслу. Однако вскоре Покровский, как шептались в деловых кругах, ушел в религию, пересмотрел свои взгляды на жизнь и отказался от всех ранее принятых на себя обязательств. Вот тогда в их доме и появился улыбчивый врач со своими травками и склянками…

Скоропостижная смерть Никиты Покровского, богатого, относительно молодого, энергичного и, судя по сообщениям в Интернете, отнюдь не болезненного, рванула в Питере, как бомба. Многие знали: Никита тщательно следил за здоровьем. Он отдыхал и подлечивался с молодой женой на модных курортах, регулярно посещал самый дорогой в Питере спортивный клуб. По городу поползли слухи: Покровского отравили конкуренты по бизнесу или политические враги, что, как правило, одно и то же.

Инна сидела в интернет-кафе второй час, читала ссылки в Сети, словно главы леденящего кровь триллера. С каждой минутой вопросов у нее появлялось больше, чем ответов. Инна все сильнее хотела докопаться до истины. Спрятанная до этой минуты в глубине ее души бойкая журналистка выбралась на свет, распрямилась и стала по-хозяйски осматриваться вокруг. Инна почувствовала, что эта безбашенная чумовая особа, ее второе «я», нагло берет над ней верх. Нет, надо сделать передышку, чтобы собраться с мыслями. А то влезет в очередную сомнительную историю!

«О господи, везет же мне на этих художников! — подумала Инна с тоской. — Все проблемы от них. Почему эти обитатели мира прекрасного, надменные творцы и снобы, то и дело попадаются на моем жизненном пути? Пожалуй, даже чаще, чем алкаши-философы в питерских подворотнях и мрачных дворах-колодцах».

В эпоху ее юности это были художники-фотографы, лихие и простые ребята-фоторепортеры, готовые ради эффектного кадра на любые авантюры и приключения. Насмотрелась Инка на них в командировках! Эти рыцари фотокамеры, бойцы с обоймой сменных объективов, снимали суперские пейзажи в открытую дверь вертолета, забирались на вышки и телебашни, щелкали виды ночных городов из окон недостроенных небоскребов. И все мучения и риск — ради удачного ракурса. Позже, несколько лет спустя, репортеры стали возвращаться в редакцию из горячих точек. Они переступали порог кабинета, который делила Инна с коллегами, опустошенные, мрачные, но преисполненные какой-то внутренней силы и гордости. Многие признавались, что уже подсели на постоянное чувство опасности, как на наркотик.

Инна работала тогда литсотрудником одного из немногочисленных советских глянцевых журналов и постоянно чувствовала себя бесплатным приложением к фотокамере.

— Хватит трепаться! Пора на съемку, свет уходит! — орали они на Инну, ни в грош не ставя ее нудную и непростую работу интервьюера.

Инна вяло защищалась: мол, ей же потом придется писать длинный текст, желательно интересный, и все такое прочее. Но в ответ каждый раз слышала одно и то же:

— Ну, потом приврешь что-нибудь. Главное, фамилии правильно запиши.

В общем, художники фотокамеры были надменны, блистательны и весьма, весьма не бедны. Казалось, это продлится бесконечно, и хлеб фоторепортеров всегда будет с маслом. Тогда Инна еще не слышала поговорки, ставшей популярной несколькими годами позже: «Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах».

Технический прогресс шел, вернее, бежал семимильными шагами. Пал железный занавес. Вначале в магазинах появились «мыльницы», потом, спустя несколько лет, «цифровики». Теперь любой «чайник», оказавшись в нужное время в нужном месте, мог легко сделать эффектный кадр и даже выгодно продать его в газету. А уж когда появились навороченные компьютерные программы, потребность в авантюрах и подвигах рыцарей фотокамеры и штатива отпала сама собой. Любой начинающий верстальщик мог теперь слепить в фотошопе из подручных средств сносный коллаж и довести до ума любой любительский кадр.

Инна сидела и думала, как жестоко безжалостное время опрокидывает все выстроенные нами, казалось бы, так прочно и аккуратно воздушные замки. Она вспомнила еще одно племя знакомых художников. Когда-то слово «дизайнер» казалось невероятно современным. И стильным. Во времена юности Инны это была еще довольно редкая и даже щегольская профессия. Она сочетала в себе и вечные художественные ценности, и современные веяния, и новые (для того времени) технологии. Дизайнеры изобретали лаконичные стили (типа хай-тек), поражавшие простотой, лаконизмом и остроумием решений. Словом, лучшие представители этой синтетической профессии были нарасхват. Они оформляли международные выставки, разрабатывали фирменный стиль для государственных тогда еще фирм и торговых организаций, делали макеты для нескольких глянцевых журналов, представлявших в то время Советский Союз за рубежом. Эта закрытая и элитарная тогда каста художников одевалась изысканно и стильно, зарабатывала неплохие деньги, выезжала в недоступные для большинства людей загранкомандировки. Им тоже казалось, что так будет всегда.

Однако техническая революция сделала еще один виток, и дизайнеров в стране вдруг стало больше, чем фотографов.

Нынче любой начинающий компьютерщик гордо именует себя дизайнером, каждый мастер, ремонтирующий квартиры, нахально присваивает себе такое же название. Студенты-дизайнеры берутся за все, лишь бы платили, нещадно сбивают цены, а бесчисленные коммерческие вузы каждый год выпускают армию беспомощных, как слепые котята, специалистов.

Вскоре и жены богатых соотечественников в дизайнеры потянулись. Мужья, чтобы благоверные не скучали, накупили им по маленькому бизнесу, желательно связанному с «миром прекрасного». Словом, теперь богатые дамы тоже «делают людям красиво». Цветочные салоны с дизайнерскими услугами, фирмы, которые занимаются декоративной отделкой квартир, парикмахерские, где стригут и красят клиентов, — везде сплошь дизайнеры.

Вот и все! Профессия умерла. Во всяком случае, деградация ее налицо. Первые рыцари дизайна стыдливо донашивают былую славу и преподают в коммерческих вузах.

Короче говоря, примеры вырождения разных каст художников, как и писателей, можно множить и множить. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь даже штучным художникам-мультипликаторам придется ломать себя и переучиваться из-за беспощадного наступления компьютеров. И что их фильмы сразу же станут менее живыми и теплыми, потеряют былую индивидуальность и покорно встроятся в мировой конвейер мультяшно-компьютерной продукции.

Никите Покровскому не пришлось переоценивать былые ценности. Девальвация многих жанров его не коснулась. А все потому, что с самого начала он понял: в искусстве стоит заниматься лишь тем, что уже выдержало проверку безжалостным временем. Никита знал точно: пережив два века, классическая живопись запросто переживет и третий. И с каждым годом, в отличие от всего самого модного и современного, от авангарда и постмодернизма, будет не устаревать, а, напротив, быстро расти в цене. Однако дальновидность не уберегла Никиту Покровского от других, не менее сложных проблем и напастей. Уж лучше сменить профессию, чем квартиру на тюремную камеру…

Инна еще раз взглянула на экран и достала мобильник.

«Мусик, тут дело пахнет криминалом, — послала она очередную эсэмэску подруге из интернет-кафе. — Если со мной что-нибудь случится, оставь моего кота Мурзика у себя».

«Выпей на ночь валерьянки (коту уже дала) и пораньше ложись спать». — Дельный, как всегда, совет от подруги успокоил и даже рассмешил Инну.

На улице Инна стряхнула с себя, как наваждение, неприятный озноб, не покидавший ее в течение последнего часа. Зазвонил мобильник, и, достав его из кармана, она увидела номер Изольды, который успела за эти дни выучить наизусть.

ТЕНИ У СПАСА НА КРОВИ АЛЕКСАНДРА II

— Ну, Изольдочка, ну, милая, не переживайте вы так! — взмолилась Инна, вновь услышав в телефонной трубке знакомый взволнованный голос. — Со мной все в порядке. Честно-честно! Имею я право одна погулять по Питеру или нет, в конце концов? Например, зайти в интернет-кафе? Кстати, давно не была в здешних театрах. Не хотите составить мне компанию? Ну да, билеты дорогие… Помните, у какой-то из ваших девочек, кажется у Галки, был когда-то блат в Малом оперном?

— Ромка-осветитель, что ли? — с трудом припомнила Изольда. И голос ее неожиданно потеплел, даже стал каким-то лукавым. — Хорошо, так и быть, позвоню, вдруг Казанова до сих пор там служит. Может, контрамарку к служебному входу вынесет. Должен уважить несостоявшуюся тещу. Давай-ка встретимся в шесть вечера у Спаса на Крови. Театр совсем недалеко от храма. Собор недавно отреставрировали, так что заодно и храм, и его окрестности осмотришь. Не попадем на спектакль, не страшно — опять в кафе посидим. Нам есть что вспомнить и что обсудить.

В половине шестого Инна бежала по Невскому и удивлялась, как изменился город. Неповторимого, изысканного в своем аскетизме, мрачноватого и чопорного Ленинграда, куда она всегда так любила приезжать, больше нет. Исчез, растворился вместе с меренгами, то бишь, по-нашенскому, по-московски, пирожными-безе в кафе «Норд». Зато на здешних болотах вырос новый, незнакомый и слегка бутафорский мегаполис: с «Макдоналдсом» на Невском и свежевыкрашенными фасадами облупленных прежде домов в центре. Дворец Меншикова стал ярко-салатовым, дворец Белосельских-Белозерских — розовым, Инженерный замок — оранжевым. Да и другие здания поменяли прежние тусклые и скучные цвета на ядовитый декор опереточных декораций. Получился город, слегка смахивающий на Хельсинки, однако по-прежнему провинциальный, хотя и весьма воображалистый. В Москве построили каток на Красной площади — здесь каток на Дворцовой. В Первопрестольной — Царицыно, здесь — Константиновский дворец. Разве что своего Церетели в Питере пока нет. И все равно Санкт-Петербург давно тщится выскочить поперед Москвы, как поперед батьки в пекло. И в последнее десятилетие ему это почти удается. Что ж, нынешние юнцы и юницы новый Петербург, конгломерат амбиций, карьеризма и бедности, тоже, наверное, любят и считают родным.

Размышляя так, Инна довольно быстро дошла до места. Худенькая фигурка Изольды маячила возле храма со страшноватым названием «Спас на Крови».

— Дамы, хотите устрою вам часовую пешеходную экскурсию? Всего десять долларов! — как черт из табакерки выскочил из-за угла мужичок в куцей курточке и красной бейсболке.

— Дорогой мой, я сама готова провести для вас экскурсию по родному городу. Только не часовую, а многодневную, — грустно сказала Изольда, и мужичок, отступив, растаял в сумерках, словно очередное петербургское привидение.

— Эй, поди сюда! — поманил вдалеке какой-то приезжий, и мужик тут же сменил курс. Инне показалось, что силуэт второго смахивает на ее недавнего знакомца по купе. Что ж, пусть этот простоватый тип хоть немного культуры наберется, не помешает. А то вечно путается у нее под ногами…

Изольда ничего не замечала вокруг и грустно улыбалась. Черты блистательной французской актрисы опять проступили в облике пожилой петербурженки. Теперь она выглядела почти счастливой. Безжалостное время вернуло ее в обжитое и родное прошлое. Во-первых, Ромка Караваев за границу так и не уехал, хоть и грозился, и по-прежнему служит искусству в Малом оперном. Он неожиданно обрадовался звонку Изольды. Когда-то Роман всерьез ухлестывал за Галкой, Изольдиной старшенькой, и ностальгия временами сжимала его в меру циничное, как у всех служителей Мельпомены, сердце. А во-вторых, нынче вечером давали «Пиковую даму». Самую петербургскую из всех опер, написанных за последние двести лет. И самую загадочную. На «Пиковую» Изольда бегала с подружками еще в далекой юности. Тогда, на галерке Мариинки, спектакль показался ей настоящим чудом, волшебной сказкой. И теперь, спустя целую жизнь, можно опять на три часа сбежать из скучной реальности. Словом, питерский ангел на шпиле собора Петропавловской крепости наконец-то повернулся в сторону двух усталых женщин просветленным лицом.

Внезапно, как по команде «мотор», с неба повалил подсвеченный фонарями, совершенно оперный снег. Он падал большими, пушистыми хлопьями на натуральные, а не бутафорские декорации и не таял на волосах и ресницах женщин. Лебяжья канавка, в которой утопилась бедная Лиза, была в двух шагах от этого мрачноватого места. Дамы одновременно подумали: как хорошо, что они все-таки в этот вечер выбрались в театр! Музыка Чайковского добавит светлых красок к воспоминаниям об их встрече и о зимнем Петербурге. Изольда будет потом целый год медленно и с удовольствием смаковать впечатления об оставленной родине под пленительную музыку Петра Ильича. Да и Инна в Москве вспомнит этот день со светлой грустью. Как страшноватую петербургскую новогоднюю историю сродни сказкам Теодора Амадея Гофмана.

— У нас в запасе минут сорок. Пройдемся? — предложила Изольда. И решительно потащила Инну из обледенелого переулка в сторону Невского. Здесь, в центре города, немолодая петербурженка знала историю каждого дома, каждого моста, любой чугунной решетки и говорила без умолку. Инна даже на какое-то время утратила нить ее рассказа. Дамы скользили по тротуарам, младшая вцепилась в худенькую руку старшей, чтобы крохотная, как питерский воробушек, Изольда опять не улетела, не упорхнула, поднятая снежным вихрем, от Инны, как тогда, на платформе Московского вокзала.

Внезапно Инне показалось, что сейчас Изольда где-то очень далеко. Словно свидание с любимым городом для этой хрупкой странной женщины лишь средство на пути к неведомой цели. Какой? А если Марк прав и она вернулась в Питер неспроста? Инне вдруг до мурашек в ладонях захотелось это узнать. С детства обожала тайны. Но Изольда не давала ей и слова вставить. Рассказывала, показывала… Да что там говорить, «индивидуальную экскурсию» для самонадеянной москвички она вела блестяще. Внезапно Инна заметила одну странность. Паузы в рассказе Изольды всегда случались возле антикварных магазинов, которых в районе Невского великое множество. И все — роскошные, пафосные и, разумеется, рассчитанные на совсем другую публику, чем две немолодые и весьма небогатые женщины.

— Зайдем? — небрежно предлагала каждый раз Изольда, затаскивая родственницу в магазин и окидывая цепким взглядом все картины разом. Видимо, не обнаружив того, что искала, она тащила Инну дальше, к новым антикварным лавкам. В прежние годы Инна не замечала в ней столь фанатичного интереса к живописи. Все это выглядело со стороны как-то странно, даже нелепо. В самом деле, не повредилась же Изольда умом на чужбине? Однако их странное путешествие по антикварным лавкам было прервано неожиданной встречей.

В длинном подземном переходе на Невском они едва не налетели на высокую худую фигуру в черном пальто. Изольда растерянно охнула, даже присела, попытавшись спрятаться за Инну, но было поздно.

АРИЯ МЕФИСТОФЕЛЯ

— А, я так и знал! Изольда в Петербурге! — вскричал седовласый мужчина с торжеством пророка. В длинном тоннеле подземного перехода на Невском его зычный голос прозвучал громоподобно и эффектно, как у оперного баса. Да и вид у него был какой-то неестественно-театральный: седые кудри развевались на ветру, длинный шарф съехал набок, взор извергал молнии. Марк, а это был, конечно, он, воззрился на женщин с торжеством праведника, застигнувшего двух блудниц у дома терпимости.

— А ты, Инка, тоже хороша! Пляшешь под дудку этой неблагодарной особы. И одновременно нагло врешь доверчивому родственнику, который знаком с тобой с колыбели. Пригрел, короче, змею в своем доме! — обдал он ее волной ледяного презрения. — Я что, преступник какой, чтобы меня сторониться? Бомж, наркоман, игрок, наконец? Изочка, женушка, надеюсь, ты не забыла, что это я вывез тебя в Европу? Помнишь, как я изо всех сил помогал тебе приспособиться к тамошней жизни? Следил, чтобы ты не спустила в первый же день свои крошечные средства на яркую заморскую ерунду. И не лила каждый день слезы по этому ничтожеству Ваське.

— Какому еще Ваське? — насторожилась Инна. Она только-только привыкла, что Васька — это Васильевский остров, и тут на тебе… Может, Марк имеет в виду какого-нибудь безвременно почившего кота? Изольда всю жизнь была заядлая кошатница… Однако в их прежних разговорах ни о каком Ваське и речи не шло.

— Неужели ты, Инка, не в курсе? А твоя тетушка хитрее, чем я думал. Змея! Ну как же, как же, Васька — это наш сосед по даче Василий Петрович! — демонически расхохотался Марк. Его смех в переходе теперь прозвучал зловеще, как у оперного Мефистофеля. — Васька — это наш, как говорится, третий лишний. Сельский отшельник. Твоя тетушка не рассказала самого главного: ее многолетний роман с этим ничтожеством не был тайной даже для ее дочерей. А ведь мужичок — так себе, глянуть не на что. Мелкий, суетливый, простоватый. Да и, мягко говоря, небогат. Этакий провинциальный живчик. И собаку завел под стать себе — суетливую и бестолковую. Фокстерьер Фредди! Болонка, а не терьер! Прыгает, бегает по участку, бестолково тявкает, но никогда никого не укусит. Тот еще охранник. Как и его хозяин Васька… Огородник доморощенный! Все лето на грядках. В майке и старых трениках. Теплицы завел, парники. А зимой — знаешь, чем этот тихий дачник занимается? Никогда не догадаешься. Учителем физкультуры в местной школе работает. Хоть и на пенсии, не выгоняют почему-то старикана. Хвалится, что до сих пор на брусьях подтягивается. Жилистый, гад! Так что все претензии Изольды закончились — ха-ха-ха! — школьным физруком.

Марк сурово поправил шарф, давая понять, что аудиенция окончена, и объявил:

— Ну ладно, дамы, мне пора. Не скажу, что рад был встретиться. А сейчас прощайте. Мне на лекцию, деньги зарабатывать. Не могу, как некоторые, на иноземные подачки жить. Да еще и Василия Петровича по концертам водить и мартини в забегаловках угощать.

И, обдав их ледяным взглядом, Марк растаял в наступившей темноте, как очередное петербургское привидение.

— Это правда, ну, про вас и Василия Петровича? — не выдержала Изольда, едва длинная фигура Марка исчезла за спинами прохожих. Любопытство сжигало ее. Вот так пожилая тетушка, ну тихоня!

— Слушай его больше, — проворчала Изольда, слегка смутившись, — этот пошляк любые высокие отношения извратит. По себе судит…

Бабник! Говорит, помогал мне к Германии приспособиться! Так палач помогает приговоренному привыкнуть к веревке. Марк отбирал у меня в Германии все деньги и выдавал ровно столько, чтобы я не умерла с голоду. Между прочим, я не бомж, а научный работник со степенями и званиями. И при советской власти хорошо зарабатывала, тем более что не привыкла экономить на посудном мыле и туалетной бумаге… А он воспринял немецкие добродетели — практичность и аккуратность — слишком буквально.

Инна благоразумно промолчала. Тот случай, когда «не влезай — убьет». Похоже, у каждого из супругов была своя версия относительно их пребывания на чужбине, совершенно не совпадавшая с представлениями противоположной стороны… Вернее, это были две совершенно разные истории.

— Подожди, давай зайдем еще сюда, — попросила Изольда, сменив тему, и они свернули в очередную антикварную лавку на Невском.

ТАЙНА АНТИКВАРНЫХ ЛАВОК

— Изольдочка, тетушка, почему мы постоянно заходим в антикварные лавки? Вы что, разбогатели за границей? — наконец решилась спросить Инна. Она сама редко тратила время на магазины, рассчитанные на богатую публику. Заходить туда, чтобы просто поглазеть на роскошные витрины, ей всегда казалось унизительным. А Изольду так и тянуло в подобные места, как созревшую школьницу в ночные клубы.

— Пойми, Инна, я ищу одну важную вещь, — уклончиво пробормотала Изольда. На Инну вновь повеяло холодком тайны.

— Ну, не хотите говорить, значит, не надо, — после небольшой паузы неохотно согласилась племянница.

Но Изольда уже приняла непростое, по-видимому, для нее решение. Внезапно она покраснела, набрала в легкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду, и объявила:

— Ну ладно, если настаиваешь, скажу, хоть это никому, даже тебе, неинтересно. Друзья из Кельна, довольно состоятельные люди, попросили меня найти в Питере одну картину. По их сведениям, полотно заслуживает самого пристального внимания. Оно весьма ценное, потому что старинное. Правда, к счастью, не настолько, чтобы картину не разрешили вывезти за границу. Кроме прочего, картина довольно причудливым образом связана с моей семьей. Но об этом позже. Слишком давняя, длинная и печальная история.

— А почему вы думаете, что ценный холст открыто продается в антикварной лавке? Разве у серьезных коллекционеров нет постоянных клиентов и неформальных отношений с ними?

Изольда вздохнула и подняла на Инну прекрасные ореховые глаза. Та поняла, что говорить на эту тему родственнице совсем не хочется. И все же Изольда пересилила себя. Видимо, эмоции и воспоминания побороли нежелание ворошить прошлое:

— Прежний хозяин картины, известный коллекционер, по моим сведениям, умер. А его единственному наследнику, по слухам, позарез нужны деньги. Юноша учится за границей и живет там на широкую ногу. Ухаживает за капризными дочками наших российских олигархов, кутит в дорогих ресторанах. Залез в долги, запутался. В общем, он вполне мог выпросить ценную картину у бабушки и отнести ее в антикварную лавку.

— А как называется картина? — продолжала Инна проявлять неуместное и даже неприличное любопытство.

— «Портрет графини», — просто сказала Изольда.

Мурашки, стремительно переместившись с ладоней, побежали по спине Инны. Так бывало в юности на экзамене, когда она смутно догадывалась, какой билет ей достанется через минуту. Или перед важным свиданием — она всегда чувствовала, придет возлюбленный или нет. Вот и сейчас… Казалось бы, какое ей дело до чужой картины. Однако волнение Инны с каждой секундой нарастало. Ей казалось, что частое биение ее сердца слышали сейчас даже посетители антикварной лавки, оказавшиеся поблизости. М-да, Марк явно недооценил бывшую жену. В его скучно налаженной жизни подобные авантюры и не снились…

— Тетя Изочка, простите, пожалуйста, что лезу не в свое дело! — взмолилась Инна. — Не могу притворяться равнодушной. С ума сойти! Никогда бы не подумала, что вы станете международным арт-агентом. По моим представлениям, такими делами должны заниматься только искусствоведы или антиквары. Во всяком случае, молодые, энергичные, бесстрашные люди. Ну и нахрапистые, конечно, короче, не чета вам. Во всяком случае, интеллигентные пожилые дамы в этот бизнес явно не вписываются. Торговля предметами искусства — вещь небезопасная… Арт-дилеров убивают не реже, чем банкиров или депутатов… Нет, все это ужасно интересно. Говорят, встречаются прямо-таки роковые полотна, влияющие на судьбы людей не меньше, чем звезды на небе. Кстати, у вас, случайно, нет фотографии той самой картины?

— Ну, чего не сделаешь, Инник, чтобы подработать деньжат к нищенской пенсии. Популярные когда-то актрисы вон даже зубные протезы рекламируют… — грустно сказала Изольда, и голос ее, обычно не по годам звонкий, прозвучал на сей раз как-то глухо и печально. — А фотография… Что ж, если настаиваешь, вот она.

Инна вздрогнула. Облаченная в платье цвета бронзы, с парадной лентой через плечо и веером в руке, на нее строго и величаво смотрела… графиня с портрета, поразившая ее в доме на Мойке.

ОЧЕРЕДНЫЕ СКЕЛЕТЫ В ШКАФАХ

— Боже, Изольда, это она!

Инна остановилась, чтобы перевести дыхание.

— Кто — она? — удивилась Изольда и неожиданно взглянула на Инну с нежностью — так взрослые смотрят на маленьких девочек-фантазерок.

— Ну, конечно, она — «Графиня»! В доме, где я была вчера, она висела в гостиной. Погодите, дайте взглянуть еще раз. Ну да, ошибиться нельзя, конечно, это она! Тот же суровый взгляд, те же сжатые губы… Нет, я не путаю, это точно!

— Твоя богатенькая старушка из особняка? Ну, наверное, немного похожа. Бывает, — отмахнулась Изольда. — Антропологи утверждают, что в мире вообще существует всего несколько десятков человеческих типов. Двойники встречаются не так редко, как мы думаем. Однако все это, честно говоря, твои журналистские домыслы. Беллетристика. Между богатенькой бабушкой и персонажем с портрета — больше века разницы. Так что остынь — все это простое совпадение. Теория случайных чисел такое порой допускает. Просто две похожие дамы. Вот и все.

— Вы меня не так поняли, дорогая миссис Гурко! Я имею в виду не вчерашнюю старушку.

— Тогда что же?

— Картину у нее в гостиной. Точнее — портрет графини Шаховской. Конечно, я могла что-то спутать, но жесткий взгляд этих карих глаз, пробирающий до скелета, который пока что не в чужом шкафу, забыть невозможно.

Изольда поскользнулась на только что вымытом в антикварной лавке полу и едва не упала. Инна в который раз за последние дни успела подхватить ее, уцепившись за худенький локоток, как тогда, на платформе Московского вокзала.

— Что вы будете делать, когда я уеду? Кто вас будет так крепко держать? — проворчала она. Одна надежда на мифического Василия Петровича…

Внезапно Инна заметила, что пальцы тетушки слегка дрожат.

— Мне необходимо побывать там, — пробормотала Изольда. — Я должна увидеть эту картину своими глазами. Завтра же мы отправимся с тобой в дом на Мойке. Ты проведешь меня к своей «Графине».

— Нет! Это невозможно, — почти закричала Инна. — Старуха страшно подозрительна, я сама к ней попала, лишь заручившись надежными рекомендациями. Пора бы вам знать, что в богатые дома, напичканные антиквариатом, не пускают кого попало, тем более подруг наемных сочинительниц. Самих-то сочинительниц — и то со скрипом, лишь после долгих согласований. А вы, дорогая тетенька, кем, интересно, там представитесь? Моей ассистенткой? М-да, фотограф пенсионного возраста… Полина Андреевна не поверит. И правильно сделает. Чему тут ассистировать? Слушай внимательно, задавай вопросы, чтобы не уснуть, пиши ее бормотание на диктофон, а потом расшифровывай и редактируй. Вот и все дела. Для такой работы целой бригады, как на телевидении, не требуется. Что касается моего труда и платы за него — тут она прекрасно соображает. И денежки, как все богатые люди, считает весьма аккуратно.

— А ты не могла бы ту картину… ну хотя бы для меня сфотографировать? — Изольда внезапно остановилась, словно пораженная какой-то догадкой… Новая идея ей очень понравилась. В отличие от Инны.

— Допустим, но под каким соусом? Мол, хочу запечатлеть коллекцию ваших картин для господ грабителей? То-то она обрадуется!

— Ну, милая, зачем же так утрировать? Дама не так глупа, чтобы бояться, как ты говоришь, небогатых сочинительниц. Тем более обычной сотрудницы сферы услуг, каких у нее полно. Горничная, кухарка, журналистка — какая, в сущности, разница? Уверяю тебя, у дамы давно есть все твои паспортные данные. Те, кто ее охраняет, пробили тебя по своим каналам. Не вздумай ей лгать. Будь попроще! Скажи небрежно: мол, хочешь сфотографировать автора будущего бестселлера на фоне ее прапрабабушки. Вот увидишь, амбициозная старуха клюнет, да еще как! Скромные бабушки, поверь мне, мемуары не пишут. И дорогих писательниц не нанимают. Они огурцы на даче выращивают.

— Как Василий Петрович? — не удержалась от сарказма Инна. — Еще вчера вы, тетушка, убеждали меня, что надо срочно смываться из вашего бандитского города! — продолжала она. — А тут вдруг вы так переменились. С какой стати? Неужели решили принести меня в жертву мафии? Похоже, питерская «коза ностра» помогает старушке в память о ее убиенном сыне, а заодно присматривает за ее наследством. Убейте меня тоже, если не права, Так что же мне, тетушка Изольда, теперь под пули лезть? Ради какой-то странной картины? Извините, конечно, но я не жажду влезать в эту историю!

— Инночка, милая, — Изольда взглянула на нее очень грустными глазами и погладила по руке, — прости меня. Ты права, к старухе ходить не надо. Ни одна картина в мире не стоит твоего благополучия и душевного покоя. Давай сейчас же в кассах — здесь, на Грибоедова, поменяем твой билет на самый поздний поезд, потом как две приличные дамы сходим в оперу, а ночью я провожу тебя на Московский вокзал.

— Здорово придумано. Очень умно. Мне нравится, — язвительно сказала Инна. — Только этот замечательный план мне не подходит.

— Почему? — искренне удивилась Изольда. — Потому что как раз завтра старушка ждет меня к чаю. Если я ни с того ни с сего уеду, это будет выглядеть еще более подозрительным, чем если останусь. У ее сына, недавно усопшего магната Никиты Покровского, между прочим, и в Москве было полно дружков. Даже, страшно сказать где.

— Ну и где же? — спросила Изольда с легкой иронией.

— Например, в Думе, — парировала Инна, наслаждаясь произведенным эффектом.

Изольда и вправду посерьезнела.

— Ладно, уговорила. Оставайся. Я только рада. Однако нам надо спешить в оперу! — объявила она, бегло взглянув на маленькие часики на изящном запястье. — Казанова уже ждет нас у служебного входа.

ГОСПОДИН ОСВЕТИТЕЛЬ

У театрального подъезда их встречал немолодой мужчина в рыжем, в тон поредевшей и слегка поседевшей огненной шевелюре, свитере, из-под которого выпирало изрядное брюшко. Он чем-то напомнил Инне постаревшего героя-любовника из провинциального театра, хотя всю жизнь провел на службе у Мельпомены Санкт-Петербурга.

— Изольда Анатольевна и… мм… мадам Инна, искренне рад нашей встрече, — церемонно раскланялся кавалер, и дамы, переглянувшись, едва не прыснули в ладошки. Уж очень не вязались его нынешние «цирлих-манирлих» с воспоминаниями Изольды и Инны двадцатилетней давности.

О шумных загулах Ромки Караваева и его бесконечных любовных интрижках судачила когда-то половина студенческого Ленинграда. Его приключения изрядно смахивали на озорные рассказы эпохи позднего Ренессанса. Или на выходки персонажей итальянской оперы-буфф. Или на что-то вроде новелл петербургского «Декамерона». Здешний сырой климат и расчетливый двадцатый век давно не производили на свет таких безбашенных мачо и подобные озорные сюжеты.

Ромка удирал от законных мужей по черным лестницам, благо их еще немало осталось в центре Питера, прятался от разъяренных соперников в люки под сценой и забирался на колосники, бывало, даже стоял не дыша, завернувшись в театральный занавес. Он оказывался не раз бит и даже однажды был жестоко сброшен в Финский залив. Но натуру не изменишь экзекуциями и моралью не приструнишь. Какая, к чертям, мораль, если кровь играет в жилах, как молодое вино! Всем своим могучим обликом и наглой физиономией Ромка в молодости напоминал озорного Вакха. Может, потому и пошел служить Мельпомене, что был артистичнее многих солистов их театра и не вписывался в скучную жизнь обычных клерков?

Вообще-то, как считала Изольда, Роман Караваев родился в Питере по недосмотру высших сил. Ему бы появиться на свет где-нибудь в роскошном, залитом светом Средиземноморье.

Там, где щедрое солнце располагает к расслабленной лени и флирту, яркие краски окружающего мира не позволяют впасть в уныние, а веселая музыка заставляет ноги, обутые в легкие сандалии, к месту и не к месту сами собой пританцовывать. Однако и в хмурых депрессивных питерских сумерках Ромка Караваев чувствовал себя так, словно находился где-нибудь на веранде греческой таверны или на берегу бирюзово-аквамариновой Адриатики. Наслаждался жизнью от души и щедро позволял женщинам обожать себя. Однажды он до того зарвался, что увел любовницу у главрежа одного из ведущих театров. Вот тогда-то многим стало ясно: престарелые и давно уступающие ему по мужской части соперники ходу в искусстве Ромке не дадут и на режиссерский факультет, куда он давно мечтал поступить, непременно провалят. Так и вышло. Впрочем, Ромку вполне устраивала и его должность главного художника по свету, не особенно нервная и обременительная, а главное, оставлявшая кучу свободного времени для кутежей, женщин и посещения скандальных культурных мероприятий Ленинграда.

Один из его стремительных молодых романов был со старшей Изольдиной дочерью Галкой. По иронии судьбы или, возможно по тонкому расчету вузовского руководства первый курс медицинского, где училась Галка, выезжал в тот год на картошку с второкурсниками театрального. Наверное, чтобы мазать синяки и перевязывать ссадины артистам после юных кутежей. И приучить их пользоваться презервативами, хотя в ту давнюю, «доспидовскую» эпоху это не считалось обязательным. Тогда-то Ромке, метко прозванному артистами Ромео, и приглянулась молодая веселая медичка. Они провели чудный месяц в бараке, с боем отвоевав себе незанятую койку в уголке. Каждую ночь оттуда, к зависти прыщавых студиозусов, раздавалось Ромкино раскатистое рычание и томные Галкины стоны. Но, вернувшись в Питер, Галка быстро раскусила богемного Казанову и переметнулась к другому, более надежному ухажеру. А Ромка погулял-погулял да и женился, к удивлению многих, на самой заурядной девице — с неяркой внешностью и прозаической профессией бухгалтера. Зато она всю жизнь была верна ему, как Пенелопа, родила двоих детей, зарабатывала больше мужа и всегда смотрела на него с нескрываемым восхищением, мудро закрывая глаза на бесконечные похождения благоверного…

А Галка… В трудные девяностые она родила Веронику от другого женатого приятеля, не рассчитывая на замужество. Биологические часы настойчиво тикали, и Галка поняла: она должна родить сейчас — или никогда. Вскоре после появления на свет Веронички первая эйфория исчезла, и оказалось, что жить им с малышкой на пенсию Изольды просто невозможно. Очень быстро Галка вышла на работу. Дочка росла, росли и траты. Вначале потребовался хороший детский садик, потом спецшкола, затем учительница музыки, наконец, танцевальный кружок… Галка брала дополнительные дежурства в больнице, консультировала на дому, но денег все равно не хватало. И тогда на горизонте появилась, казалось, давно потерянная в водоворотах жизни подруга Изольды — Мирослава.

СИДЕЛКА ДЛЯ СЫНА МИЛЛИОНЕРА

— Галке и Веронике в России светит полная нищета, — авторитетно заявила она. — Жить на пособие матери-одиночки в Питере невозможно, сами видите, а зарплата участковой врачихи унизительная, как подачка. Да и достойного мужика Галочке с ребенком здесь найти трудно. Надо, Изольда, твоим девчонкам перебираться на Запад. Смири свой эгоизм и отпусти их с легким сердцем. Там у них начнется совсем другая жизнь. Большое везение: в Питере сейчас находится Дэвид. Вам обязательно надо с ним встретиться. И как можно скорее.

Веселый моложавый Дэвид, к изумлению Галки и Изольды, оказался самым настоящим миллионером. Он широко улыбался и осыпал Галку комплиментами. Ее неплохой английский — наследие центральной питерской спецшколы — плюс эффектная внешность и диплом врача — все вызывало у заезжего янки неподдельный восторг.

Дэвид с энтузиазмом поддержал идею Мирославы:

— Такие красивые русские женщины не должны прозябать в нищете. В нашей стране, мисс Гурко, вас ждет совсем иная жизнь.

Галка уже решила, что он сам набивается в женихи, что, в общем, было бы не так плохо, принимая во внимание его миллионы, хорошие манеры и приятную внешность, однако дело обстояло иначе.

Дэвид был женат. На молодой и бойкой русской девахе, которая с первой минуты невзлюбила красивую Галку как потенциальную соперницу. Тем более что ее супруг-миллионер происходил из секты мормонов, которым религия не запрещает многоженство. Оказалось, что в маленьком центральном штате Юта, где жил Дэвид, мормонов большинство и с ними там весьма считаются. Но жена Дэвида волновалась зря: на этот раз он искал женщину не для себя. Галка срочно понадобилась ему для сына.

Сын Дэвида Майкл был огромным двадцатипятилетним детиной, на первый взгляд рядовым американцем. Но только на первый взгляд. Уже через несколько секунд становилось ясно: у громилы — интеллект пятилетнего ребенка. Попросту он умственно отсталый инвалид.

Отец не хотел помещать единственного сына в интернат для душевнобольных и всю жизнь нанимал ему сиделок. Труд прислуги в Штатах не дешев, а сиделка из иммигранток, даже с высшим медицинским образованием, стоит, по местным меркам, копейки. Даже если она приедет в страну с дочкой. Но деньги были не главным в его дьявольском плане…

У Дэвида недавно появилась одна потаенная мысль, которой тот не делился даже с женой. Врачи не раз намекали ему, что сын давно вошел в тот возраст, когда требуется женщина. Воздержание провоцирует приступы бешенства, которые временами делают его неуправляемым и даже опасным. А нищая иммигрантка… Чем черт не шутит! Может, она постепенно привыкнет к Майклу и согласится стать его женой. Это будет по-христиански. Истинный мормон, даже тот, кого Бог обделил разумом, не должен жить во грехе. Пожалуй, эта русская врачиха придет в восторг от возможности стать женой сына миллионера! Такую красивую невестку не стыдно будет показать в высшем свете Юты. Ну а грамотно составленный брачный контракт пресечет все сплетни и возможные притязания русской дамочки.

Впрочем, потаенные мысли Дэвид озвучивать не стал, а просто предложил Галке крайне выгодные условия контракта по найму, и она радостно согласилась. Даже поблагодарила за неожиданный подарок судьбы Бога, счастливый случай и Мирославу.

В Штаты Галка уезжала, как в сказку, где любая сиделка может воплотить американскую мечту и стать принцессой.

Тайные надежды Дэвида не оправдались. Галка относилась к Майклу как к пациенту и упорно игнорировала все намеки его папаши. Еще чего! Идти под венец с душевнобольным! Жизнь одна, и тратить ее на чужого сына-инвалида — значит, самой потерять разум. Не так она представляла свою судьбу в самой богатой стране мира! Ничего, осмотрится на новом месте, пошлет Дэвида с его сынком подальше и устроит жизнь свою и дочери так, что все подружки в Питере ахнут. У нее хватит на это и красоты, и ума, и образования…

Ночью Галка запирала квартиру Майкла специальным ключом и удалялась к себе в апартаменты, где сладко посапывала Вероника. Дэвид снял Галке и Майклу просторные квартиры на одном этаже в закрытом кондоминиуме. Это тоже входило в его планы. Вдруг сиделка однажды все-таки останется с его сыном на ночь, пусть и за отдельную плату?.. Но едва Галка выходила из его квартиры, она тут же выбрасывала пациента из головы. К этому ее приучила профессия врача: чтобы не заболеть самой, надо сочувствовать больным, однако не принимать их болезни слишком близко к сердцу.

Ночью у Галки начиналась совсем другая жизнь. Она звонила в Питер матери и друзьям за счет Дэвида, устраивала посиделки с русскими иммигрантами на просторной кухне, там были музыка и новые русские фильмы по видаку. Галка считала эти ночные часы законной компенсацией за тягостный день, что она проводила в компании идиота.

Но все закончилось внезапно и не так, как Галка мечтала. Жена Дэвида, которой иммигрантка-соотечественница изрядно надоела к тому времени самим фактом своего существования, нагрянула в ее апартаменты с внеплановой проверкой. Гора окурков в пепельнице и несколько пивных бутылок не оставляли сомнений: сиделка Майкла живет на денежки Дэвида отнюдь не той аскетичной жизнью, что предписывает ей строгая мораль мормонов, а главное, специальная строка в контракте. В общем, «инспекторша» со злорадством пожаловалась на моральный облик «этой нахалки» благоверному, и Галка была с треском уволена. К тому времени и Дэвиду уже надоела ее непонятливость насчет сына. Словом, сиделку с дипломом врача предупредили: скоро из роскошных апартаментов придется выметаться вместе с дочерью. А теперь пускай зарвавшаяся прислуга ищет себе жилье по средствам…

После долгих слез и мучительных поисков работы Галка наконец устроилась лаборанткой. Теперь зарплата позволяла ей нанять квартирку в два раза меньше в другом, бедном районе города и едва сводить концы с концами. Но мысль о возвращении в Питер была еще тяжелее. Куда она вернется? К кому? В квартиру к матери-пенсионерке? А где работать? На что жить с дочкой? Врачебный стаж и старые медицинские связи она к тому времени потеряла, новых знакомств в Питере на расстоянии не завела. А возвращаться в районную больничку, откуда с помпой уезжала в заграничную сказку, закатив банкет в ординаторской, не хотелось.

Было еще одно обстоятельство, останавливавшее ее каждый раз в минуту отчаяния, когда хотелось все бросить и купить обратный билет на самолет. Вероника росла настоящей американкой. По-русски она уже говорила с акцентом и делала в письмах бабушке забавные ошибки. Да и учебные программы в российской и американской школах отличались настолько, что учеба в Питере русской американки была практически невозможна. Даже с потерей года. А через несколько лет Галка окончательно распрощалась с иллюзиями насчет возвращения домой и с тех пор заливала тоску русской водкой на шумных субботних вечеринках в надоевших эмигрантских компаниях.

Замуж за океаном она так и не вышла. Разумеется, крутила время от времени легкие интрижки. Но каждый раз, прилетая в отпуск домой, повторяла, как заклинание:

— Я сюда еще вернусь! Я не могу без Питера. Я не хочу там умереть!…

— Мама, а сколько стоят в Санкт-Петербурге достойные похороны? — спрашивала ее практичная американская дочь, и Галка замолкала.

Был еще один магнит, который неизменно притягивал ее в родной город. Видно, никто из Галкиных заграничных любовников и в подметки не годился в «науке страсти нежной» легкомысленному питерскому Казанове. Чуть ли не из аэропорта Галка всегда мчалась в Малый оперный. К своему постаревшему, но по-прежнему неуемному Казанове.

Зная эту семейную тайну, Инна умирала от любопытства. Что же все-таки есть в этом заурядном, весьма потрепанном жизнью мужичке, чтобы так по нему убиваться на другом конце земли, в Новом Свете? Инна смотрела на редкие рыжие пряди, доходившие почти до плеч, на крупные волосатые пальцы, на круглое пузцо… И не находила ответа.

Ромка усадил дам в ложу на самые лучшие места, и они, как час назад в метель, нырнули в дивную музыку Чайковского.

Германн добивался у старой графини тайны трех карт, и Инна некстати вспомнила Полину Андреевну. Мистический ужас охватил ее…

В антракте, соблюдая вечный театральный ритуал, Изольда и Инна отправились в служебный буфет. Когда все трое уселись за столик у окна, Инна заметила, что все присутствовавшие дамы посматривают на них с любопытством. Мол, что за странные такие немолодые «телки»? Обычный Ромкин контингент существенно свежее… Однако Изольда, не обращая на зрительниц внимания, вдруг попросила Инну рассказать Ромке про Старую графиню.

— Ого, да вы смелая женщина! — удивился он и впервые удостоил Инну заинтересованным взглядом. Она кожей почувствовала на себе магнетизм влажноватых черных глаз и невольно поежилась. Наверное, так Вольф Мессинг действовал на участников своих сеансов, прожигая их взглядом насквозь. — Этот дом после скоропостижной смерти Покровского многие за версту обходят. Лично я не решился бы туда сунуться, — признался Ромка, мягко тронув пальцы Инны своей волосатой ручищей. И тут случилось то, чего она никак не ожидала. По ее руке побежала горячая волна, словно их кровеносная система чудесным образом стала единой, и бурлящая, как шампанское, кровь Ромки Караваева потекла по ее прохладным синим жилкам, разгоняя меланхолию и страхи. Инна подняла на Ромку глаза и внезапно громко расхохоталась — в развязной манере, совершенно ей несвойственной. Дамы за соседним столиком понимающе переглянулись. Мол, все в порядке, колдовство Караваева по-прежнему действует! А Изольда уставилась на них, ничего не понимая.

— Она не смелая, а глупая, — вскоре уточнила Изольда, деловито доедая эклер. — Представляешь, Ром, не потрудилась даже перед отъездом в Интернет заглянуть. А там про Никиту Покровского такое написано… Не только документальную книгу — детскую сказочку сочинять расхочется. Очень страшная получится сказочка. Я бы, кстати, собственными руками пришибла того московского придурка, что посоветовал Инке к старухе съездить. Отдыхает сейчас, гаденыш, у телевизора в тапочках, музыку с умным видом слушает или кроссворд отгадывает. А Инка одна по мафиозным старухам бегает. Как ты думаешь, Покровскому и вправду помогли отправиться на тот свет?

— Понятия не имею, — пожал плечами Ромка, — только слышал, его официальные посты были не главным источником дохода. Основные деньги господину Покровскому приносила торговля произведениями искусства в высших кругах. Ну и разнообразные служебные махинации, а также шашни с депутатами, лоббировавшими нужные законы об искусстве и охраняемых памятниках, и откаты за рекламу…

— Вот те раз! — не выдержала Изольда. — Значит, Инна права: эта картина и вправду находится у старухи. Друзья мои, пока я не могу сообщить вам подробности, одно могу сказать: старинный холст очень важен для меня. Как бы его купить у старушенции? Ромочка, ты был самым умным Галкиным поклонником, ну придумай же что-нибудь!

— Здесь требуется не ум, а хитрость, — заявил Роман и начал болтать на отвлеченные темы. Через минут десять, когда дамам показалось, что он упустил нить, Караваев внезапно завопил: — Класс! Придумал!

Дамы за соседним столиком удивленно уставились на странную компанию, что не по возрасту шумно отдыхала в антракте.

— Завтра, Инна, ждите меня ровно в десять возле подъезда. Позвоню старушке, скажу, что я электрик из ДЭЗа, и явлюсь пред ней как лист перед травой для осмотра проводки, — браво сообщил Роман.

— Да, только есть одно «маленькое» обстоятельство: моя Пиковая дама вас на порог не пустит! Германн вы доморощенный! — расхохоталась Инна. — И уж тем более не покажет вам ценную картину. Еще чего!

— Вам, наверное, Инночка, уже говорили, что Питер — большая деревня? — спросил Ромка и снова посмотрел на Инну своим фирменным, раздевающим мужским взглядом.

Та, словно загипнотизированная, молча кивнула.

— Так вот, начальник ДЭЗа — мой давний приятель, — продолжал Ромка, — я его предупрежу. Скажу, что хочу подхалтурить в богатеньком доме, поскольку меня постиг очередной финансовый крах. Зная мои дела, тот не удивится. Пообещаю отблагодарить билетами в театр, кстати, его жена обожает оперу. Вернее, заставляет себя обожать. Она где-то вычитала, что это развлечение современной элиты… Короче, я войду, а вы тем временем позвоните в домофон. Старушка обрадуется, что окажется не одна в квартире с подозрительным электриком, и впустит вас. А тут уже ваш выход, Инна! Мобилизуйте ваш писательский талант. Отвлекайте бабульку, сколько сможете, разными байками, вам, журналюгам, к этому не привыкать, а я тем временем найду и сфотографирую вашу чертову картину. Попутно, чтобы не вызвать лишних подозрений, починю у одинокой женщины какой-нибудь осветительный прибор. Это будет моя скромная компенсация за вторжение.

А теперь одна личная просьба. Пожалуйста, Изольда Анатольевна, подробно отпишите о моем подвиге Галочке, — жалобно попросил он. — А то она с юности считает меня ленивым и трусоватым. Иногда звонит в театр, плачет и говорит, что из-за меня в Штаты перебралась. Чтобы не видеть и не страдать. Но это же неправда! Я тут ни при чем. Хотя… Если честно, доля правды в таком обвинении имеется, но я исправляюсь. Уже лет двадцать исправляюсь! Между прочим, я готов к подвигам. Они держат меня в тонусе. Кстати, завтра мне, человеку ночному, придется встать чуть свет. Чем не подвиг? Пожалуйста, напомните вашей удивительной дочери об обещании, данном мне прошлым летом. Галка клялась в следующий приезд опять первым делом со мной увидеться.

— Пусть только попробует не сдержать слово, — успокоила его Изольда. Подмигнув Инне, она внезапно опрокинула бокал шампанского. Этот веселящий напиток щедро заказал в буфете для своих дам слегка пощипанный беспощадным временем театральный Казанова — Ромка Караваев.

ЭЛЕКТРИКА ВЫЗЫВАЛИ?

В целом план Ромки оказался гениальным. Да и в деталях тоже. Старушка неожиданно легко впустила незнакомца в квартиру, хоть он и пришел раньше Инны, нарушив все договоренности. Полина Андреевна ему даже обрадовалась. Она давно опасалась за электропроводку: все-таки дому почти два века, деревянные перекрытия, старинные лестницы. Все собиралась вызвать электрика, но как-то руки не доходили. В квартире несколько лет назад был сделан евроремонт, однако это служило слабым утешением. Не может быть, чтобы в нынешнюю эпоху тотальной халтуры электрики работали лучше, чем в прошлом веке. Да и вообще не мешало бы проверить, что за провода спрятали под обои рабочие, которых нанимал еще Никита. В общем, «плановая проверка ДЭЗа», как назвал свое вторжение Роман Караваев, обернулась для Полины Андреевны неожиданным приятным бонусом.

Ромка беспрепятственно втащил в апартаменты старухи потрепанную стремянку, напялил застиранную синюю куртку и водрузил на редкие рыжие кудри выгоревшую красную бейсболку козырьком назад. А тут и Инна подоспела. Она принялась так восторженно щебетать, что хозяйке стало не до хмурого электрика, методично прозванивавшего проводку по всей квартире.

Журналистка с порога обрушила на даму целый букет восторгов: по поводу белой в синий горошек домашней блузки Полины Андреевны, элегантной укладки и благородного розово-бежевого оттенка губной помады. А затем предложила немедленно обсудить план будущей книги. Полина Андреевна оторопела от такого напора и на несколько секунд вообще забыла про самозваного электрика. В самом деле, мало ли обслуги ошивается возле богатых людей, что же, обо всех помнить и обо всех думать? Памяти не хватит…

Старуха водила Инну из комнаты в комнату, демонстрировала все новые картины и скульптуры и попутно вспоминала длинную и запутанную историю своей семьи. Она поймала кураж, ее стальные прежде глаза нынче влажно бестели, и в рассказе то и дело мелькали имена князей, военачальников, видных ученых, государственных деятелей…

У «Портрета графини» Инна притормозила:

— Скажите, Полина Андреевна, а это что за картина? Наверное, ей лет сто пятьдесят? Какое удивительно волевое лицо…

— О, я же уже рассказывала в прошлый раз, вы так невнимательны, душа моя. Это портрет моей прапрабабушки, Прасковьи Андреевны Шаховской. Ну да, той самой графини. Не правда ли, я на нее похожа?

— Чрезвычайно! — почтительно приврала Инна. — Такие же красивые глаза, гордый изгиб шеи и волевой рот.

Старуха самодовольно скосила глаза в зеркало.

— А сейчас я покажу вам моего предка по мужской линии, — пообещала она и потащила Инну в соседнюю комнату.

Инна расхваливала мужской портрет ровно столько, чтобы Ромка успел сфотографировать мобильником «Графиню». Лишь раз в душе у Инны шевельнулся червячок сомнения: хорошо ли так беззастенчиво пользоваться доверчивостью пожилой дамы? Пожалуй, с точки зрения морали — сомнительно… Но маленькая безбашенная журналистка, загнанная до поры до времени Инной вновь в дальний уголок ее души, распрямилась, нетерпеливо колотила ее изнутри в сердце кулачками и уже была готова затесаться в очередную сомнительную авантюру…

По передвижению и шуму в соседней комнате Инна поняла, что с заданием ее «агент» справился блестяще… Через некоторое время «электрик» рявкнул из гостиной:

— Ну, хозяюшка, готово! Принимайте работу!

Он не без гордости продемонстрировал Полине Андреевне новый крепеж массивного бронзового бра на стене, прежде опасно шатавшегося, и обновленную розетку. Для маскировки «мастер» взял с хозяйки сущие копейки, принимая во внимание расценки в таких домах.

В общем, как ни странно, все прошло неожиданно гладко.

Уходя, «электрик» как бы случайно задел Инну своей мощной лапищей и промурлыкал ей в ухо, когда старуха удалилась за кошельком:

— Опасности сближают, леди детектив! Надо бы еще увидеться, чтобы обсудить итоги операции и передать вам фотографии для Изольды. Жду вас вечером опять у служебного входа в театр.

Инна, промямлив что-то невнятное, растерянно кивнула.

«Была с Казановой у Пиковой дамы», — послала Инна эсэмэску подруге, едва выскочив на улицу. Жаль, что в краткое сообщение нельзя вместить все потрясающие подробности! Ничего, немного терпения, в Москве Машка такое от нее услышит!

Ответ из Москвы не заставил себя ждать: «Закусывай».

ПОД ПЛАЩОМ КАЗАНОВЫ

Инна шла на деловую встречу с Ромкой Караваевым, а волновалась так, будто спешила на свидание. Она с ужасом находила в себе все признаки любовной болезни, хорошо знакомые с юности и изрядно подзабытые ею в последние годы. Что ж, любовь — болезнь хроническая, ремиссия частенько переходит в новое обострение. Дрожащие коленки, бешеные удары сердца, легкое головокружение и беспричинный восторг…

Инна вновь прислушалась к себе и не на шутку испугалась. Похоже, мужская магия Казановы, о которой не раз со смехом рассказывала Галка, внезапно подействовала и на нее. Словно опять таинственные питерские туманы привели в движение невидимые механизмы. Сорокалетнюю, слегка циничную, как все журналистки, изрядно уставшую за жизнь от мужчин и проблем, с ними связанных, Инну Морозову свалила любовная лихорадка. И это ее, деловую женщину, давшую себе обет больше не западать ни на кого всерьез, поразил любовный недуг! Еще пару дней назад она бы в это ни за что не поверила!

В замороженном организме Инны вдруг пошла бурная химическая реакция. Так деревья, спавшие всю долгую северную зиму, пробуждаются к жизни. Живительные токи, идущие из-под земли, заставляют их распрямлять промерзшие ветки, выпускать крохотные листочки, чтобы опять почувствовать себя молодыми и красивыми. Вот и женщину, в организм которой попал яд любви, выдают блестящие глаза и порывистые движения. А главное, звонкий или, наоборот, низкий грудной смех — по поводу и без всякой причины.

Инна вдруг поймала себя на том, что ищет собственное отражение в витринах магазинов. М-да… похудеть бы на пяток килограммов, сделать пластику век, накупить модных шмоток…

«Этого еще не хватало! Совсем свихнулась! Дура!» — обругала она себя и постаралась принять почти непосильный ей в эту минуту вид деловой женщины.

Ромка ждал ее у театрального подъезда. Он так нежно схватил ее за руку, так пристально заглянул в глаза, что все мысли о несовершенстве ее пухлого и слегка опротивевшего за сорок лет тела куда-то испарились. Да бог с ними, с этими дурацкими эталонами красоты, что навязывают нам женские глянцевые журналы! Ромка любит женщин не за модельные формы! Что у него, в театре, красивых певиц мало? Да полным-полно!

«Кстати, без грима большинство из них довольно страшненькие», — утешила себя Инна. И все же он положил глаз на нее — немолодую, нехудую, небогатую. Впрочем, если честно, этот старый, обтрепанный и нищий по нынешним меркам пень никаким успешным молодым вокалисточкам даром не нужен, постаралась Инна усилием воли вернуть себя с неба на землю. Но получилось плоховато.

— Эй, очнитесь! Где вы витаете, принцесса? — Ромка тронул ее за плечо. — Я имею честь снова пригласить вас в наш скромный буфет. У нас в театре сегодня вечером нет спектакля, и мы спокойно все обсудим, не вздрагивая от третьего звонка.

Они заняли тот же столик у окна. Инна опять заметила за соседним столом вчерашних дамочек, местных театральных сплетниц. Они прыснули, вновь завидев ее с Ромкой. Мол, попалась мушка в сети, теперь от нашего паука не вырвешься! А мужчины, особенно электрики из осветительной службы, заржали, как молодые жеребцы, уставившись на Ромку с одобрением и даже некоторой завистью. Мол, вот дает Караваев! Молоток, начальник! И где только силы берет? Каждый день — новая пассия!

Привычно оказавшись в центре всеобщего внимания, Ромка почувствовал себя как прославленный тенор, вновь и вновь выходящий на поклон и ловящий у рампы цветы от клаки. Он гордо оглядел «зал» и комично раскланялся. А Инна… Через несколько минут она уже не замечала ни пристальных взглядов, ни кривых усмешек, хотя все посетители кафе по-прежнему поглядывали на нее с нескрываемым любопытством. Так завсегдатаи ипподрома оценивают темную лошадку: дотянет бедолага до финиша или нет? Возможно, кое-кто, разгоряченный напитками в буфете, уже делал ставки на «старую клячу». Ну и пусть! В эту минуту весь мир для Инны сосредоточился в рыжем и лохматом мужчине напротив, нахально испепелявшем ее темными глазами. Что-то такое в нем определенно было! Какой-то тайный магнетизм, как в хорошем артисте, который заставляет смотреть на сцене только на него, не замечая более красивых и горластых. Тайна Казановы… Нет, недаром Галка каждый раз неслась сломя голову к нему из аэропорта в Малый оперный…

Инна прислушалась к токам, внезапно пробудившимся внутри нее, и испугалась. А вдруг воздушные замки, заботливо выстроенные ее воображением, как всегда, рухнут? А Ромка встанет и, вежливо раскланявшись, проводит ее к выходу? Ну и ладно! Лишь бы еще раз прикоснулся сухой и горячей лапищей к ее руке, чтобы теплые токи разлились по всему ее телу, от макушки до пяток.

Словно прочитав ее мысли, он протянул к Инне руку и медленно, глядя ей прямо в глаза, погладил чуть дрогнувшие пальцы.

— Знаешь, Несик, я сегодня впервые в жизни ходил «на дело», тем более с женщиной, и мне, как ни странно, понравилось. Вот это адреналин! Адреналинище! У твоей бабульки такие гориллы-охранники, что запросто бока могли намять. Вообще совместный риск здорово возбуждает, ты как считаешь?

Ромка по-хозяйски поместил тонкую Иннину руку в свою и принялся нежно поглаживать каждый пальчик. Инна таяла, как мороженое в вазочке, которое Ромка притащил на столик пять минут назад. Эта умелая рука лишила ее остатков воли. Парализовала ее обычно критический ум. Прежнее знание о Ромке и о его беззастенчивых похождениях вмиг испарилось. Напротив Инны сидел незнакомый и очень привлекательный мужчина, чьи мужские качества теперь не оставляли сомнений. Поймав ее растерянный взгляд, Роман неохотно отпустил руку женщины, поднялся с места и принес две рюмки коньяка.

— За авантюрных женщин! — провозгласил он тост, вновь завладевая ее рукой.

Чтобы преодолеть смущение, Инна выпила. Она почувствовала, как ее щеки предательски запылали. Ромка, заметив, что процесс движется в нужном направлении, как бы случайно тронул ее под столом ногой. И тут Инна отчетливо осознала то, во что второй день изо всех сил старалась не поверить. Но теперь сомнений быть не могло. Она каждой своей клеточкой хотела этого бабника.

— Да, пока не забыл, передай, пожалуйста, Изольде вот это. — Свободной рукой он извлек из кармана конверт с фотографиями и, словно третьестепенную вещь, не имевшую никакого отношения к их встрече, положил перед Инной. — Вот, успел снять твою дурацкую картину в нескольких ракурсах. Хотя не вполне понимаю, зачем Изольде это нужно.

Инна пожала плечами.

— Ну, что-нибудь еще? — спросил он у Инны, очевидно имея в виду десерт.

Она отрицательно замотала головой. Ромка пристально взглянул на нее, и этот глубокий мужской взгляд придал его банальным словам совсем иной смысл. Парочка заговорщицки взглянула друг другу в глаза и внезапно засмеялась. Они уже были настроены на одну волну и легко читали мысли друг друга.

— Тогда предлагаю экскурсию в скромную каморку осветителя, — предложил мужчина тоном, не допускавшим возражений. Так небрежно, будто Инна в прежней жизни только и делала, что бродила по театральным закоулкам. И женщина, словно околдованная, молча кивнула.

Ромка с видом триумфатора небрежно обнял Инну за плечи и повел ее прочь из буфета. Инна спиной почувствовала множество любопытных и несколько одобрительных взглядов, провожавших ее. Наверное, тот, кто поставил на любовную победу Ромки, выиграл-таки в тот вечер свою законную стопку водки.

Они шли по длинному коридору, тесно прижавшись друг к другу. Ромкина рука, прежде скромно лежавшая на ее плече, скользила все ниже, ниже… И у Инны не было сил оторвать ее, отодвинуться от большого и бесшабашного Казановы, убежать прочь, в конце концов. Так летит бабочка на открытый огонь, так спешит мышь в мышеловку, так попадает муха в паучьи сети… Боже, все это не единожды описано в литературе, а толку-то!… В общем, «все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неисчислимы наслажденья», как писал незабвенный Александр Сергеич. В слабом электрическом свете лицо Ромки сделалось бледным, как у Призрака оперы, а глаза почти светились в полумраке. Было заметно, что он всерьез завелся.

У двери в каморку Ромка замешкался с ключами. «Скорее! Ну скорее же!» — мысленно подгоняла его Инна. Словно она смотрела фильм, в котором от этого поворота ключа зависела жизнь героев.

Щелкнул замок, и они наконец ввалились в комнату, пропахшую пылью и театральной бутафорией.

С плеча Инны со стуком рухнула сумка. Ромка захлопнул дверь, и густая тягучая темнота, как пологом, накрыла парочку. Сильные руки мужчины обхватили Инну и повлекли в закуток за шкафом.

— Разве наша экскурсия пройдет в темноте? — прошептала Инна. Больше она не смогла произнести ни слова. Господин осветитель запечатал ей рот долгим и страстным поцелуем.

Инна оказалась запертой в крошечном пространстве между шкафом и Ромкиным коленом, которым он властно прижал ее к стене. А его руки, сильные и одновременно нежные, по-хозяйски проникли под ее грубый свитер и, ловко расстегнув бюстгальтер, ласкали беззащитные груди. Инна еле сдерживалась, чтобы не закричать от желания, которое теперь овладело ею целиком — от мочек ушей до мизинцев на ногах. Еще! Еще! Лишь бы никто не помешал! Не прервал тайный и сладкий до ужаса полет в каморке под потолком. Подожди немного… Еще… Вот сейчас…

Они были потные, полуодетые, задыхающиеся. Инне показалось, что на весь театр было слышно, как стучит ее сердце.

Женщина вздрогнула. За шторкой, выходившей на театральный балкон, вдруг не естественно громко грянул хор. В пустом зале он прозвучал оглушительно и даже грозно.

«Наверное, на сцене началась репетиция. Ромка говорил, что спектакля сегодня не предвидится», — пронеслось в голове у Инны.

— Эй, Караваев, ты что там, уснул? — послышался из зала раскатистый рык режиссера. — Дай-ка свет на задник.

Ромка, чертыхаясь, накинул потрепанную куртку на потную спину, выскочил на балкон и осветил занавес кроваво-красным цветом.

По каморке тут же поползли красные блики. Ромка вернулся к Инне и довольный произведенным эффектом, хмыкнул:

— Ну как? Страсть в багровых тонах! Настоящая цветомузыка. Почти как у старика Скрябина. Впечатляет?

Инна потрясенно молчала. Многоголосый хор звучал все громче, и мощная музыкальная волна вновь швырнула любовников навстречу друг другу. Но Ромка тут же очнулся. Видно, творческий инстинкт в нем был не слабее мужского начала.

— Слушай, мне надо работать. Иди сюда, поближе к выходу на балкон.

— Ты с ума сошел! — ужаснулась Инна.

— Тебя же никто не увидит со сцены. На балконе темно! — удивился Ромка. — И ты будешь за черной ширмой, совершенно невидима.

Инна, как сомнамбула, подчинилась своему мужчине.

Ромку окатила новая волна вдохновения. Он менял фильтры на прожекторах в какой-то одной, ему ведомой последовательности. Музыка шла за светом, свет за музыкой, хор звучал все слаженней, все прекрасней. И свет, голубой, холодный, или оранжевый, горячий, обливал Инну, спрятавшуюся за ширмой, все новой и новой волной страсти. Ромка возвращался к ней каждую свободную секунду, прикасался к иной, еще не обласканной клеточке ее тела, и клеточка эта толчком, словно от удара тока, отзывалась на его сумасшедшую мужскую энергетику. Инна сладко замирала в этих руках, пропахших всеми театральными запахами сразу. Больше всего на свете она боялась, что магический сеанс разноцветной любви внезапно оборвется, прожекторы погаснут, и они с Ромкой снова окажутся в сумрачном мире, где нет места яркому и обманному волшебству театра.

Внезапно ей сделалось очень жарко, и Инна заметила, что сидит почти вплотную к одному из прожекторов. Однако сил встать и уйти не осталось. На ее счастье, в ту секунду, когда показалось, что она почти уснула, из зала опять раздался властный бас:

— Ну ладно, на сегодня все. Караваев, тебе особое спасибо. Что это с тобой нынче?

— Кураж поймал, Эрнест Леопольдович! — скромно признался господин осветитель и, картинно раскланявшись перед захлопавшими хористами, удалился в каморку. Инна, стараясь не шуршать шторками, тоже отползла в темноту комнаты.

— Ну, вот и все, — буднично сказал Ромка. — Тебе было хорошо, Несик?

Инна поморщилась от банальных и от этого особенно обидных слов. Они прозвучали как-то неестественно и пошло, словно столб пыли от театральных декораций взметнулся в солнечном свете. Но после того, что этот тип только что вытворял со светом и с ней, она готова была простить ему все.

— А когда… когда мы увидимся? — робко спросила Инна.

— Понимаешь, на этой неделе я очень занят, — сухо буркнул Ромка. — Премьера, репетиции, то-се… В общем, как в анекдоте, созвонимся!

Инна все поняла. Легкий холодок коснулся ее виска, словно ночная сова пролетела, затушив свечу. Ромка — мужчина одной ночи. Вернее, одного вечера. Два раза подряд чудес не будет. Казанова — он на то и Казанова, чтобы каждую неделю западать на новую жертву и одновременно стойко нести звание примерного семьянина. А она-то, дура романтическая, опять попалась, как мушка в липкие сети!

— Приятно было познакомиться, мне тоже давно пора идти, — сказала Инна официальным тоном. Затем медленно поправила задранный свитер и застегнула бюстгальтер — так буднично, словно переодевалась в гримерке после спектакля. И равнодушно, изо всех сил стараясь не заплакать, попросила проводить ее к выходу.

МУЖЧИНА ПОД КАБЛУКОМ

Ромка провожал Инну к служебному входу так официально и почтительно-отстраненно, словно она и вправду явилась за кулисы ради какой-то дурацкой экскурсии. Было ясно, что Казанова теперь потерял к ней всяческий интерес. Его бог — новизна. У служебного входа этот гид в царство Эроса по-дружески чмокнул очередную жертву в щеку и, напустив на себя сосредоточенно-деловой вид, нырнул в соседнюю дверь с надписью «Главный администратор».

Выйдя из театра, Инна почувствовала неприятный холодок между лопатками. Вот и все. Продолжения не последует. Дело даже не в том, что она скоро уедет. Просто Ромка — человек театра. И знает, что в жизни, как и на подмостках, триумф бывает очень редко. Мельпомена — дама капризная и ветреная. Слишком много условий должно совпасть для настоящего успеха. То, что потрясло зрителей и артистов на одном спектакле, на другом рискует показаться натужной пошлостью и рисовкой. Да он и сам — натура творческая, ни за что не потерпит повтора. Даже в таком рутинном деле, как случайный секс с очередной подружкой. Словом, секунды близости, окрашенные в багровые и сиреневые тона, да еще под хоровое пение, навсегда останутся в копилке ее женских впечатлений. Второго акта не будет. Между прочим, она на него и не рассчитывала. Еще не хватало втрескаться по уши в глубоко женатого питерского ловеласа! Ей все-таки не шестнадцать, а сорок, и голова пока, хочется верить, на месте…

Однако чем больше Инна так себя уговаривала, тем сильнее охватывала ее паника. Налицо раздвоение личности! Разум негромко бубнил ей все принятые в таких случаях слова, а каждая клеточка тела рвалась к тому, от кого она с таким трудом только что отлепилась. Словно вопреки всем законам химии половина атомов, из которых она состояла, теперь принадлежала другому человеку — Роману Караваеву, и требовалось поскорее возвратить эти микрочастицы себе, чтобы опять стать прежней Инной Морозовой и научиться жить дальше. В черно-белом свете питерских переулков и подворотен. Без цветомузыки.

Очнувшись, Инна так разозлилась на себя за эти мысли, что споткнулась на очередном ледяном торосе и — о, ужас! — сломала высокий каблук.

— Вот тебе и новые сапоги! — чуть не разрыдалась она от обиды. — Дорогие, итальянские! Надо было в Питер в кроссовках ехать! С шерстяными носками!

Страдания, еще недавно такие мучительно-сладкие, обрели неприятный привкус, как прокисшее вино. И слезы наконец против воли хлынули по лицу, смывая с глаз на щеки и так изрядно размазанную тушь.

Спрятав каблук в сумочку, Инна, как хромая утка, заковыляла к метро. Идти, хромать и плакать одновременно было не очень-то весело. Ей даже показалось, что в переулке потушили свет. Серенький зимний Петербург уже не казался таким загадочным, как прежде. Грязноватые фасады и окна, люди одеты скромнее, чем в центре Москвы, и вообще этот Питер — сырой северный и, главное, скучный город. Не очень-то ласковый к москвичам, а в особенности к москвичкам. Точнее, к романтическим дурочкам сорока лет.

Прихрамывая, она вспомнила старинную поговорку: «Питер меня повытер, а я ему отомстил — в лаптях по Невскому походил». Да уж, в лаптях, по крайней мере, удобнее было бы…

Ну почему, почему она такая невезучая? Все ее любовные истории всегда заканчиваются одинаково…

Инна неуклюже скользила по колдобинам и вспоминала, как лет двадцать назад точно так же семенила маленькими шажками по леднику в Приэльбрусье. Правда, не в модельных сапожках, а в грубых туристических ботинках. Все равно ощущение было не из приятных. Да и обстоятельства, что предшествовали ее походу в горы, тоже. Бурный роман с университетским красавчиком Мишкой, километры ее восторженных стихов, подробные, вплоть до цвета свадебного платья, планы на дальнейшую жизнь…

И вдруг возлюбленный исчез. Пропал, растворился, словно был лишь плодом ее воображения, а не болтливым студиозусом из плоти и крови. Перестал звонить накануне того самого дня, когда все должно было окончательно решиться. А Инна уже любила его до гроба и всерьез собиралась когда-нибудь умереть с ним в один день. Новые обстоятельства так ошеломили ее, что она окончательно растерялась перед жизнью, не представляя себе, что же делать дальше. А тут как раз летние каникулы. Вот Инка и рванула в горы с веселой студенческой компанией, чтобы перешибить тоску новыми впечатлениями и трудностями походной жизни.

С гор она спустилась повзрослевшей и притихшей — словом, какой-то другой. Первым делом Инна отрезала длинную косу и перекрасила волосы в ярко-рыжий цвет. Прежняя Инночка с детской улыбкой и наивным взглядом сияющих глаз исчезла навсегда.

Конечно, с Ромкой она не собиралась жить долго, счастливо и умереть в один день, однако такого резкого охлаждения от недавнего любовника Инна, признаться, не ожидала. Приятнее было бы, если бы вспыхнувшая страсть угасла постепенно. Но Амур, этот жестокий карапуз-насмешник, вытащил из груди расчетливого любовника свою стрелу слишком поспешно, зато в ее сердце оставил заржавевший кончик. И теперь свежая рана жестоко саднила.

«Ну почему у меня с мужчинами всегда все заканчивается вот так?» — опять с досадой подумала она, ковыляя вдоль Фонтанки.

Инна внезапно вспомнила еще один свой неудачный роман. Тогда в ее сердце Амур засадил стрелу размером с хорошее копье. А виной вспыхнувшей страсти стал отнюдь не Аполлон, а обыкновенный богемный пьянчужка. Муж Машки — Макар — с ним когда-то, сто лет назад, в институте учился. Художника звали Лелик, и он долго и нудно одолевал Инну своими ухаживаниями. Ухажер понимал, разумеется, что герой не ее романа. Однако сдаваться не собирался. Не однажды и не дважды делал дипломатичные заходы, подкатывал к Инне на вечеринках у Машки с Макаром, пытался проводить домой, звонил по ночам. В конце концов годы дружбы, ухаживаний, комплиментов, упреков и домогательств плюс Иннина потребность однажды заглушить одиночество и душевную боль сделали свое дело. И неожиданно для себя, впрочем, и для него тоже, она наконец ответила на настойчивые ухаживания. Так у Инны в доме появился Лелик. Он кормил ее обедами, прибивал полки, утешал и развлекал, порой смахивая на домашнего любимца — преданного, ревнивого, забавного кота Мурзика. Инна даже завела для него тапочки и полотенце. И вопреки голосу разума, как обычно, строила далекоидущие планы. Например, как они будут делить имущество в случае развода и кто за кем будет ухаживать в старости.

Но пухлый шалун Амур снова подложил Инке большую розовую свинью. Однажды Лелик, этот эстет и сноб, привел на юбилей Машки, Инниной лучшей подруги, огромную золотозубую тетку в ярко-красном платье с люрексом. Оказалось, Анджела — его дальняя родственница из Краснодара. Дама, как вскоре выяснилось, давно положила глаз на двухкомнатную московскую квартиру Лелика (к слову, дважды вдовца) и вселилась туда вначале на правах экономки, а потом и законной супруги. А богемный мерзавец морочил Инке голову, не желая терять подругу для ироничных субботних бесед. А также, видимо, решив подобным жестоким образом расквитаться с ней за многолетний унизительный «отлуп». В ресторане Инна наконец-то узнала, почему он являлся и звонил исключительно по субботам. В субботу его третья супруга работала поваром в ресторане и до глубокой ночи пахала у плиты. Вот так-то! В сорок лет тоже можно оказаться в положении соблазненной и покинутой. Короче, «до обрученья ты не целуй его!».

— Инна Павловна, да что с вами? — раздался у нее над ухом знакомый голос. — Неужели вы все-таки ухитрились сломать ногу, неловкая вы женщина? Признайтесь, куда на сей раз запрыгивали? Уж не на поребрик ли?

— Куда-куда? — не поняла Инна.

— Так в Питере бордюр называют, — пояснил Владимир Ильич.

— Да никуда я не прыгала, — проворчала Инна, — вот только каблук сломала. И так тошно, а тут вы еще со своими вопросами… — буркнула она не очень-то вежливо.

Настроение, и прежде отвратительное, окончательно испортилось. Ну вот, опять этот тип из купе! Как некстати… Даже пожалеть себя всласть не получилось. Ну, ему-то она не позволит себя жалеть. В конце концов, она не истеричка, чтобы без конца реветь. Слезы Инны высохли и растворились в питерском мокром тумане, словно через какой-то таинственный портал она шагнула из цветного сна прямо в суровую реальность.

— Опять вы? Вновь будете говорить, что осматривали памятники архитектуры? Или все-таки направлялись вон в тот винный магазин? — напустилась она на удивленного мужчину. — Лучше скажите правду. Ни за что не поверю, что вы ценитель прекрасного! Помните хоть, кто «Боярыню Морозову» написал? — Инна тараторила разную чушь, лишь бы вновь позорно не разрыдаться на глазах у этого субъекта.

— Ну, конечно, помню: Репин! — обрадовался знакомый и хитро подмигнул Инне. — Впрочем, мадам, для Бэтмана это не имеет значения. Пускай книжные черви книжки читают. Моя специальность — помогать симпатичным и вечно падающим, но не падшим женщинам.

Владимир, широко растопырив руки, гордо застыл посреди тротуара, перекрыв собой путь прохожим.

— Я Бэтмен! — самодовольно объявил он, широко взмахнув «крыльями».

— Эй, мужчина, выпил лишку — и ступай себе спать. Не хулигань на улице. Давай шагай, не мешай уже движению! — грубо толкнула его дородная тетка с огромной спортивной сумкой через плечо.

— Сударыня, вы, похоже, коренная петербурженка? — вежливо поинтересовался Владимир. — Лишь они еще заботятся о бытовой культуре своего изысканного города.

— Мужик, ты давай иди себе, куда шел, не умничай, — рявкнула тетка и рванула рысью к вокзалу.

«Бэтман» состроил ей вслед свирепую рожу, подхватил Инну под руку и, бережно поддерживая под локоток, потащил в сторону Невского. Она неуклюже ковыляла, болтаясь у него где-то в районе подмышки.

— Должен признать: впервые чувствую себя неплохо под дамским каблуком, — внезапно объявил Владимир Ильич. — Я бы с удовольствием проводил вас до места, Инна Павловна, и сдал с рук на руки вашей легкомысленной родне. Однако, как это вам ни покажется странным, у меня в этом городе тоже есть дела. Короче, что будем делать, хромоножка?

— Помогите доковылять до ближайшей обувной мастерской, — жалобно попросила Инна. — А точнее, до угла. И тогда идите с богом.

— А можно вопрос? — лукаво спросил попутчик, и голос его слегка дрогнул.

— Да. И сразу ответ. — Инна постаралась придать взгляду суровость. — Сегодня вечером я занята. Все? Вы довольны?

— Вообще-то я хотел спросить о другом. Что вы делали сегодня в театре? Там, кажется, нынче выходной? И почему вы так сильно полюбили оперу в последние дни? Ну, если вам так хочется, могу в нагрузку спросить и про нынешний вечер… Желание дамы — закон.

— В театре я встречалась с любовником, — честно призналась Инна каким-то незнакомым тусклым голосом, опустив очи долу.

— Несмешно, — пожал плечами Володя и, усадив ее на стул в мастерской, исчез за дверью.

РУССКИЙ НЕМЕЦ

Предки Карла Ивановича Шмидта были русскими немцами, так сказать, первого призыва — прибыли покорять Россию еще при матушке Екатерине. Это был «немецкий» век на Руси (в отличие от следующего, «французского»), и европейские иммигранты — с их чуждой верой и обычаями, однако говорившие на языке, понятном в то время всем образованным людям, — ощущали себя в северной христианской стране, которой правила их неистовая землячка, вполне вольготно. За два века они изрядно обрусели, и все же внутренняя собранность и аккуратность сохранялись в крови всех последующих поколений в довольно высокой концентрации. К несчастью, новый самодержец России, родившийся полтора столетия спустя на Кавказе, как раз больше всего на свете зова крови и боялся. Даже сильнее классовой солидарности и дружбы юных лет. По его родной Грузии, да и по семьям его родственников тридцатые годы прошлись, как известно, не меньше, чем по другим землям и людям. Никто в СССР особенно не удивился, когда в самые первые месяцы войны из больших городов Центральной России и из Поволжья стали высылать в далекий Казахстан и Сибирь людей с русскими именами и немецкими фамилиями. Ученые, преподаватели, музыканты ехали из Москвы и Ленинграда в глушь, в никуда, возможно, на скорую погибель. Дьявольская логика «дядюшки Джо» была предельно простой: немец рвется к Москве, возможно, там его с нетерпением ждут тайные союзники. Кто? Ну конечно, такие же немцы. Значит, надо сделать так, чтобы никто из них не остался в столице. Вообще. А заодно и в Ленинграде, и в Центральной России.

Карла Ивановича Шмидта, ученого с мировым именем, впрочем, трогать не стали. Правда, на фронт, куда он стремился всем сердцем, отправлять тоже не хотели. «Вы нужны здесь», — каждый раз говорили ему в военкомате, куда профессор с немецкой пунктуальностью наведывался раз в неделю. Впрочем, его сорокалетний возраст и небогатырский вид служили хорошим поводом для отказа. «Не мешайте работать, гражданин Шмидт, у нас и без вас проблем хватает!» — сурово глянул на него, окончательно потеряв терпение, военком.

— Я уже достаточно пожил на свете, успел сделать кое-что в науке. Вряд ли достигну большего. Да и дети наши выросли. К счастью, у них хватило ума взять твою, русскую фамилию. Лучше погибнуть в бою, чем в казахских степях, — мрачно говорил профессор вечером жене, и Марта Петровна молча вздыхала в ответ. У них в семье были не приняты долгие беседы. Зачем? Спорить с супругом было бесполезно, а понимать друг друга они давно научились без слов.

Однако профессор привык всегда добиваться поставленной цели. И в науке, и в жизни. Вот и на этот раз, когда враг был уже на подступах к Ленинграду, высохший, почерневший от переутомления военком махнул рукой и велел гражданину Шмидту через два дня явиться на сборный пункт. Так немолодой профессор наконец попал туда, куда стремился всей душой, — на фронт.

Если бы он ведал, через какие круги ада вскоре придется пройти, какие повороты и ловушки готовит ему судьба, то немедленно выкинул бы из головы любые мысли о фронте. Оставался бы в своем институте, ходил бы до последнего дня на службу, как все эти годы. Работал бы — несмотря ни на что, а потом тихо угас бы в блокаду, как сотни других таких же профессоров, не уехавших в эвакуацию. Как его верная спутница жизни Марта Петровна. Или уехал бы вместе с женой и с детьми в эвакуацию, и тогда его жизнь пошла бы по-другому. Но профессору Шмидту был уготован судьбой иной жребий. Точнее — иной крест.

Карл Иванович поцеловал крошечную Изольду, попросил у Ольги за все прощение, простился с Артемием Саввичем, попутно напомнив ему о данном обещании, а через день, наутро, уже был на сборном пункте.

Когда колонна ополченцев уходила на фронт по затемненному Ленинграду, прохожие провожали их молча, почти без слез. Все слезы были выплаканы вслед первым призывникам — молодым, красивым, беспечным. А эти — что ж, они пожили свое, старикам негоже отсиживаться, когда дети воюют.

Их взвод попал в окружение через месяц после прибытия рядового Шмидта в расположение части. Большинство бойцов полегло сразу же, коммунистов и евреев расстреляли на месте, а Карла Ивановича, когда он в ответ на окрик по-немецки автоматически отозвался на том же языке, вдруг отбросили в сторону, а потом повели на допрос в один из немногих уцелевших домов.

— Немец? — спросил офицер, когда переводчик прочитал в документах пленного на кириллице: «Карл Иванович Шмидт».

— Да, — ответил Карл Иванович с ненавистью, проклиная судьбу за то, что рожден немцем, и свою дурацкую немецкую привычку всегда говорить правду.

— Род занятий?

— Ученый-исследователь.

— Я, кажется, слышал эту фамилию до войны, — вдруг сказал переводчик. — В начале тридцатых я переводил доклады на научных симпозиумах. — И переспросил пленного по-немецки: — Вы профессор?

— Да, физиолог, — ответил рядовой Шмидт. И по спокойному, полному ненависти взгляду немолодого, измученного войной солдата переводчик и офицер поняли: он не лжет.

— Бывали на научных конференциях в Германии?

— Разумеется. Но какое сейчас все это имеет значение?

— Для вас все сейчас имеет значение.

Его обыскали. Среди бумаг у пленного нашли фотографию какой-то старинной картины и копию бумаги с печатью Русского музея, подтверждавшую ее подлинность и то, что картина подарена какой-то Изольде Гурко.

— Что это? — спросил офицер с легкой усмешкой.

— Портрет моей прабабушки, графини Шаховской-Шмидт, — с достоинством ответил пленный.

Офицер, урожденный барон фон Майнц, неожиданно взглянул на пленного с сочувствием, пожал плечами и вернул Шмидту совершенно бесполезные в военное время бумажки.

«Он даже не понимает, что сейчас все это — никому не нужный мусор», — с легким сочувствием подумал офицер и протянул пленному дольку шоколада.

Карла Ивановича отвезли в Западную Европу, где поместили в один из лагерей для военнопленных, но не в тот барак, у которого каждый день расстреливали русских и поляков, а в другой, с облегченным режимом — там содержали австрийцев, французов, итальянцев — словом, тех, кто еще мог бы пригодиться режиму Гитлера.

Отступая, фашисты забрали с собой лишь обитателей этого барака. Остальных расстреляли.

В Германии Карла Ивановича направили в лабораторию. Она располагалась на фабрике, выпускавшей лекарства. Пленный профессор работал честно — просто потому, что не умел по-другому, и одновременно жадно ловил любые обрывки немецких разговоров о наступлении Красной армии. Очень хотелось увидеть своих — советских солдат и офицеров, услышать русскую речь. А главное, узнать, снята ли наконец блокада Ленинграда, о которой он впервые услышал на фронте, живы ли его близкие.

Но по мере того как свои приближались, им овладевало смутное беспокойство. Ясно, что пребывание в плену и тем более непыльная работа у немцев не пройдет для бывшего советского солдата даром. О том, что в сталинских лагерях порядки не легче, чем у фашистов, Карл Иванович слышал на родине не раз. Если живы Марта Петровна и дети, то муж и отец, пропавший без вести, для семьи все же лучше, чем враг народа. «Пусть я останусь в их памяти если и не героем, то хотя бы не предателем», — думал он, сидя в бомбоубежище, куда приходилось спускаться все чаще. Берлин уже вовсю бомбила советская авиация, бои шли на окраине города. Их фабрика несколько дней не работала. В городе была паника. Немцы попрятались. Русские праздновали Победу, повсюду палили из винтовок. А Карл Иванович все раздумывал, надо ли идти к своим — сдаваться. И принял решение.

В один из майских дней, воспользовавшись всеобщей неразберихой, он перешел в западный сектор, находившийся под контролем американцев. В то время многие немцы потеряли во время бомбежек и дома, и документы, поэтому временное удостоверение личности он себе выправил легко. Но русских в городе было слишком много. Надо было исчезнуть из Берлина. Он и исчез, уехал подальше от столицы, на Запад, в маленький городок под Кельном, где стал жить незаметно и тихо, как обычный немецкий обыватель. Словом, началась его третья жизнь, так не похожая на две предыдущие: в довоенном Ленинграде и в немецком плену.

Мужчин в городке после войны осталось совсем мало, и на Карла Ивановича теперь откровенно заглядывались симпатичные офицерские вдовушки. Свободный мужчина, к тому же не калека — о, их осталось в городке не так много! Вскоре он женился на темненькой Урзуле Хоффнер, слегка напоминавшей Марту Петровну. О себе он ей почти не рассказывал, да жена и не спрашивала. Карл Иванович придумал легенду, будто остался в Германии еще до войны, чтобы избежать сталинских лагерей. Однако, мол, все эти годы отсидел в немецком лагере как дезертир, потому и остался жив. Урзула и сама не жаловала войну, отнявшую у нее мужа, поэтому Карла ни за что не осуждала. Наоборот, боялась сглазить свое нежданное позднее женское счастье.

Муж Урзулы погиб в Крыму, и у нее остался маленький домик с палисадником. А еще — крошечная мастерская по мелкому ремонту обуви. Карл Иванович научился прибивать набойки, помогал жене вести дела в мастерской, работал в садике. Словом, многие фрау в их городке стали завидовать «фрау набойщице», хотя она и осталась на всем свете с мужем вдвоем: сын Урзулы погиб под бомбежкой, а заводить общих детей было уже поздновато.

Третья жизнь Карла Шмидта оказалась неожиданно длинной. Он на такой срок у Бога, как говорится, никогда и не подписывался. В юности Карлу казалось, что шестьдесят — это глубокая старость. Еще перед войной он считал себя довольно пожилым человеком, переступившим порог сорокалетия. Выработал степенную профессорскую походку, завел бородку и очки. Стеснялся, что у него так поздно родилась младшая дочь — Изольда. Шутил в то время по поводу своих «старческих недугов» — больной печени и остеохондроза. Однако размеренная послевоенная жизнь, работа в саду, питание, улучшавшееся с каждым годом, поправили его здоровье. Он словно законсервировался. Глядя на себя в зеркало, профессор Шмидт с изумлением узнавал в себе все того же, довоенного, с бородкой — только совсем седого мужчину. В общем, Карлу Ивановичу удалось дожить до восьмидесятых годов прошлого века и уйти в мир иной в возрасте далеко за восемьдесят, пережив жену и многих ровесников в своем городке.

Он, конечно, понимал, что узнавать что-либо о той, первой его жизни было небезопасно — прежде всего для тех, кто был ему когда-то дорог. Но постепенно, шаг за шагом, особенно с началом перестройки, Карл Иванович осмелел. Внутри у него словно щелкнул таймер: пора! Сейчас или никогда. Уже по телевизору велись разговоры о том, что Берлинская стена скоро будет сломана. Затем ввели облегченный режим поездок к родственникам в ГДР и от восточногерманских родичей на Запад. Вскоре в Германию зачастил Михаил Горбачев. Потом и вправду Стена пала, и вслед за всеобщей эйфорией на немцев — как западных, так и восточных — свалилось множество неведомых им прежде проблем. И тогда герр Шмидт начал осторожно, через третьи руки, через «знакомых его знакомых», приезжавших в Кельн и Мюнхен на научные конференции из России, наводить справки о двух своих семьях, оставшихся в Ленинграде.

Ему рассказали, что Марта Петровна умерла от истощения, не пережив блокаду. Сын скончался от дифтерии сразу после войны, а старшая дочь осталась на Украине, куда была эвакуирована с институтом, и следы ее затерялись. Зато Изольда до сих пор живет в Петербурге, успешно работает, родила двух дочерей, его внучек: одна уже совсем взрослая, а вторая пока школьница.

Получив такую информацию, свалившуюся на него внезапно, как когда-то страстная любовь к Ольге, Карл Иванович два дня не выходил из дома. Соседи, обеспокоившись, даже вызвали ему доктора. Но к счастью, оказалось, что он для своего возраста вполне здоров, просто взял у жизни тайм-аут для размышлений.

Через два дня господин Шмидт сошел с крыльца с папкой под мышкой. И направился прямиком в гости к своим давним приятелям — супругам Мюнхам.

Рюдигер и Бербела Мюнхи жили неподалеку и были, пожалуй, единственным в городке семейством, с которым он мог общаться так же душевно и часто, как когда-то с друзьями в России. Только они одни во всей Германии знали его историю — без купюр и оговорок — и потрясение хранили эту тайну много лет. Карл чувствовал: они никогда не сообщат о странном соседе и его истории в полицию, как принято делать в Германии. Они дорожат общением с ним. Еще бы: ничего даже отдаленно похожего на историю жизни «их дорогого Карла» Мюнхи не читали даже в романах.

— Карл, здравствуй! Мы рады тебе, — преувеличенно радостно приветствовала его Бербела, стараясь скрыть недоумение. В тот день Карл пришел без звонка и не ко времени, что в Германии совершенно немыслимо.

Рюдигер, подняв голову от компьютера, уставился на него так, словно это Санта-Клаус по ошибке летом залез в их камин.

Карл Иванович молча положил на стол в гостиной тонкую папку.

— Я уже старый человек… — приступил он сразу к делу, не обращая внимания на вежливые протесты друзей.

— Подожди, Карл, я принесу вина. Или чаю, как в России, — остановила его Бербела с улыбкой. — Похоже, наш разговор будет не коротким.

— Так вот, я уже очень стар, — продолжал он с того места, на котором его прервали, когда Бербела расставила в гостиной чашки и корзиночки с печеньем и орешками. — И должен наконец привести в порядок свои дела…

— Но ведь ты говорил, что уладил все вопросы с завещанием, — осторожно перебила его Бербела. — Ты ведь хочешь все оставить племяннику Урзулы Хоффнер, который помогает тебе в мастерской?

— Хочу. Но это только полдела, — вздохнул Карл Иванович. — Есть еще один момент. Только, ради бога, прошу, Бербела, больше не перебивай, чтобы я не потерял нить.

И он кратко рассказал изумленным Мюнхам историю появления Изольды на свет. А еще сообщил о картине, которую когда-то собирался подарить младшей дочери на совершеннолетие, а именно — в 53-м году, после войны.

— В этой папке фотография картины и копия документа, удостоверяющего право Изольды Гурко владеть ею, — сказал господин Шмидт. — Надеюсь, это когда-нибудь поможет дочери заполучить принадлежащий ей по праву холст восемнадцатого века и решить все ее материальные проблемы. За жизнь в Советском Союзе у нее наверняка их накопилось немало. И может быть, дочь простит меня, ее грешного отца, и когда-нибудь расскажет обо мне своим девочкам. Да, там, в папке, лежат мои фотографии. Чтобы внучки узнали и помнили дедушку, которого никогда не видели. Расскажите, если когда-нибудь их увидите, о том, что их отец и дед не трус и не предатель. Просто жизнь иногда бывает сложнее наших представлений о добре и зле.

— Но, Карл, — подал голос Рюдигер, — почему ты думаешь, что твоя картина цела? Столько лет прошло, были война, блокада, раздел и объединение Германии, развал Советского Союза… Целая эпоха миновала. Началась новая эра. Изменились границы государств, карта мира стала иной, многие страны вообще исчезли с лица земли… А тут какой-то холст…

— Знаешь, Рюди, — пожал плечами Шмидт, — чтобы мне до войны кто-то сказал, что я, известный советский профессор, буду каждый день ожидать расстрела в лагере у фашистов, потом попрошусь на жительство «в логово врага» и, наконец, научусь чинить ботинки бюргерам в маленьком городке на западе Германии, я бы тоже решил, что этот предсказатель сумасшедший. Но как видишь, все случилось именно так. Ни убавить, ни прибавить. Друзья мои, в прошлой жизни я постоянно ставил эксперименты над животными. Вместе с великим Иваном Павловым. И теперь кто-то там наверху — Бог ли, Судьба ли, не знаю, — в отместку ставит эксперимент надо мной. Так что если окажется, что моя картина уцелела в блокадном Ленинграде, я не удивлюсь. Впрочем, я это уже не узнаю. Финал сей пьесы придется досматривать вам, мои молодые друзья. Прошу об одном: если сможете, обязательно разыщите Изольду. Я узнал, что она занимается академической наукой, как я когда-то, и поэтому у нее есть редкая в Советском Союзе возможность ездить по свету, выступать на конференциях и симпозиумах. Вот увидите, она приедет к вам в Германию! Ведь у нее в сердце тоже наверняка сидит занозой память об отце. Передайте Изольде Гурко, пожалуйста, эти бумаги, расскажите про моего друга Артемия Саввича и про наш с ним уговор. В порядочность Артемия я верю. Если он жив — отдаст картину. Если нет… Тогда Изольда предъявит свои права его потомкам. Даже если картину продали, она когда-нибудь обязательно найдется. Почему-то я в этом уверен. Ну а сейчас я очень устал и должен идти.

Через месяц Карл Шмидт скончался от легочной тромбоэмболии прямо на крыльце своего дома.

ОТЕЛЛО НА ПЕНСИИ

— Инка, вот ты где! — Пожилая дама ворвалась в обувную мастерскую, на ходу расстегивая пальтишко и тяжело дыша. — Нельзя так волновать старушку. С утра тебя ищу. Вот была Инна Морозова в Питере — и р-раз: нету, пропала! Меня чуть инфаркт не хватил.

— Я же вам эсэмэску скинула, — запротестовала Инна.

— Извини, до сих пор не научилась читать эти дурацкие электронные послания. Боже, как я ненавижу двадцать первый век! Он для меня как чужая квартира… В прошлом столетии было гораздо уютнее. А теперь! Все якобы на связи, ходят с мобильниками, шлют телефонограммы, а их телефоны вечно «вне зоны действия». Одиночество с телефоном чувствуется еще острее. Потому что окружающих не замечаешь, а тот, кого ждешь, не звонит. Ты куда сегодня пропала, негодная девчонка?

— Забирала у Ромки фотографии. Фотографии вашей картины, между прочим, — сказала Инна, скромно умолчав о том, что сопутствовало этому официальному мероприятию.

Изольда устало опустилась на стул и потребовала:

— Покажи!

Инна передала ей мутноватые карточки, сделанные Ромкиным мобильником.

Голос Изольды дрогнул:

— Это он! «Портрет графини»! Инна, поднимайся, пойдем. Мне надо слишком многое тебе рассказать.

— Простите, на одном каблуке я далеко не допрыгаю.

Изольда только теперь заметила ногу Инны без сапога, сиротливо мерзнувшую на картонке. Изольда с изумлением осмотрелась:

— А здесь неплохо. Чисто и аккуратно, как в немецкой обувной мастерской. В мастерской Карла Шмидта. И цены, смотрю, в Питере уже почти европейские. Да, ты, Инна, еще не знаешь.

Мой отец после войны работал обувным мастером.

— Профессор Шмидт? Чинил обувь? — опешила Инна.

— Ну, в жизни и не такое бывает, — пожала плечами Изольда. — Считай, ему еще повезло. Сто раз мог погибнуть. А он — выжил. Ради меня. Чтобы я когда-нибудь узнала о «Графине» и о его любви ко мне. И теперь мой долг — вернуть картину, которую он когда-то так мечтал подарить мне.

— Вернуть? — удивилась Инна. — Но это же невозможно. Картина теперь собственность другого человека.

— Ворованная собственность, — отчеканила Изольда ледяным тоном. — Как и многое другое, что насобирал Покровский. И я смогу это доказать. У меня есть все документы на «Графиню», все права… А о твоем Покровском такое в городе рассказывают… Думаю, рано или поздно все откроется, и тогда твоей старой даме поневоле придется расстаться со своими «дворянскими» ценностями.

— Боюсь, все эти легенды и домыслы недоказуемы, — засомневалась Инна.

— Ты знаешь, в Германии я постепенно пришла к вере. К нашей, православной. Теперь я знаю точно: Он управит как надо. А картина… В Библии сказано, что тайное всегда становится явным. Что ж, у нас еще есть время. Подождем.

Когда-то я прочла одну экстравагантную теорию, которая меня потрясла. Представляешь, над Петербургом висят не только вечные туман и сырость, но и держится особый энергетический купол, сотканный из надежд, помыслов, нравственных поисков и переживаний миллионов людей. Этот купол над городом постепенно образовался за все триста лет существования Санкт-Петербурга. Что вполне объяснимо: слишком много напряженной мыслительной и творческой энергии было сконцентрировано здесь. А какие выдающиеся люди жили в Питере! Я верю в то, что все наши любови, страхи, переживания никуда не исчезают, напротив, влияют на жизнь новых поколений, на судьбы потомков. Вот и судьба одной картины не может не привести в движение другие, скрытые пока от наших глаз механизмы, как многие шестерни приводят в движение огромный, слегка заржавевший механизм старых курантов.

Ты на меня так странно смотришь… Инка, наверное, думаешь, что я сошла с ума и болтаю глупости… — наконец спохватилась Изольда и виновато уставилась на родственницу.

Инна пожала плечами и на всякий случай оглянулась. Кроме мастера, сосредоточенно приколачивавшего ее каблук, в мастерской сидели на высоких табуретках двое. Парень, по виду студент, и молодая женщина. Похоже, беседа двух немолодых дам их совершенно не тревожила. Парень слушал музыку в наушниках, а дама читала любовный роман.

Изольда, не обращая на них никакого внимания, продолжала сбивчивым шепотом:

— После войны, когда мирная жизнь стала потихоньку налаживаться, меня разыскал друг отца — Артемий Саввич. Мне как раз стукнуло восемнадцать. Ну, мама, конечно, захотела отпраздновать такое важное событие, хотя угощать гостей в те годы было нечем. И все-таки мы приготовили винегрет, она достала где-то бутыль медицинского спирта. Неожиданно в тот день в гости пришел друг отца Артемий Саввич. Он принес шикарный подарок — альбом репродукций Русского музея. Мы с мамой, разумеется, пригласили его к столу…

Телефон в сумочке у Изольды грянул «Вальс цветов» — все того же бессмертного выпускника петербуржского училища правоведения, гениального Петруши. Это про однокашников Чайковского когда-то в Питере распевали песенку-дразнилку: «Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил». Соучеников будущего великого композитора обидно прозывали «чижиками». Кто знал, что их товарищ когда-нибудь станет одним из самых знаменитых русских людей в мире?

Изольда взглянула на номер в мобильнике, и недавнее оживление на ее лице сменилось сарказмом.

— О, да это Марк! Соскучился, наверное. Давно не виделись, — не без ехидства пояснила она.

— Изольда! — Трубка заорала так, что даже Инна на отдалении вздрогнула. — Куда же ты, дорогая женушка, подевалась? Дома тебя нет, у соседей тоже, даже твоя лучшая подруга, эта предательница Кирка, не знает, где ты. Даже твои дочери не знают!

— А что, собственно, случилось? — искренне удивилась Изольда. — К чему такая забота о ближнем? И зачем тебе я? Ты что же, Марик, хочешь дать мне денег? Пригласить в ресторан? Сводить в казино?

— Пускай твой дачный крот, твой престарелый физкультурник Василий Петрович, тебя угощает, — буркнул Марк и добавил: — Своими прошлогодними домашними заготовками. Ты ведь любишь его противные тушеные кабачки? А варенье из тыквы? Или какой-нибудь другой дешевый силос? Вот уж кто настоящий жмот — так это твой Васька. Таких скупердяев еще поискать! Смотри не отравись его ботвой! Леченье в России сейчас — дорогое удовольствие. Или ты, как всегда, сама его кормишь? Ведешь здесь светскую жизнь — как будто ты в Кельне? Жалеешь бедного пенсионера и угощаешь мороженым в кафе? Признавайся, этот халявщик сейчас рядом с тобой?

— Не лезь в мою личную жизнь! — возмутилась Изольда. Она так сжала трубку, что костяшки пальцев побелели. — Если тебя это и вправду интересует, рядом со мной сидит Инка, и мы ждем, пока здесь починят ее каблук. Короче, мы в обувной мастерской.

— Дай ей трубку, — потребовал Марк. Похоже, он никак не мог поверить в отсутствие рядом с Изольдой Василия Петровича.

Изольда пожала плечами и передала Инне трубку.

— Он там? — грозно спросил Марк. Казалось, даже ее телефон заискрил от ревности.

— Нет, мы вдвоем, — кротко и коротко ответила Инна, на всякий случай не уточняя, кто этот загадочный «он». И так ясно.

— Передай моей все еще супруге, что звонила наша дочь из Парижа. Бедная Светка! Девочка волнуется, второй день не может разыскать мать. Неплохо бы Изольде иногда появляться дома, если она все еще мнит себя замужем. Дочки наивно верят, что у матери нормальная семья. Понимание этого, кстати, важно в любом возрасте. Ладно, что это я воздух напрасно сотрясаю. Пускай Изольда хоть внучкам позвонит. Анечке в Париж и Веронике в Юту. Или их мать все деньги уже успела просадить на Ваську? Скажи Изольде, что она ветреная бабушка! Кокетка! Нет, скажи, что она… леди Макбет! Гертруда! Надеюсь, хоть меня не отравит…

— Обязательно передам, — вежливо пообещала Инна. — Хотя при чем тут Гертруда, вы-то, дядя Марк, пока живы? И у вас не сын, а дочь…

Но Марк уже отключился.

— Отелло на пенсии! — проворчала Изольда. — Теперь-то ты, Инка, меня понимаешь? Ну как можно жить с таким типом? Меня осуждает, а сам всю жизнь имеет любовниц. Сейчас у него подружка лет на двадцать моложе. А Василий Петрович… Я познакомлю тебя с ним. Ангел, сущий ангел! Надежный, добрый, внимательный. И не мелочный. Предлагал мне пару лет назад руку и сердце вместе с самым дорогим — свою дачу хотел на меня оформить. Жаль, что жизнь нас развела. В Германию на ПМЖ его не пустят, да он и не захочет. Василий, в отличие от Марка, человек верный. Влюблен, как юноша, в Питер и обожает свои шесть соток под Гатчиной. А еще готов бесконечно обустраивать свой деревенский дом, где живет круглый год, и сельскую школу, в которой работает учителем физкультуры. Да что их сравнивать! Василий — настоящий мужчина, волевой и цельный. Не то что этот вечно ноющий интеллигент.

У Изольды снова зазвонил телефон.

— Да что это такое! Спасу нет от этого проклятого телефона! И от звонков бывшего мужа! — вспылила она.

Изольда раздраженно выхватила мобильник, собираясь отключить его, но взглянула на номер и просияла.

— Анечка, как я рада тебя слышать! Ну, как ты там, мой золотой, мой самостоятельный ребенок? — сказала она совсем другим голосом.

— Бабушка! — Даже Инна расслышала на расстоянии звонкий детский голосок. — А где ты сейчас, в Германии?

— В Санкт-Петербурге, мадемуазель Анна! — Изольда заворковала тем особенным сладким голосом, каким все бабушки на свете говорят с внуками. — Анечка, расскажи, что было сегодня в школе? А что ты, детка, получила вчера по французской грамматике? Говоришь, очень трудная? Русский язык не легче! Учи, Нюра, русский с мамой, не ленись, а то мы с тобой играть не сможем. И хороводы водить. Я-то по-французски ни бум-бум.

— А что такое «ни бум-бум»? — уточнила Анечка.

— Ну, ни словечка…

— Я тебя научу французским песенкам.

— А я тебя — русским. Помнишь, мы с тобой в каникулы хороводную песню учили?

— Сиди-сиди, Яша, под орьеховым кустом, — запела девочка. — Грызи, грызи, Яша, фисташки кальеные.

— Орешки, — автоматически поправила Изольда.

— А где дедушка? — неожиданно спросила внучка. — Он будет приехать к нам на Рождество? Я уже написала про него в школьном сочинении.

— Ну, конечно, — пообещала Изольда.

— Дедушка сказал маме, что всегда ищет бабушку. Почему ты прячешься?

— Знаешь, ему нравится играть в прятки, как и тебе. Он такой забавник! И так любит говорить по телефону! Скоро ты его увидишь, детка. Дедушка обожает путешествия.

— Как Христофор Колумб?

— Как Робинзон Крузо!

Изольда отключила телефон и достала из портмоне маленькую фотографию. На Инну уставилось доброе, слегка простоватое лицо немолодого мужчины. На голове у него красовалась дачная панамка в горошек, очевидно прикрывавшая обширную лысину.

— Не скучай, Васенька, завтра увидимся, милый, — пообещала Изольда и, к изумлению Инны, смачно чмокнула кусочек бумаги.

НИКОГДА НЕ КЛЯНИСЬ!

Изольда вытерла платком сначала глаза, потом фотокарточку, собралась с мыслями и строго сказала Инне:

— Теперь о главном. Что будем делать с картиной?

— Как — что? — оторопела Инна. — Пусть остается там, где была. У вас нет никаких оснований требовать ее у старушки.

— А вот тут ты, милая, крепко заблуждаешься.

Изольда победно глянула на Инну и продолжила прерванный рассказ.

В тот давний день, когда собравшиеся выпили за здоровье именинницы по рюмке разбавленного спирта, незваный гость встал и тихонько попросил Изольду выйти с ним на коммунальную кухню.

— Я очень виноват перед тобой, Изольда, — сказал Артемий Саввич и старомодно поцеловал девушке руку, склонив совершенно седую голову.

Изольда ужасно смутилась и взглянула на гостя с изумлением. А тот, видимо расхрабрившись от спиртного, рассказал все как на духу. Во время всего повествования Артемий Саввич продолжая стоять, все так же склонив голову. Словно Изольда была священником и принимала у него исповедь. Он поведал о том, как Карл Шмидт принес ему до войны холст, завернутый в трубочку. На полотне был старинный портрет графини Шаховской. А он, Артемий Саввич, сам оформил на этот холст в родном Русском музее так называемую атрибуцию — описание картины, а также заключение экспертизы. Так появились на свет основные бумаги, подтверждающие подлинность полотна. В них было указано и то, что картина написана не позже восемнадцатого века, однако автор ее неизвестен. Заключение специалистов было заверено всеми печатями и подписями, какие в то время были возможны. Артемий Саввич рассказал, как после их встречи лично отвел друга к нотариусу и оформил у него дарственную. Свидетельство было выписано Карлом Ивановичем Шмидтом на картину «Портрет графини» на имя дочери Изольды Гурко. Профессор Шмидт «для надежности» написал на обратной стороне холста, что картина подарена им дочери в день ее совершеннолетия. Хотя нотариус и убеждал его, что подобная надпись — полная отсебятина и никакой юридической силы не имеет.

А потом Карл Иванович попросил Артемия поклясться: если с его другом что-нибудь случится, то он, Артемий Саввич, обязательно вручит картину Изольде в день ее восемнадцатилетия вместе со всеми документами. Друг, разумеется, поклялся. Мог ли он тогда предвидеть, что вскоре в их городе любые клятвы не будут иметь ровно никакого смысла. Что в блокадном Ленинграде классическое единство места и действия распадется, люди начнут исчезать в воронках времени и все, что казалось до войны простым и естественным, вскоре станет нелепым и совершенно невозможным.

Словом, в те дни, когда его мать и жена так ослабели от голода, что уже не могли выходить на улицу, Артемий Саввич решился. Вместе с документом, подтверждающим подлинность портрета, он отнес картину одному антиквару на Невском. Невысокому вертлявому мужичку с густыми бровями и спрятанными под ними постоянно бегающими глазками. О, то был весьма дальновидный человек! И с большими связями. У него всегда имелись в запасе несколько буханок хлеба — самая ценная валюта в блокадном Ленинграде. Люди шептались, что его жена работает в горкоме партии и имеет паек. Он нутром чувствовал: война не вечна, зато те ценности, что приносят в обмен на хлеб истощенные люди, переживут и стерпят все. В имперской столице, несмотря на все революции, Гражданскую войну и политику большевиков, обменивавших предметы искусства на валюту, золото и хлеб, сокровищ и шедевров еще оставалось предостаточно. Слишком много скопилось их за два с половиной столетия под куполом града святого Петра…

Антиквар даже успокаивал свою совесть: мол, он сохраняет ценности для будущих поколений. А бывшие владельцы… Что они понимают в искусстве? Все равно рано или поздно их наследники продали бы все за гроши…

Словом, после некоторых препирательств антиквар взял у Саввы картину в обмен на буханку хлеба. Руки у Артемия Саввича, принимавшие буханку, или, как тогда говорили в Питере, булку, задрожали. Он давно уже не держал в руках такой большой кусок хлеба.

— Больше дать не могу. Кому сейчас нужны картины? — сказал торговец, словно оправдываясь. — Да вы и сами это знаете. Тем более вряд ли кому-то здесь потребуется холст никому не известного автора позапрошлого века. Будем откровенны. Вы, Артемий Саввич, человек интеллигентный, мы с вами одной крови, всю жизнь занимаемся искусством, и только поэтому я расположен вам помочь.

Артемий Саввич молча, даже с какой-то брезгливостью, вырвал серую буханку хлеба из цепких мосластых лапок антиквара и, не поблагодарив его, выбежал из каморки, а потом так быстро, как мог, двинулся в сторону дома.

Мать спасти он не успел. Смерть уже внесла ее в свои длинные списки и не собиралась оттуда вычеркивать. Старушка тихо угасла через несколько дней, наотрез отказавшись от принесенного сыном хлеба — немыслимого, несметного и уже не нужного ей, старой, богатства.

— Отдай Вере, — прошептала она. — Вера моложе, она выживет, а мне уже все равно. Я устала и хочу туда, где найду покой, — она указала иссохшим пальцем вверх, туда, где за окошком серело питерское небо, — хочу к твоему отцу. Не плачь, сынок. Жена тебе сейчас нужнее, чем мать.

Через два дня она просто не проснулась зимним утром в их промерзшей квартире на Литейном.

А жена Артемия Саввича Вера и вправду пошла на поправку. Через несколько дней женщина уже стала выходить на улицу, чтобы встать в длинную очередь за блокадным пайком. Прошло еще несколько мучительных недель. Наконец блокаду в городе сняли, и все питерцы стали учиться жить другой, мирной жизнью, о которой за девятьсот дней ада успели забыть.

Словом, Артемий Саввич потом не раз думал о «Графине» с мистической благодарностью: она спасла от голодной смерти его любимую жену, его Веру.

Чем ближе подходила к Берлину Красная армия, тем чаще совесть скреблась острыми коготками в сердце старого интеллигента. Он ведь поклялся Карлу, что сохранит картину для Изольды, чего бы это ни стоило. И нарушил клятву. Артемий Саввич, в отличие от физиолога-материалиста и безбожника Карлуши, был человеком верующим. Соблюдал посты, ходил по воскресеньям в церковь. Но главное, старался жить по вере. Поэтому клятвопреступление, даже невольное, тяжким камнем легло ему на душу. Извечный крест интеллигентов: мучиться понапрасну. Ведь когда-то о жестоком выборе, который выпал Артемию Саввичу: картина или жизнь, они с Карлом и помыслить не могли. И все-таки… Не зря в Библии сказано: «Не клянись».

Все его попытки найти друга после войны оказались тщетными. Артемий Саввич узнал, что Карл Иванович ушел на фронт с ополченцами, попал под Псковом в плен и в итоге пропал без вести. Зато гражданскую жену Карла Ольгу он, правда не без труда, отыскал в конце сороковых там же, в Ленинграде. Военврач Ольга Гурко и ее дочь Изольда проживали теперь в самом центре города, на улице Халтурина, бывшей Миллионной, примыкавшей к Эрмитажу. Они были немногими из довоенных ленинградских знакомых, доживших до победы.

— Вот, Изольда, и все, — грустно закончил Артемий Саввич свой рассказ и лишь тогда решился поднять на Изольду выцветшие голубые глаза. — Я предал надежды твоего отца и очень виноват перед тобой. Но у меня не было другого выхода. Если бы я не выменял картину на хлеб, некому было бы даже рассказать тебе эту печальную историю. Прости меня, если сможешь.

— О чем вы говорите, дядя Тема! О чем думаете! Какая там еще старорежимная картина! — Изольда заразительно рассмеялась, подняла на него свои дивные ореховые глаза и беззаботно махнула рукой. — Столько всего интересного теперь в жизни. Войну выиграли! Учись, работай, а пыль с картин вытирать мне некогда!

Изольде в этот день исполнилось восемнадцать, она была влюблена, счастлива и не собиралась думать ни о чем тягостном и печальном.

— Забудьте эту мрачную историю, как кошмарный сон. Будто вы проснулись — и все. Никакой картины вообще никогда не было!

— Только в ранней юности, лишь в твои восемнадцать, Изольда, можно так легко все забывать, — горестно вздохнул Артемий Саввич. — А в моем возрасте слишком хорошо понимаешь: все придется помнить и за все платить. По меньшей мере бессонницей. И все-таки я хочу вручить тебе кое-что в память об этой картине. Хотя бы эту дарственную, заверенную в конце тридцатых у нотариуса. Читай: «Портрет графини неизвестного художника восемнадцатого века подарен Карлом Шмидтом его дочери Изольде Гурко в день ее совершеннолетия». Жаль, что я до войны не сфотографировал холст. Не думал, что все так повернется. Кстати, Карл, я это точно знаю, сделал тогда фотографию картины и копию дарственной на память и, возможно, унес ее с собой в печь концлагеря. Жаль. Была бы хоть какая-то зацепка. А так… Увидеть «Графиню» надежды мало. Думаю, теперь на долгие годы картина исчезнет. Новый владелец надежно спрячет холст где-нибудь на чердаке. Если он вообще пережил блокаду. Говорили, после войны того антиквара кто-то зарезал в темном переулке. Когда он отказался кому-то вернуть то бесценное, что купил за булку хлеба. Что ж, свой кровавый счет к нему был у многих. По масштабу трагедии это почти библейская история…

Однако судьба — весьма прихотливая дама, — продолжал Артемий Саввич. — Вдруг так случится, что ты, Изольда, или твои дети доживут до того времени, когда картина всплывет в музее или в каком-нибудь частном собрании? Не знаю, удастся ли тебе доказать свои права на нее. Но если бы ты знала точно, как выглядит твоя картина, то смогла бы узнать при встрече старую графиню Шаховскую, твою прапрапрабабушку… И она тебя — тоже. У картин есть мистическое свойство попадать к тем, у кого они должны в данный период времени находиться. И менять жизнь тех, кому принадлежат. Так что, если судьбе будет угодно, «Графиня» тебя найдет.

СКАЗКИ БРАТЬЕВ ГРИММ

— Представляешь, Инна, тогда я думала, что эта довоенная история так же далека от меня так, как, скажем, эпоха Ивана Грозного, — горько улыбнулась Изольда. — Впереди были молодость, студенческие годы, подъем науки и общие радужные планы на мирную жизнь. Однако старая семейная история оказалась ближе, гораздо ближе, чем я могла себе представить. Знаешь, когда я случайно узнала, что отец умер лишь в конце восьмидесятых, решила, что не успокоюсь, пока сама все досконально не выясню. Все-таки в моих дочерях, а теперь уже и в моих внучках течет его кровь. Кровь русского немца Карла Шмидта. А когда дело касается вопросов крови, чувства затмевают разум. Представляешь, и тут я узнала, что мой отец, которого я хорошо помнила и всегда любила, оказывается, до конца восьмидесятых жил надеждой увидеть меня! Он был жив! Ничего себе! Я-то считала его давно погибшим, а он, оказывается, жил на свете, думал обо мне, по ночам скрежетал зубами от тоски, вспоминая мать. Я, когда узнала все это, словно родилась во второй раз. Понимаешь, во мне будто поменяли прежнюю программу, установленную в ранней юности. Или «апгрейдили», как сейчас говорит молодежь про компьютеры, — обновили то бишь душу. Все, что казалось когда-то таким важным, отошло на второй план: карьера, два неудачных замужества, наука… Даже повзрослевшие к тому времени дочери. А отец словно вышел из тени, будто он все время жил где-то неподалеку. Ну, например, под Питером, в Гатчине, куда так любила после войны наведываться мать.

Так вот, в то время, в начале перестройки, до меня вдруг стали доходить через десятые руки удивительные слухи. О том, что отец мой, профессор Карл Шмидт, представляешь, вовсе не пропал без вести, как я всегда думала, а попал в немецкий плен, прошел все ужасы концлагеря и остался в Германии после войны. Меня к тому времени уже стали потихоньку выпускать в короткие командировки на Запад. Но что толку: за одну неделю пребывания в Германии не удавалось ничего толком узнать. Да и передвигаться свободно по «логову врага» в то время было нереально. Вот тогда-то я и вспомнила послевоенный разговор с Артемием Саввичем и его рассказ про отцовскую картину. Меня словно током пронзило. Отец еще до войны хотел, чтобы этот холст попал ко мне! Значит, мой долг — выполнить его волю, чего бы это ни стоило. Он-то перенес в жизни несравненно больше! Если отец был жив столько лет, где-то должны сохраниться его бумаги. От человека всегда что-то остается. А вдруг осталась фотография картины, пронесенная через войну и лагеря? Искать все это, оставаясь в России, было нереально. Я поняла: надо переезжать на ПМЖ в Германию. Но как? По иронии судьбы, моего отца, немца Карла Шмидта, который помог бы мне иммигрировать, по документам давно не существовало. Ни в России, ни в Германии. А у меня в метрике всегда стоял позорный прочерк. В общем, я уперлась в тупик. Тут-то и вспомнила про Марка, моего бывшего муженька, с которым мы даже не удосужились окончательно развестись. Редкая удача! И благоверный, представь себе, не стал вредничать. Потому что в то время сам поругался с начальством и решил назло всем уехать куда глаза глядят. Словно можно убежать куда-то от своего характера! Короче, мы с ним рванули на Запад. Вначале все было ужасно, как я тебе уже рассказывала, а потом жизнь стала постепенно налаживаться. Ну, знаешь, как в сказках братьев Гримм. Когда вначале страшно, а потом бывает даже весело. М-да, фольклор любого народа создавался в жестокие времена. Когда дожить до старости было большой удачей. Потому-то все сказочки — что русские, что немецкие — не больно-то вегетарианские. Помнишь Крошечку-Хаврошечку и дочку мачехи Трехглазку? «Спи глазок, спи другой». А третий не спит и видит, что коровушка все за Хаврошечку делает. Значит, надо коровушку извести и косточки в землю закопать. А Танюшку-сироту помнишь? Ее злые сестры убили и в лесу закопали, а пастушок жалобу бедняжки, исходившую из-под земли, услышал…

У немцев сказки еще страшнее. Тоже ведь их когда-то сочиняли не воспитательницы детсада, а лесные варварские племена, без конца воевавшие друг с другом! В этих сказаниях убиенные девушки оживают, скелеты играют черепами и костями в бильярд, под утро исчезают, а оставленные в лесу малютки находят новую семью. Постепенно волшебный мир страшноватых немецких сказок, хорошо знакомых с детства, стал и моим миром. Красные черепичные крыши, цветы в палисадниках без заборов, промытые со специальным составом окна, аккуратные дорожки. И страшноватые вопросы: что же происходит в этих аккуратных домиках и палисадниках за закрытыми дверями?

После сырого, многолюдного и бедноватого Питера жизнь в крошечном городке под Кельном вначале показалась мне настоящим раем. Размеренное, спокойное, разумное существование, когда каждый знает, что с ним будет через пять лет, через десять… Они даже музыку на похороны заранее заказывают. Как и все похоронные принадлежности. Чтобы, когда время придет, все прошло как положено. Потому что немцы знают: их «семейное» похоронное бюро не лопнет через месяц, а будет стоять на том же месте и через пять, и через десять лет. И сын хозяина скорбного заведения, провожавшего в последний путь их родителей, сдержанно и печально проводит и их самих…

Да что я все о грустном? — оборвала себя Изольда. — Там, ты не поверишь, сады зацветают уже в марте, а чистый воздух в первое время опьяняет. Я полюбила гулять в немецких парках, где холеные белки дисциплинированно клянчат еду в одно и то же время, пристрастилась любоваться аккуратными домиками с умытыми окнами и представлять уютную жизнь их обитателей. Казалось, еще мгновение — Гензель и Гретель выбегут навстречу в своих аккуратных фольклорных костюмчиках. Однако время шло, а я все не решалась приступить к главному, ради чего, собственно, и переехала на чужбину. Боялась, что какая-нибудь нелепость разрушит мои хрупкие надежды, и тогда встреча с памятью об отце вообще не состоится. А у моей страшной немецкой сказки не будет счастливого конца. Все усилия, особенно переезд на старости лет в чужую страну, окажутся глупыми и бессмысленными. Как тогда жить дальше? И стоит ли?

Однажды утром, поборов волнение, я все-таки с третьего раза набрала заветный номер.

— Простите, это квартира Мюнхов? — спросила я на ломаном немецком, отчаянно боясь, что вот сейчас, через секунду, рухнут все мои надежды. Скорее всего, там уже давно живут другие люди, которые никогда не слышали о Карле Шмидте. Но в трубке раздался приятный баритон:

— Да, это Рюдигер Мюнх. Бербела, иди скорей сюда, ты не поверишь, кто звонит! Она нашлась! Ну, здравствуй, Изольда!

А уже на следующий день мы встретились, — продолжила тетушка долгое повествование. — Я без промедления села в поезд и отправилась в тот крошечный городок, кинув в сумку лишь документы и зубную щетку. Мы встретились со слезами на глазах, словно очень близкие люди. Понятно, что разговор получился длинным, а окончился неожиданно…

Однако мы засиделись, Инна. Вот и сапоги твои уже готовы. Надевай и пошли, мы сидим здесь уже слишком долго. Все остальное я расскажу тебе в следующий раз.

БЕЗ РОМКИ ЖИТЬ НЕЛЬЗЯ НА СВЕТЕ, НЕТ!

Едва Инна простилась возле метро с Изольдой, как почувствовала признаки самой настоящей ломки — словно у наркоманки или алкоголички со стажем. Ей стало так плохо, будто в ее крови резко упала концентрация жизненно необходимого вещества.

«Полное обезромкивание организма, — с тоской подумала Инна и потянулась за мобильником. — Нет, надо немедленно сообщить Машке об этой дурацкой страсти, что свалилась на меня в чужом городе, как кирпич на голову. В трудную минуту подруга всегда дает дельные советы», — решила Инна. Может, хоть Машкина спасительная ирония вернет ей душевное равновесие. Хотя едва ли. Страсть — болезнь трудноизлечимая, порой даже смертельная. И чем недостойнее объект, тем дольше и мучительнее длится приступ. Если же к любви примешивается жалость — это верный признак того, что рецидивы будут повторяться снова и снова. А веселого бабника Ромку Инне порой бывало жалко до слез. Она подозревала, что его бесшабашное веселье и постоянная смена партнерш — всего лишь маска, прикрывающая душевную пустоту и страх перед реальной жизнью.

Странно: Инна только вспомнила про Ромку, точнее, про то, что никогда в жизни больше не увидит его, а коленки предательски задрожали, как в юности. Слабость в ногах всегда была для нее неоспоримым симптомом любовной болезни. С юности при виде Его она всегда старалась прислониться к стенке, чтобы ненароком не упасть. А еще, влюбившись, Инна каждый раз поразительно глупела. Понимала это, злилась на себя, краснела и несла еще большую чушь. Вот и с Ромкой все получилось так же, хотя вряд ли его можно было назвать большим умником и интеллектуалом. Этот балбес и бабник, этот ничтожный пустомеля и мелкий авантюрист, этот лихой мастер пускать пыль в глаза — он стал ей вдруг необходим, как витамины ранней весной. Как свежий огурец и зеленый лук в начале марта или редиска в конце апреля. Нет, не зря ученые утверждают, что в состоянии влюбленности в мозг поступают особые вещества — опиаты, которые питают центр удовольствия и вызывают потребность испытывать опьянение любовью снова и снова. Ну, как пьяница привычно тянется к рюмке, так один из любовников призывает каждой клеточкой тела, а бывает, и всей душой, свою вторую половинку. По версии современных ученых, нет, скорее, это придумали прожженные циники, любовь — обычная химия. М-да, только почему так мерзко на душе? Наверное, любовь и вправду наркотик, раз ломка бывает такой тяжкой…

«Мусик, я влюбилась», — послала Инна наконец отчаянную эсэмэску подруге, не в силах в одиночку сражаться с нахлынувшими эмоциями.

«Авитаминоз и переутомление. Витамины, валерьянка, прогулки на солнце — и все пройдет», — пришел ответ от практичной Машки. Но Инне было не до шуток. Она страдала взаправду. Никогда бы раньше не поверила, что такое может приключиться с женщиной в сорок лет.

Инна, словно восьмиклассница, в один миг разглядела в Ромке все мыслимые и немыслимые добродетели. Нет, не так! Если честно, на его добродетели ей теперь вообще было наплевать. Как и на недостатки. Немедленно, до мурашек на коже, просто захотелось оказаться рядом с этим человеком. Бархатный баритон нового любовника, его терпкий мужской запах, крепкие объятия, нежные прикосновения — все это волновало ее сильнее любых отвлеченных рассуждений. Если она не позвонит ему сейчас же, сию секунду, то, вероятно, сойдет с ума. И, волнуясь, как отличница, влюбленная в звезду драмкружка, Инна вызвала в мобильнике заветный номер.

— Привет, — тихо поздоровалась она.

— А, Несик, как дела? — спросил Ромка таким безразличным тоном, словно она собиралась попросить его о контрамарке.

— Вот. Это я. Просто очень захотелось тебе позвонить, — запинаясь, призналась Инна и почувствовала, что ноги подкашиваются, вот-вот она упадет. Инка поспешно прислонилась к парапету набережной.

— А, скучаешь, — не удивился Ромка. Похоже, подобные запоздалые звонки от его бывших женщин являлись для Казановы рутинным делом. — Говори быстрее, а то я сейчас очень занят, — поторопил он будничным голосом.

— А когда… когда мы увидимся? — спросила Инна, ненавидя себя и за этот дурацкий вопрос, и за краску, залившую лицо, и за то, что в трубке вдруг повисла длинная пауза.

— Увидимся. Когда получится. Ладно, Несик, не гони картину, — проворчал Ромка, очевидно теряя терпение. — Пока-пока.

— Подожди! Не отключайся! — почти прокричала в трубку Инна, — У меня важное сообщение.

— Какое еще сообщение? — насторожился Ромка. — Вроде для беременности рановато…

— Мне не до твоих пошлых шуток. Слушай внимательно. Надо еще раз побывать у Полины Андреевны.

— По типу — с визитом вежливости! — присвистнул Ромка. — Ну, ты даешь! Распивай со своей старухой чаи сколько хочешь, но только без меня. Прости, Несик, сейчас и вправду некогда, перезвоню в антракте, примерно через час, — пообещал он и внезапно отключился.

Сердце Инны продолжало колотиться так, словно она только что бегом поднялась в ту каморку под крышей театра. Инна посмотрела на часы и поняла: ни о чем, кроме Ромки, она теперь целый час вообще думать не сможет. Как когда-то в девятом классе. Боже, вся жизнь прошла с тех пор!

Инка торопливо и неумело целовалась тогда в школьной раздевалке с огненно-рыжим пареньком из девятого «Б». И нахватала в тот день троек по всем предметам. Чуть ли не первый раз в жизни! Ну, не могла она ни о чем думать, кроме как о пухлых губах и неловких объятиях прыщавого рыжего Ромео среди коротких пальто и куцых курточек! К неудовольствию учителей, школьница Морозова в тот день вообще их не слышала. Где им было знать, что обостренный слух девятиклассницы ловил совсем другие звуки: жаркий шепот рыжего мальчика и его торопливые шаги в школьном коридоре. Спряжениям неправильных английских глаголов и физическим формулам было далеко до бурных химических реакций, что взрывались тогда в ее юном теле. А нежный лепет школьного Ромео теперь, через много лет, вдруг всплыл из глубин памяти — словно засушенный цветок выпал из потрепанной книжки, любимой в детстве.

Инна почему-то разозлилась на себя за то давнее воспоминание. Неужели не было в ее жизни ничего более достойного памяти, чем девятый вал юношеской гормональной бури? Чем тот неловкий и нескладный мальчик, казалось давно и прочно забытый? Больше половины жизни прошло, а она, как старушка, все в детство возвращается…

Инна зашла в первое же кафе, которое попалось ей на пути, — в «Макдоналдс» на Невском — и заказала у стойки кофе с пирожком, а затем села за пустой столик в самом дальнем углу. Больше всего на свете ей сейчас хотелось побыть одной. Забитая людьми забегаловка была для этого идеальным местом. Здесь никому ни до кого нет дела.

— О, Инна Павловна! Давно не виделись! — услышала она за спиной радостный голос. За последние два дня он стал подозрительно знакомым. Даже слишком. Инна нетерпеливо обернулась. Только его ей и не хватало! Ну конечно, это он — Ильич!

За соседним столиком сидел сосед по купе и с аппетитом уминал огромный бутерброд с общепитовской котлетой. На подносе лежал двойной пакет картошки-фри, стояла двойная порция мороженого в огромном стакане и внушительная емкость колы. Судя по довольному виду «Робина-Бобина», этого здоровяка абсолютно не волновали диеты. Никакие вообще. Он, наверное, запросто мог «скушать сорок человек» и не поперхнуться. Зато Инна частенько мечтала о том идеальном времени, когда наконец прочно сядет на кефирную, яблочную или какую-нибудь другую жесткую диету, годную лишь для субтильных балерин или костлявых фотомоделей с желудком не больше наперстка. Но каждый раз какие-нибудь обстоятельства непреодолимой силы коварно мешали ей это сделать. То юбилей лучшей подруги, то вечеринка с одноклассниками, то отпуск в отеле с обслуживанием «все включено», то корпоративный праздник на работе. Инна злилась, страдала, но голодать могла от силы полдня. А Владимир Ильич, похоже, был вполне доволен своей могучей фигурой и худеть принципиально не собирался. Похоже, еда была для него одним из главных удовольствий в жизни.

«Хорошо, хоть водку здесь не пьет», — с раздражением подумала Инна. Но взглянула искоса на Владимира, и ее сердце немного смягчилось.

Инна всегда невольно обращала внимание на то, как мужчина ест. Можно даже сказать, это был ее пунктик. Она была убеждена: как представитель сильного пола ведет себя за столом, таков он и в постели. Если кавалер поспешно и жадно заглатывает все, что подвернется под руку, сочетает несовместимые продукты, смачно икает, то и в сексе он поспешен, груб и неразборчив. Настоящий мачо — истинный гурман. Уделяет внимание за столом каждой мелочи, любит красивую сервировку и свежие скатерти, не чавкает, использует нож и употребляет салфетки.

От посетителя «Макдоналдса» трудно требовать изысканного вкуса. Однако поездный пьянчужка Владимир Ильич, к изумлению Инны, поглощал свой гамбургер хоть и с удовольствием, однако аккуратно и даже как-то изящно.

«Для такого мужчины и готовить приятно», — невольно подумала Инна и тут же разозлилась на себя за эти дурацкие мысли.

Похоже, этот тип не так прост, как прикидывается, решила она. А вслух спросила:

— Признавайтесь, Владимир Ильич, вы что, преследуете меня? Я, черт побери, встречаю вас в этом городе на каждом шагу.

— Очень надо! Я не виноват, что ваш любовник, похоже, не очень-то хорошо развлекает свою даму и вы в одиночку утюжите те же улицы Питера, что и я! — парировал ее нападки Владимир. — Прикиньте: мы с вами ходим по одному пятачку размером с километр, а потом в Москве будем привирать, что пропахали Питер и его пригороды вдоль и поперек. Примемся ненатурально охать и ахать. Ах, зимний Петродворец, ох, заснеженный Пушкин… Мол, бродили по Эрмитажу. Заходили в Петропавловскую крепость. Мерили шагами улицу Зодчего Росси. А на самом деле, заметьте, от суетного и пафосного Невского удаляемся не больше чем на переулок. Даже в одних кафешках перекусываем. В один театр на одну и ту же оперу ходим. Между прочим, я засек вас там вчера. С весьма благообразной немолодой дамой. А где же ваш сердечный друг? Уже бросил вас, мерзавец ветреный?

— Да бог с ним, с другом! — не стала отпираться Инна, споткнувшись на слове «ветреный», странноватом для простецкого попутчика. С патологическим ревнивцем лучше не спорить. А вслух сказала: — Вот уж никогда не подумала бы, что вы любите оперу, Ильич! Насколько помню, это была прерогатива Виссарионыча! Вам больше пошла бы любовь к шансону. Или к попсе. Наверное, группа «Лесоповал» — это ваш формат?

— Куда только не забредают от скуки командированные, — добродушно согласился Володя. Похоже, он не был настроен спорить. — Бывает, что и в филармонию на органный концерт заглядывают, — продолжал он. — Там, кстати, неплохой буфет, не чета этой забегаловке.

Инна пробурчала в ответ что-то не слишком вежливое: мол, пожрать можно и дома, для этого не обязательно по концертам шастать, и, обжигаясь, поспешно допила свой кофе. Затем наскоро простилась с навязчивым попутчиком и выкатилась на улицу. Надо было срочно уходить в отрыв. Вот-вот позвонит Ромка! Еще не хватало, чтобы этот странный и скользкий субъект подслушал ее телефонный разговор с любовником и, чего доброго, отпустил по этому поводу парочку хамоватых комментариев.

Ромка перезвонил только через полчаса. Инна сбивчиво пересказала ему недавний разговор с родственницей. Мол, портрет «Графини» оказался законной собственностью ее тетушки и одновременно Галкиной матери Изольды Гурко. У Изольды на руках дарственная на картину и атрибуция на нее, оформленные еще до войны. Сын же Полины Андреевны, очевидно, купил холст через третьи руки. И если принять во внимание все, что о нем пишут в Интернете, руки не очень чистые.

— Ну и что, купил ведь, не украл же, — не понял Ромка. — Покупать картины никому не возбраняется.

— Даже если Никита Покровский купил картину у барыги и выправил на нее документы, теперь те бумаги в свете законной дарственной Изольды — махровая липа. Можно попытаться оспорить права его основной наследницы, госпожи Покровской, через суд. Но дело не в этом. Главное, что хозяйка апартаментов на Мойке просто так, за здорово живешь, свою картину никому и никогда не продаст. Ни за какие еврики. Между тем Изольда готова купить холст за приличные деньги. Но старухе важнее принцип. Как говорят, понты дороже денег. Полина Андреевна привыкла выдавать холст за изображение своей прапрабабушки. Что она скажет знакомым, которые привыкли пить чай под портретом ее праматери в гостиной? Родственниками, как известно, не торгуют. Отнять у госпожи Покровской картину по суду — дело почти безнадежное. Все равно что отобрать мечту. Спрячет холст в подвалах своего имения где-нибудь в Сестрорецке — да так, что с ментами и с гончими не найдешь, а потом наймет дорогих адвокатов. Те архаровцы что угодно и у кого угодно оттяпают. У сиротки изо рта черствую горбушку вырвут. А уж семейную реликвию у благополучной гражданки Германии тем более оспорят. Причем по закону, прикрываясь патриотическими лозунгами. Мол, надо вернуть шедевр на родину. По типу: слишком много сокровищ уплывает в последнее время за рубеж.

— Ну и что? — продолжал тупить Ромка.

— А то, что для Изольды эта картина, может, самое важное в жизни. Ну, после ее дочерей и внучек, конечно. А я тетушку очень люблю и хочу ей помочь. Остается один путь, — решительно бухнула Инна, — выкрасть у старушки то, что ей не принадлежит. С точки зрения морали, конечно, предприятие сомнительное. Ради торжества справедливости придется нарушить закон. А если называть вещи своими именами — это банальное воровство. Да еще и при отягчающих обстоятельствах: злоупотребив доверчивостью пожилой дамы. Скажешь, подлость? Гадость? Но согласись, другого выхода у нас нет. Старушка Покровская тоже не в белых перчатках свое богатство заполучила. Как и ее сыночек. Я за правду, а правда на стороне Изольды. Словом, как повелось на Руси, нам придется действовать не по закону, а по понятиям. «Грабь награбленное» — главный лозунг в нашей стране уже почти сто лет, и я им с детства отравлена. А тут чистой воды экспроприация. Сам-то Покровский с владельцами картин не миндальничал…

Ромка выслушал сбивчивый монолог Инны, помолчал секунду, а потом начал спокойно рассуждать вслух, словно беседовал сам с собой:

— Затея, конечно, рискованная. Мягко говоря. А если честно — еще и дурацкая. С богатенькими старушками лучше не связываться. Их ангельский облик — всего лишь маска, прикрывающая хищную сущность. «Пиковую даму» на днях слушала? То-то! Три карты, три карты… А потом бабка будет в страшных снах являться. И вопросов этим одуванчикам лучше не задавать. Мол, бабушка, а почему у тебя такие большие уши? А там не бабушка, а — гам! — серый волк в оборочках. Как в сказке удачливого французского чиновника по фамилии Перро. Но встреча Инны со старушкой и вправду единственный шанс заполучить картину, — неохотно согласился Ромка.

— Изольда готова платить за риск, — заверила его Инна. — Она ведь вначале планировала выкупить «Графиню». Четверть стоимости картины — отличная цена. Скорее всего, тетушка согласится. Она доверяет только своим, а точнее — тебе и мне. По крайней мере, мы не исчезнем вместе с картиной — поминай, как звали.

Словом, Инка поставила Ромку Караваева перед выбором: или он вместе с ней рискует, или продолжает свою скучную жизнь, единственным развлечением которой служат похожие, как близнецы, свидания с дамами средних лет в каморке осветителя…

— Ну и дела! — только и смог пробурчать Ромка после ее вдохновенного монолога. И вдруг добавил: — Надеюсь, у старушки в квартире найдется для нас укромный уголок?

Хорошо, что Ромка не мог увидеть по телефону, как она краснеет. Однако Инна взяла себя в руки и постаралась не менять деловой тон:

— Если картина будет у нас в руках, то уголок найдем где угодно — хоть под куполом парашюта. А ты, похоже, легких путей не ищешь, Ром? Лишь чувство опасности возбуждает истинного Казанову! Я права?

Ромка не стал возражать. Он громко засопел в трубку, а потом внезапно отключился.

Бойкая репортерша опять вовсю хозяйничала в душе Инны, подсказывая рискованные ходы и толкая на опасную дорожку. Она уже почти придавила своим весом червячка сомнений, этого крошечного змея, впускавшего в ее сердце яд угрызений совести. Червячок вначале расплющился, а потом и вовсе исчез под безжалостной кроссовкой внезапно выросшей почти до размеров реальной Инны авантюрной журналистки.

НА РАЗВЕДКУ С ШАМПАНСКИМ

В общем, Ромка уловил в воздухе запах авантюры и захрапел, как породистый жеребец, почуявший звук полковой трубы. Инна успокоилась: теперь ее милый никуда не денется. Напротив, станет думать о ней с каждым часом все настойчивее: он уже подсел на секс в экстремальных условиях, как подсаживаются богатые и пресыщенные молодые люди на экстремальные виды спорта. Можно даже исчезнуть из его жизни на какое-то время — это лишь усилит его зависимость от нее. Осознав это, Инна внезапно потеряла к любовнику всякий интерес. Так, наверное, переставал он сам вожделеть соблазненных подружек. Что ж, теперь она независима — значит, свободна! Пусть Ромка пока поскучает в семье, ей пока есть чем заняться. И журналистка набрала номер хозяйки элитной квартиры на Мойке.

— Инночка, куда же вы пропали? — почти закричала старушка. — Я так надеялась выпить с вами сегодня чаю и вволю посплетничать. Домработница как раз купила мои любимые эклеры.

— Полина Андреевна, а я ведь неподалеку. Если хотите, могу заглянуть к вам, — предложила Инна без экивоков.

— Вот и умница, тогда я велю домработнице приготовить чайный стол, — обрадовалась собеседница, и Инна, сунув мобильник в карман дубленки, поспешила по знакомому адресу.

Почти возле дома она сообразила, что идет в гости и неплохо бы купить чего-нибудь к столу. Так, пирожные у бабульки уже есть, конфеты — слишком банально, словно идешь на прием к врачу или чиновнице ДЭЗа. Остается спиртное. Не помешает для легкости беседы. Пожалуй, все же шампанское. Его дамы пьют в любом возрасте. А этот пьяница Ильич нам не указ. Видите ли, от шампанского у него голова болит. Это сколько выпить. Пускай водку хлещет, ради бога. Да, кстати, к десерту сойдет и отечественное, полусладкое — все-таки она, Инна Морозова, пока скромная журналистка, а не раскрученная сочинительница, чьи творения красуются в каждом ларьке.

Через десять минут Инна с бутылкой шампанского в пластиковом пакете и с дежурной улыбкой на устах звонила в квартиру на Мойке.

Старушка открыла ей по-домашнему: в уютном переднике, надетом на элегантный брючный костюм.

— Проходите-проходите, — добродушно заворковала она чуть картавым «дворянским» голосом, — все давно готово. Хорошо, что вы все-таки пришли, не выношу одиночества. После смерти Никки меня не покидает какая-то смутная тревога.

Инна привычно направилась в гостиную.

— Нет-нет, пожалуйте направо, — шутливо преградила ей путь хозяйка. — Добрых старых знакомых, как вы должны помнить, я принимаю в приватных покоях.

Она усадила Инну в небольшой уютной комнате, примыкавшей к спальне хозяйки и наполовину отгороженной от нее пестрой китайской ширмой.

— Да, возможно, вам будет интересно узнать: эту кровать собственноручно сколотил… — объявила она и, поймав Иннин заинтересованный взгляд, назвала фамилию художника, чей портрет красуется в школьной хрестоматии. — А эта работа… — показала она на скульптурный портрет обнаженной женщины и опять назвала известнейшую фамилию.

— Боже, да у вас тут просто музей! — воскликнула Инна и почтительно поинтересовалась: — Не боитесь жить одна среди всех этих ценностей?

— Надеюсь на милость Господа и на сигнализацию, — лукаво ответствовала старушка.

Полина Андреевна была очень оживлена, выпивала с Инной, шутила, рассказывала разные исторические байки, связанные с произведениями искусства, оккупировавшими в изобилии ее квартиру. Похоже, она обожала застолья и соскучилась без собеседницы и внимательной слушательницы.

— А хотите, дорогуша, вместе поедем в Париж? — небрежно предложила она Инне. — Мне как раз нужна компаньонка, а вы, я чувствую, мне подходите. Бодрая, веселая, позитивная, из другого мира, чьи новости мне пока не надоели…

— А на чьи денежки поедем? — по-деловому поинтересовалась Инна.

— Вы — на свои, а я — на свои, — сразу же внесла ясность старушка. — Каждый в этой жизни, Инночка, платит за себя.

— Спасибо, я бы с радостью, но у меня в Москве неотложные дела до лета, — солгала Инна и подумала: «Еще чего, старая перечница! За свои денежки, если они когда-нибудь появятся, я и более интересную компанию для Парижа найду».

Она искоса посмотрела на себя в старинное зеркало и решила, что в город любви вполне еще может поехать с мужчиной. А на таком пустяке, где найти его, пока не стоит заморачиваться. Сегодня главное — все выяснить про картину.

— Об одном жалею: когда меня не станет, все мои раритеты пойдут с молотка. — Полина Андреевна, выпив шампанского, вдруг сама заговорила на интересующую Инну тему: — Есть у меня один легкомысленный родственничек… Но пока жива — стою намертво, не иду на поводу у внука-вертопраха.

— Да, вы в прошлый раз говорили, что у вашего сына Никиты Покровского есть сын от первого брака, — осторожно заметила Инна.

— Ну да, — расстроилась хозяйка, — мой внук Дениска. Ужасный балбес и лоботряс. Тратит на развлечения и рестораны больше, чем получает от меня в качестве стипендии. Хотя, как вы догадываетесь, я ему плачу, и немало. Мальчик учится в Лондоне и ночи напролет проводит в клубах. Он типичный представитель нынешнего безмозглого поколения, которое сейчас учат с экранов телевизоров: «Бери от жизни все!» Вот он и берет. А произведения искусства, которые за много лет собрал его отец, считает устаревшим хламом.

— Ну, может быть, он по-своему прав, — осторожно заговорила Инна, решив плавно приступить к разведке. — Для чего превращать жизнь в запасники музея, если можно бесконечно наслаждаться всеми благами современной цивилизации?

— И вы туда же! — возмутилась Полина Андреевна. — Нельзя же, милая моя, только развлекаться. Вам, кстати, тоже о душе неплохо бы подумать. Деньги, даже самые большие, имеют свойство заканчиваться, а произведения искусства, как вы понимаете, вечны.

— Ну, во-первых, не всякие, — мягко возразила Инна. — Я не вправе вам советовать, но все же скажу со всей дурацкой прямотой то, что думаю. Вы уж простите недалекую и небогатую женщину, к тому же изрядно тяпнувшую шампанского. На вашем месте, чтобы сохранить хорошие отношения с внуком, я бы продала «Портрет графини». Он слишком маленький для вашей гостиной, да и автор неизвестен.

Значит, особенной ценности картина не представляет.

— Да вы что? — взвилась старушка и едва не уронила старинную чашку. — Это же портрет графини Шаховской, моей прапрабабушки! Как я могу торговать пращурами! Это же кощунственно! Другое дело — картины, купленные Никитушкой. Кстати, вон тот пейзаж он приобрел у начальника тюрьмы. А тому, в свою очередь, подарили картину родственники какого-то заключенного. Сын отдал на экспертизу и представляете: оказался ранний Поленов! Но пока необходимости продавать из дома то, что приобретено сыном за долгие годы, у меня нет.

— Ой, извините, кажется, ляпнула глупость, не подумав, — спохватилась Инна. — Конечно, грешно торговать предками. — «Тем более чужими», — язвительно подумала она. — Полина Андреевна, можно рассмотреть портрет поближе? А то у меня минус шесть и очки слабые. — Разумеется, — разрешила старушка и проводила Инну в гостиную.

В закатном свете картина выглядела иначе, чем в прошлый раз. Теперь на Инну смотрела… сама Изольда, одетая в платье цвета бронзы с алой лентой через плечо. Стараясь не привлекать внимания старушки, Инна окинула комнату быстрым взглядом. Вроде бы провода сигнализации к картине не идут. Впрочем, Ромка бы это сразу заметил, когда прозванивал проводку. Надо расспросить его поподробнее. На окнах гостиной даже решеток нет. Уже хорошо. Так… Третий этаж. При желании картину можно спустить на веревках во двор. Но когда? На это потребуется как минимум минут пятнадцать. Как отвлечь старушку, чтобы она позабыла обо всем на свете хотя бы на полчаса и не сразу подняла тревогу? Выход один: подменить картину копией, пусть достаточно грубой, главное, чтобы старушка не сразу заметила подмену. Любая мазня в такой ситуации будет смотреться лучше, чем пустой квадрат на стене.

И Инна, поблагодарив хозяйку за гостеприимство и пообещав через пару дней приступить к работе над книгой, покинула дом с привидениями.

В БИБЛИИ СКАЗАНО: «НЕ УКРАДИ»

— И не думай! И не уговаривай меня! И не мечтай! Никогда не благословлю тебя на воровство! — закричала Изольда, когда Инна более или менее складно изложила ей свой фантастический план. — И вообще: какое у тебя право вершить самосуд? Картина уже давно висит в доме Полины Андреевны. Ну пойми же, наконец: холст Карла Шмидта — законная собственность старухи. Ты слышишь: соб-ствен-ность! И то, что это на самом деле моя семейная реликвия, никого, кроме меня, не касается. Я буду действовать только в рамках закона. Судиться, доказывать, писать письма… Если, конечно, на все это хватит моих сил и всей жизни. Я взялась за это безнадежное дело только по одной причине: надеялась найти картину в питерском антикварном магазине и выкупить за немалые деньги, которые завещал мне отец в Германии. Никакой криминал мне и в голову не приходил! Поняла, наконец, Инка, журналюга авантюрная? Нет, не думала, что у тебя с возрастом крыша окончательно съедет!

— Но вы же первая заговорили о картине. Заронили мне в душу соблазн. Утверждали, что она по праву ваша. Что ради этого куска холста вы изменили свою жизнь, переехали в другую страну, оставили любимого мужчину. Разве все эти жертвы не стоят небольшого проступка? Тем более не вашего — моего. Ну и Ромкиного, — попыталась слабо сопротивляться Инна. — Кстати, я не совсем дурочка и бессребреница, как вы думаете. Я очень расчетлива! Надеялась, что мы с Ромкой получим от вас за риск достойное вознаграждение…

— За риск? Мягко сказано. За преступление! Так вот, заруби себе на носу: не дож-де-тесь! Обогатиться за счет госпожи Покровской и за денежки моего отца вашей парочке не удастся. Ишь придумали себе развлечение! А о том, что «не укради» — одна из главных библейских заповедей, вы забыли? Ни одна картина на свете не стоит, чтобы из-за нее брать грех на душу. Я не позволю тебе, Инка, так глупо рисковать. Ты что же, хочешь провести остаток дней в тюрьме? Да у бабки в квартире такая охрана, что от тебя мокрое место останется! Даже если унесешь ноги, что маловероятно, так тебя потом с картиной из-под земли достанут! «Старую графиню» все равно отберут, а тебя на законных основаниях закатают туда, где куковал два года Никита Покровский. Хочешь посидеть в тюрьме под Питером? То-то же. Только вот начальник тюрьмы вряд ли будет кормить тебя обедами у себя в кабинете, как кормил Покровского, и праздновать твой день рождения. Инка, ты что, маленькая? Вправду не понимаешь очевидное: за бабкой присматривают сейчас все. Все, кому не лень, слышишь? От ее собственной охраны до секретных служб одного весьма влиятельного господина. Ну и наша доблестная милиция наверняка держит руку на пульсе. Не забывай, что бабкиного сыночка, по ее словам, кто-то отравил. Кому это понадобилось, до сих пор неясно. Вероятно, это были те, кто до сих пор называют себя ее друзьями и привозят «милой Полине Андреевне» цветы по праздникам. Но главное: ты не знаешь, что еще прячет старуха в своем доме, кроме антиквариата.

— Парочку трупов? — оживилась Инна и почувствовала, как бойкая репортерша забарабанила внутри нее от радости пальчиками, словно набивала криминальную хронику на ноутбуке.

— Это бы еще ладно. Боюсь, речь идет о ценностях куда более серьезных, чем самая дорогая картина. Говоришь, бабулька не так проста, как хочет казаться? Думаю, у старушенции осталось в семейном архиве немало разоблачительных материалов. В том числе и компромат на влиятельных людей Питера, которые частенько бывали гостями телеканала Покровского, и на крупных чиновников из Москвы. На канале крутились такие огромные деньги… А материалы к документальным фильмам Покровского? Многое наверняка не попало на экран. Уверена, есть люди, которых все это чрезвычайно интересует. Кстати, ты никогда не задумывалась, зачем ей потребовалась Инна Морозова? И с какого перепуга она так охотно, второй раз подряд, принимает тебя — человека совсем другого круга и уровня доходов — у себя в доме, в интимной, можно сказать, атмосфере.

— Я же говорила: для написания мемуаров.

— Подозреваю, причина не только в этом. Вернее, совсем не в этом. Полина Андреевна, регулярно и подолгу общаясь с коллегами сына, работавшими на телевидении, убедилась: журналисты — публика весьма болтливая. Я бы даже сказала — профессионально болтливая. Возможно, она решила слить через тебя в прессу и в Интернет определенного сорта информацию.

— Какую? Кому?

— Думаю, скоро сама поймешь. Ну, к примеру, легенду о том, что она покровительница муз и солидная женщина с дворянскими корнями. Или история о ее убиенном сыне? Наверное, старушке надо, чтобы эта семейная тайна достигла нужных ушей. Ты знаешь, пиар-акция в наше время дорого стоит. А тут вся цена нужной рекламы — чай с тортом.

Изольда утомилась от собственного пылкого красноречия и решила, что пора заканчивать бесполезный спор:

— В общем, договорились: ты бросаешь дурацкую затею с похищением картины к чертовой матери, и мы отлично проводим остаток моего отпуска в Питере.

— Ни за что! — буркнула Инна. — Я уже и с Ромкой договорилась. Он вовсе не такой трусливый фанфарон, каким показался вначале.

— Да плюнь ты, Инка, на этого общипанного театрального Казанову! Он никогда не бросит свою терпеливую бухгалтершу — даже ради такой неординарной и яркой женщины, как ты, — возмутилась Изольда. — Ладно, ладно, молчу! Понимаю, ты, к несчастью, влюбилась всерьез. Ничего умнее, конечно, в сорок лет не могла придумать! Точно так же можно влюбиться в какого-нибудь совершенно недоступного персонажа, например в актера типа Збруева. Слушай меня! Тебе необходимо отвлечься от нашего обаятельного бабника, пока окончательно крышу не снесло. Пожалуй, надо от греха подальше на денек увезти тебя из Питера. Мозги проветрить. Ну да, отличная мысль. Готовься, завтра с утра едем в дачный поселок под Гатчиной.

— Зачем? — опешила Инна.

— А затем, что Василий Петрович уже поставил тесто для своих знаменитых пирожков с грибами, сварил холодец и… И ждет нас с тобой завтра с утра на даче.

Изольда привычным движением извлекла портмоне из сумки и чмокнула в нос фотографию в панамке.

— Не скучай, Васенька, скоро приедем, — пообещала она и посмотрела на Инну с некоторым превосходством.

— По-моему, крышу снесло у кого-то другого, — съехидничала Инна.

— Дурочка, у нас телепатическая связь, — обиделась Изольда. — Завтра сама во всем убедишься.

И, внезапно поправив платочек на шее с неповторимым кокетством, она торопливо распрощалась с Инной.

АНГЕЛ С ПИРОЖКАМИ

Основной поток хмурых, невыспавшихся пассажиров ехал с утра в одну сторону — в Питер. Электричка же из Питера до Гатчины шла в этот час полупустой. Наши дамы вольготно расположились напротив друг дружки на лавочках в пустом «купе».

«Мусик, едем с Изольдой в деревню на пироги», — послала Инка, не утерпев, очередную эсэмэску подруге. Вскоре мобильник требовательно запищал. «Надеюсь, ты взяла желудочные таблетки», — забеспокоилась практичная Машка, и Инна рассмеялась.

Она искоса поглядывала на Изольду и в который раз не узнавала ее. Да сейчас никто и не угадал бы в ее родственнице ни один из прежних ее обликов: ни немецкой фрау, ни ученой дамы, ни тем более неземной красавицы Катрин Денев. Теперь напротив Инны сидела простая русская немолодая женщина — в брюках, куртке и скромном беретике, обычная пассажирка, измученная работой и бытом, — из тех, какие и ездят в утренних электричках. Свободное место на ее скамейке заняли объемные кошелки и пакеты, в которых угадывались курица, бутылка вина и кастрюльки со снедью.

— Изольда, так вы вчера вечером еще и обед приготовили? — оторопела Инна. — Вы же говорили, что Василий Петрович сам напечет нам пирожков?

— Ну, во-первых, мне было приятно ему что-нибудь вкусное состряпать, — пробормотала Изольда и посмотрела на Инну таким сияющим взглядом, что невольно сама смутилась. — А во-вторых, на его пенсию не разгуляешься. Продукты вон как опять подорожали! Да ладно, Инн, ничего страшного, завтра отосплюсь.

Инна подумала: такие сияющие женские лица, какое сейчас было у Изольды, ей довелось видеть лишь несколько раз в жизни. Вспомнила, как много лет назад в деревеньке под Ельцом сияли глаза у скотницы тети Раи, когда та, многоэтажно поминая «своего», тащила ему обед в поле в двух тяжеленных кошелках, оттягивавших натруженные руки с набухшими синими жилками.

Вот и Изольда смотрела в этот миг на мир влюбленными глазами, замечая Инну лишь краешком сознания. Она тоже везла «своему», по обычаю русской женщины, обед и была счастлива. Интересно, какой он в жизни, этот «сущий ангел» в панамке, при одной мысли о котором так лучатся глаза новоиспеченной гражданки Германии?

— Изольда, вы не успели рассказать мне про то, как встретились с друзьями отца и что у них узнали о Карле Ивановиче, — напомнила тетушке Инна.

Глаза Изольды тут же потухли, а лицо стало серьезным.

— Мюнхи встретили меня как родную, — заговорила она тихонько, — ведь отец столько рассказывал им о своей русской дочке. Правда, в его рассказах и на единственной фотографии, которую он всегда возил с собой, я была крошкой с локонами, а тут они увидели немолодую, изрядно измученную жизнью даму. И эта русская приехала в чужую страну главным образом ради того, чтобы узнать наконец свою семейную тайну. Они выглядели серьезными, даже торжественными. Мюнхи понимали историческую важность момента: дочь наконец обрела отца, пусть и после его смерти.

Первым делом супруги накормили меня обедом, напоили, по русскому обычаю, заведенному в их доме моим отцом, чаем (в Германии никогда не пьют чай сразу после обеда). А потом рассказали, как жил «милый Карл» с ними по соседству, как они подружились, как постепенно, день за днем, рассказал он им всю свою жизнь, как наконец явился перед смертью к ним в дом с заветной папкой.

— Мы очень сошлись с Карлом, — призналась Бербела с грустной улыбкой. — Привычки и менталитет, как это ни удивительно, у него оказались совершенно наши, немецкие. Например, он очень ценил порядок в вещах и в мыслях, обливался по утрам холодной водой и вел подробный дневник. «Для дочери», — как он объяснил нам. А вот душа у него оказалась истинно русской — со своими тайными закоулками и непонятными европейскому пониманию глубинами.

Папку Мюнхи торжественно передали мне. Сразу же, как только мы после обеда и дежурных разговоров перешли к делу. В архиве отца оказалась моя фотография, фотография «Портрета графини», кое-какие записи отца и те самые его дневники. Я не удержалась и стала их листать. В дневниках отец день за днем описывал свою обыденную жизнь в Германии, сравнивал обычаи двух стран, изумлялся ежедневным маленьким открытиям. Мюнхи терпеливо дождались, когда я дрожащими руками перебрала все эти бесценные для меня реликвии, и сделали торжественную паузу.

И тут я поняла, что это не все. Рюдигер и вправду встал, вышел в соседнюю комнату и вернулся оттуда с обыкновенным конвертом. В нем оказалось завещание, оформленное по всем законам международного права, на мое имя. Там значилась весьма приличная сумма.

— Что это? — опешила я.

— Ваши деньги, — спокойно пояснила Бербела. — Вам, Изольда, пора вступать в права наследования. Дом Карл завещал племяннику жены, чтобы он продолжал ее дело, а вам оставил весьма солидный банковский счет. Как гражданке Германии вам теперь будет несложно получить эти деньги.

А потом они заговорили о картине, — продолжила рассказ Изольда. — Оказалось, отец всегда мечтал, чтобы «Портрет графини» оказался у меня. Настолько он был ему дорог. Деньги отца помогли бы выкупить холст, если бы я смогла отыскать его в одном из антикварных магазинов Петербурга. Ну, все остальное ты уже знаешь.

Изольда замолчала и стала быстро и деловито собирать свои кульки и пакеты. За разговором дамы не заметили, что почти приехали.

На перроне топтался немолодой мужчина среднего роста, в черном пуховике и черной кожаной кепке, какие, словно форму, носят большинство представителей сильного пола в Ленинградской области. Изольда легко, как девочка, спрыгнула в руки встречавшего. Он принял ее бережно, мгновение подержал в воздухе, а потом осторожно опустил на перрон, да так и приник к ее плечу, словно сила притяжения не позволяла ему оторваться от любимой.

— Погоди! Сумки из тамбура прими! Поезд сейчас тронется! — заволновалась Изольда и принялась передавать встречавшему увесистые кошелки с «гостинцами». — Знакомься, Васенька, моя двоюродная племянница Инна, — представила она спутницу, когда все хлопоты с поклажей были позади и поезд, оглушительно свистнув, умчался. Мужчина взглянул на Инну добрыми, необычайно синими глазами и осторожно, даже слегка церемонно, пожал ей руку.

— Василий Петрович, землевладелец, — шутливо поклонился он.

И троица, оживленно болтая, отправилась в его «поместье».

Василий Петрович жил в старом дачном поселке неподалеку от станции, и вскоре все шумно ввалились на его крошечный участок. Под ноги Инне бросился меховой клубок. Она даже не сразу поняла, что «оно» — фокстерьер: давненько же его не стригли! Пес высоко подпрыгивал, упрямо пытаясь лизнуть Инну в нос. Инна замерла, боясь шелохнуться. Кто его знает, что придет в голову этому дачному «террористу». Собак она, как было сказано выше, частенько опасалась.

— Фредди, фу, негодник, прекрати целоваться! Это не всем гостям нравится, — добродушно заворчал хозяин. — Знакомьтесь, мой так называемый сторож. Пустит во двор любого, еще и оближет с ног до головы.

Инна вспомнила, что Марк говорил об охранных качествах Фредди, и успокоилась. Наверное, Марка он пытался точно так же облизать! Вряд ли это доставило ему удовольствие…

Инна нагнулась к веселому псу, чей хвост бешено вращался, как самолетный пропеллер, и Фредди наконец совершил задуманное: от души облизал ее физиономию и оставил на светлых брюках следы грязных лап.

В доме уютно пахло пирогами, и Инна поспешила войти.

— Боже, я почти забыла этот дивный родной аромат домашней выпечки в стране жареных колбасок и пивнушек! — воскликнула Изольда. — Васенька, милый, спасибо тебе, что напомнил его!

— Девочки, скорее мойте руки, и прошу к столу! — засиял Василий Петрович и широким жестом пригласил дам в самую большую и светлую комнату.

Инна вошла и ахнула. Роскошный стол был накрыт посреди гостиной и никак не сочетался с унылым словом «пенсия», которое вскользь помянула Изольда. В хрустальной ладье блестели бодрые маслята, в глиняных плошках пестрели маринованные баклажаны, краснели перцы, горделиво топорщились патиссоны, под крышкой супницы угадывалась еще не остывшая вареная картошка с укропом. В глубоком блюде блестел, как запотевшее стекло, холодец. А посреди стола под крахмальной белоснежной салфеткой угадывались те самые восхитительные домашние пирожки, похожие на маленькие золотистые лодочки.

— Вот здесь с капустой, тут с яблоками, а эти с грибами, — тоном метрдотеля объявил Василий Петрович, — надеюсь, вы, девочки, и от наливок моих не откажетесь.

— И не надейся, не откажемся! — задорно крикнула Изольда с кухни. Она споро выгружала привезенные припасы. Через несколько минут в комнату проследовала тарелка с гостинцами — какими-то особенными немецкими колбасками, затем проплыло блюдо с холодной телятиной, нарезанной крупными ломтями, и, наконец, домашние пирожные безе с черносливом.

— Стоп! Стоп! — завопила Инна. — Нам все это сегодня ни за что не одолеть. Дорогие мои! Остановитесь! Давайте наконец сядем за стол! Я, честно говоря, успела проголодаться. Бесчеловечно пытать гостей голодом, когда рядом столько вкуснейшей еды.

Парочка неохотно прекратила метать на стол снедь и уселась на диване рядышком, рука в руку, как попугаи-неразлучники.

— За женщин, которые с годами становятся только лучше, как хорошее вино, — провозгласил тост Василий Петрович и чмокнул Изольду в щеку. Он смотрел на свою королеву с нескрываемым восхищением.

— За наших мужчин, лучше которых нет на свете, — добавила Изольда, подкладывая Василию Петровичу на тарелку самый лучший кусок телятины, — прижимистые и скучные европейцы им в подметки не годятся.

— За успех самых безнадежных начинаний, — тихо сказала Инна и одним махом опрокинула рюмку наливки, горевшую на солнце роскошным рубином.

— Стоп-стоп! За это я пить не собираюсь. — Изольда поставила на стол рюмку с наливкой и строго посмотрела Инне прямо в глаза. — Давай-ка, Инка, изложи поподробнее Василию Петровичу свою бредовую идею. И послушай, что он на это скажет. Знаешь, мужчины, хоть ты их обычно не слушаешь, изредка дают умные советы.

— Ты, Золенька, как всегда, слишком добра ко мне, — пробормотал Василий Петрович, и на добром простом лице его вновь засияли ярко-синие глаза.

Однако по мере того, как Инна излагала свой авантюрный план, лицо хозяина становилось все более суровым, глаза потухли, на переносице появилась жесткая складка, а на скулах заиграли желваки. Перед Инной уже сидел не добродушный пенсионер-дачник, гордившийся плодами трудов своих, нет, теперь ей глаза в глаза смотрел мужчина со стальной, несгибаемой волей.

— Инна, обещайте, что вы никогда этого не сделаете, — тихо, но жестко потребовал он.

— Но почему? Это ведь мое право — рисковать собой! Мои проблемы вас не касаются, — запротестовала та. — Я хочу отобрать у старухи картину не ради себя — для вашей любимой Изольды, между прочим. Это ведь ее семейная реликвия, единственная память об отце. И у меня появился шанс восстановить справедливость: вернуть картину законной владелице. Не слышу слов благодарности. Ну и пусть! Бог мне поможет и зачтет, когда придет время, — поставит напротив моего имени галочку.

— Никогда не вступайте в сделку с Богом, это вам не продавец из ларька на рынке! — громко и властно потребовал Василий Петрович. И тихонько добавил: — Добрыми намерениями, как известно, устлан путь в ад. И вы, деточка, находитесь на полпути в это мрачное место. Да еще и хотите утащить с собой в геенну огненную безвинного Романа Караваева. Остановитесь, пока не поздно, вспомните заповедь: «Не укради». Да и «Грабь награбленное» — самый мерзкий лозунг из всех рожденных за последние сто лет. Пообещайте нам с Изольдой, нет, поклянитесь здесь и сейчас, что вы ни у кого и ничего отбирать не будете.

— Ладно, обещаю, — неохотно сказала Инна. — Но только из-за беспокойства о вашем здоровье. Вы так разволновались, раскраснелись, словно сами совершали что-то подобное. Не дай бог, давление поднимется.

Василий Петрович и вправду изменился в лице, засопел, на лбу его запульсировала синяя жилка.

— Ладно, расскажу, хотя воспоминание не из приятных. Когда я был намного моложе, то, как и вы, Инночка, считал, что цель всегда оправдывает средства. И еще я тогда думал, что правда превыше всего. А пушкинские слова про «нас возвышающий обман» — всего лишь красивая поэтическая метафора. В то время у меня была семья: жена, сын и дочка подросткового возраста. Я их, конечно, любил и вкалывал изо всех сил — и на работе, и на дачном участке, чтобы обеспечить семье нормальную жизнь. Но больше всего на свете я любил Золеньку.

— Кого-кого? — не поняла Инна.

— Вашу тетушку Изольду, — нетерпеливо пояснил хозяин. — С первого дня, как увидел ее, влюбился смертельно. Они с Марком в тот год впервые сняли дачу у наших соседей и поселились рядом. Ни до, ни после я не встречал такой женщины.

— Вася, ну, перестань, Инне это совершенно неинтересно, — смутилась Изольда и покраснела, как девочка, — даже уши и шея стали малиновыми.

— Поначалу я приказал себе выбросить Изольду из головы. Ну, нельзя же, в самом деле, любить мираж, недостижимый идеал. Я прекрасно понимал, какая пропасть разделяет меня и ее. Марк — видный ученый, потомственный питерский интеллигент, красавец, успешный во всех отношениях мужчина. И я — областник-провинциал, заурядный инженеришка с маленькой квартиркой и шестью сотками, обремененный семьей и детьми.

— Вася, прекрати, мне противно твое самоуничижение! — закричала Изольда, и лицо ее из пунцового сделалось бледным. — И вообще зачем ворошить старое!

Но Василий Петрович невозмутимо и печально продолжал:

— Удивительно, но однажды случилось то, чего быть не могло по определению — ни в силу наших взглядов и привычек, ни из-за разного образа жизни. Однако произошло: между нами пробежала искра. По каким-то неуловимым признакам я вдруг почувствовал: и Изольда мне тоже симпатизирует. И одновременно мне показалось, что успешный, обеспеченный и красивый муж ей не мил. Ну, не любит она его, и все тут. Это ведь сразу чувствуется, как ни маскируй отношения уважением, иронией или дружбой. Скажите, какой мужчина на моем месте устоял бы? Ну, я и начал действовать, поначалу не отдавая себе в полной мере отчета в том, что творю. Отношения — они ведь постепенно развиваются. Как музыкальное произведение. Вначале тема, затем развитие, потом кода… В общем, у нас закрутился роман — бурный и, как бы это сказать, не вполне платонический. Нас швырнули друг к другу необоримые первобытные силы. А тут и сама природа словно встала на нашу сторону. Наступило необычно теплое для нашей Ленинградской области лето, солнечные дни, белые ночи… Я окончательно потерял голову. И, как вы, Инна, вдруг решил: жестокая правда лучше, чем сладкая ложь. Взял, да и открылся жене. Так и так, мол, сам того не желая, полюбил другую, и она меня тоже очень любит. Хочу прожить с любимой женщиной остаток дней. Собираюсь с тобой развестись и сделать ей официальное предложение. Разумеется, семье помогать и детей растить буду по-прежнему. Жена молча выслушала мою исповедь, а потом грустно так сказала:

— А я вот, Васенька, все не решалась тебе правду открыть. Огорчать не хотела. Но теперь придется, раз уж у нас сегодня с тобой такой день правды.

Оказалось, жена моя Маргарита Степановна недавно узнала, что у нее рак и жить ей осталось недолго — всего несколько месяцев. Вот тут-то меня холодом и обдало от макушки до пяток. Какой же я идиот! Воистину: если Бог хочет наказать, то отнимает у человека разум. Зачем, кому была нужна моя скороспелая правда? А вскоре оказалось, что она была и преждевременной: Золенька отнюдь не спешила за меня замуж. Дочки еще были при ней, учились в Питере, и Изольда совершенно не собиралась менять семейный уклад. Она уговорила меня повременить, заставила поклясться, что не скажу о нашем решении Марку. Мол, если он узнает, то настроит против нее дочерей, да и нам изрядно кровь попортит.

Короче говоря, всем троим от моей глупой правды стало так плохо, что хуже не бывает. А уж как мне на душе паршиво сделалось — и не передать. Вот уж воистину: черт за язык дернул. Даже супруга моя, Маргарита Степановна, наблюдая мою тоску и раскаяние, попыталась меня утешить: мол, так даже лучше. Ей легче сознавать, что оставляет меня с детьми не одного во всем мире, а под присмотром хорошей женщины. Только я ей не поверил. Думаю, все же лучше уходить из жизни любимой и желанной, чем постылой и ненужной, словно вовремя всех от себя избавляешь. В общем, супруги уже много лет нет на свете, а я до сих пор себя за правду казню. Горше наказания и не придумаешь. Вот такие дела.

Василий Петрович пригладил лысину и снова серьезно взглянул на Инну:

— Обещайте, Инна, что все останется как было: старушка будет по-прежнему наслаждаться в уютной квартирке портретом «своей» прапрабабушки, а Изольда смирится с неизбежной потерей, потому что бывают в жизни потери и пострашней. — Обещаю, — нехотя выдавила из себя потрясенная Инна, и Василий Петрович просиял:

— Ну, я так и думал! Не ошибся в тебе, Инночка! Умница! Ну, это другое дело! А теперь, девочки, деловая часть окончена, переходим к банкету. Теперь я пью за прекрасных дам, которые не боятся признавать свои ошибки!

Дамы чокнулись, и Василий Петрович с громким чмоком по очереди поцеловал своих раскрасневшихся соседок — Инну в правую щеку, а Изольду в левую.

НА ПОКЛОН К БЛАЖЕННОЙ КСЕНИИ

— Не знаю, вразумил ли тебя вчера Василий Петрович, — сказала на следующий день с сомнением Изольда, — но у меня осталось еще одно, последнее средство отговорить тебя от неправедного шага.

— Средство? Какое? — осторожно спросила Инна. От ее экзальтированной тетушки можно было ожидать чего угодно.

— Надо посоветоваться с блаженной Ксенией.

— Каким образом? — выпучила глаза Инна.

Она, конечно, не раз прежде слышала про святую Блаженную Ксению Петербуржскую, обладавшую даром прорицательницы и всегда помогавшую горожанам в трудные минуты. Но советоваться с духом легендарной святой? Да еще насчет Изольдиной картины? Странная идея, честное слово! Впрочем, тетушка всегда была склонна к мистике. Лицо Изольды приняло то жесткое выражение, которое всегда говорило о неколебимости ее намерений и о том, что возражать бесполезно.

— Давай-ка сегодня заглянем на Смоленское кладбище, — предложила тетушка. Инна молча, словно под гипнозом, кивнула.

На старинном погосте было безлюдно. И жутковато. В длинном списке страхов Инны кладбища занимали не последнее место. Заснеженные могилы, покосившиеся кресты, древние памятники в снежных шапках… Пройти можно было лишь по центральным дорожкам, к дальним могилам — и не пробраться.

Заметенная снегом тропинка вела к небольшой часовне, утопавшей в могучих сугробах. На кладбище стояла такая немыслимая для города тишина, что Инна поежилась и поправила шарф. Потом потрогала крестик под шарфом и тайно от Изольды перекрестилась.

Женщины шли гуськом по тропинке: Изольда впереди, а Инна за ней, стараясь не отстать от шустрой, хоть и немолодой родственницы. В полной тишине снег громко скрипел под ногами, сопровождая каждый их шаг. Вороны, недовольные появлением незваных гостей, сопровождали их движение гортанными мрачными криками.

У входа в часовню Инна не сразу заметила грузную женщину в ватнике, укутанную поверх него серым пуховым платком. Всем своим неярким облачением она сливалась со скупым зимним пейзажем: черными деревьями, кладбищенскими оградами и памятниками.

Женщина и в этот серый зимний день так же продавала свечи, как привыкла делать в любую погоду.

— Пожертвуйте на ремонт часовни Блаженной Ксении, — сказала торговка заученным голосом, и Инна поспешно сунула небольшую купюру в деревянный ящик с крестом. — Ксеничка за всех молится и вам поможет, — пообещала женщина, продавая им свечи.

— Поможет, — эхом отозвалась Изольда.

Они вошли в полумрак часовни. Зажгли свечи и замерли у иконы Блаженной Ксении, держа свечи в руках.

— Спроси Ксеничку, как тебе быть, — приказала Изольда слегка дрогнувшим голосом.

Инна, словно под гипнозом, повиновалась.

— Блаженная Ксения, помоги мне, — попросила она шепотом.

В часовне по-прежнему стояла гулкая тишина.

— Я должна забыть о «Графине»? — уточнила Инна вопрос. — Если да, пусть пламя моей свечи дрогнет.

Женщины словно оцепенели.

Мгновение ничего не происходило. Инна уже хотела идти, как вдруг огонек ее свечи дрогнул и наклонился почти горизонтально. Инна оглянулась. В часовню никто не входил, и входная дверь была по-прежнему плотно закрыта.

Инна потеряла дар речи.

— Видела? Ксения дала ответ, — прошептала Изольда. — Она никогда не благословит тебя на преступление. Ну, теперь ты наконец поняла? Попроси у Ксенички прощения за грешные мысли, поставь свечу у иконы, как я, и пойдем. Нам давно пора в город.

Инна сделала все, как велела Изольда, и молча, словно оцепенев, вышла из часовни.

НОВЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

— Все отменяется! — заорала наутро Инна в телефонную трубку, когда услышала бархатный, намагниченный легким томлением голос любовника.

— Что отменяется? — не понял Ромка. — Ты что, подруга, типа меня кидаешь?

— Забудь навсегда про наш дурацкий план.

— А точнее? — насторожился Караваев.

— А точнее, к старухе в гости мы не идем и картину у нее не забираем, — спокойно уточнила Инна, — обстоятельства изменились.

— Не понял! Мне было обещано романтическое свидание в доме на Мойке, — обиделся Ромка, — но едва я задавил в себе труса, как мне дали отлуп. Это что еще за новое динамо?

Похоже, он по-прежнему воспринимал их рискованный план как опасную и волнующую любовную игру.

— Я согласна встретиться с тобой где угодно. Но… только не в доме на Мойке, — объявила Инна тоном, не терпящим возражений. — Я готова, милый друг, на любой экстрим. На секс под куполом парашюта, в клетке с тигром — в общем, где хочешь, только не дома у старухи.

— Испугалась? — подозрительно спросил Ромка. — Описалась от страха? А еще журналистка называется, акула пера. Волчица компьютера…

— Думай что хочешь, но я обещала оставить Полину Андреевну в покое.

— Кому обещала?

— А вот этого я тебе, Ромочка, не скажу.

— Ну и не говори, — окончательно обиделся он. — Очень надо. Работы полно. Передумаешь — звони.

— Ладно, пока-пока, — торопливо попрощалась Инна. Она вдруг почувствовала острую потребность побыть одной. Даже с Ромкой видеться расхотелось. Слишком много новостей обрушилось на ее бедную голову в последнее время.

Инна позвонила Полине Андреевне, договорилась о прощальной встрече и вышла на улицу. Какое счастье — неспешным, прогулочным шагом пройтись, вдыхая морозный воздух, по любимому городу, не думая ни о сомнительных авантюрах, ни о коварном любовнике. Только снег, она и самый таинственный город на свете.

Инна медленно брела вдоль канала Грибоедова к Летнему саду. Особый, питерский полусвет-полусумрак заставил ее почувствовать себя невидимой и легкой, как летящие снежинки. Как хорошо бродить по городу совершенно одной, когда никому нет до тебя никакого дела! В безлюдном Летнем саду она с грустью посмотрела на закутанные на зиму скульптуры, постояла в задумчивости у занесенного снегом памятника дедушке Крылову, привычно отыскала у его подножия симпатичных зверушек из бессмертных лафонтеновских басен. «Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя кума оборотиться», — некстати вспомнила она. Инна пошла по заснеженному Марсову полю, свернула на Миллионную, где каждый дом дышит историей, незаметно добралась до Эрмитажа, вышла на Дворцовую площадь, а там ноги сами вынесли ее на Мойку. Вот и дом Пиковой дамы. В квартире у Полины Андреевны, несмотря на полдень, светились все окна. Старушка была дома.

«Как ни крути, как не хочется, а прощального визита к мадам миллионерше не избежать, — вновь подумала Инна. — Нет, надо взять себя в руки и настроиться. Или хотя бы придумать убедительный предлог: почему мне необходимо срочно вернуться в Москву. А то старуха насторожится и еще, чего доброго, приставит ко мне частного детектива. Нет уж, спасибо. Лучше спущу всю историю на тормозах. И вообще: в Питере мне больше делать нечего. С Изольдой после долгой разлуки повидалась, последние семейные новости от нее узнала. Даже с ее неземным идеалом, Василием Петровичем, провинциальным мудрецом и симпатягой, познакомилась. Будем считать, романтическое свидание с любимым городом удалось на славу… Кроме того, я вволю нагулялась по заснеженным, слегка чопорным городским улицам и паркам. А еще хоть ненадолго вернулась в детство».

Инна вдруг вспомнила, как давным-давно в солнечный летний день ей до дрожи в коленках захотелось сфотографироваться с мамой возле Медного всадника, чтобы запомнить этот день навсегда. Получив на следующий день фотографии, десятилетняя Инна расплакалась: ярко-синее небо на черно-белой карточке выглядело светло-серым, а она сама вышла толстой и серьезной, со старомодными косами и бантами, в таком детском и нелепом, на ее взгляд, матросском костюмчике. Хорошо, хоть мама получилась молодой, модной и красивой, какой она и была тогда, целых тридцать лет назад.

Через год после дня, запечатленного на той злосчастной фотографии, в осенние каникулы, они с Галкой наблюдали военный парад из комнаты бабушки Ольги. Эта крошечная комнатка без холодильника и телевизора находилась в коммуналке на Миллионной улице, тогда улице Халтурина, в двух шагах от Эрмитажа. Лежа животами на огромном подоконнике, девчонки глазели на молоденьких замерзших морячков с малиновыми ушами. Мальчики онемевшими пальцами поправляли бескозырки перед выходом на Дворцовую и ежились от ледяного ветра с Невы. А Инка с Галкой, как всегда, спорили до хрипоты, какой город лучше, Москва или Ленинград, и жевали подаренные бабушкой Ольгой шоколадки.

Много лет спустя Галка привезла из-за границы в родной город дочку, уже подростка. Галка мечтала, чтобы Вероника узнала и полюбила красоту родного Санкт-Петербурга, чтобы волшебство этого удивительного города приворожило ее душу и оставило ее у себя навсегда. Однако Вероника (ее все теперь называли с ударением на втором слоге — Вероника) взирала на имперские красоты великого города с холодным любопытством. Даже вид с большой Невы на Биржу, Ростральные колонны и Эрмитаж, от которого у Инны всегда дух захватывало, не впечатлил маленькую янки с русскими корнями. Вероника повертела головой, несколько раз вежливо повторила: «Beautiful» (красиво), а потом живо поинтересовалась:

— Мам, а скоро пойдем в «Макдоналдс»?

Инна вспомнила тот эпизод с горечью. Ну что ж, сердцу не прикажешь. Для Вероники ее родина теперь — маленький провинциальный штат Юта, где культурных ценностей в сравнении с Питером — ноль. Вообще там достопримечательностей — один Гранд-Каньон. Прабабушке Ольге такая смена вех вряд ли понравилась бы, ну да как ее теперь спросишь. Словом, жаль, что одной красивой русской девочкой в Питере стало меньше. Как было бы здорово, если бы когда-нибудь одинокие матери не мечтали рвануть из родного Петербурга куда глаза глядят и не увозили на чужбину дочек! Ну, не может же, в самом деле, вся наша огромная страна вдруг взять, сняться с места, как пчелиный рой, и улететь за лучшей жизнью? Да и где нас особенно ждут?

Зато сама Инна в этот приезд вдоволь налюбовалась знакомыми красотами, потрогала шершавый гранит набережных руками, вспомнила запахи и краски Петербурга, его особый таинственный флер, хотя, возможно, он был лишь плодом ее воображения. Впрочем, Инна не только в петербургских мечтах побывала, но и во вполне ощутимой реальности. Даже стремительный театральный роман закрутить успела.

«Это — как бонус за сломанный каблук, бесполезное знакомство со старухой и падение на скользкий питерский лед», — сказала она себе.

Вот и ладненько. Пора и честь знать. В «бандитском Петербурге» хватает своих сочинителей, день и ночь кропающих криминальное чтиво. Так что, уважаемый сэр Ленинград, пора прощаться. Тем более вопрос с картиной и с ее похищением сам собой отпал. Что ж, как говорится, баба с возу… Или — Пиковая дама из кареты — особой разницы нет. Бойкая авантюрная журналистка, распрямившая было спину и плечи, в душе Инны снова скукожилась, съежилась и притихла. Ей вдруг стало неинтересно. Короче, загостилась Инка в Ледяном доме, пора домой — в шумный, многоязыкий и дорогой для простых смертных Новый Вавилон — родную матушку-Москву. Крикливую, кичливую, но все-таки порой родную и теплую, как любящая тетка.

«Хватит с меня роковых петербургских тайн! — окончательно решила Инна и нырнула в маленькую кафешку на Невском — перекусить по-быстрому бульоном с пирожком. — Ну, не идти же в „Макдоналдс“, в самом деле, как юной русской американке Веронике!»

Инна почти не удивилась, вновь увидев за столиком Владимира — недавнего попутчика в поезде «Москва — Санкт-Петербург». Она уже привыкла, что этот бездельник, похожий на боксера Николая Валуева, попадается ей в Питере на каждом шагу.

«М-да, не зря от него жена ушла, — мстительно подумала она. — Небось надоело одной надрываться, пахать за двоих, пока он гуляет и пьянствует».

— Ого, да у вас нынче какой-то замороженный вид! — удивился новый знакомый. — Хотите, закажу пятьдесят? Как чего, разумеется, водки! Не волнуйтесь, исключительно в качестве лекарства. Водка — диетический продукт, как говаривает моя матушка Наталья Анатольевна.

— Благодарю, — насмешливо взглянула на него Инна, — оставляю вас лечиться в одиночестве. Если честно, я пью водку только с хорошо знакомыми мужчинами. Не люблю неожиданностей.

«Вру и не краснею! — мысленно устыдилась она своих слов. — А Ромка Караваев и стремительный роман с ним — разве это не самая неожиданная неожиданность? Или, может быть, я всю жизнь о его каморке под крышей мечтала?»

— Инна Павловна, по-моему, мы с вами знакомы уже сто лет, — усмехнулся Владимир и поправил галстук, слегка сбившийся на сторону. Инна с изумлением заметила, что мужчина явно смутился. — В Москве я со старыми приятелями вижусь в десять раз реже, чем с вами здесь, в Питере. А вы говорите — неожиданность. Ну ладно, не хотите — не пейте, просто садитесь и рассказывайте. Итак, в каких музеях вы сегодня побывали? Вы ведь только по культурным местам ходите? Это я, грешный, — по забегаловкам…

— Ой, на соседней набережной живет такая любопытная старушка, что и в музей ходить не надо, — неожиданно для самой себя разоткровенничалась Инна. Она и в самом деле почувствовала, что ей хочется рассказать этому громиле о Полине Андреевне. — У загадочной бабульки в квартире целая галерея. Вот опять собираюсь к ней в гости.

— А, мать Покровского, — равнодушно уточнил собеседник. — Будьте с ней осторожнее: очень непростая штучка.

— Откуда вы ее знаете?

— Тоже мне, петербургская тайна! Инна Павловна, очнитесь! Да об этой вашей Полине Андреевне пол-Питера знает, — рассмеялся Владимир, и впервые его улыбка показалась Инне не ехидной, а открытой и даже милой. Вообще в этот раз Володя выглядел на удивление симпатичным. Или она привыкла к его грозному облику?

— Помните, у Грибоедова: «Что будет говорить княгиня Марья Алексеевна?» — продолжал он, усмехаясь. Так вот, Полина Андреевна и есть эта петербургская Марья Алексеевна, на которую уже больше десяти лет оглядываются здешние светские дамы из теле- и прочего бомонда.

Уголки его глаз поползли вверх, образовав лучики морщин, белые зубы обнажились, а на правой щеке появилась трогательная ямочка. В глазах собеседника, к изумлению Инны, блеснул интеллект, в котором она прежде этому развязному типу напрочь отказывала.

— Наверное, вы и сами в Интернете о Покровском все уже прочитали, — пристально взглянул он на Инну, — или в прессе. Так что кое-какое впечатление имеете. И похоже, не испугались, раз к его матушке регулярно наведываетесь. О покойных либо хорошо, либо ничего, и все-таки… Не хочется с вами лукавить, потому что вы мне нравитесь. Очень скользкий тип был этот Никита Покровский, мир его праху. Да и матушка его тоже не промах, хотя дама весьма солидного возраста. Ходят слухи, что все предметы искусства и антиквариата, что хранятся в их квартире, ее покойный сын раздобыл… ну, как бы точнее выразиться — не очень честным путем.

— В смысле? — не поняла Инна.

— Ну, в том смысле, что скупал краденное у петербургских музеев. И выгодно перепродавал. Еще он выкупал раритеты задешево у тех, кто очень нуждался в деньгах. Частенько даже шел на шантаж и явный обман коренных питерских алкашей, у которых в коммуналках и на чердаках с давних пор хранились антикварные вещи и старые холсты. Ну и еще он славился тем, что не знал ни в чем преград, потому что тратил изрядные средства на подкуп чиновников всех мастей и рангов.

— А можно поконкретнее? — попросила Инна. — О чем-то подобном я догадывалась, но все это были просто мои домыслы, ничем не подкрепленные.

— Что ж, могу и конкретнее. Только для этого вам придется все-таки присесть за мой столик.

Инна плюхнулась напротив Владимира, хотя еще пять минут назад собиралась удрать из кафешки. А теперь она уселась за столик, заказала чашку кофе с булочкой и уставилась на собеседника с нескрываемым интересом.

— Ни Полина Андреевна, ни ее муж, ни, стало быть, их сын Никита не имели никаких дворянских корней. Тем более древних. Это и понятно: после восемнадцатого года в Питере почти не осталось настоящих дворян. Сами знаете: кто побогаче и со связями — эмигрировали. Большинство потом в нищете доживали свой век за границей. Остальным повезло меньше: кто-то умер от голода, кого-то шлепнули прямо в подворотне дома или в подвалах ЧК, кого-то лишили всех привилегий, и они старались все забыть, чтобы выжить. Меняли биографию, друзей, осваивали рабочие профессии, учились обходиться без прислуги. Социально чуждые элементы в те годы получали такой паек, что прожить на него было почти невозможно. Немногие сумели вписаться в новую жизнь. А потом… Потом прошло несколько десятилетий, мы победили в войне, умер Сталин, и пролетарские предки — красные командиры и наркомы, словом, советская элита — потихоньку вышли из моды. Люди принялись искать иных пращуров: княгинь прабабушек и графьев прадедушек. Вот и Полина Андреевна ради сына рьяно взялась создавать семейную легенду. А когда Никита Покровский вошел в зрелый возраст, он захотел получить более весомые доказательства своего дворянского происхождения. Проще говоря — собственной элитарной исключительности. Ну, многие «семейные реликвии» Полина Андреевна к тому времени в доме уже завела: старинный фарфор, столовое серебро… Появилась и прислуга. Не хватало только портретов вельможных предков и произведений искусства прежних эпох, чудом уцелевших от «красной чумы» Вот тут-то Никита Покровский и принял у маменьки эстафету семейного мифотворчества. Он потихоньку, по крупицам, принялся собирать материальные свидетельства своей «голубой крови», в чем, говорят, весьма преуспел.

— А вы-то откуда все это знаете? Целую лекцию мне прочли, — поразилась Инна.

— Оттуда, откуда и вы, Инна Павловна, — из Интернета, — пожал плечами Владимир.

— Странно. Я там таких сведений не нашла. А почему вы вдруг тоже заинтересовались Покровским?

— Я в последнее время частенько ездил по делам в Питер, вот и пропитался местными сенсациями. Кстати, а вам, Инна Павловна, скоро домой — в Москву?

— Пока не решила, — честно призналась Инна.

— А то давайте и обратно рванем в одном купе. Я, знаете, мадам, уже как-то привык в вашей компании по дороге Москва — Петербург рассекать. Не каждая дама так лихо на верхнюю полку запрыгивает, уступая кавалеру нижнюю. Подумайте. Могу ваш обратный билет обменять, чтобы вместе ехать. Ну как, согласны?

— Спасибо, — холодно поблагодарила Инна. — Пить с вами в купе водку я не собираюсь.

— Ну, теперь вы будете припоминать мне тот аперитив до гробовой доски, — проворчал Владимир, опять нервно поправляя галстук.

— Вы уверены, что мы с вами будем общаться столь долго — до гроба? — изумилась Инна.

— А как же иначе? — в свою очередь удивился Володя. — Если вы в чужом городе попадаетесь мне на каждом шагу, то в Москве и подавно мы будем то и дело стукаться локтями. Проходу от вас не будет, Инна Павловна!

— Вы слишком самоуверенны, — оборвала его Инна и спохватилась: — Ну ладно, мне пора. Надо навестить вышеупомянутую старушку, чтобы покончить наконец с делом, ради которого я приехала в Питер.

— Пообещайте мне быть благоразумной! — вдруг тихо попросил Володя и посмотрел на нее внимательными глазами, в которых не было и тени улыбки. — Не забывайте: Красная Шапочка тоже однажды навещала бабушку…

— Помню-помню, чем закончился этот леденящий душу триллер, — невольно улыбнулась Инна. — Кто-то мне уже его сегодня пересказывал, но уверяю вас, у Красной Шапочки тоже есть зубы. Я недавно навещала стоматолога.

И, не позволив ему расплатиться за кофе, она быстренько подозвала официанта и выскочила на улицу.

А теперь Инна свернула на Мойку и медленно, словно через силу, шла к дому старухи. Брела и удивлялась самой себе. Ей вдруг захотелось повернуть обратно. Чтобы поболтать с этим странным человеком еще несколько минут. После очередной встречи с грубовато-незатейливым командированным, выходцем из совершенно другого мира, на душе неожиданно сделалось спокойно и даже весело. Инна вдруг сравнила его с Ромкой и почувствовала себя так, словно после опасной бури страстей океан жизни вынес ее на спокойный солнечный остров. В его тихой гавани не бушевали ветры, под ногами наконец появилась твердая почва, даже погода на этом островке надежды с каждым днем становилась все лучше. Впервые за последние дни Инна внезапно почувствовала себя защищенной.

«Нет, наверное, эта легкость на душе оттого, что я решилась поставить точку в истории с Полиной Андреевной, — подумала Инна. — Словно гора с плеч свалилась».

Она подошла к знакомому дому и набрала код квартиры. Длинные гудки в домофоне слегка озадачили ее. Странно, Полина Андреевна должна быть дома. И не только она. Хозяйка вообще редко куда выходит, а тем более отпускает прислугу и охрану. Нет, что-то тут не так, еще полчаса назад все окна ее квартиры светились. Хорошо. И что теперь? Не уходить же из-за недоразумения…

К двери подъезда подошел мужчина в кожаном пальто с крупной, холеной немецкой овчаркой. Пес обнюхал Инну и неожиданно завилял хвостом.

— Красавец! — похвалила его Инна. — А как тебя зовут? Мухтар? Рекс?

— Тимур! — представил мужчина породистого друга.

Хозяин приосанился, словно принял комплимент на свой счет, и, набрав код, открыл дверь. Инна следом за ним проскользнула в просторный подъезд, который питерцы величаво именуют «парадное». Однако в этот раз подъезд элитного дома выглядел как-то жалко. Единственная лампочка возле лифта перегорела, и в непроглядной тьме трудно было разглядеть крутые ступеньки широкой «барской» лестницы.

— Вот вам и элитный домик, — проворчала Инна.

— И не говорите, — охотно подхватил хозяин пса. — Все как везде, только денег дерут в три раза больше. То свет перегорит, то горячую воду отключат. Короче, наш родной совок никаким капитализмом и буржуазностью не исправить!

Сверху послышались шум, крики и чьи-то торопливые шаги. Собака сдержанно зарычала. Шаги приближались. Зверь ощетинился в холке и натянул поводок.

— Ты что, сдурел? — прикрикнул хозяин на пса.

И тут с лестницы прямо на них стремительно скатился в темноте какой-то здоровенный субъект. В полумраке угадывался лишь внушительный силуэт незнакомца. Инна замерла, не в силах выдавить из себя ни слова, и вжалась в стенку возле почтовых ящиков.

Ромка! — догадалась она, и по коже побежали противные мурашки. Словно порыв ледяного ветра из открытого окна на лестничной площадке ожег ее своим вторжением.

Тип неумолимо надвигался прямо на них. Когда он приблизился, Инна с ужасом разглядела бейсболку и рабочий комбинезон. Все это показалось ей знакомым. Однако прохожий, не глядя на нее, грубо оттолкнул пса и попытался пробраться к входной двери.

Пес такой наглости стерпеть не мог, вырвал поводок у хозяина и с голодной яростью вцепился в темноте в широкую штанину невидимого врага. Похоже, Тимур был отличником защитно-караульной службы. Как Иннин знакомый черный терьер Жорж. Недавно над диваном сына друзей Семена Инна увидела почетный знак «Лучший кобель» и порадовалась за мальчика. Правда, как вскоре оказалось, награда была выдана вовсе не Сенечке, а его черному терьеру Жоржу на какой-то крупной, жутко престижной международной выставке…

Мужик еле слышно ругнулся. Хозяин бросился двумя руками отдирать собаку, но пес упорно не отпускал жертву. Видно, в нем проснулся охотник, попробовавший крови врага.

Наконец незнакомец, опять тихо ругнувшись, бросил в собаку чем-то большим и увесистым, оттолкнул мужчину, преградившего путь к выходу, распахнул дверь и рванул в неизвестном направлении.

Лишь теперь хозяин пса очнулся и щелкнул зажигалкой.

— Вот те на! — изумился он. — А это еще что такое?

На полу лежал небольшой сверток, небрежно упакованный в помятую газету.

— Взгляните, что там, а я придержу Тимура, — приказал Инне хозяин собаки, обретя вновь способность командовать.

Инна почему-то слушалась его, как полкового командира. Она быстро развернула сверток и ахнула. На нее смотрела… «Графиня»! Холст, варварски вырезанный из рамы, казался в полумраке подъезда таинственным и беззащитным одновременно.

— Дьявол! Тимур, похоже, задержал грабителя, а я его позорно упустил, — вновь оправившись от шока, заорал мужчина. — Я растяпа и последний идиот! Прости, Тимурчик!

Пес и вправду смотрел на хозяина с укором. Мол, за что мне, защитно-караульному гению, такой недотепа достался.

— А я… я просто круглая дура! Нет, ну как я могла все прошляпить! Разве можно было представить, что события сами собой покатят по самому худшему сценарию. Послушайте! Прекратите посыпать кепку пеплом. Я знаю хозяйку этой картины! Это Полина Андреевна Покровская! Она живет на четвертом этаже, — тоже внезапно обретя голос, закричала Инна. Так они стояли несколько минут напротив друг друга и истошно орали. А Тимур охотно подгавкивал то одному, то другой, пока его хозяин наконец не опомнился:

— Бегите наверх с картиной, а мы с Тимуром попробуем задержать грабителя. Предупреждаю: нам с вами теперь неприятностей не избежать.

С таким-то холстом. Надеюсь, автор не Брюллов или Крамской?.. А, впрочем, какая, блин, разница, и так и так затаскают по допросам. Лучше бы менты преступников ловили. Совсем обнаглели бандюги, средь бела дня старушек грабят. Тимур, след! — громко скомандовал мужчина.

Видимо, вволю накричавшись, он наконец почувствовал себя брутальным сыщиком из питерского «ментовского» сериала. Новоявленный «гений сыска» выбежал из подъезда следом за псом, в тот же самый миг возомнившим себя Мухтаром.

А Инна, опомнившись, схватила сверток и рванула в противоположном направлении — вверх по лестнице. Между лестничными площадками она притормозила и, стараясь попутно наладить дыхание, набрала в мобильнике слишком знакомый номер.

— Негодяй! — заорала она без предисловия. — Мерзавец! Авантюрист! Скотина!

— Несик? Это ты? За что? — испуганно отозвался на ее наскоки голос Ромки. — У нас же все было в шутку. Я же не обещал любить тебя вечно, малыш!

— Я же ясно и понятно сказала, что все отменяется! — заорала Инна, не слушая его нелепые оправдания. — Как ты посмел ворваться к старухе? Ворюга! Я не буду отмазывать тебя в милиции. Так и знай!

— К какой старухе, детка? Ты что, сдурела?

— Нет, я серьезно. Быстро отвечай, ты где?

— Как где? Конечно, у себя, в театре. С двенадцати часов. Скоро репетиция, а ты меня отвлекаешь.

— Клянешься?

— Приходи, проверь, если хочешь.

— Странно. А кто же тогда ограбил старушку? Пять минут назад.

— А я почем знаю? Кто-то оказался шустрее нас. И умнее, наверное. Уж извини, котенок.

— Признавайся, он пришел сюда с твоей подачи?

— Ты что, обезумела? У меня нет знакомых уголовников. Ты же знаешь, я всю жизнь специализируюсь на аморалке…

Инне стало страшно. Точно, это не Ромка. Тогда кто? Если бы знать! Реальность оказалась стремительнее и ужаснее ее глупых писательских фантазий. Она помедлила минуту, но отступать было некуда. Словно на болотную зыбь, Инна осторожно ступила на лестничную площадку на этаже, где была квартира Покровской.

Дверь в квартиру Полины Андреевны оказалась распахнутой.

Никакой охраны, которой вчера ненароком пугала ее старушка, поблизости не наблюдалось. Инна вошла в прихожую и охнула, споткнувшись обо что-то большое и мягкое. Боже! Возле самого порога, на боку, неловко поджав под себя ноги, лежала… хозяйка квартиры. Очки блестели стеклами, к счастью целыми, возле ее лица, одна тапочка слетела с ноги и лежала метрах в двух от нее. Глаза Полины Андреевны были закрыты. Пальцы, сжатые в кулаки, словно оцепенели. Только бы она была жива!

— Полина Андреевна! Голубушка! Очнитесь! — Инна принялась тормошить старушку, но та упорно не желала открывать глаза. Тогда Инна рванула на кухню, схватила большой стеклянный кувшин и, набрав полный рот воды, вернулась в прихожую. Там она выпустила от всей души фонтан в лицо старушке.

Холодный душ сделал свое дело. Белые, как бумага, щеки хозяйки слегка порозовели, и пожилая дама наконец открыла глаза.

— Где я? — медленно спросила Полина Андреевна, окончательно очнувшись и нашарив рукой очки.

— У себя дома, — успокоила ее Инна.

— А почему я лежу в передней? — поинтересовалась дама с достоинством английской королевы. Она протянула Инне царственную руку, чтобы подняться.

— Это я вас должна об этом спросить, — уточнила Инна, аккуратно поднимая ее с пола и подавая тапочку. — Что здесь только что произошло? И где, черт побери, ваша хваленая охрана?

— Подождите, сейчас вспомню, — задумалась старушка. — Сейчас-сейчас… — Она со стоном повернула голову и растерянно огляделась. — А почему тапочки не на месте? — строго спросила она Инну, словно нерадивую домработницу. — Ну да, теперь вспомнила. Кажется, охранник выбежал на минутку за хлебом и печеньем, это я его в булочную послала. Тут кто-то позвонил в дверь, я решила, что это вы, Инна, пришли брать интервью. Вы ведь сказали, что скоро будете. В общем, сама виновата: открыла, не заглянув в глазок и не спросив, кто там. Хотя лет десять дрессировала всех домашних, чтобы соблюдали осторожность. А дальше? Ой, потом вообще ничего не помню. Голова… Ну да, очень затылок болит. Кто-то тюкнул меня сзади чем-то тяжелым. Зачем? Меня ограбили?

— Похоже на то, — согласилась Инна. — Только что в подъезде какой-то мужчина чуть не сбил меня с ног. На него набросилась овчарка вашего соседа, но грабитель швырнул в нее вот это…

Инна положила перед старухой сверток и медленно развернула его.

— О боже! — воскликнула Полина Андреевна. Только теперь она осознала наконец, что за сокровище попытались у нее украсть. — Шестерка! Мерзавец! Мокрушник! Чтоб век ему зону топтать! — Проклятия так и посыпались из ее оживших и порозовевших уст. — Как варварски этот негодяй вырезал холст! Портрет моей любимой прабабушки! Подарок моего дорогого Никки!

Она с нежностью погладила «Графиню».

— Не двигаться! Стреляю! — с воплями в квартиру ворвался молодой парень в черной куртке и кожаной кепке.

Его эффектное появление, этакая киношная мизансцена, явно не стало звездным часом. Даже если он и возомнил себя великим сыщиком всех времен и народов.

— Ни с места! Ваши документы, сударыня, — скомандовал он Инне.

«Господи, форма у них тут в Питере такая, что ли, эти черные куртки и кепки!» — не успела лениво подумать Инна, как дуло пистолета уставилось ей прямо в лоб.

— Ваши документы! — еще громче заорал телохранитель.

— Максим, успокойся! — жестом остановила его старушка. — Опусти пушку, отстань от Инны Павловны и вызови милицию. А еще отнеси хлеб на кухню. Кстати, ты понял, надеюсь, главное? Меня только что ограбили, господин бодигард.

Через час в квартире на Мойке полным ходом шло дознание. Оперативник, похожий на Инниного школьного приятеля Женьку Клопикова, — невысокий, седой, моложавый, однако уже с приличным брюшком, придававшим ему совсем не служивый, наоборот, добродушно-домашний вид, — подробно и скучно допрашивал Инну, занося ее сбивчивые признания в протокол. Спрашивал довольно странные, но обязательные в таких делах вещи: в какое время она сегодня звонила хозяйке квартиры, в котором часу собиралась сюда прийти, то да се…

«Неужели таким макаром удается раскрыть любое мало-мальски сложное преступление? Верится с трудом, — поразилась про себя Инна. — Боже, как хорошо, что Изольда и Василий Петрович отговорили меня от дурацкого плана свистнуть „Графиню“, — вдруг подумала она. — Господь отвел! Не допустил до греха. А то сидела бы тут совсем в другой роли. Вот оно как в реальной-то жизни бывает: просто и отвратительно до ужаса. Еле живая старушка, перевернутая квартира… Кошмар! А весь этот допрос? Я пока еще ничего не украла, наоборот, вернула, а меня все равно на всякий случай подозревают. Работа у них, видишь ли, такая. Этот опер буравит меня своими серыми хитрыми глазками так подозрительно, будто это я тюкнула старушку по темечку и резанула ножом по картине. Да и охранник тоже хорош… А теперь смотрит волком. Мол, ничего себе, сходил за хлебушком… Да, бабкина „крыша“ ему скоро покажет чай с печеньем и кофе с молоком…»

Оперативник внезапно отвлекся от Инны, вскочил и прильнул к мобильнику:

— Да, это я Владимир Ильич! Слушаю, Владимир Ильич! Непременно, Владимир Ильич! Наконец-то и для вас есть что-то интересное. Ну, мы еще долго будем здесь работать. Дознание только начали. А, вы тут неподалеку? Тем более приезжайте. Ждем!

— Мне можно идти? — спросила Инна.

— Подождите немного, нам необходимо завершить формальности: оформить протокол, записать все ваши данные, провести следственный эксперимент, — остановил опер.

— Какой еще эксперимент? — насторожилась Инна.

— Ну, сейчас наша сотрудница Эльвира Магомедовна ляжет там, где вы нашли Полину Андреевну, а вы войдете в дверь, как час назад. А наш оператор снимет все это на служебное видео.

— Максим, организуй пока нам с Инной Павловной и с господами милицейскими чаю, — приказала старуха. — Похоже, они здесь надолго, если собираются меня изображать. Вот уж не думала, что стану героиней самодеятельного детектива. — А трупы вы тоже изображаете? — спросила она Эльвиру Магомедовну с неожиданным задором.

— И очень часто, в последнее время даже чаще, чем хотелось бы, — сурово ответствовала дама, поспешив поставить на место чересчур активную потерпевшую.

Тем временем охранник, недовольно зыркнув на Инну (мол, я тут вам не домработница), послушно отправился исполнять приказание хозяйки.

А Эльвира Магомедовна, грудастая деваха в форме, рискованно обтягивавшей ее пышные формы, вольготно разлеглась посреди прихожей, невольно приковав к себе любопытные взгляды всех мужчин-сослуживцев.

Инна снова вошла в открытую дверь, едва не наступив на пухлую розовую руку с массивным кольцом. Милиционерша недовольно зашипела:

— Смотри, куда прешь.

— Извините, гражданка потерпевшая, — прошептала Инна, окончательно запутавшись, кто здесь кто.

— Еще слово, и потерпевшей будешь ты, — тихонько пообещала милиционерша и для пущей достоверности закатила глаза.

Когда «триллер для служебного пользования» наконец с третьего раза сняли на видео, Инна с облегчением вернулась в комнату.

И тут в дверь позвонили.

— Да, Владимир Ильич. Да, пока работаем. Да, все сделали, — послышался из коридора приглушенный доклад следователя.

«Как важно все время говорить начальству „да“, — подумала Инна, — глядишь, и раньше времени повышение получишь. Руководство терпеть не может, когда его огорчают и нервируют».

— Осмотр пропавших ценностей еще не проводили, — уточнил оперативник, — тут мы на вас очень надеемся, Владимир Ильич.

Инна обернулась и вздрогнула: в комнату вошел… Володя собственной персоной!

— А, Инна Павловна! — как будто совсем не удивился он встрече. — Давно не виделись!

— Вы знакомы? — удивился оперативник.

— Кто же не знает известную журналистку и писательницу Инну Морозову! — галантно отозвался лукавый Ильич.

— Я кому попало мемуары не заказываю, — подтвердила с достоинством Полина Андреевна.

— А откуда вы знаете, что я… ну… что я пишу? — поразилась Инна.

— Мне положено знать все, — скромно сказал ее новый знакомый. В этот раз он выглядел весьма сосредоточенным и хмурым.

— А вы кто? — спросила Инна напрямую и, как оказалось, проявила полное невежество. Группа, проводившая прежде осмотр места происшествия молча, тут же дружно прыснула. Мол, кто не знает капитана Ульянова, не знает на этом свете вообще никого.

— Аналитик из московской милиции, — скромно представился Володя. По тому, как многозначительно и иронично переглянулись его коллеги, Инна поняла: ее новый знакомый не просто скромничает, а вводит ее в заблуждение.

«Похоже, Джеймс Бонд здесь совсем не тот, кто себя за него выдает», — догадалась она.

Инна взглянула на Ильича попристальней и еще раз поразилась переменам, происшедшим с этим человеком за последние полчаса. Теперь перед ней стоял не нагловатый выпивоха из поезда «Москва — Санкт-Петербург», не простоватый бабник, искавший легких интрижек в командировке, а уверенный в себе профессионал, с головой включившийся в работу. Между прочим, ум и профессионализм Инна ценила в мужчинах превыше всего. Наравне с добротой и надежностью. И теперь этот служивый человек — высокий, поджарый, собранный — неожиданно показался ей даже красивым. Словно у Инны вдруг изменился угол зрения. Ну, как бывает у фотографов или кинооператоров, когда те снимают героев снизу вверх, чтобы они казались выше и значительнее. Или когда ведут фотосъемку при ярком солнечном свете после серого дождливого дня. Во всяком случае, Володя, и без того высокий, здорово вырос за последние минуты в ее глазах. Инне показалось, что он даже стал чем-то похож на знаменитого прыгуна с шестом Сергея Бубку, сконцентрировавшегося перед рекордным прыжком. Инна разволновалась, невольно поправила прическу и зачем-то цепочку на шее, а потом скосила глаза в зеркало. М-да, видок еще тот, как у встрепанной курицы! Не то что у Эльвиры Магомедовны. Та кого хочешь соблазнит… Впрочем, капитану было совершенно не до того, как выглядела свидетельница Морозова. Мгновенно забыв про Инну, «специалист из Москвы» приступил к делу.

Для начала Владимир Ильич осмотрел квартиру и продиктовал сотруднице, которая вела протокол, к какой эпохе относятся картины, развешанные по стенам, назвал предположительно их авторов, а также время создания бронзовых фигурок, расставленных по углам гостиной и на рояле.

— Странно, что из картин ничего не взяли, — удивился он, — только «Портрет графини». А ведь другие холсты из вашей коллекции тоже весьма ценные. Вернее, несравненно более ценные. Взять хотя бы вон того Филонова.

Ничего себе, «туповатый службист»! — оторопела Инна. Она-то со своим поверхностным журналистским образованием не потрудилась запомнить и малой части стилей и авторов, какими сейчас играючи оперировал этот «мент».

— Полина Андреевна, — обратился он к старушке, — а откуда у вас этот дивный Айвазовский?

— Никитушка когда-то подарил мне его на день ангела, — отозвалась старушка слабым голосом. — Сын знал, что я обожаю море.

— Должен вас огорчить, эта картина уже несколько лет числится украденной. Ее похитили из запасников одного из питерских музеев, как и большинство ваших раритетов.

— Гнусная ложь! Я буду жаловаться! — запротестовала Полина Андреевна. — Вам должно быть известно, что мой сын — известный питерский искусствовед. Его работы напечатаны в серьезных научных журналах, его монографии цитируют во всем мире. Он ценил свое честное имя. И теперь его хотят опорочить после смерти, а меня, его мать, лишить законной собственности. Креста на вас нет, господин милицейский!

— Не будем про крест. В Библии сказано: «Не укради», — спокойно отозвался Владимир Ильич. — А Никита Покровский, как нам стало известно, много лет торговал краденым. Да, еще он был телевизионным боссом, продававшим рекламное время в личных целях. А также предпринимателем, похитившим деньги телеканала и отсидевшим за это несколько лет в тюрьме, — жестко завершил свой спич Владимир Ильич.

У Полины Андреевны на глаза навернулись слезы.

— Никиту не только оклеветали при жизни, а затем убили, но и после смерти он никому не дает покоя. Это все происки завистников и конкурентов. Вы отняли у меня сына, так оставьте матери хотя бы его честное имя.

— Полина Андреевна, в ваших силах этому помочь. Позвольте сверить все единицы вашей коллекции с каталогом украденных произведений искусства.

— Вы не имеете права! Это частная собственность! — запротестовала старушка, меняясь на глазах. Слезы на бледноватых еще щеках мгновенно высохли, в голосе зазвучал металл, спина гордо выпрямилась, а стальные глаза заметали молнии.

«Так вот почему Никита Покровский стал медийным магнатом! — догадалась Инна. — Похоже, из-за матушки и ее неуемных амбиций. Ему приходилось всю жизнь доказывать матери, что он чего-то стоит, а та при помощи сына воплощала в реальность свои несбывшиеся мечты и заодно создавала ему мифическую родословную. А жены… Что ж, все жены Покровского, похоже, были в семье на вторых ролях. Даже внешне все те женщины, если судить по фотографиям, были похожи на Полину Андреевну. Похоже, у Покровского был классический эдипов комплекс!»

Однако наскоки Полины Андреевны совершенно не смутили Владимира Ильича.

— Имеем право, голубушка, на все право имеем, — добродушно прояснил он потерпевшей ситуацию. — Вот санкция прокурора на обыск. Правда, мы и сами виноваты, что прошляпили вора. Тянули время, ждали подходящего момента, чтобы обыскать вашу квартиру. Боялись, что спугнем вас и вы все перепрячете. А тут сам господин случай помог. Кстати, должен вас огорчить: в вашем доме, по нашим сведениям, есть картины, украденные в разное время из питерских музеев. Прошу вас в кратчайший срок найти чеки на покупку этих раритетов в антикварных магазинах или дарственные на них. Если выяснится, что ваш сын покупал живопись и малую скульптуру у черных антикваров, все спорные предметы искусства будут конфискованы и возвращены в музеи Петербурга.

— Сначала выполните как следует вашу работу. Вы, если не ошибаюсь, были вызваны сюда, чтобы найти то, что у меня сегодня украли. Найдете «Портрет графини» — тогда и поговорим, — жестко потребовала старушка, окончательно придя в себя. Глаза ее сверкнули при этом стальным огнем, а кулачки сжались.

— Будем искать, — пообещал Владимир, продолжая осмотр картин. — Знать бы только что. Похоже, грабитель польстился на самые малозначительные вещи.

— Ничего себе, малозначительные: кузнецовский фарфор, бронза, столовое серебро, — обиделась старушка.

— Ну, вы же прекрасно понимаете: по сравнению с картинами великих мастеров позапрошлого века все это жалкие копейки.

Их перепалку прервал пронзительный звонок в дверь.

— Скажите, к кому здесь можно обратиться? — нерешительно поинтересовался мужской голос. — Тимур! Рядом! — прикрикнул тот же голос на невидимого пса. Псина тявкнул для острастки на стражей порядка, однако тут же затих и поспешно сделал вид, что он просто приветствует командиров.

И тут в комнату вошел сосед Полины Андреевны, спугнувший грабителя в подъезде час назад. Тимур, которого хозяин придерживал за ошейник, имел такой бравый вид, словно только что ликвидировал опасную банду.

— Мы с Тимуром почти задержали грабителя, — отрапортовал сосед.

— Молодцы! — похвалил их Владимир Ильич. Так воспитательница детского сада хвалит дошколят, в первый раз самостоятельно доевших кашу.

— Однако преступник вскочил в старый «ниссан» и уехал в сторону области, — вздохнул мужчина и виновато развел руками.

— Номер запомнили?

— Номер был заляпан грязью, — окончательно расстроился добровольный сыщик. Тимур взглянул на него с немым укором.

В это время в комнату вошел охранник Полины Андреевны с чайником и овсяным печеньем, горкой лежавшим на тарелке. Пес сделал стойку и грозно зарычал. Похоже, он терпеть не мог охранников. И, в отличие от милиционеров, совсем их не уважал. Девушка, которая вела протокол, не выдержала и прыснула. Максим покачнулся, тарелка накренилась, и печенье одно за другим соскользнуло прямо в открытую пасть пса. Тимур широко облизнулся и довольно покосился на пустую тарелку.

— Фу! — закричал хозяин с явным опозданием.

— Ничего, кушай, Тимурчик, не стесняйся, заслужил, — поощрил его Владимир Ильич все с теми же педагогическими интонациями. — А где, вы говорите, сейчас находится преступник?

— Уехал в сторону области.

— Так, очень хорошо. А особые приметы машины?

— На правом крыле кто-то нацарапал неприличное слово, — вспомнил сосед после неловкого молчания.

— Сообщите всем постам ГИБДД, — распорядился Володя. — А вам, гражданин добровольный помощник милиции, большое спасибо. Можете идти. Да, еще один вопрос. У преступника в руках что-нибудь было, когда он бросил картину?

— Большая спортивная сумка.

— Отлично. Так-так, значит, будем составлять подробную опись пропавших ценностей, — объявил Владимир Ильич и углубился в работу.

— Скажите, я могу идти? — спросила Инна.

— Мы вас больше не задерживаем, Инна Павловна, — сказал Владимир Ильич и, ненадолго оторвавшись от бумаг, уточнил: — Гражданка Морозова, нам придется еще раз встретиться с вами как со свидетелем ограбления. А может, как с его участником?

Взгляд и голос у милиционера были серьезными, но Инне почудились глубоко спрятанная улыбка и желание слегка ее поддеть.

— Берите выше — с организатором, — съязвила Инна, — вы что, не знали, что я крестная мать всех антикварных воров Санкт-Петербурга? Впрочем, всегда готова помочь доблестной милиции. — Она хотела добавить про возможный допрос в купе с применением спецсредств, то бишь спиртных напитков, однако вовремя сдержалась. Сухо простившись с Полиной Андреевной и с оперативниками, Инна поспешила покинуть «нехорошую квартиру».

ОСВЕТИТЕЛЬ ГАСИТ СВЕТ

У служебного входа в Малый оперный ее встретил растерянный Ромка. Вид у богемного бабника нынче был не победный, а какой-то помятый. На Казанову, Дон Жуана или хотя бы на героя-любовника он сейчас никак не тянул. Растянутый свитер сидел мешковато, вылинявшие джинсы пузырились на коленях, щеки были покрыты рыжей щетиной, а мокрые волосы жалкими сосульками прилипли ко лбу.

— Что происходит? — зашипел он, глядя куда-то вбок. — Я на такую жесть не подписывался: грабеж, менты, обыски… У меня, между прочим, дети. И солидная должность в одном из лучших театров Санкт-Петербурга, чтобы ты знала.

— Ага, а кто еще вчера собирался со мной на дело? Кто хотел острых ощущений? Кто играл в благородного грабителя и заступника обиженных? — наехала на него Инка.

— Ну, это ведь был классный прикол… Типа помечтать для остроты ощущений. Поприкалываться и разбежаться. Что-то вроде цветомузыкального секса. Знаешь, Несик, я человек театра. Короче, привык к разным розыгрышам и байкам, которые актеры для понтов выдают за реальные случаи. Они ведь как дети. Постоянно хохмят, чтобы не сойти с ума от жестокой правды своей профессии. От того, что они постарели. Что режиссеры их не выбирают для новых спектаклей. Что они не прошли пробы в кино.

Что разучились играть. Или того хуже, что у них пропал голос. Как у наших, оперных. У нас в театре никому в голову не придет принимать актерские россказни всерьез. Ну, я и решил, что ты тоже возомнила себя актрисой. Этакой запоздалой травести. Решила поиграть в похищение, разогнать кровь вымышленными страхами. Откуда мне было знать, что ты окончательно заигралась. Скажи, и чего тебя сегодня на Мойку понесло? Сама ведь уговаривала меня утром забить на эту затею.

— Пошла попрощаться с Полиной Андреевной перед отъездом.

— Ни фига себе, попрощалась! Ну ладно, а почему тогда не забрала «Графиню». Раз уж она была у тебя в руках на лестнице? Ты ведь так об этом мечтала! Просчитывала разные варианты… Все-таки вы, бабы, странные существа…

— Сама не знаю, — пожала плечами Инна. — Я была словно в каком-то дурном сне. Схватила, побежала, вернула… Наверное, все люди делятся на тех, кто может совершить преступление, и тех, кто не способен на него ни при каких условиях. Никогда. Оказалось, я из вторых. Вот и славно. Зато меня записали в свидетели, а не в участники ограбления.

— Хорошо хоть так. Знаешь, Несик, вот что я тебе сейчас скажу. Москва без писательницы Морозовой опустела. Уматывай-ка ты из Питера поскорее… А то еще ляпнешь ментам про меня чего-нибудь лишнее. Кстати, обо мне уже спрашивали. Говорят, какой-то долговязый мент заходил в театр, мной интересовался. Только этого мне не хватало. Тут контрамаркой не отделаешься. Короче, уезжай-ка подобру-поздорову. Хочешь, я сам тебя вечером на вокзал провожу?

— А как же… А наша встреча?

— В моей комнатке, что ли? Ну, ты даешь! Знаешь что? В свете новых обстоятельств давай, Несик, отложим до твоего следующего приезда. Ты ведь когда-нибудь приедешь ко мне? Ну, как Галка? Все вы рано или поздно приезжаете…

— Нет, не думаю, — равнодушно сказала Инна. — Свет погас, герой смыл грим, и чудо исчезло. Давай лучше простимся здесь и сейчас. Без излишних театральных эффектов. Не надо меня провожать на вокзал, Ром.

— Ну, как знаешь. Так-то даже лучше. После того, что ты мне сейчас поведала, я способен только забиться под одеяло и мелко-мелко дрожать.

— И ты так легко признаешься в трусости? — поразилась Инна. — Ты, супермен, бабник, любитель авантюр и приключений?

— Я за правду и в искусстве, и в жизни, — пробурчал Ромка. — Быть трусом не страшно. Страшно быть покойником.

— Прощай, Ромка. Знаешь, я только сейчас, через столько лет, поняла Галку. Лучше жить одной на чужбине и самой отвечать за все… А для эмоциональной встряски раз в несколько лет прилетать к роковому любовнику на край света. Быть рядом с человеком-праздником, который готов предать тебя в любой удобный момент, — нет, это не каждой по силам.

— Ладно, будешь в Питере — звони, — попросил Ромка и холодно чмокнул ее в щеку. Инна, к своему удивлению, ничего не почувствовала. Ни обиды, ни разочарования, ни тем более желания. Ни-че-го! Образ страстного Казановы остался в памяти, а нынче вслед ей смотрел усталый, слабый, измотанный безденежьем и бытом сорокалетний мужчина, каких в Питере, в России, да, наверное, и в мире большинство.

ИСКУССТВОВЕД В ШТАТСКОМ

— Изольда, нам необходимо увидеться, — завопила Инна в телефонную трубку, оказавшись на улице. — Тетушка, вы где?

— Где я? Какая разница! А что случилось? — недовольно отозвалась Изольда, явно не желая раскрывать свое «подполье».

— Сможете в течение получаса подойти в «наше» кафе? Мне надо слишком многое вам рассказать, — настаивала Инна.

— Даже на вертолете я не смогу уложиться в такой срок, — проворчала Изольда. — А я, как тебе известно, предпочитаю электрички. — И, помолчав секунду, нехотя призналась: — Ну ладно, Инка, если тебе это так важно знать… Хорошо, скажу: я у Василия Степановича. Теперь ты понимаешь, что в лучшем случае смогу добраться до тебя через два часа. Да, если позвонит Марк, смотри не проболтайся, где я обретаюсь. А то наш академический Отелло в последнее время совсем озверел от ревности, тебе тоже мало не покажется.

— Хорошо, выдержу любые пытки. Жду вас сегодня в Питере, в «нашем» кафе, есть потрясающие новости. А пока загляну в Русский музей, чтобы согреться и скоротать время, — согласилась Инна. И невольно улыбнулась страстям, бушующим в любовном треугольнике питерских пенсионеров. — Короче, через два часа на том же месте, за столиком, — еще раз напомнила она.

Инна вошла в строгое и величавое здание Михайловского дворца, как входят в кабинет к психоаналитику. С желанием разобраться наконец в себе и своих проблемах. Инна переступила порог музея притихшей и полной смутных догадок. Ее радовала перспектива хотя бы пару часов побыть наедине с великими полотнами, подпитаться мощной энергетикой — страстей, чувств и еще чего-то необъяснимого, — вложенной в каждую из картин ее творцом и теперь, даже через многие десятилетия, исходившей от полотен.

Ноги сами привели ее в залы живописи восемнадцатого века. Инна бродила среди картин, разглядывая парадные портреты дам и вельмож, и с печалью думала, что эти люди тоже когда-то жили, страдали, любили, а теперь от них остались лишь потемневшие холсты. А их далеким потомкам даже любить, сомневаться и страдать некогда. Похоже, большинству из них суждено провести изрядную часть жизни в гипермаркетах и в очередях за кредитами. А вместо портретов их облик останется на любительских цифровых фотографиях, загнанных на CD и в память компьютеров.

Инна бродила по залам почти в полном одиночестве. Через полчаса она притомилась и присела отдохнуть на бархатную банкетку.

— Надеюсь, теперь-то вы не подумаете, что я вас преследую? — раздался знакомый голос у нее почти над ухом.

Инна вздрогнула. Владимир Ильич! Вот уж кого она ожидала увидеть здесь меньше всего. Ну, в кафе или на улице — еще куда ни шло, но в музее… Допустим, капитан Ульянов разбирается в живописи, но это еще не повод для милицейского командированного слоняться по музейным залам. Все-таки Ильич — человек служивый, дисциплинированный, не то, что она — женщина свободной профессии. Теперь ей понятно, что все их прошлые встречи были не случайны. Однако теперь выполнение особого задания завершено. Так что же ему от нее нужно?

— Что вы здесь делаете? — удивилась Инна.

— То же, что и вы, — культурно провожу досуг в городе на Неве.

— Странный досуг для мента, — не выдержала Инна. — Пиво, футбол и девочки подошли бы больше.

— Ну, у ментов тоже бывают недостатки, — улыбнулся Володя, — например, любовь к изящным искусствам. И к красивым женщинам, — сказал он, посмотрев Инне прямо в глаза. — Всю жизнь не равнодушен к прекрасному.

От неожиданности Инна смутилась. Даже бойкая репортерша, ее второе «я», притихла в глубине ее души. Инна не нашлась что ответить. Этот мент не уставал в последнее время приятно удивлять ее. Даже взгляд у него нынче был не наглый, а, напротив, какой-то застенчивый, пожалуй, даже растерянный.

Он попросил разрешения присесть рядом. Немного помолчал, а потом вдруг стал вполголоса рассказывать. С каждой минутой Инна удивлялась все больше.

Оказалось, много лет назад Владимир Ильич учился в одной группе с Никитой Покровским. На искусствоведческом отделении Высшего художественно-промышленного училища имени Веры Мухиной. Разумеется, Серегу Бурмистрова, Инниного безалаберного дружка, он тоже когда-то знал, но постепенно его светлый образ стерся из памяти. А с Никитой Володя довольно часто встречался в одних компаниях, затем постоянно пересекался по работе и однажды был неприятно поражен его профессиональным цинизмом: когда тот помог продать одному барыге явно ворованную из запасников музея картину. Вот тогда Владимир Ильич понял: за деньги Покровский готов закрыть глаза на многое. Вернее, на все.

Примерно в то же время, в конце восьмидесятых, когда Никита Покровский мечтал об иной участи, Володя тоже искал более надежную профессию, чем хлеб искусствоведа. И нашел. Там, где он, эстет, интеллигент и вечный оппозиционер властям, когда-то и представить себе не мог: в милиции. Когда Владимир Ильич понял, что наступили смутные времена и все, что целое столетие по крупицам собирали музеи обеих столиц, начинает бессовестно разворовываться, он принял решение. И стал штатным консультантом отдела по борьбе с хищением произведений искусства в системе МВД.

— В игре «Полицейские и воры» один всегда встает на сторону полицейских, а другой — воров. Главный вопрос в том, какую роль выберешь ты. Я тогда понял, что смогу быть только «полицейским». И выбрал погоны офицера милиции, — признался Володя, — и тихо продолжал: — Возможно, большинство из коллекционеров посмеялись бы сегодня надо мной. Мол, не надо все так упрощать, парень: в жизни, как в искусстве, бывают полутона. Однако для меня белое всегда было белым, а черное — черным. Я уже говорил, что так и не смог простить жену. Даже не пытался. Просто однажды закрыл эту дверь для себя навсегда. В общем, Инна Павловна, я обычный туповатый мент. Классический персонаж из средненького фильма. Хоть и с искусствоведческим дипломом. Мой долг, моя миссия, если изъясняться высокопарно, — сохранить для новых поколений нашей страны все, что было создано не нами. Не нам и превращать национальное достояние в особняки, виллы и апартаменты. А Покровский… Что ж, он выбрал другую сторону в этой вечной игре…

— Вы следили за ним? — осторожно спросила Инна, в сущности уже зная ответ.

— Разумеется. Когда понял, что он играет «за воров» — тогда и стал его «вести». Как говорится, «сыщик — ищи вора!». Это было для меня делом чести, если хотите. Попутно я узнал о Покровском много нового и интересного. На его совести не только приобретенные у темных личностей сомнительным путем произведения искусства. Но и заведомо ложные заключения экспертизы. То есть «липовая», как мы говорим, атрибуция. Не раз и не два Покровский признавал на бумаге искусную подделку подлинником. Конечно, любой эксперт имеет право на ошибку. Но специалист уровня Покровского не может ошибаться столь часто. Если, конечно, сам этого не захочет.

— Разве это честно — выслеживать студенческого товарища, выискивать его проступки, чтобы в конце хладнокровно засадить его в кутузку? — возмутилась Инна. — По-моему, это мерзко. Во всяком случае, в мою систему нравственных координат это не входит.

— Мерзко наживаться на доверчивости других людей. Подло строить свое благосостояние на бедах соотечественников. Неблагородно сплавлять за кордон достояние собственной страны, — спокойно ответил Володя на Иннин эмоциональный наскок. — Как видите, я опять слишком прямолинеен. Впрочем, и вы, Инна Павловна, рассуждаете порой, извините, как подросток-нигилист. А у меня по долгу службы другой масштаб мышления. Недавно был напечатан скандальный каталог поддельных картин. Так вот, среди них немало тех, подлинность которых признавал Покровский. Не скрою, мне даже досадно было, когда он попал тогда на нары не по нашему ведомству. Словно мой многолетний труд пропал впустую. Однако в то время в его уголовном деле сошлись и огромные деньги, и бизнес, и политика, и интересы людей власти — словом, вещи еще более серьезные, чем любые, даже бесценные картины. Пока шло следствие, Полина Андреевна надежно припрятала все более-менее ценное из семейного собрания. А когда Покровского выпустили прямо в зале суда, она почему-то утратила бдительность. Видно, решила, что, раз деньги и связи помогли, так будет и впредь. А теперь сын оправдан, и никто не посмеет ни в чем заподозрить ее оболганного Никиту. Именно после освобождения сына Полина Андреевна заказала историкам генеалогическое древо их семьи, стала выдавать купленные Никитой по дешевке полотна за портреты своих предков. Впрочем, возможно, она искренне верила в это. Но однажды в отлаженной семейной мистификации случился сбой.

— Сбой? Какой? — нетерпеливо спросила Инна. Она случайно дотронулась до рукава собеседника и вдруг почувствовала странное возвышенное волнение. Это был не простой и ясный зов плоти, как с Ромкой, а какое-то иное чувство, сродни смутному предчувствию счастливых перемен, какое бывает изредка во сне.

Владимир взял руку Инны в свою, и ее прохладная ладонь целиком утонула в огромной теплой лапище. Инна почувствовала себя так же надежно и уютно, как в детстве, когда мама надевала ей перед прогулкой пуховые варежки. И вдруг заметила, что беспричинно и широко улыбается, невзирая на серьезные материи, о которых шла речь.

«Все-таки мы, женщины, — странные существа, — подумала она. — Нам важен эмоциональный настрой, а смысл разговора — дело десятое».

Владимир, похоже, тоже почувствовал перемены, происшедшие с ней, однако и бровью не повел, продолжая говорить с Инной ровным, спокойным голосом, словно читал лекцию:

— «Портрет графини» оказался вовсе не тем, за кого Полина Андреевна его выдавала. Это был не портрет ее прапрабабушки.

— Я знаю, — сказала Инна, готовясь насладиться эффектом, который произведет ее сенсационное сообщение, — он и не мог им быть.

— Откуда вы знаете? — серьезно спросил Володя. Он внимательно взглянул на Инну и даже отпустил на секунду ее руку.

— Потому что на портрете — прапрабабушка вовсе не Полины Покровской.

— А чья же? — удивился эксперт.

— Моей тетушки — Изольды Гурко. Эту картину ее отец, Карл Иванович Шмидт, когда-то хотел подарить Изольде на совершеннолетие, но война и блокада спутали все его планы.

— В таком случае должен вас огорчить. У Полины Андреевны совсем другая картина. Не та, которую вы с тетушкой искали.

— Как… другая?

— Очень просто! Вор пытался украсть из квартиры Покровской копию. Искусную подделку. Она, конечно, тоже стоит денег, но отнюдь не таких огромных, как оригинал.

— А где же оригинал картины? Неужели и вправду пропал в блокаду, как боялся Артемий Саввич.

— К счастью, нет. Портрет уцелел и сейчас находится там же, где и мы с вами: в Русском музее. За давностью лет, разумеется, он уже принадлежит государству.

Инна завертела головой и, близоруко сощурившись, попыталась увидеть знакомую картину.

— Нет-нет, не ищите его в этих залах. Разумеется, портрет графини Шаховской хранится не в постоянной экспозиции, а в запасниках. Все же неизвестному автору восемнадцатого века далеко до уровня тех же Боровиковского или Левицкого… Вы, наверное, хотите узнать, как портрет попал в музей? Вскоре после войны НКВД задержал нескольких спекулянтов, наживавшихся в блокаду на человеческом горе. Среди них оказался и антиквар с темным прошлым. Его опознали многие из тех, кто менял в блокаду картины на хлеб. Конфискованные ценности поступили в фонды питерских музеев. «Портрет графини» был передан Русскому музею. Одним словом, эта картина нашла здесь свое постоянное пристанище. А несколько лет назад один сильно пьющий, но весьма одаренный художник сделал ее копию…

Инна глубоко вдохнула, чтобы переварить сенсационное известие, а потом с нетерпением спросила:

— А почему в таком случае вор польстился на подделку?

— Ну, как вы догадываетесь, отнюдь не все уголовники получили искусствоведческое образование. Никита Покровский был в этом смысле скорее исключением из правил.

— А зачем в таком богатом доме понадобилась фальшивка? Там ведь были и великолепные подлинники?

— Наверное, однажды Никита как хороший сын захотел сделать матушке приятное. Вот и подарил старушке на день рождения «фамильный» портрет. В тот период, похоже, у него были серьезные проблемы с деньгами, и Никита решил ограничиться хорошей копией. А Полине Андреевне наплел про «неизвестного автора восемнадцатого века» и про сходство графини Шаховской с его маменькой.

— Кто же в таком случае украл из дома Покровской поддельную «Графиню»?! — воскликнула Инна с нетерпением.

— Вот это я как раз и хочу выяснить в ближайшее время. А теперь, Инна Павловна, извините, мне пора, — сказал Владимир Ильич и церемонно раскланялся. А потом нежно пожал, так и не решившись поцеловать, ее руку, которую все еще держал в своей. Резко повернувшись, он решительно направился к выходу.

С ЛЮБИМЫМИ НЕ РАССТАВАЙТЕСЬ

— Вы не представляете, что я сегодня узнала! — закричала Инна, едва увидев Изольду. Она просто сгорала от нетерпения тут же рассказать тетушке все-все.

— И что же ты такое особенное узнала? — спросила Изольда, рассеянно наливая себе чаю. Она сегодня явно витала в облаках. — Да, будь любезна, объясни, пожалуйста, ради чего ты заставила меня все бросить и примчаться в такую даль.

— Ваша картина…

— Ладно, расскажешь позже. У меня более важные новости. Представляешь, Васенька пригласил приехать к нему с младшей внучкой на все лето! Я так рада! Анечка тоже будет в восторге. Там, в их холодной и прагматичной Европе, девочка большую часть времени предоставлена самой себе. На Западе вообще все сами по себе. Вас здесь тоже, я заметила, пытаются загнать в индивидуализм. Не выйдет. Вы, то есть мы, от исконной нашей общинности, от врожденной готовности помогать людям все равно никуда не денемся. Вот мой Васенька, он никогда не пройдет равнодушно мимо плачущей женщины, ребенка или старика с грустными глазами. Обязательно спросит, не может ли он чем-нибудь помочь. Да что там — люди! Однажды видела, как он бездомному псу скормил всю колбасу, купленную на пенсию. Вот почему мне так плохо без него там, в Германии.

— Да забудьте вы хоть на пять минут про вашего областного принца! — с раздражением потребовала Инна. — Вернитесь с небес на землю. Я тут пускаюсь в рискованные авантюры, занимаюсь вашим замшелым наследством, а вы крутите любовь с провинциальным обожателем. Так вот, если вам, конечно, интересно знать, тетушка… «Портрет старой графини»…

— Что с картиной, говори скорее! — Изольда усилием воли вернулась от «Васеньки» к действительности и от нетерпения схватила Инну за руку.

— С ней все в порядке. Только ваша картина находится не в квартире у Полины Андреевны Покровской, а неподалеку от нее — в Русском музее. Все сроки давности прошли. Так что заполучить портрет нам вряд ли удастся.

— Что ж, возможно, это наилучший финал всей истории, — грустно улыбнулась Изольда. — Круг замкнулся. Когда-то Артемий Саввич поставил печать Русского музея под своим заключением о подлинности картины. А теперь холст оказался там, где ему и положено быть, — в Михайловском дворце. Хорошо, хоть ты послушала нас с Василием Петровичем и Ксеничку и оставила свою дурацкую затею с похищением. Вот был бы номер, если бы ты рисковала головой из-за подделки!

— Не из-за подделки, а из-за вас, тетушка! — поправила родственницу Инна. — В детстве я очень любила сказки братьев Гримм. Волшебный страшноватый мир манил и затягивал в себя, как бурлящий водоворот. Сладко было бояться и одновременно знать, что в конце все будет хорошо. Мне кажется, я не перестала верить в волшебные финалы страшных сказок и сегодня. Вот и на этот раз мне очень хотелось, чтобы конец вашей длинной и запутанной русско-немецкой сказки был счастливым.

— А именно?

— Ну, чтобы вы вернули себе наконец семейную реликвию, которую завещал ваш отец. И тогда его трагическая жизнь обрела бы завершение и смысл, а душа, исстрадавшаяся на чужбине, — упокоение.

— Знаешь, Инна, жизнь очень талантливый писатель, — улыбнулась Изольда. Инна вдруг заметила, что ее улыбка больше не выглядит трагической, как при их первой встрече, теперь это была обычная улыбка просто счастливой женщины. — А признак истинного таланта — способность постоянно удивлять, — продолжала тетушка. — Вот жизнь и дописывает за нас наши истории совсем не так, как мы их задумывали. А выдающиеся портреты, как я уже говорила тебе однажды, порой влияют на нашу жизнь самым неожиданным образом.

— То есть? — не поняла Инна.

— Ладно, не буду дольше тебя интриговать: я возвращаюсь в Питер.

— На лето? — осторожно уточнила Инна.

— Нет, навсегда.

Инна выскочила из-за стола, обежала его и обняла Изольду — хрупкую пожилую европейскую даму, так по-русски всхлипывавшую сейчас в мокрый от слез платочек.

Инне хотелось сказать, что она тоже скоро приедет в Питер, что не может долго жить без этого города, как без любимого человека — слегка суховатого, но умного, глубокого и тонкого, — но вместо этого она уткнулась в плечо Изольды и тоже разревелась, как дура. Так они стояли, обнявшись, и ревели на два голоса, по-бабьи. Хорошо, что в кафе, как обычно, было пусто. В этот раз племянница и тетка окончательно убедились в том, что знали давно: Санкт-Петербург, этот город, полный туманов и тайн, никого не отпускает навсегда.

ЖЕ ВУ ЗЕМ, МАДАМ!

Все повторилось, как во сне. Отъезд Инны из Питера оказался очень похожим на ее недавнее расставание с Москвой. Только город в этот раз был другой: «сэр Петербург», смахивавший на чопорного, блестяще образованного, но небогатого интеллигента. Он был мил, но слегка наскучил своими безупречными манерами. А Инна уже с нетерпением ждала встречи с шумной, крикливой, броско и безвкусно одетой, простоватой, но денежной «матушкой-Москвой».

В этот вечер все было так же, как несколько дней назад. Инна, как тогда, тащила по платформе тяжелую сумку, которую она опять не без труда вырвала из худеньких рук Изольды. По пустынному ночному перрону, как и в тот раз, завивалась поземка, а озябшие на ветру пассажиры и провожающие стремились быстрее прошмыгнуть в теплые вагоны.

«Красная стрела» отправлялась через десять минут. Инна расцеловалась с Изольдой и не без труда выпроводила ее из вагона: было уже почти полночь, а пожилой даме предстояла дальняя дорога домой.

Инна осталась одна в купе и, как несколько дней назад, грустно уселась у окна, пытаясь сосредоточиться и подвести итоги. Словно вспомнив о чем-то, она достала из сумочки зеркальце. Отражение, как и в тот раз, оставляло желать лучшего. Синяки под глазами, смазанная губная помада… За несколько дней в Питере она явно не отдохнула и не похорошела. Кто бы сомневался! Как ни крути, вышло, что в Питер она съездила зря. Во-первых, идея с заказной книгой провалилась, значит, надежда разбогатеть в очередной раз растаяла, как дым. Во-вторых, бурный, но краткий роман с Романом тоже растаял в разноцветной дымке театральных прожекторов, оказавшись эффектной обманкой, случайным эпизодом в ее жизни.

Словом, настроение Инны было хуже некуда — как с похмелья после зажигательной вечеринки. Она автоматически попудрила нос и подкрасила губы. И опять расстроилась. Хлопоты вокруг «Портрета графини» тоже ведь оказались напрасными! Если бы заранее знать, что старинный холст давно и прочно прописался в Русском музее! Тогда бы Полина Андреевна не тешила свое самолюбие копией, а Изольда — пустыми мечтами. Да что картина! Даже простое житейское дело оказалось Инне не по силам: она так и не сумела по-родственному помирить Изольду и Марка. Галка и Светлана будут этим обстоятельством весьма недовольны. Похоже, перспектива обрести отчима (а Галке — аж второго) взрослым дочерям Изольды совсем не улыбается. И то, что мать возвращается в Питер, их вряд ли обрадует. Реже будет выбираться к ним в Европу, чтобы пообщаться с внучками и освободить дочерей хотя бы на несколько дней от бытовых забот.

«А может, все обойдется?! Переживут, свыкнутся, обуздают свой эгоизм, лишь бы мать была счастлива», — подумала Инна, поглядывая на метель за окном.

«Мусик, я съездила в Питер совершенно напрасно. Очень устала. Завтра увидимся», — послала она очередную эсэмэску Машке.

«Следи за вещами и билетом», — не замедлила ответить практичная подруга.

На перроне заиграли «Гимн великому городу», и Инна чуть не заплакала. То ли от переживаний последних дней, то ли от усталости. Поезд медленно пополз вдоль перрона.

— Добрый вечер! — Дверь в купе отворилась, и в нее заглянул… Владимир Ильич, собственной персоной!

— Вас-то мне и не хватало! Для полноты картины, — не удержавшись от подколки, искренне обрадовалась Инна.

— Какой еще картины? — не понял он. — Мало вам, что ли, картин было в Питере, Инна Павловна?!

— А такой! Знаете, как бывает, когда складываешь большой пазл и не хватает одного маленького кусочка? Не находится — и все, пазл разваливается! А с вашим приходом пазл сложился: мой нынешний отъезд из Питера стал теперь точь-в-точь таким, как прощание с Москвой. Как говорят французы, дежавю: мы это видели.

— Ну, с французского могли бы мне и не переводить, — улыбнулся Володя, — это мой рабочий язык.

— Так вы что же, в этот раз будете говорить со мной в поезде не на русском ненормативном, а по-французски? — кокетливо улыбнулась Инна. — Это меняет дело. Всегда мечтала познакомиться с истинным французом.

— Уи, мадам! — кивнул Володя. — Бон суар!

— Это добрый вечер, что ли? — догадалась Инна.

— Ну, тогда вы, надеюсь, еще кое-что угадаете, — сказал попутчик и вдруг нервно закашлялся. Он поставил чемоданчик на полку, снял куртку и уселся напротив Инны.

— Ну, что же вы замолчали? — заволновалась Инна. — Говорите, Володя…

— Же ву зем, мадам.

— Я вас люблю, — автоматически перевела Инна и уставилась в недоумении на попутчика.

— Ну, с трудностями перевода покончено, теперь будем пить чай, — пробормотал Володя, окончательно смутившись, и поставил перед Инной коробку с роскошными пирожными. Инна почувствовала, что он решил сменить тему.

— Кто же все-таки пытался украсть поддельный «Портрет»? — спросила она. Просто поинтересовалась, чтобы разрядить обстановку. Все, что было связано с той картиной и ее клоном, Инну уже не волновало, потому что осталось в другой, теперь далекой, петербургской, жизни.

— О, это типично питерская история! В духе незабвенного Федора Михайловича. — Володя улыбнулся и, как недавно в музее, посмотрел Инне прямо в глаза. — Ни за что не догадаетесь, кто грабитель!

— Да где уж мне, — обиделась Инна. — Мыто о ваших Достоевских ни сном ни духом…

— Короче, грабителем оказался… — Рассказчик сделал долгую паузу и продолжал, насладившись эффектом: — Электрик ДЭЗа! Того самого, что обслуживал дом Полины Андреевны. Его начальник приятельствовал с одним вашим знакомым — художником по свету из Малого оперного. Однажды этот «электрический», в меру пьющий художник побывал с одной знакомой дамой авантюрного склада в квартире старушки. Там он и сфотографировал «Портрет графини». А потом за «рюмкой чая» в кабинете дружка, начальника ДЭЗа, показал фотографию приятелю: вот, мол, какие картины хранятся в богатеньком доме на Мойке. Живут же богатеи! А тут в кабинет начальника, как на грех, зашел по своим делам работяга-электрик. И услышал весь разговор от первого до последнего слова. Ну, в душу простого человека и запала крамольная мыслишка. Как у Родиона Раскольникова: тварь он дрожащая или право имеет. Кстати, этот тип уже однажды отсидел за мошенничество. Ну, он и решил, что право имеет. Короче говоря, электрик потихоньку, с шутками-прибаутками выудил у господина осветителя, уже изрядно принявшего на грудь, информацию: что, мол, да как в той квартире с сигнализацией. А потом, как он сам говорит, «бес попутал». Вернее, бес запутал его в долгах и кредитах. Что ж, тут его можно понять: все сейчас хотят жить красиво, не хуже намозоливших глаза персонажей из телевизора. Вот электрик и решил, что отключит сигнализацию, отвлечет охранника и возьмет только эту картину. Мол, никто и спохватиться не успеет, а он уже будет далеко. Потом заляжет на пару недель на дно, пока шум не утихнет. Все продумал, даже отпуск на две недели взял в ДЭЗе.

Короче, он решил, что у богатой старушки от одной картины не убудет. «Раскольников» несколько дней следил за квартирой старушки, выяснял, кто еще там живет, в какое время пожилая дама пьет чай, ужинает, кого посылает в магазин. Ну и выбрал наконец час, когда она осталась одна. Но немного не рассчитал. Старушка, как назло, не вовремя вышла из дальних комнат. В итоге пришлось слегка стукнуть ее по темечку. Слава тебе господи, топора, как у Раскольникова, у грабителя не было. Тюкнул старушку по затылку чемоданчиком с инструментами, она и вырубилась. Это, похоже, в его планы не входило. Ну, раз уж так получилось, грабитель прихватил с собой из квартиры кое-что из мелкой скульптуры и старинной посуды. Не рисковать же, в случае чего, свободой из-за одной картины!

В этот день электрику капитально не везло: в подъезде на него внезапно напала служебная собака. Поэтому вырезанный из рамы холст воришка бросил. Впрочем, это вы и сами видели. Однако он все же успел убежать с сумкой, набитой предметами антиквариата, особенной ценности не представлявшими. Благодаря нашим коллегам, а также служебной собаке и ее хозяину воришку выследили. В итоге «джентльмену удачи» придется опять отправиться на нары, теперь уже за грабеж.

— А та дама, ну, авантюрного склада, она ни в чем не виновата? — осторожно поинтересовалась Инна.

Владимир опять внимательно посмотрел ей прямо в глаза и чуть заметно улыбнулся:

— Ну, во-первых, дамские фантазии уголовно не наказуемы. Иначе полстраны село бы за то, что втайне мечтало ограбить богатых и оказаться на их месте. Ну, притащила эта дамочка с собой в гости к старушке художника по свету — так ведь Полина Андреевна его сама в дом и впустила. А он бабульке и вправду проводку починил. В том, что театральный осветитель стал невольным наводчиком, его злого умысла не было. Точно известно, что ему из награбленного ничего не перепало. А во-вторых, эта авантюрная дамочка очень помогла следствию: вернула холст, брошенный грабителем в подъезде, законной владелице, поручила хозяину собаки организовать слежку за преступником… И вообще благодаря этой активной дамочке и ее приятелю за квартирой Полины Андреевны было легче несколько дней вести наружное наблюдение.

— Я еще в квартире на Мойке поняла, что вы в курсе моего похода с Романом Караваевым к Полине Андреевне, — пробормотала Инна.

— Ну, разумеется, я все знал, — улыбнулся попутчик. — Мне по должности положено знать такие вещи. Наблюдение за квартирой Покровской, отслеживание связей Полины Андреевны и было одной из целей моего приезда в Санкт-Петербург. Каким-то шестым чувством, необходимым оперу, я почуял: вскоре может произойти ограбление. Важно было не допустить нескольких вещей. Во-первых, чтобы пожилая женщина, она же — ценный свидетель многих интересных питерских событий, случайно погибла. А во-вторых, чтобы произведения искусства, представляющие немалую ценность и большей частью приобретенные Никитой Покровским незаконным путем, не сгинули за границей. Что же касается вас, Инна Павловна, то ваш пристальный интерес к Полине Андреевне угадать было совсем несложно. Правда, я до сих пор не понимаю, почему вас так интересовал именно поддельный «Портрет графини»? Вы что-то говорили во время нашей встречи в музее про тетушку…

— Это длинная, запутанная и грустная семейная история, — вздохнула Инна и рассказала в общих чертах про Изольду, ее отца-немца и завещанный тетушке портрет прапрабабушки.

— Благодаря вам я сейчас понял одну важную вещь, которая мне не давала покоя с тех пор, как увидел оригинал «Графини» в Русском музее, — медленно сказал Володя. — Теперь и мой пазл тоже наконец сложился. Я все думал, что за странная надпись на изнанке «настоящего» портрета. И кто такая «Изольдочка», которой некий Карл Шмидт так трогательно подарил эту картину на совершеннолетие? Надо же, как неожиданно легко благодаря вам разрешилась эта загадка!

Владимир вздохнул, ослабил тугой узел галстука и откинулся на спинку сиденья.

— Ну ладно, спасибо портрету, хоть он мне, признаться, изрядно надоел, — за то, что помог нам познакомиться поближе, — улыбнулся Владимир Ильич. — Поневоле поверишь в мистические свойства старинных картин и во все эти страсти, над которыми я прежде смеялся…

Он еще раз посмотрел на Инну. Поправил волосы, положил на стол свои красивые руки и сказал совсем другим тоном:

— Короче, с работой на сегодня покончено, больше не хочу говорить о картинах. — Он объявил это так, словно только что снял милицейскую форму и переоделся в гражданское. — А теперь давайте-ка, Инна, пить чай. С питерскими знаменитыми пирожными. Свежайшими, между прочим. На Невском брал, перед самым отъездом. Из-за этого чуть не опоздал к поезду.

Он утопил ее маленькую руку в своей громадной лапище и робко спросил:

— Может, все же перейдем на «ты»?

Инна неожиданно для себя подвинулась к попутчику совсем близко, вдохнула ноздрями его хвойный, зимний, надежный, почти родной запах и улыбнулась:

— Давай. Хочется верить, что и в Москве ты никуда не исчезнешь, Володя…

— Не исчезну, если ты сегодня не будешь плакать. Ну, как тогда в купе. Знаешь, женские слезы для нас, ментов, самое страшное — что-то вроде отдела внутренних расследований.

Володя внезапно обнял ее и нежно поцеловал в губы. Инна, к своему удивлению, не возмутилась и не отпрянула. Наоборот, обняла его покрепче. Это был обычный поцелуй. Не Казановы и не отъявленного бабника. Поцелуй любящего мужчины, с которым можно всегда оставаться самой собой, не заботясь о впечатлении, которое на него производишь.

Все ее страхи, вся усталость последних дней куда-то исчезли, и на сердце у Инны наконец стало тепло и спокойно.

«Ну дела! Никогда и ни за что не поверила бы, что можно влюбиться в мента, пусть и искусствоведа, — вдруг подумала она, — но вот случилось же… Рядом с этим человеком долга и слова мне почему-то уютнее, чем с прежними возлюбленными, с этими вечно умничающими, нервными и эгоистичными людьми искусства и весело-циничными работниками СМИ. Да, все это, конечно, хорошо, но… А мой кот? Мой Мурзик? — внезапно испугалась Инна. — Я четвероногих друзей не предаю. Вдруг Володя не любит животных? Тогда я никогда не смогу полюбить его».

— Погоди. У меня есть важный вопрос: как ты относишься к кошкам? — спросила она, отстранившись от него. Этот вопрос она задала строго, порывисто и с некоторой опаской.

— Обожаю! Они такие же непредсказуемые, как ты, никогда не знаешь, что у них на уме, — широко улыбнулся Владимир Ильич, словно вспомнил о чем-то очень приятном вроде чая с пирожными. — И еще они такие же грациозные. За кошками и женщинами можно наблюдать бесконечно. У меня много лет жил один огромный и гордый британец…

Уф, Инна вздохнула с облегчением. Главный вопрос был решен. Этот мужчина прошел все испытания, как Геркулес, и теперь заслужил право на какую-нибудь небольшую слабость.

— Тогда разрешаю тебе сегодня храпеть, — рассмеялась Инна.

— Вот этого, боюсь, ты вряд ли дождешься, — прошептал он и обнял ее крепко-крепко. Его сильные руки, запах терпкого одеколона, нежные прикосновения гладко выбритых щек и губ к ее лицу полностью парализовали ее волю, но теперь это не пугало Инну. Напротив, сладкая необходимость подчиниться воле своего мужчины радовала ее с каждой минутой все больше.

Колеса теперь выстукивали усыпляющий ритм, и поезд принялся монотонно раскачиваться, напевая свою привычную колыбельную. Но Инна знала: нынешней ночью она не уснет.

Content

Нина Стожкова
Кража по высшему разряду

КОФЕЙНЯ НА ВАСЬКЕ

ПРОЕКТ «ЗОЛОТЫЕ МЕМУАРЫ»

ВАГОНЧИК ТРОНЕТСЯ — НЕ ТРОНУТЬСЯ БЫ НАМ

ВОКЗАЛ ВОСПОМИНАНИЙ

СТРАСТИ ПО МАРКУ

МАРК ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ПИТЕР

ЯВИЛСЯ НЕ ЗАПЫЛИЛСЯ

ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ

ИЗОЛЬДУ ПРИВОЗЯТ НА ТАЧАНКЕ

ЧЕЛОВЕК ИЗ «БЫВШИХ»

УБОРЩИЦА КАК АГЕНТ МОСКВЫ

ПРИВИВКА СТРАХА

ТЕНИ У СПАСА НА КРОВИ АЛЕКСАНДРА II

АРИЯ МЕФИСТОФЕЛЯ

ТАЙНА АНТИКВАРНЫХ ЛАВОК

ОЧЕРЕДНЫЕ СКЕЛЕТЫ В ШКАФАХ

ГОСПОДИН ОСВЕТИТЕЛЬ

СИДЕЛКА ДЛЯ СЫНА МИЛЛИОНЕРА

ЭЛЕКТРИКА ВЫЗЫВАЛИ?

ПОД ПЛАЩОМ КАЗАНОВЫ

МУЖЧИНА ПОД КАБЛУКОМ

РУССКИЙ НЕМЕЦ

ОТЕЛЛО НА ПЕНСИИ

НИКОГДА НЕ КЛЯНИСЬ!

СКАЗКИ БРАТЬЕВ ГРИММ

БЕЗ РОМКИ ЖИТЬ НЕЛЬЗЯ НА СВЕТЕ, НЕТ!

НА РАЗВЕДКУ С ШАМПАНСКИМ

В БИБЛИИ СКАЗАНО: «НЕ УКРАДИ»

АНГЕЛ С ПИРОЖКАМИ

НА ПОКЛОН К БЛАЖЕННОЙ КСЕНИИ

НОВЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

ОСВЕТИТЕЛЬ ГАСИТ СВЕТ

ИСКУССТВОВЕД В ШТАТСКОМ

С ЛЮБИМЫМИ НЕ РАССТАВАЙТЕСЬ

ЖЕ ВУ ЗЕМ, МАДАМ!