Федорова Полина

Прекрасная шантажистка

Полина Федорова

Прекрасная шантажистка

OCR & SpellCheck: Larisa_F

Федорова, Полина. Прекрасная шантажистка / Полина Федорова — М.: Гелеос; Клеопатра, 2007. — 160 с. — (Кружева любви).

ISBN 5-8189-0756-2 Агентство CIP РГБ

Аннотация

Оставшаяся без средств к существованию с младшей сестрой на руках, дочь беспутного отца Полина Сеславина решается на отчаянный шаг — шантаж. Но можно ли безнаказанно шантажировать такого демонического мужчину как князь Сергей Всеволожский? Особенно, когда страсть диктует свои условия. А тут еще начинается настоящая охота на саму шантажистку. Сумеет ли любовь преодолеть чужие козни и собственные страхи?

Любовь и ненависть, благородство и коварство, дружба и предательство — все это переплелось в новом романе «Прекрасная шантажистка». Неожиданные повороты событий, продуманный сюжет, эмоциональный накал и романтическое очарование эпохи XIX века подарят читателю незабываемое впечатление от прочтения книги.

Полина Федорова

Прекрасная шантажистка

1

В спальне генерал-аншефа графа Валериана Тимофеевича Лопухина стоял полумрак. Тяжелые шторы, закрывающие огромные, в рост человека окна, не пропускали ни единой полоски света — дневной свет был графу абсолютно противопоказан, как и сквозняк, который и вовсе мог послужить отправной точкой на тот свет. «Легкая простуда — и вы уже на небесах», — примерно так объявил ему доктор Сторль неделю назад вердикт консилиума столичных медицинских светил.

Валериан Тимофеевич нетерпеливо дернул висевшую над диванным столиком махровую кисть звонка. Тотчас раскрылись двери спальни, и на пороге возникла дородная фигура камердинера:

— Ваше сиятельство?

— Этот, как его, антиквариус Шлагбаум еще не пришел?

— Архивариус Штальбаум?

— Ну да, он самый, — проворчал граф, постоянно забывающий мудреную фамилию поверенного.

— Еще нет, ваше сиятельство, — ответил камердинер. — Как он появится, я вам немедленно доложу.

— Да уж сделай милость, — буркнул старик себе под нос.

Камердинер исчез, плотно прикрыв за собой дверь. Граф зажег ночничок, надел очки в золотой оправе, привезенные им некогда из заморского городка под названием Лондон, и раскрыл заложенный виньеткой толстый переводной французский роман. Граф Лопухин, сорок лет оттрубивший на благо Отечества и государынь императриц только в офицерских чинах, если и мог понимать и говорить по-французски, то читал с трудом. Некогда было практиковаться в чтении французских романов ни при Лизавете Петровне в бытность юным фендриком — следовало служить, ни при Екатерине Лексевне будучи в чинах — надлежало их оправдывать. И лишь теперь, когда целый сонм хворей уложил его в постель, старик потянулся к книгам...

Только граф раскрыл увесистый том, как дверь спальни приоткрылась и торжественный голос камердинера произнес:

— Их высокоблагородие господин надворный советник Осип Францевич Штальбаум.

В Петербурге человек по имени Осип Францевич Штальбаум был личностью весьма известной. Служил он в неброской должности архивариуса при Академии наук, имея дело с документами и древними манускриптами, владел ученой степенью магистра права и вел в столице частную юридическую практику, предпочитая дела запутанные, казуистические либо деликатного свойства, широкой огласке не подлежащие.

— Добрый день, ваше сиятельство, — с легким поклоном произнес надворный советник.

— Здравствуй, здравствуй, Осип Францевич! Проходи ко мне, только дверь затвори поплотнее. Ну, как наши дела? — нетерпеливо спросил граф, когда архивариус подошел ближе.

— Весьма, весьма, Валериан Тимофеевич, — отозвался Штальбаум. — Как здоровье ваше, позвольте узнать?

— Худо, брат, — посмурнел старик. — Лекари у меня каких только хворей не нашли. И сердечная астма, и грудная жаба вишь завелась, и-де, почечуй и признаки развивающейся сухотки.

— Сухотки? Вы, похоже, не очень-то ранее здоровье свое берегли.

— И-и, господин архивариус, некогда было — надлежало Отчизну блюсти и защищать. Теперь вот лежу, белого свету не вижу. И покуда я в уме здравом и памяти твердой, решил завещание надлежащим образом оформить. Читай, брат, что ты там в моей духовной прописал.

— «...имущество; дома в Санкт-Петербурге на Английской набережной, улице Гороховой и против церкви Святой Троицы и в Москве на улице Тверской; имения и вотчины Красная Горка в Пермской, Соколовка, Богородское тож и Золовка в Симбирской, Мокрая Пядь, Кириллово тож в Казанской губерниях и равно все доходы от оных получаемые завещаю внучке своей... Сентября 3 дня 1815 года», — дочитал завещание Штальбаум. — Осталось только вписать имя внучки и поставить вашу подпись. Как ее величают?

— В том-то и дело, что не знаю! — почти простонал граф. — В свое время отлучил я дочь от дома, — голос Валериана Тимофеевича стал набирать силу, видно, разбередили душу воспоминания о былых обидах. — Было за что! Наперекор моей воле пошла! Выбрала себе в супружники селадона армейского без гроша в кармане. Знала, что не дам родительского благословения, сбежала с этим пьяницей и игроком Сеславиным. Признать надо, красив был дьявол. Вот и не устерег ее... — Граф тяжело вздохнул, устало прикрыл глаза: — С тех пор как умерла для меня Машенька. Поначалу письма приходили — жег не читая. Позднее слух дошел, что дочку родила. Правда, не долго маялась, голубка, на этом свете — лет десять назад прибрал Господь. — Голос графа дрогнул, и он умолк.

Штальбаум, кашлянув, почтительно поинтересовался:

— А что господин Сеславин?

— Этот вражина в пух проигрался, да и пустил себе пулю в лоб — гореть ему вечно в аду! А вот что с дитем стало — не ведаю. В душе надежду лелею, что сеславинская родня, коя в Казани обретается, не оставила сиротку. Самого-то меня тогда гордыня да упрямство заели. А теперь кроме этой внучки нет у меня прямых потомков. Сродственников уйма, токмо не лежит сердце сей жадной своре отдать нажитое службой беспорочной. Да и виноват я перед Машенькой. Посему, — старик как-то хлипко потянул носом, — когда уже близок мой последний час, решил я отказать все свое состояние внучке, имени которой даже не знаю!

Граф часто заморгал глазами и умолк. Надворный советник, застыв в почтительной позе ожидал продолжения разговора.

— Я знаю, господин архивариус, — наконец произнес Лопухин, — что не так давно вы отыскали правомочного наследника покойного князя Лобанова. Знаю также, что ваши опытные помощники умеют держать язык за зубами. Я хочу, чтобы вы нашли мою внучку, составили бы о ней мнение и доложили мне. И если мнение будет лестным, мы впишем ее имя в завещание и я поставлю под ним свою подпись.

— А если оно не будет лестным? — осторожно спросил Штальбаум.

— Тогда не будет и сего завещания. Главное — мне нужна правда. — Граф устало откинулся на подушки. — Естественно, все надо сделать скрытно и быстро, по крайней мере до того, как меня приберет к себе Господь. Ну и, конечно, вам и вашим помощникам при любом исходе дела, будет выдано щедрое вознаграждение. Вы согласны?

— Согласен, — ответил архивариус.

— Деньги на дорожные расходы получите у моего управляющего. Желаю удачи.

Штальбаум поднялся и, почтительно поклонившись, направился к выходу. Дверь в графскую спальню была почему-то приоткрыта, хотя он точно помнил, что войдя плотно прикрыл ее. Но в голове уже роились мысли, порученного дела касаемые: кого и сколько человек посылать в эту далекую Казань, какие инструкции для них готовить. Размышляя над этим, надворный советник вышел из комнаты, не заметив, как кто-то, очень ловкий, шмыгнул за портьеры. Через минуту оттуда появился молодой человек и, уже не таясь, направился в сторону залы. Его шаги гулко раздавались в пустом коридоре, но их никто не слышал: ни сидевший в это время на кухне камердинер, ни старик дворецкий, ни старый граф в своей спальне, который лежал в постели, устремив невидящий взгляд в узорчатый потолок.

2

Секунд-майорша Клеопатра Семеновна Филиппузина любила поспать. Посему утро в доме начиналось не ранее одиннадцати часов, а до того, чтобы ни хождений, ни, Боже упаси, какого шумства, — дамой Клеопатра Семеновна была весьма строгой и дом держала в рукавицах ежовых: чтоб все только по ее воле, а иначе недолго и на конюшню угодить, в лапы Терентия Панкратыча.

Привыкла давно к такому распорядку и Полина. Девичий сон — крепкий. А вот сестренка ее Лизанька — дело другое. Бывало, просыпалась раненько, даже от шороха тараканьего, когда дворовые с лакеями только до середки сна добирались. И если не эта ее особенность, еще и неизвестно, какая бы случилась в то утро беда.

Проснулась Лиза в тот день от буханья коло-коленного. Как-то необычно звонили, не слаженно, тревожно. Потом вроде треск послышался, словно огромный медведь связки хвороста топчет. Встала, глянула в окно — темень кромешная. То ли дым, то ли туман черный. Потом кто-то закричал дико, будто зверь раненый. А развеялся дым-туман, увидела, что за окном — море огненное.

— Господи! — прошептала Лиза и бросилась в комнату сестры. — Вставай! — дернула она с Полины одеяло. — Пожар!

— Что?!

Как были в рубашках ночных, бросились к тетке.

— Тетушка, горим! Горим!

Ввалился в спальню Терентий Панкратыч. Рот открыт, борода опалена, рубаха огнем дырявлена:

— Пожар!!!

Клеопатра Семеновна даром что сумасбродна да капризна — враз сообразила, что неладное творится.

— Давай выводи барышень! — гаркнула она на Терентия. — Головой за них отвечаешь. Я — следом.

Кинулась растрепанная в будуар свой, к шкатулке заветной. Знала Полина, что в ней — какие-то бумаги важные. Впрямую о том Клеопатра Семеновна с ней не говорила, а намеками — было. Как-то раз, пребывая в благостном настроении, даже показала, что внутри этой шкатулки. Глянула Поля, а там один-разъединственный лист, вчетверо сложенный.

— Вот, — тетка тогда сказала, — видишь, бумага лежит?

— Вижу, — ответила Полина.

— Так вот, запомни, коли со мной что случится... молчи, — не дала она возразить племяннице и продолжала: — Ежели со мной что случится и придется вам так туго, что хоть волком вой, сие письмецо вам очень кстати будет. Семейство князей Всеволожских долгонько на коротком поводке им держать можно.

...По крыше будто застучало крупными градинами.

— Быстрее, — сказала сама себе секунд-майорша, но треклятый секретер не желал открываться. — Черт! — рванула она ручку ящичка, но тот не сдвинулся с места.

Накинув на себя попавшуюся под руку одежду, Полина и Лизанька выскочили во двор.

— Идемте, барышни, идемте, — торопил Панкратыч, опасливо поглядывая на дом.

Крыша уже занялась. Шапка огня над ней быстро росла и становилась все ярче.

— Ну что же тетушка-то не идет? — тревожилась Поля. Подалась было к дому, но Панкратыч весьма неучтиво схватил ее за руку.

— Нельзя туда, — произнес он строго.

Огонь был таким, что даже на этом, казалось бы, безопасном расстоянии его жар был нестерпимым.

И вдруг в окне второго этажа показалась Клеопатра Семеновна. Рубашка на ней горела.

— Тетя!!! — дико закричала Полина, увидев как огонь охватил фигуру Клеопатры Семеновны. Не в силах оторвать взгляда от окна, девушка в рыданиях билась в руках Панкратыча. В ужасе смотрела она, как огонь набрасывался на свою жертва, как обреченная тетушка из последних сил вскинула руку, державшую какой-то темный предмет, и... тут крыша дома просела и обрушилась внутрь, подняв сноп искр, и гигантский столб огня с ревом взметнулся в небо.

...Последнее, что видела Поля, теряя сознание, это вылетевшую из пламени шкатулку, к которой бросился конюх...

— На Арское поле! Все следуйте на Арское поле! — раздалось где-то совсем рядом, и Полипа открыла глаза.

— Очнулась! — услышала она голос Лизы. — Терентий, она очнулась!

— Вот и слава Богу, — послышался откуда-то сбоку голос Панкратыча.

Полина приподнялась на локтях и огляделась. Они с Лизой ехали на тряских дрогах — длинной телеге, на которой возят покойников на погост. Панкратыч шел сбоку, рядом с возницей, в потной сермяге. А вокруг тем временем творилось невообразимое! Улицы были переполнены экипажами, верховыми и пешим людом. Вся эта лавина, двигавшаяся вверх по Рыбнорядской, походила на бушующую реку, в которую из ближайших улиц вливались все новые и новые потоки.

Арское поле напоминало то ли огромный цыганский табор, то ли бивуак отступающей армии. Брички, кареты, коляски, телеги со скарбом и без, цветастые татарские шатры и походные палатки занимали все поле от Варваринской церкви до конца Куртинского погоста. И даже сюда долетал пепел выгоревшего на семь верст в окружности города.

Панкратыч неизвестно куда пропал и вернулся только к вечеру, раздобыв где-то узкогорлый кувшин молока и ломоть ржаного хлеба.

Поужинав, Поля с Лизанькой стали устраиваться на ночь, и тут Панкратыч передал Полине шкатулку.

— Возьмите, барышня, — сказал он и, вздохнув, полез под дроги, где на охапке сена уже храпел возница.

Когда Лизанька тоже уснула, кое-как пристроившись меж узлов и тюков, а Поля открыла шкатулку. В ней, действительно, было письмо. Поначалу она не нашла в его содержании ничего примечательного. Ну разве что насторожила фраза: «Смерть самодержавному уроду!». Поняла потом, прочитав еще раз, что письмо сие напрямую касаемо заговора, приведшего к гибели несчастного императора Павла и воцарению сына его Александра Благословенного. Отложив шкатулку, она долго лежала, глядя на темнеющее небо, пока мысли не унесли ее прочь от всего происходящего.

Всю свою жизнь недолгую год за годом перебрала Полина. Словно драгоценный свет хранила она в памяти то время, когда жива была матушка. Те восемь счастливых, радостных лет, слившихся в один благодатный летний день. И уютное тепло матушкиных рук, когда, бывало, уткнешься с разбегу в ее колени, спрячешь лицо в складках пышного платья и смеешься чему-то непонятному, но очень веселому. А ласковые мягкие ладони гладят по растрепанным косицам, и небесной музыкой звучит родной голос: «Ах ты, шалунья, чего опять напроказила?»

Далее как черный провал зияло страшное и непонятное: зашторенные окна, тяжелый запах, шаркающие по дому шаги незнакомых людей и над всем этим бледное, истонченное лицо матери, последнее прикосновение ко лбу почти невесомых ее пальцев. После смерти матери девочки потеряли и отца. Он не умер, нет, но будто отгородился от дочерей, от всей прошлой жизни высокой стеной, проводя целые дни в кутежах или за карточным столом. Лишь иногда Полина замечала, что при взгляде на нее на его красивом лице появлялась гримаса боли и скорби. Но потом он беспечно встряхивал кудрями цвета гречишного меда, улыбался, целовал небрежно в макушку, и опять куда-то исчезал. А однажды исчез из жизни сестер навсегда.

Обузой стали девочки для небогатой Сеславинской родни, покуда не подобрала их отцова тетка Филиппузина. В ежовых рукавицах держала она не только свой дом. Из-за ее склочного характера побаивались Клеопатру Семеновну даже в титулованной Казани. То ли компаньонкой, то ли прислугой стала Полина для тетки, но надо отдать должное — за воспитанием девочек она все же следила, определив их в престижный пансион мадам Юнгвальд.

Попривыкла Клеопатра Семеновна к девчушкам, прилепилась на старости лет одиноким сердцем к этим птахам невинным. Посему, может, как пришла пора и заневестилась Полина, живо отвернула от порога тех малочисленных претендентов, что позарились на необычную красоту бесприданницы. Да и то сказать, не велики птицы — ни тебе состояния, ни чинов, так, мелочишка беспородная. Поля и рада была — очень уж не хотелось с Лизой расставаться, роднее друг друга не было у них никого на целом свете. Лишь порою в грезах ночных приходили к ней неясные сновидения, наполняли душу трепетным ожиданием чего-то чудесного, что вот-вот случиться должно, но неделя проходила за неделей, месяц за месяцем, а все оставалось по-прежнему. До сегодняшнего дня.

Сердце Полины, как обручем, сжал страх. Что им теперь делать, где жить? Опять мыкаться по чужим домам, терпеть пренебрежение и чужие причуды? И тут в голову пришла мысль, напугавшая ее. Сомнения мучили ее всю ночь. Лишь под утро, когда уже стали меркнуть звезды, Поля приняла решение. Пусть простит ее Бог, но это был тот самый случай, когда было до того худо, что хоть волком вой...

3

Молодой человек двадцати восьми лет стоял в кабинете на втором этаже собственного особняка на Покровской и мрачно смотрел на свое отражение в трюмо на мраморном столике, заваленном всякими галантерейными безделками. Звали молодого человека Сергеем Михайловичем, и был он из славного рода князей Всеволожских. Мрачность князя объяснялась отнюдь не тем, что он видел в зеркале. На внешность сетовать не приходилось. Был Сергей Михайлович высок, статен, широк в плечах и узок в талии. Особую привлекательность придавали ему густые черные, как безлунная ночь, волосы, подстриженные по последней «байронической» моде, и серые, почти серебристые глаза. За этот яркий, запоминающийся облик получил он в полку прозвище Адонис. Но полковые насмешники остерегались злоупотреблять им, поскольку славился Всеволожский твердой рукой и зорким глазом, и охотников рисковать своей жизнью у барьера находилось мало.

Нынешнее мрачное настроение князя было связано с событиями последних дней. Уже был подсчитан ущерб, причиненный городу огнем: восемнадцать миллионов рублей. Стали известны и виновники пожара, точнее, виновница, словоохотливо поведавшая на дознании полицмейстеру обо всех событиях того злополучного утра третьего сентября.

Все началось с того, что Глафира Егоровна, супруга отставного штабс-капитана Андрея Михайловича Ермолаева, решила порадовать мужа пирогами. Затопила она печь да и бросила в нее обломок оси от телеги, а когда обломок загорелся, печное чрево выплюнуло горящую смолу прямо в низкий потолок. И пошло гореть. Через малое время пылал весь дом, а с ним занялись и соседние. Налетевший с Волги ветер раздувал пожар так, что огонь, разом обнимая до пяти домов, бросался с улицы на улицу. Сие произошло так быстро, что ни пожарные, ни полицейские, ни городские обыватели ничего не могли сделать и вынуждены были бежать к Волге и на Арское поле. Самому Сергею Михайловичу повезло. Огонь остановили буквально на стыке Воздвиженской и Покровской.

Князь поправил шейный платок и невольно поморщился — давала себя знать обожженная рука. Малоприятно, но придется задержаться в Казани еще на несколько дней, несмотря на то что в доме стоит невообразимый бедлам. Пришлось приютить на время как ближних, так и дальних родственников с детьми, прислугой, уцелевшим скарбом и даже любимыми собачками. Череда просителей шла с утра до вечера, всем — от губернатора Ильи Андреевича Толстого до дворника Федота — надо было что-то срочно решить именно с его помощью. Вот и сейчас князь отправлялся с визитом к губернскому предводителю дворянства, чтобы определить суммы пожертвований погорельцам и обеспечения их провизией хотя бы на первое время.

В дверь кабинета робко постучали. Сергей хмуро следил, как медленно открылась створка двери и в образовавшуюся щель просунулась взлохмаченная соловая голова Никитки — в былые времена верного ординарца, а ныне камердинера.

— Ваше сиятельство, к вам посетительница.

— Кто?

— Сказывают, родня. Госпожа Сеславина Полина Львовна.

Когда он вошел в гостиную, то сначала подумал, что там никого нет, и почти облегченно вздохнул. Слева, как эхо, в ответ прозвучат чей-то вздох. На краешке канапе в напряжении застыла женская фигурка в сером бесформенном наряде. Голову просительницы венчал огромный капор, почти полностью закрывая ее лицо. «Черт, как ее зовут?» — попытался вспомнить князь и, отбросив тщетные попытки, учтиво поинтересовался:

— Сударыня, чем могу служить?

Просительница подняла голову, и Всеволожскому с трудом удалось сдержать возглас удивления. Ее лицо словно жило отдельной жизнью от своего унылого обрамления, заставляя забыть и о вылинявшем платье, и о нелепой шляпке. Карие с едва заметной раскосинкой глаза, четко выписанные брови, нежный овал лица. А губы! Правда, сейчас они были плотно сжаты, а выражение этого лица было сосредоточено и холодно. «Интересно, какого цвета у нее волосы?» — вдруг мелькнуло в голове Сергея.

— Ваше сиятельство, меня зовут Сеславина Полина Львовна. Мы не знакомы, но вы, верно, знаете мою тетушку Клеопатру Семеновну Филиппузину? Она кузина вашего батюшки.

Голос просительницы прозвучал мягко с едва заметной хрипотцой, будто обволакивая собеседника.

— Конечно, помню. Весьма почтенная и весьма строгая дама, хотя я ее давно уже не видел. Здорова ли она?

— Она погибла, — голос ее чуть дрогнул.

— Примите мои искренние соболезнования. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Иначе я к вам не пришла бы. То, что я собираюсь вам сказать, Покажется немного странным, но прошу вас выслушать меня с вниманием. — Девушка вздохнула с какой-то решимостью, будто ей предстояло вот-вот войти в ледяную воду. — После пожара я осталась совсем одна с младшей сестрой на руках. Родители умерли несколько лет назад, единственной родственницей была тетушка, теперь и ее нет. Средств к существованию у нас тоже нет. Потому я и обратилась к вам.

— Очень разумный шаг с вашей стороны. Я подумаю, чем можно помочь, возможно, подыщем вам место компаньонки или что-то еще...

Что-то еще... Сергей внутренне усмехнулся; он вдруг подумал о том, что еще хотел бы ей предложить. Уютный домик в Москве, свой выезд, драгоценные безделицы... Из легкой дымки мечтательности его вырвала требовательная интонация в голосе просительницы.

— Сергей Михайлович! Я не милости пришла просить! У меня к вам деловое предложение.

— Вот как? Деловое?.. С удовольствием вас послушаю, — ответил Сергей, невольно делая ударение на слове «удовольствие».

— Я предлагаю вам сделку.

— И какого рода? — приподнял брови Сергей.

— У меня есть некая бумага, касающаяся вашего батюшки. Я готова отдать вам ее при условии, что вы возьмете меня с сестрой в Москву, представите своей матушке, выведете в свет как свою родственницу и... обеспечите небольшим приданым.

— Что?! — оторопел от такого заявления Сергей.

— Князь! Я все продумала! При ваших связях и состоянии это не составит вам большого труда. Ну а вы... вы спасете доброе имя своего отца.

— При чем здесь мой отец, мадемуазель?! — внутренне закипая, произнес Сергей.

— Вот. Извольте прочесть, — достала она из ридикюля небольшой лист сероватой бумаги. — Это копия документа, который я готова предложить в обмен на ваше согласие выполнить мою просьбу. Точнее, после полного ее выполнения.

Сеславина сунула бумагу в руку князя и отвернулась.

Сергей с явной неохотой развернул документ, написанный округлым девичьим почерком.

«Милостивый государь князь Михаил Сергеевич. В ответ на Ваше согласие принять участие в устранении известнаго Вам Лица, сообщаю Вашему Сиятельству, что оное намерены мы совершить не позднее 12 числа Марта месяца, посему Вам надлежит быть в столице уже 10-го.

Вся гвардия с нами! Смерть самодержавному уроду!

Честь имею быть, милостивый государь, Вашего Сиятельства покорнейший слуга

Граф Валериан Зубов».

Строчки поплыли у него перед глазами. Отец!.. Как он мог ввязаться в эту историю! Да не фальшивка ли это? Сергей перевел испытующий взгляд на собеседницу, и в глубине ее глаз ничто не дрогнуло — она лишь плотнее сжала губы и заледенила лицо.

— Это шантаж, сударыня?! — Он вскочил, еле сдерживая ярость и испытывая страстное желание сомкнуть пальцы на нежной шейке этой девицы. Домик в Москве, безделушки... Что ж, судя по всему, она нашла превосходный способ все это заполучить!

Сеславина чуть вздрогнула, но потом не менее яростно ответила:

— Извольте прекратить орать! Сюда сбежится весь дом. Это просто деловое предложение, — потом чуть тише добавила: — Вы заинтересованы в том, чтобы заполучить этот документ. А нам с сестрой надоело жить в приживалках у сварливых старух. Я не требую немедленного ответа. Через час я вернусь, и вы сообщите мне о своем решении. — Она встала и, уже направляясь к дверям, бросила через плечо: — Надеюсь, вы не обманете моих ожиданий. Не провожайте меня.

Сергей оторопело смотрел ей вслед. «Не провожайте»! Да он готов был вышвырнуть ее за дверь собственными руками! Его — боевого офицера, героя Бородина, шантажирует какая-то финтифлюшка! Но каков отец! Выходит, он был связан с убийством императора Павла? И ведь не только слова — шороха об этом эпизоде его жизни не было слышно! Интересно, осведомлена ли о сем матушка? Но письмо это, несомненно, заполучить надо. Может, громкого скандала оно и не вызовет, но неприятных минут, особливо со стороны двора, пережить придется немало.

Сергей позвонил в колокольчик и, когда в дверях появился Никитка, приказал:

— Как только придет мадемуазель Сеславина, проводи ее в мой кабинет.

А вот визит к предводителю придется отложить.

4

Мадемуазель Сеславина явилась ровно через час.

— Ваше сиятельство, — без предисловий сказала она, твердо взглянув ему в глаза, — сообщите, принимаете ли вы мои условия?

— Итак, если я вас правильно понял, из ваших, слов следует, — с расстановкой, и также не утруждая себя любезностями, ответил Сергей, — что вы в обмен на документы, компрометирующие моего батюшку, требуете: первое — представить вас московскому бомонду, второе — снабдить небольшим приданым.

Он внимательно посмотрел ей в глаза и почувствовал, что даже в этот момент готов утонуть в бархатной их глубине.

— Вы правильно меня поняли. — Поля опустила ресницы, не выдержав его пристального взгляда.

— И насколько «небольшим» должно быть это «приданое»?

— Думаю, 5—6 тысяч годового дохода. Этого вполне хватит, чтобы прожить нам с Лизанькой. — Ее голос чуть дрогнул. — Надеюсь, для вас это не составит большого труда.

— Составит, мадемуазель, — саркастически протянул Сергей. Сам он, признаться, ожидал гораздо большей суммы. — Но вы прекрасно понимаете, что поставили меня в безвыходное положение, посему условия ваши принимаются. Только и вам мои придется принять.

— У вас тоже есть условия? — удивленно вскинула на него глаза Полина. — Какие же?

— До Москвы вы поедете в сопровождении моей родственницы Варвары Апрониановны Манасеиной. В Москве же будете жить в доме матушки Марьи Тимофеевны. Ни ей, ни кому бы то ни было нет необходимости знать о нашем договоре. Помимо сказанного, кандидатура жениха вашего матушкой, а главное, мной должна быть одобрена, поскольку мы вам, стало быть, ближайшая родня. И прежде чем строить кому-нибудь глазки да кокетничать — у меня согласия спросите, моим родственникам да друзьям таких продувных бестий, как вы, в жены не надобно! Бумаги на приданое получите только после венчания.

— Да как вы смеете! — вскинулась Полина, и губы ее предательски задрожали. — Как вы смеете так со мной разговаривать!

— А вы тут благородное негодование не изображайте, — холодно отозвался Сергей. — Тоже нашлась дева невинная! Может, вам в актерки податься? Не согласны — черт с вами! Наше семейство разные времена переживало. Переживем и этот скандал.

Полина несколько раз судорожно вздохнула, еще крепче сжала кулачки, чувствуя, что вот-вот вцепится в это красивое холеное лицо, нет, в эту самодовольную физиономию!

Через два дня ранним утром они отправились в путь, покидая выгоревшую Казань. Глядя на почерневшие остовы каменных домов и пожарища на месте деревянных, Сергей невольно вспоминал события трехгодичной давности, когда нашествие французов докатилось до Москвы и оставило там такие же руины. А еще горечь и отчаяние отступления, боль неизбежных потерь: Смоленск, Бородино, оставление Москвы. Но затем были Малоярославец, Красное, Березина. Потом Кацбах и Лейпциг, Ла Ротьер и Фер Шампенуаз. И в Духов день 1814 года в завоеванном Париже слова императора Александра к русской армии: «Совершена война, для свободы народов и царей подъятая. Храбрые воины, вам, первым виновникам успеха, принадлежит слава мира!.. Вы снискали право на благодарность Отечества — именем Отечества ее объявляю».

Сейчас эти слова вызвали у Сергея горькую усмешку. Еще в Париже начались ежедневные разводы и учения, утомительные парады и еще более утомительные репетиции парадов. Император не чувствовал мощи священного огня, обуревавшего его славную армию, — он видел лишь плохое равнение полков и рот. Не замечал тактического совершенства этой армии — видел только недостаточно набеленный этишкет замкового унтер-офицера. Такие войска стыдно вывести на Царицын луг, их надо переучивать и, главное, подтягивать! Подтягивать было кому, да только князь Всеволожский к таковым относиться не пожелал. Поэтому подал в отставку, да и укатил в первопрестольную. А вышло — только три месяца и прожил, наслаждаясь прелестями частной жизни, как эта Сеславина на голову свалилась.

...Уже стемнело, когда колымага с Полей и Лизанькой с грохотом вкатила на постоялый двор. Коляска Всеволожского с выпряженными лошадьми стояла возле конюшни. Рядом суетился Никита, выискивая что-то в багаже. Когда лошади остановились, он подскочил к берлину, открыл дверцу и почтительно помог сойти сначала Варваре Апрониановне, потом Полине с Лизой.

— Его сиятельство давно прибыл, Никита? — спросила Полина.

— Почитай, час с четвертью как уже будет. Теперя оне кофей пьют, вас дожидают, барышня, — простодушно ответил тот.

Как же, «дожидают». Да умри она у его ног — глазом не моргнет, еще и обрадуется. После того разговора в доме он просто игнорирует ее присутствие, а когда нет иной возможности, проявляет ледяную учтивость. Что сейчас, судя по всему, и произойдет.

С этими мыслями Полина, пропустив Лизу и Манасеину вперед себя, вошла в довольно чистую — небольшую залу. Сергей сидел к ним боком. Когда он поднялся со стула и повернулся к вошедшим, у нее вдруг перехватило дыхание. Что же в нем есть такого, из-за чего она с трудом подавляет в себе желание смотреть на него безотрывно? Будто завороженная, Полина следила за его гибкими, опасными в своей неуловимости движениями. Он шагнул вперед, склонился над рукой тетушки.

— Добрый вечер, дамы. Как дорога, не сильно утомила вас?

— Ах, mon ange, не для моих старых косточек эти дальние путешествия. Только свидание с твоей матушкой, благодетельницей моей, манит да лучиком ярким светит впереди. Даст Господь, дня через три на месте будем, приютит достопочтенная Марья Тимофеевна родства и старой дружбы ради, — завела Манасеина уже привычную песню.

У самовара суетилась жена смотрителя, расставляя чашки и тарелки с закусками. Полина и Лиза сели за стол.

Сестры были мало похожи друг на друга, только, пожалуй, миндалевидные бархатистые глаза, доставшиеся им от далекого предка, выходца из Золотой Орды, свидетельствовали об их родстве. Лиза — веселая, неугомонная отроковица с буйной шапкой вечно выбивающихся из кос кудрей цвета гречишного меда, была открыта и любопытна. В дороге ее голова почти постоянно высовывалась из окна кареты, а на постоялых дворах она неизменно находила себе подопечных: то маленького щенка, то хромого гусенка или еще какую-нибудь живность, требующую ее немедленной помощи. Поля сначала пыталась одергивать Лизу, боясь, что могут обидеть сестричку неосторожным словом, но потом успокоилась, заметив, что неудовольствие Сергея распространялось только на ее особу. А ведь сначала, кажется, она ему понравилась. Это было видно по взгляду князя, интонациям голоса и даже движениям. Ее не обманешь. Но воспоминание о том, как мягкое, сочувственное выражение его лица превратилось в холодную, презрительную маску, вновь больно отозвалось в ее сердце.

В этот момент во дворе раздался стук копыт, громкие возгласы, а затем дверь залы распахнулась, и в комнату вошел, сверкая эполетами и бряцая шпорами, среднего роста ладный молодой человек.

— Вечер добрый. Разрешите к вам присоединиться, милые дамы. Ба! Да это Всеволожский! Серж! Какими судьбами? — с радостным удивлением воскликнул он.

— Никак, князь Болховской! — удивился Сергей. — Да ты уже флигель-адъютант! Я-то из Казани в Москву направляюсь. А тебя какой ветер сюда занес? — не менее радостно отозвался Всеволожский.

— А я из Москвы в Казань. Ну, брат, это длинная история. Но, может, ты сначала представишь меня своим очаровательным спутницам? — не сводя заинтересованного взгляда с Полины, перебил сам себя Болховской.

Церемония представления состоялась, и вновь прибывший завладел общим вниманием, рассказывая последние новости, особенно о параде русских войск под Вертю.

— Представьте себе, 132 батальона — это 107 тысяч пехотинцев — идут церемониальным шагом, и ни один не сбился с ноги! Союзники были в восторге! Дамы пребывали в полной ажитации.

— Ах, молодость, молодость! — завздыхала тетушка. — Хоть на войне, хоть на параде — а все вам дам подавай.

— Сударыня, таких прелестных, как вы и ваши спутницы, во всей Европе не сыщешь! — пылко воскликнул князь Болховской, поглядывая на Полину.

Перехватив не один такой взгляд, Сергей почувствовал, как в нем волной поднимается раздражение, и радость от встречи с другом немного поутихла.

— А не пора ли дамам отдохнуть? Думаю, мы их утомили своими разговорами, — непререкаемым тоном произнес Сергей. — Позвольте проводить вас в вашу комнату.

Когда они выходили из залы, Сергей попридержал Полю за локоток, приблизил к ней свое лицо, чуть ли не касаясь губами завитков волос на ее виске, и зловещим шепотом произнес:

— Я вас предупреждал, дорогая моя охотница за женихами, поостерегитесь строить глазки всем подряд, а этому человеку особенно. Борис мой друг...

— Сергей Михайлович! Что за вздор... я и не думала... — В негодовании она повернулась к нему, и ее лицо оказалось совсем рядом с его губами.

— А надо бы думать, — отпустил Сергей ее локоть и отступил на шаг. — Умерьте свои аппетиты, мы еще не в Москве...

Невозможный человек! Она и так старается вести себя тихо, как мышка, она сама любезность, даже разик-другой пробовала ему улыбнуться, но он так на нее посмотрел, будто она зарезала родную мать.

Она долго не могла уснуть, ворочаясь на жесткой кушетке. Рядом глубоко и спокойно во сне дышала сестра, на соседней кровати чуть посапывала Варвара Апрониановна. Несколько раз Поля подходила к окну, прислонялась горячим лбом к холодному стеклу и плакала, плакала, изливая в слезах и свое раннее сиротство, и одинокую жизнь без надежды и радости, и тоску по прекрасному суженому, который появится, и все тотчас разрешится само собой, легко и просто. Даже во сне тоска и слезы не отпускали, и свою боль она выплакивала на груди у статного мужчины, позвавшего ее: «Полина... Поленька...» Он обнял ее, закрывая своими сильными руками от невзгод этого мира, и когда она подняла глаза, пытаясь рассмотреть его лицо, то смутно различила лишь темную прядь, упавшую на лоб, ласковые серые глаза и губы, что шептали: «Все хорошо, все будет хорошо...»

— Ну, Адонис, ты и хитер. Такая нимфа у тебя в родственницах, а ты молчал! Розан, душечка! — воскликнул Болховской, целуя кончики пальцев. — А не дочка ли это того Сеславина, что картами все свое состояние профукал и семью по миру пустил?

— Она самая. Но бедной сироткой я бы ее теперь не назвал, — с легкой иронией ответил Сергей.

— А что, наследство какое случилось? Дядюшка богатый преставился, или клад сыскался? — с интересом спросил Болховской. — Выходит, она завидная невеста, и ты, стало быть...

— Перестань, я сам с ней познакомился лишь несколько дней назад. Теперь везу к матушке, передам ей под опеку, и дело с концом, — перебил друга Сергей.

— Э нет, брат. Уж я-то вижу, зацепила тебя эта мамзель, вон как набычился, когда я на нее воззрился. Да не раздувай ноздри, я больше по привычке. Люблю за нежным полом приволокнуться, — мечтательно протянул Болховской. — Но ежели сам на нее виды имеешь...

— Вздор! — раздраженно ответил Сергей. И чтобы увести разговор от опасной темы, спросил: — Лучше расскажи, что от Тауберга и Самарцева слышно, давно от них вестей не получал.

— Степан подал прошение об отставке, — сразу посерьезнел Болховской. — Может, уже и вышел. А Тевтон в Москве, в отпуске, старая рана открылась, вот он на излечение домой и прибыл.

Потягивая мадеру из дорожного погребца Всеволожского, старые приятели засиделись заполночь. Отправляясь к себе на ночлег, проходивший по коридору Сергей услышал, что в одной из комнат раздаются приглушенные рыдания. Казалось, чье-то сердце исходит от горя и страдания. Прислушиваясь, он нерешительно потоптался возле двери, затем тихо вошел в комнату. Горькие всхлипывания доносились с кушетки, залитой лунным светом. Полина... Сергей опустился на колено, склонился над ней, уткнувшейся в подушку, и осторожно прикоснулся к вздрагивающему плечу.

— Полина Львовна... Поленька... — шепотом позвал он.

Она сонно повернулась, всхлипнув, ухватилась вдруг за отвороты его сюртука, уткнулась в грудь. Сергей растерянно смотрел на темные локоны, обрамлявшие нежный лоб, на округлое девичье плечо, выскользнувшее из ночной сорочки. Оно так ярко сверкнуло в призрачном свете, что он вынужден был прикрыть глаза, почувствовав, как горячая волна ударила по телу. «Уйти, немедленно уйти», — забилось в мозгу. Но руки сами собой уже опустились на эти плечи, пальцы ощутили нежную, горячую кожу, а лицо утонуло в душистом облаке шелковистых волос. Сергей прижал ее к груди и, чуть покачивая, зашептал то ли ей, то ли себе:

— Ш-ш-ш, все хорошо, все будет хорошо...

Скоро Полина затихла. Он осторожно опустил ее на мокрую от слез подушку, накрыл матовые плечи одеялом. И почти за шиворот выволок себя вон из комнаты. Перед глазами стояла красная пелена, тело мучительно ныло... Что хорошо? Кому хорошо? Может, она не спит вовсе? Разыгрывает перед ним разные аллегории. Поди тут, разбери, что к чему...

Сергей выскочил во двор, схватил ведро и, несмотря на прохладную сентябрьскую ночь, ухнул ледяную воду прямо себе на голову.

РАПОРТ ПЕРВЫЙ

Милостивый государь, Осип Францович.

Поелику Вы наказывали мне докладывать Вам преподробнейшим образом о наших деяниях относительно порученного нам дела, сообщаю следующее.

Восьмого числа сего месяца мы приехали в Казань. Здесь, как оказалось, случился страшной силы пожар, спаливший до трех четвертей города. Так что найти человека, Вами указанного, оказалось крайне трудно и хлопотно. Только к вечеру он нами, милостивый государь, был отыскан. Сей отставной губернский стряпчий поведал нам, что интересующие нас бумаги как из губернской консистории, так и из палаты гражданской были вынесены из пожару в самый последний момент и находятся в Полицейской управе. Губернский стряпчий, служивший некогда, как Вам известно, по Уголовной палате, оказался вхож к самому полицеймейстеру, коий и дал разрешение поискать нужные нам документы.

Копия с интересующих нас бумаг была исполнена уже к утру дня следующего, да и документы, надо сказать, милостивый государь, того стоили.

Интересующую Вас особу зовут Сеславина Полина Львовна, девятнадцати годов, из дворян, в настоящее время круглая сирота, находящаяся под опекой некой госпожи Филиппузиной. Впрочем, все это Вы сможете узнать из копии метрической записи, что прилагается к сему рапорту. Открылось и еще одно обстоятельство: у сей особы имеется младшая сестра именем Лизавета.

Справившись у г-на стряпчего о месте проживания сестер Сеславиных, мы направились в указанную улицу, но ни онаго дома, ни собственно улицы не нашли. Что сталось с сестрами, никто не ведал. Далее мы снова прибегли к помощи вышеозначенного стряпчего, и часам к двум пополудни тот известил нас, что сестры Сеславины отъехали из Казани по Нижегородскому тракту вместе с дальним родственником князем Всеволожским и что-де конечным пунктом их следования есть город Москва.

Засим отправляемся в Москву, перед чем я и написал рапорт во исполнение Вашего непременного требования докладывать о произведенном нами дознании как можно чаще и подробнее.

Касаемо характеру и манер старшей из сестер Сеславиных, насколько нам удалось выяснить, манер она самых что ни на есть деликатных, как и положено девице ее годов, а характеру покуда неизвестного. Сей вопрос требует дальнейшего прояснении.

Остаюсь преданнейший Вам, милостивый государь, слуга Каллистрат Платонов сын Назарьев.

Писано в Казани Сентября 10-го числа 1815 года.

5

В Москве красных улиц — поди, сосчитай. Пожалуй, в каждой части с десяток наберется. В Тверской это Дмитровка, Знаменка, Никитская ну и сама Тверская. В части Мясницкой хороша Кузнецкая, а в городе Земляном — Арбат, обе Никитских и, конечно, Пречистенка. Дома здесь каменные, большие, с садами, в коих пруды, а в прудах рыбы золотые плавают — караси да карпы. Беседки для чаепитий и задушевных разговоров, гроты, через овраги мостики коромыслами. Словом, объявись на Москве волшебник какой да задумай он вдруг перенесть всю Пречистенку в Санкт-Петербург, так улица сия не испортила б и Дворцовую набережную. Вот на эту улицу и въехала коляска князя Всеволожского, а за ней, пошатываясь от долгого пути, и доисторический «берлин».

Московская резиденция князей Всеволожских была чудо как хороша. Благолепие начиналось сразу от усадебных ворот, на столбах коих два мраморных льва, верно только-только очнувшись от спячки, подняли свои гривастые головы и со строгим любопытством рассматривали приезжих. Затем ворота будто сами открылись, коляска князя, а вслед за ней и «берлин», въехала во двор.

На колонном крыльце их уже встречал дворецкий в кафтане золотого шитья — полный генерал, да и только.

— С приездом, ваше сиятельство! — громко провозгласил он и почтительно поклонился. — Добро пожаловать!

— С приездом, с приездом! — закричала набежавшая дворня, суетясь возле Всеволожского и толкаясь, дабы иметь возможность приложиться к княжеской длани.

«Любят здесь его, — подумалось Полине, и она вдруг поймала себя на том, что это ее почему-то радует. — Да и как не любить... такого».

А князь Сергей Михайлович улыбался, и его серебристые глаза искрились теплыми лучиками, словно согревая всех. Кроме нее.

— Прибыл! — На крыльцо вышла еще нестарая статная дама, протягивая к Сергею руки. Князь легко вбежал по мраморным ступеням и очутился в ее объятиях. — Цел?

— Цел, матушка, цел, — рассмеялся князь. — Что со мной станется?

— Знаю я тебя. Небось в самое пекло лез? У нас тут говорят, вся Казань выгорела.

— Да, пожалуй, что так, — ответил Сергей и, чуть помедлив, добавил: — Вот, гостей к вам привез.

— Гости это хорошо, — промолвила княгиня и поманила мягкой ладошкой стоящих у крыльца женщин. — Ну что вы встали, будто неродные. Ступайте сюда.

— Матушка, Марья Тимофеевна! — бросилась к княгине Варвара Апрониановна. — Что деется-то, ой, что деется! Страсти Господни!

Манасеина достала откуда-то из подрукавных оборок платья огромный платок и приложила к глазам.

— Все погибло: дом, мебеля, сундуки с платьем, шарабан петербургской работы, фарфор китайско-ой, — уже завыла она в голос. — Ничегошеньки не оста-а-лось...

— Ну, будет, будет Варвара Апрониановна, — сочувственно молвила княгиня, посматривая с некоторым недоумением на понуро стоящую барышню в одеянии, которое на Москве перестали носить еще в прошлом веке, и в остроглазую отроковицу. — Небось не к чужим пожаловала. Проходи в дом, устраивайся. Палаты твои тебе известны, с весны нетронуты стоят — занимай. Через четверть часа к чаю прошу. А ты, — обратилась она к сыну, — пошто гостей у порога держишь?

— Знакомьтесь, maman. Наша родня Полина и Елизавета Сеславины.

— Знаю Сеславиных, добрый род, — ответила княгиня кивком головы на книксен сестер. — Правда, сказывают, был один из них уж больно до вина да картишек охоч, имение свое спустил, потом за супружнино принялся. А как и его профукал — помер. Львом его звали...

— Maman, — не дал договорить княгине Сергей. — Это Полина и Елизавета Львовны. Племянницы кузины вашего мужа и моего отца.

— Вот, дура старая, совсем из ума выжила! — конфузливо всплеснула руками Марья Тимофеевна. — Вы уж, милые, простите меня, бога ради, что родителя вашего словом недобрым помянула. Не со зла, ей-богу.

Княгиня выглядела столь виноватой, что Полине стало неловко.

— Вам нет нужды себя корить, — глянула она на Всеволожскую ясным взором. — Ведь все, что вы сказали — правда.

— Да грех о покойнике худое сказывать, — ответила княгиня все еще конфузясь. — Еще при его детях-то...

Сестрам были выделены лучшие гостевые покои в доме. Располагались они в бельэтаже, и пока весьма степенный камер-лакей вел их по особняку, они не переставали удивляться богатому убранству дома.

То, что увидели сестры у Всеволожских, дышало роскошью и изысканностью вкуса. Комнаты особняка имели штофные шпалеры, причем разного рисунка и цвета, золотые багеты, паркет карельской березы, обюссонские ручной работы ковры, мебеля красного, черного и орехового дерева. Огромная бальная зала поражала благолепием блестящего, как зеркало, паркета, а вместо колонн своды поддерживали кариатиды в римских тогах, холодно взиравшие сверху на Полину и Лизу круглыми мраморными глазами.

— Дворец! Настоящий дворец! — восторженно воскликнула Лизанька, нисколечко не стесняясь важного лакея. — И мы будем жить здесь?!

— Какое-то время, — ответила Поля.

— А потом?

— А потом будут пирожные с горчицей, — улыбнулась Поля.

Чай пили в столовой, по-московски, с сушками, вареньем и домашней наливкой, которую с превеликим удовольствием принялась употреблять Варвара Апрониановна. После пятой ее стопочки княгиня не удержалась:

— Ты что это, мать моя, никак, к вину пристрастилась?

— Уж больно хороша вишневочка ваша, — отвечала Манасеина. — Да и с дороги не грех.

— С дороги не грех, — согласилась княгиня.

Марья Тимофеевна улыбнулась и перевела взор на Полю.

— А вы, Полина Львовна, как вы дальше... себя видите?

— Вот об этом я и хотел с вами поговорить, татар, — не дал Полине и рта раскрыть Сергей.

— Хорошо, сын мой. Жду тебя после в библиотеке...

Разговор был недолгим. Говорил по большей части Сергей, а княгиня если и успевала вставить в его речь словечко-другое, то преимущественно нечто вроде: «Ах, как ты прав», «Я и сама хотела это предложить» и «Весьма, весьма достойно».

Когда Сергей закончил и, попрощавшись, вышел из библиотеки, княгиня Марья Тимофеевна осталась сидеть в креслах. Глаза ее с умилением смотрели вослед сыну, а губы шептали:

— Боже, какая у Сержа добрая и благородная душа. Какой милый вырос мальчик! Слава, слава тебе Господи...

6

— Ну сколь раз тебе говорить, Карпыч, что всю корреспонденцию дяди вначале я должен просмотреть. А вдруг она содержит неблагостные вести? — Молодой племянник графа Лопухина с укоризной глянул на старого камердинера. — Ведь граф плох; прочтет он что-либо худое и более занеможет. Ты что, не понимаешь сего?

— А вдруг в корреспонденции содержатся сведения, едино для их сиятельства предназначенные? — попытался сопротивляться Егор Карпыч.

— Ну, что касается государственных тайн, то к оным Валериан Тимофеевич уже давно не имеет никакого касательства, — совершенно не обиделся на слова старого слуги молодой человек. — А что до сердечных дел дядюшки, — улыбнулся он, — так они все мне и так известны. Да ты не беспокойся, Карпыч, я в личные послания вчитываться не буду. Ну кому еще, как не нам с тобой, оберегать его?

Уговаривать он умел. Потому Егор Карпыч, поколебавшись, отдал серебряный поднос с корреспонденцией племяннику графа и, поклонившись, вышел из смежной со спальней залы.

Молодой человек, проводив камердинера насмешливым взглядом, тотчас перебрал все бумаги, лежавшие на подносе, выбрал небольшой конверт, подержал его сургучной печатью над канделябром, ловко затем поддел ее ногтем, раскрыл конверт и достал сложенную пополам осьмушку листа. Быстро пробежав глазами текст записки, какое-то время сидел в раздумье, потом снова перечел.

«Ваше сиятельство,— гласила записка, — довожу до Вашего сведения, что ту, коя приходится Вам внучкой, зовут Полина. Ей девятнадцать лет. Сентября 9-го числа выехали в Москву вместе с князем Сергеем Михайловичем Всеволожским, родственником им по тетке их Филиппузиной. Это все, что удалось выяснить на сей час. При поступлении новых сведений Вы будете немедля оповещены.

Вашего сиятельства покорнейший слуга

Осип Штальбаум».

Он снова подержал сургуч над свечой, аккуратно запечатал конверт и вложил его в середину бумаг на подносе. Затем вызвал камердинера:

— Все в порядке, Карпыч, ничего существенного. Так, пожелания скорейшего выздоровления да светские сплетни, — и передал поднос в руки камердинера: — Можешь нести.

— Слушаюсь.

«Все это не шутки, однако, — впал в раздумья молодой человек, когда ливрея Карпыча исчезла за дверью, — не просто блажь больного старика, выжившего из ума. Все это намного серьезней». И ему, ежели он не предпримет никаких мер, так и прозябать до скончания века захудалым помещиком в своей родовой Чемышовке уезду Старицкого губернии Тверской, володея двадцатью осьмью душами бородатых мужичков да землицею в полсотни лошадиных скоков. Ожениться на перезрелой девице, каждый день выслушивать ее глупости, выбивать из мужиков подати да играть в подкидного дурака с тестем и тещей. И ради этого он совсем еще недавно проливал кровь? Нет, все это не для него».

Мысли в голове путались, цеплялись одна за другую, не давая сосредоточиться. Наконец одну из них удалось зацепить: «Посмотреть на эту счастливицу». Потом поймалась еще одна: «Надо ехать в Москву». А затем сама собой, как продолжение мысли второй, пришла третья: «... и скомпрометировать ее». Все верно: дядюшка, узнав от этого своего Штальбаума о приключившемся с девицей конфузе, просто впишет в свое завещание не ее имя, а другое. И скорее всего его. Племянник графа провел ладонью по лицу, словно смахнув остатки сомнений. План был готов. Оставалось действовать.

7

Всего-то неделю, как Полина с Лизой в доме у Всеволожских обосновались, а кажется, будто всю жизнь тут прожили. Столько всего за это время случилось, чего в Казани бы на десять лет хватило. Ну может, чуть менее.

На третий день по приезду повез князь Всеволожский Полину и Варвару Апрониановну на Кузнецкий мост, где располагались самые лучшие и новомодные магазейны и лавочки. После разору наполеоновского да пожара мало что на Москве от старой жизни осталось, но заведений соотечественников французы не тронули.

Первый визит был в заведение модистки мадам де Монси. Бойкая француженка, смерив цепким взглядом Полину, мило улыбнулась:

— Это ваш первый сезон, мадемуазель?

— Первый, — ответила Полина, слегка смущаясь, и робко добавила: — Я бы хотела одно бальное платье, одно для прогулок...

— Мадам, — перебил ее Сергей, — нам нужна полная экипировка, простите великодушно, — полный гардероб. Все, что необходимо девушке, чтобы достойно быть представленной в свете.

— О, вы попали по адресу. У нас превосходные ткани, прекрасный выбор фасонов на любой вкус и великолепные мастерицы. — Она хлопнула в ладоши. — Начнем... Софи! Жаннет-та! Мари-Роз!

Девушки увели Полину в примерочную комнату и принялись вертеть, как куклу, совершая одним только им ведомые манипуляции под названием «снятие мерок». Почти через три четверти часа она вернулась в салон и погрузилась в изучение альбомов с «самыми последними» новинками парижской моды.

— Ой, срам-то какой! — не удержалась от возгласа Варвара Апрониановна, в смятении разглядывая один из рисунков. — Да как молодая девушка это все надеть может!

Полина и Сергей одновременно склонились над альбомом, и она почувствовала, как горячая волна окатила ее и дрожью отозвалась в пальцах. Стоит лишь поднять глаза и совсем, совсем рядом она увидит его четкий профиль, твердую линию подбородка, тень от темных ресниц... Или она уже подняла глаза? Вот дернулся мускул на скуле, дрогнули ноздри, сейчас взглянет — и тогда конец, затянет этот серый омут, не выбраться. Так, что там за фасоны?

— Для первого бала я бы предпочла это платье, — почти наугад ткнула пальцем в альбом Полина, — только, наверное, белого цвета.

— Не слишком ли вызывающе для нежной девушки? — ледяным тоном заметил Сергей. — Из такого платья выскочишь — не заметишь. Или вы на это и рассчитываете?

Полина вспыхнула.

— Оно не более вызывающее, чем иные. Кроме того, вашу матушку вчера посещали гостьи и в более откровенных нарядах. Вас они явно не оставили равнодушным, судя по тому пристальному вниманию, которое вы им уделяли.

— Не вижу ничего предосудительного в том, что хозяин дома оказывает внимание своим гостям, хотя некоторые из них больше предпочитают чопорно отмалчиваться или затевать ссоры по пустякам.

— О-ля-ля! — между тем почти пропела мадам де Монси, многозначительно взглянув на раскрасневшуюся Полину и похожего на глыбу льда Сергея. — Сейчас мы все уладим. А вот белый цвет я бы вам не советовала, в нынешнем сезоне это отдает дурным вкусом. Посмотрим другие расцветки.

Она вновь хлопнула в ладоши, и на посетителей обрушился ворох самых разнообразных тканей, волны кружев и лент всех фактур, цветов и оттенков.

В результате этого визита у Полины появился свой гардероб: туалеты для балов, платья для выездов и прогулок, для дома и домашних приемов, а сверх того заказан был зимний капот из грандепаля и стеганый шелковый клок. Полина не представляла, сколько все это могло стоить, но наверняка в Казани на эти средства они с тетушкой могли бы прожить несколько лет. Новое испытание ожидало Полину в магазине месье Руче, где была заказана куча самой разнообразной обуви на все случаи жизни, затем кошмар продолжился в модном заведении мадам Тальма, откуда в экипаж перекочевали бесконечные коробки со шляпками, шалями, веерами, перчатками — всеми теми дорогостоящими безделками, без которых в свете не могла обойтись ни одна модная дама. Она почти застонала, когда Сергей нетерпящим возражений тоном потребовал, чтобы она сейчас же надела новую шляпку-шуте, украшенную лентами и плиссированными бейками, а старую небрежно отбросил, заявив, что она ей больше не понадобится.

— Сергей Михайлович, помилуйте, это совсем излишние траты, мне ничего этого не нужно.

— Не полагаете ли вы, сударыня, что моей матушке будет прилично вывозить в свет огородное пугало. Я не позволю вам своим внешним видом компрометировать мою семью. Делайте, что вам говорят...

— Упрямый осел, — тихо процедила сквозь зубы Полина.

— Что? — приподняв соболиную бровь, сверкнул глазами Всеволожский.

— Дети, дети... — закудахтала Варвара Апрониановна. — На нас обращают внимание!

— Я вам очень признательна, — отчеканила Полина, слегка наклонив голову.

— Над вашими манерами тоже придется поработать. Но на сегодня с покупками закончено, — милостиво сообщил он, выходя из магазина.

Усадив дам в экипаж, Сергей уже поставил ногу на ступеньку, как его остановил радостный возглас:

— Всеволожский! Князь Сергей!

— Самарцев! Вот так встреча! — Он радостно улыбнулся другу. — Рад тебя видеть.

— А я думал, ты в Казани. Говорят, там весь город выгорел. Не удивлен: тебя, чертяку, вечно в самое пекло заносит.

— Да подпалило слегка. На пути в Москву встретил Болховского, он сообщил, что ты в отставку подал. Давно приехал?

— Днями, — неопределенно ответил Степан.

— Где остановился?

— В «Европе». Решил зиму в матушке-Москве скоротать, тем более что Тауберг здесь. А вот теперь и ты. Наведаешься ко мне?

— Да. Через час освобожусь и заеду.

— Прихватим Тауберга, закатимся к «Яру». Говорят, среди цыганок новенькие объявились. Чудо как хороши... А на Кузнецком-то что тебе понадобилось? — Самарцев бросил любопытствующий взгляд в глубь экипажа и игриво добавил: — Новая птичка? И уже на смену перышек тебя подвигла?

Вздохнув, Всеволожский чуть отступил от кареты.

— Дамы, позвольте вам представить моего близкого друга Самарцева Степана Яковлевича, с недавнего времени отставного штаб-ротмистра, — произнес он, сделав ударение на слове «близкого». — Мои родственницы из Казани — Варвара Апрониановна Манасеина и Сеславина Полина Львовна.

Самарцев наклонил светлую пшеничную голову сначала над ручкой Варвары Апрониановны, затем, томно вздохнув, устремил взор на Полину.

— Полина Львовна, — как бы пробуя на вкус эти два слова, произнес он. — Очарован. Как посмел князь Сергей скрывать от света такое обворожительное создание! Разрешите в ближайшее время нанести вам визит?

Самарцев так откровенно флиртовал, так весело поблескивал изумительной голубизны глазами, что Поля не смогла удержаться от улыбки.

— Воспоминание о вашей улыбке будет согревать мое раненое сердце до нашей встречи, — совсем разошелся Самарцев.

Всеволожский осторожно, но решительно оттеснил приятеля и не мешкая сел в экипаж. Когда карета тронулась, он чуть слышно произнес:

— Не расточайте зря свое обаяние, этот человек вам не по зубам.

— Вы невыносимы, — так же тихо в ответ почти прошипела Полина.

А Варвара Апрониановна самозабвенно щебетала о том, как ее утомил этот променад по Кузнецкому, но тон щебетания был довольным и благостным, так как Всеволожский одарил Варвару Апрониановну пунцовым атласным тюрбаном и великолепной персидской шалью.

В этот вечер Полина долго не могла уснуть. Где сейчас Всеволожский? Она слышала, как накануне мужчины упоминали в разговоре меж собой о каком-то «яре», «цыганах». При воспоминании об этом острое болезненное чувство иглой кольнуло где-то внутри. Она задремала, и во сне ей виделись серые глаза, то напоминавшие расплавленное серебро, то холодные льдинки.

За окном стояла ночная темень, и мелкий осенний дождь с тихим шорохом стекал по стеклу. Неясный шум внизу спугнул ее беспокойный сон. Полина накинула шелковое матинэ, бесшумно прошла по коридору и остановилась у широкой лестницы, спускающейся в вестибюль. Послышались приближающиеся тяжелые шаги, мужской силуэт заскользил по стене в слабом колеблющемся свете. Укрывшись в нише за мраморной статуей какой-то греческой богини, Поля замерла, судорожно прижимая руки к груди. До нее донесся запах вина, смешанный с удушливым ароматом экзотических духов. Опустив голову, мимо прошел Сергей. Полина облегченно выдохнула, но тут сильные руки схватили ее, и она оказалась прижата к стене крепким мужским телом.

— Уж не сама ли легчайшая Психея поджидает меня во тьме ночи? — пророкотал над ней голос Сергея.

— Отпустите меня! — зашипела Полина, изо всех сил пытаясь вывернуться из стального кольца его рук. — Вы... вы... — Она судорожно перебирала в уме все известные ей оскорбительные слова, но ни одно из них не могло в достаточной мере выразить ее негодования.

— Ш-ш-ш... Ты разбудишь весь дом. Неужели такое милое эфирное создание может быть такой злючкой? Ш-ш-ш... — Сергей приложил свой палец к ее губам, и от этого простого жеста Поля замерла, ощутив теплую, чуть шершавую кожу. Вдруг внезапно ослабли колени, а руки сами собой ухватились за отвороты его сюртука. Она запрокинула голову и только и успела сдавленно прошептать:

— Не надо...

Что было дальше, она потом не могла четко вспомнить: его губы, нежно терзавшие ее и вливавшие сладкую мучительную истому в почти переставшее существовать тело, его руки, скользившие по волосам, плечам, бедрам, тяжелое дыхание, только чье, уже трудно было разобрать... Вдруг сквозь пелену и туман прорвалось чье-то деликатное покашливание:

— Кхе... кхе... Ваше сиятельство...

Они замерли. Сергей мучительно перевел дух и ответил почти обыденным тоном:

— Чего тебе, Никита.

— Вы вернулись? — робко прозвучало в отдалении.

— По-моему, это очевидно. Пошел вон.

Звук захлопнувшейся двери был ему ответом.

— Дьявол! — пробормотал Сергей, уставившись на Полину с таким изумлением, как будто только что очнулся от долгого сна. — Что мы делаем?

— Это что выделаете! — слабо возразила Поля.

— Примите мои извинения, Полина Львовна, — чуть холодновато, но учтиво ответил Сергей. — Но впредь не разгуливайте в неглиже по дому, у мужчин нервы не стальные. Или вы решили в охоте на женихов попрактиковаться? — сорвавшись с вежливого тона, подпустил он шпильку.

— Мерзавец! — полыхнула на него глазами Полина и стремглав бросилась в свою комнату. Ей вслед прозвучало насмешливое:

— А мне показалось, что вам понравилось...

8

Ежели вы желаете отдохнуть от трудов праведных или надобно вам подумать о чем сокровенном — ступайте на Пресненские пруды. Здесь, в тени вековых дерев, питаемых прохладною влагою, вы найдете и отдохновение, и покой, и мысли ваши потекут плавно и совершенно отлично, нежели бы вы находились на любой другой из московских улиц. В прудах тонут ненужные звуки, дышится легко, и вы чувствуете себя частицей всего, что вас окружает.

Особенно хороши пруды вечерами, когда закатное солнце золотит верхушки деревьев, и Воробьевы горы за Девичьим монастырем в ореоле умирающих лучей навевают некую священную благодать. Однако у молодого человека приятной наружности, спустившегося с моста и неторопливо шагающего по бережку первого пруда, мысли в голове были отнюдь не благостные. Одет он был в статское платье, но даже неопытный глаз мог различить в нем военного — либо находящегося в отпуску, либо совсем недавно вышедшего в отставку.

Дойдя до середины пруда, он опустился на скамейку и уставился невидящим взором на зеркало водной глади.

Восемь миллионов! В такую сумму оценивали знающие люди состояние графа Лопухина. Богаче его были разве что Всеволожские. И если завещание будет дописано, все достанется этой Сеславиной, выскочившей невесть откуда, как чертик из заморской табакерки. Несправедливо. Он воевал, был ранен, он — кавалер двух орденов, а тут нате вам: какая-то полунищая девица из глухомани получит все.

А Сергей... Он всегда был любимчиком Фортуны. С самого рождения. Ну почему именно ему повезло родиться в одной из самых богатых и знатных семей России? Единственным, чтоб тебя, наследником. Этому баловню судьбы в приживалах никогда бывать не приходилось, а ты стисни зубы и угождай капризам выжившего из ума старикашки. Да и красив, дьявол. Стоит ему лишь бровью повести, как дамы тотчас млеют. Даже французские пули-дуры облетали его стороной, берегли. Смел, конечно, хладнокровен. Но ведь и Кандид пулям тоже не кланялся.

Интересно, что связывает Адониса со старшей Сеславиной? Впрочем, и так все понятно. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы не заметить, что между этими двумя есть незримая связь. Вроде и не смотрят друг на друга, и почти не разговаривают, а искры вокруг них так и сыплют. А это хуже, нежели отношения дружеские, коим, дабы перейти в отношения любовные, надобно время. Тут бывает все очень быстро, и ежели оба поймут, что под неприязнью тлеет любовь, как раскаленная лава под тонким слоем пепла, — жди скорой свадьбы. А миллионы графа сделают тебе, Кандид, ручкой. И не надо тогда обольщаться, что можно будет скомпрометировать Сеславину в глазах дядюшки. За Сергеем она, как за каменной стеной. Да и дядюшка почтет за честь породниться с Всеволожскими. Нет, без душегубства, верно, не обойтись. Хорошо, что не в одиночку этот грех на душу взять придется.

Молодой человек вздохнул, зябко повел плечами.

«Уж лучше б ты, Адонис, утонул тогда, в тринадцатом, — с тоской подумал он. — Если бы не лошадь бедного корнета Сушкова, тебе ни за что бы ни выплыть. Но Фортуна, как любящая тетушка, не оставила тебя своими попечениями. Вынесла лошадка почти бездыханного к берегу Эльбы, а потом, уже на мелководье, подобрали французы, и один из офицеров отдал тебе свою шинель, чтобы ты не подхватил лихорадку. А ты и не думал этого делать, избежал даже легкой простуды, и через день опять был бодр и весел, несмотря на плен...»

Кандиду вспомнилось, как они отмечали Новый 1814-й год. Их, офицеров из отрядов генерала Сакена и полковника Фигнера, французы держали в каземате крепости Виттемберг — большом подземелье с массивными каменными сводами. Здесь встретились они со своим другом и товарищем по полку Иваном Таубергом, которого считали пропавшим без вести. Оказалось, что он был контужен в бою под Клоратом, тогда, в начале сентября, и попал в плен. Прошло почти три месяца с тех пор, как он сидит в этом подземелье. Конечно же, Тауберг был рад этой нежданной встрече не меньше друзей. У него нашлась бутылка вина, выменянная у какого-то поляка на часы, и они отметили Новый год в полном составе прежней своей компании: Тевтон-Тауберг, Адонис-Всеволожский, Пан и он, Кандид. Адонис был уверен в скорейшем освобождении, он же, Кандид, по сему поводу резко бонмотировал, был настроен желчно. И они поспорили так, что вынужден был вмешаться всегда невозмутимый Тевтон. Но всего досаднее, что Всеволожский оказался прав: уже к четырем часам утра первого дня нового года пруссаки взяли крепость и открыли ее казематы...

Теперь же Кандид был буквально пропитан чувством, которое всегда презирал в других — черной, тяжелой завистью, обжигавшей душу и отравлявшей ум. В нем будто поселился другой человек, циничный и беспощадный, толкавший на неприглядные поступки и отсекавший сомнения. Тот, другой, рос, появившись однажды, с каждым днем становился все сильнее, и вскоре завладел почти всем существом Кандида. Приход сюда, на Пресненские пруды был последней попыткой сопротивления этому новому человеку. Увы, она оказалась неудачной.

— Неужели я должен сделать это? — спрашивал Кандид свое второе «я».

— Да! — отвечал тот, новый.

— Но это будет предательством друга...

— Да!

— Может погибнуть невинная девушка...

— Да! — яростно требовал внутренний голос.

Прошло немало времени, прежде чем молодой человек поднялся со скамейки и, ежась от сентябрьской прохлады, побрел прочь. На Пресненский мост он ступил уже совершенно другим...

9

Как передать трепет нежного женского сердца при завораживающем звуке слова «бал»? Легким дуновением прорывается он сквозь губы и уносится ввысь, порождая надежды и суля исполнение самых затаенных желаний.

Женщина царит на балу. Одним движением веера дарует она надежду или разбивает мужское сердце. Но и она во власти бальных химер. И вот уже быстрый взгляд воспринимается как признание в любви, а шутливая фраза — как предложение руки и сердца.

Начинается бал с торжественного полонеза, этакого танцевального представления. Вторым следует вальс. Ах, сколько нареканий вызывает это новомодное чудо! Вот и Варвара Апрониановна не удержалась:

— Это не танец — конфуз какой-то. Да разве прилично это порядочной-то девушке, да еще в таком легком одеянии, бросаться в руки молодого человека и на виду у всех прижиматься к его груди. Не иначе как враг рода человеческого такую забаву нам на погибель придумал. — Она поджала губы, но потом успокоенно добавила: — Хорошо, что Сергей Михайлович, а не какой-нибудь ветреник пригласил тебя.

Но что знает Варвара Апрониановна о вальсе? Что она знает о том, как тает в истоме тело от тепла сильных рук, от головокружительной близости этих бездонных глаз, от искушения сделать каких-то полшага, всего-то чуть приподнять подбородок, и его губы окажутся совсем близко, как тогда...

— Полина Львовна, — насмешливый голос Сергея вырвал ее из грез, — вы когда танцуете, смотрите хотя бы время от времени на партнера, иначе все решат, что я постоянно наступаю вам на ноги.

— Извините, князь, — вспыхнула от смущения Полина и заставила себя поднять на него глаза.

— Так намного лучше, но не с таким испугом, я же не кусаюсь.

— Не уверена, — выпалила Полина и тут же прикусила язык.

— О, вы о том маленьком инциденте, — в голосе Сергея появились низкие бархатные нотки. — Вам, как вижу, он не дает покоя. Неужели это был ваш первый поцелуй?

— Судя по всему, вы в этой области успели приобрести весьма внушительный опыт, — отпарировала Полина, удерживая на лице светскую улыбку.

— И не только в этой, — с многозначительной усмешкой в голосе заметил Сергей. — Если захотите расширить свои горизонты, милости прошу, я всегда к вашим услугам.

Взглянув в медовые глаза Полины, он ясно представил себе то, как притягивает ее ближе, и его тело чувствует податливую мягкость и жар упругой груди, округлых бедер, а рот жадно впивается в сочные полуоткрытые губы и он погружается...

— Сергей Михайлович... Князь... Теперь вы где-то витаете? — отрезвил его голосок Поли.

— Если бы вы знали, где я витаю, то покраснели бы как маков цвет, — опять брякнул Сергей.

— Нет уж, увольте. Ваши беспутные фантазии меня нимало не интересуют, — отведя глаза в сторону, холодновато ответила Полина.

— А должны бы интересовать. С недавних пор вы их неизменная участница.

— Сергей Михайлович, своими фривольными разговорами вы меня сбиваете с такта. Лучше помолчите, иначе рискуете остаться без ног.

Увы, блаженство мимолетно, а печаль — наш удел. Тур закончился, и Сергей подвел свою даму к матушке. Хотя на этом веселом балу Полине не суждено было долго грустить об утраченном рае. Потому что следующей была мазурка. Ах, щеголь-танец! Как славно лететь по залу, кружиться под крепкой рукой партнера и слышать игривое: «Мазуречка, пани!» — и, лукаво блеснув глазами, бросить в ответ: «Мазуречка, пан!» И платье серебряной волной то взлетает, то опадает, и локоны игриво вздрагивают у висков, и он... этот, Боже, как же его? Да — поручик Тутолмин смотрит блестящими, как шоколад, глазами... Пожалуй, не надо бы ему так смотреть.

— Поручик, вы великолепно танцуете, однако за вами непросто успеть, может быть, я немного отдохну, а вы мне принесете оранджа? — чуть запыхавшимся голосом попросила Полина.

Поручик смутился:

— О, примите мои извинения мадемуазель. Разрешите, я провожу вас к Марье Тимофеевне?

— Марья Тимофеевна уже за карточным столом, подведите меня к Варваре Апрониановне.

Они отошли к колоннам и стали пробираться к диванчику, где рядом с дамами своего возраста восседала Варвара Апрониановна. На голове ее гордо красовался пунцовый тюрбан с пером заморской марабу.

— Княжна, княжна Марья, — вдруг прозвучал рядом с Полиной энергичный голосок, и чья-то легкая рука тронула ее за предплечье.

Полина обернулась и увидела княгиню Веру Вяземскую, часто бывавшую вместе с мужем в доме у Всеволожских.

— Какой конфуз! Полина Львовна! Извините, Бога ради. Обозналась, обозналась, виновата, — чуть смущенно, но, уже посмеиваясь над собой, почти пропела княгиня. — Ошибка моя извинительна, ваше серебристое платье ввело меня в заблуждение, да и по росту, и по цвету волос вы схожи с княжной Мари Долгорукой...

— Вам не за что извиняться, княгиня. Этот грех, возможно, на совести мадам де Монси.

— Я рада, что встретила вас. Может быть, прогуляемся по галерее. Поручик, мы ждем оранджа. Вы найдете нас на хорах.

Поручик моментально исчез, а Полина с княгиней подошли к лестнице, ведущей на хоры.

— Это ваш первый бал, дорогая Полина Львовна, и вы уже успели произвести сильное впечатление на московский бомонд, — как бы констатируя общеизвестный факт, сказала княгиня. — Несколько вполне состоятельных и весьма недурных собой господ уже расспрашивали меня о вас.

— Да разве это возможно, княгиня? Марья Тимофеевна сказала, что на бал приглашено полторы тысячи человек. Явись сюда сам Бонапарт, его бы и то не сразу заметили! — улыбнулась Полина.

Действительно, бальная зала Дворянского собрания была столь огромна, что при необходимости здесь могло бы вместиться в два раза более людей. Украшена она была колоннами из искусственного мрамора, а под лепным потолком позванивали хрусталем роскошные люстры. Оркестр располагался на хорах, второго этажа. Тут же тянулась галерея, где благородная публика могла отдохнуть, посмотреть на танцующих и узнать самые свежие, с пылу с жару, новости. Отсюда весь зал был как на ладони. У одной из колонн Полина заметила Сергея, и сердце пойманной пташкой затрепетало в груди. До чего же он хорош! Несомненно, даже на этом балу он самый красивый из мужчин. Это заметила, впрочем, не она одна. Каждый шаг князя Всеволожского вызывал дамскую ажитацию. Прекрасно сознавая, какой интерес он вызывает у женщин, Сергей обычно принимал их знаки внимания легко, порой даже чуть небрежно. Но сейчас ему было явно не до кокетливых взглядов прелестниц. Он стоял рядом с Иваном Таубергом и мрачным взглядом выискивал кого-то среди танцующих. «Может быть, меня?» — с затаенной надеждой подумала Полина.

Предположения эти не были беспочвенны. Сергей отыскивал именно Полину. Куда же она исчезла? Варвара Апрониановна только недоуменно пожала плечами в ответ. Сергей напряженно рассматривал танцующие пары, и глухое раздражение поднималось в нем. Может быть, она с Тутолминым сидит где-нибудь в укромном уголке и амурничает, или того хуже...

— Твоему виду сейчас позавидовал бы сам лорд Байрон, — лениво заметил Тауберг. — Дамы наверняка заинтригованы и спрашивают друг друга, что означают твои насупленные брови. Может быть, разбитое сердце? Берегись, они сейчас бросятся лечить твои душевные раны.

— Это не душевная рана. Это — головная боль, — ответил Сергей. — Боже, еще и матушка! — вздрогнул он, заметив Марью Тимофеевну, покинувшую стол с зеленым сукном и решительно направлявшуюся в их сторону. — Сейчас потребует пригласить какую-нибудь девицу и присмотреться к ней. Срочно ретируемся! — скомандовал он, собираясь совершить отходной маневр.

— И куда же мы отступаем? — поинтересовался Иван.

— Марш, марш на хоры, — кивнул он головой вверх и поднял глаза.

Дальнейшее напоминало кошмарное сновидение, когда ты осознаешь опасность, но не можешь двинуть ни рукой, ни ногой. Раздался женский крик, и Сергей увидел, как медленно-медленно заскользила с хоров тонкая женская фигурка в серебристом платье, потом звук удара, и разом тишина, всеобщий выдох, крики, паника, гвалт. Он бросился через толпу, ничего не чувствуя, кроме страшной, гулкой пустоты внутри, и, растолкав людей, увидел Полину, лежавшую вниз лицом в неловкой позе на блестящем как зеркало паркетном полу. Темная лужица крови, растекаясь из-под каштановых волос, становилась все больше и больше. «Нет!.. нет!!. нет!!!» — билось у него в висках.

— Горе-то, горе какое! Княжна Мари!

— Да помогите же кто-нибудь! Лекаря!

Княжна? Мари? Холодные костлявые щупальца нехотя разжались, отпуская его сердце. А где же Полина? Сергей поднял глаза к хорам и среди множества лиц с невыразимым облегчением наконец увидел ее потрясенное и такое прекрасное лицо. А потом натолкнулся взглядом на еще одно знакомое лицо. Болховской... Борис... Когда же он приехал и что здесь делает?

РАПОРТ ВТОРОЙ

Милостивый государь, Осип Францович. Дни пребывания нашего в Москве были столь насыщены событиями, что для частых Вам посланий положительно не было времени. Посему, начиная готовить очередной для Вас, милостивый государь, рапорт, принужден был я откладывать его отправление, ибо события, касаемые нашей фигурантки, следующие один за одним, кажется мне, весьма тесно связаны друг с другом.

Интересующая Вас особа была взята под наблюдение на следующий же день после нашего приезда в Москву. Первые дни своего пребывания в столице выходила она мало и всегда в сопровождении пожилой родственницы князя Всеволожского. По наблюдениям Василия, наша фигурантка имеет весьма независимый характер и некое влияние на князя. Савелий, сдружившийся с садовником Всеволожских на почве пития пива, сказывал, что среди дворни и прислуги Всеволожских ходят разговоры о взаимной симпатии нашей фигурантки и молодого князя, хотя на людях они сухи и весьма холодны друг с другом.

Кроме сего произошли два события весьма настораживающего свойства.

Первое. Третьего дня был бал в Дворянском собрании. Присутствовала на нем и наша фигурантка, конечно вместе с княгиней Марьей Тимофеевной, ее приживалкой Манасеиной и князем Сергеем. На сем балу случился некий инцидент: с хоров упала и убилась насмерть княжна Мария Долгорукая, обличьем схожая с интересующей Вас особой. Помимо сего, на ней было платье, совершенно подобное тому, в каковом прибыла на бал наша фигурантка. Собственно, это могло бы быть простым совпадением, и, не будь последующих событий, я не обратил бы на него Вашего внимания, однако новый странный инцидент, случившийся не далее как вчера наталкивает на мысль, что между двумя этими событиями присутствует некая связь.

Судите сами: не далее как вчера за завтраком, как доложил мне Савелий, отдала Богу душу собачонка Всеволожских, испив из лужицы пролитого на пол то ли кофею, то ли чаю. У меня аж мурашки побежали по телу, когда Савелий сказал, что сей напиток вылился из чашки нашей фигурантки, и был он, как выяснилось чуть позже, отравлен. Вспомнился сразу и случай на балу. Сопоставив оба факта, я пришел к выводу, что особу Вас, милостивый государь, интересующую, некто, находящийся в тени, пытается лишить жизни по неизвестным покуда мотивам. Посему я приказал Савелию с Василием следить за означенной особой образом тщательнейшим, а при нужде и охранить ее от возможного покусительства.

Остаюсь преданнейший Вам, милостивый государь, слуга Каллистрат Платонов сын Назарьев.

Писано в Москве Сентября 26 числа 1815 года.

10

Достопочтенный автор «Бедной Лизы» и «Истории государства российского» Николай Михайлович Карамзин поговаривал, что «надобно ехать в Английский клуб, чтобы узнать общее мнение». А сие означает, что человеку благородного происхождения, будучи в Москве-матушке, непременно направить свои стопы следует на Большую Дмитровку, в усадьбу графа Муравьева, в Английский клуб. Попасть туда может не всякий, но, ежели в сем городе отыщется у вас родня (а у кого на Руси нет родных да близких в Москве?), запишут они вас в клубный Журнал гостем. Ибо что есть Английский клуб? Рупор общественного мнения, бастион мужского времяпровождения, отдохновение души для мужей, угнетаемых домашней тиранией.

В сем оазисе мужского уединения в два часа пополудни — часа весьма раннего для завсегдатаев, в зальце-говорильне происходило бурное собрание четверки друзей.

— Да говорю же вам, что в ее чашке был яд, — воскликнул Сергей, оглядывая друзей.

— Ты не горячись, Адонис, а расскажи-ка все по порядку и с самого начала, — сделал попытку остудить его пыл хладнокровный Тауберг. — А то весьма трудно тебя понять; скачешь с одного на другое...

— Да и я ничего не уразумел, — поддержал друга Самарцев, — кто отравил, кого отравил и при чем тут Вильгельмина...

— Причиной смерти княжны стал кофе из чашки Полины Львовны, — уже спокойнее сказал Всеволожский. — Чашка опрокинулась, и...

— И все же, Сергей, я просил бы тебя рассказать все сначала, — рассудительно произнес Тауберг.

— Хорошо, хорошо, будь по-твоему. — Сергей оглядел малую залу Английского клуба, в которой в этот час, кроме них, никого не было, вздохнул и начал: — Третьего дня за утренним чаем, как обычно, сели за стол: я, maman, Полина с Лизанькой, Манасеина и мадам Дамбрезак, гувернантка Лизы.

— А кто такая Лиза? — недоуменно спросил Самарцев.

— Лиза, Лизанька Сеславина — сестра Полины Львовны, младшая... — нетерпеливо ответил Сергей. — Так вот. Все, кроме maman и Лизы, как обычно, пили кофей. Я попросил Лизу, рассказать, какой сон ей приснился нынче ночью — такая у нас с ней по утрам игра, почти ритуал. Она стала рассказывать, увлеклась и нечаянно смахнула чашку Полины на пол. Вильгельмина, вертевшаяся в столовой у нас под ногами, решила, верно, что это ей угощение, бросилась к лужице на полу и стала ее вылизывать. Полине принесли другую чашку, и в это время собачонка взвыла и принялась носиться кругами вокруг стола, при этом беспрерывно скуля. Мы подумали было, что она обожглась, но Вильгельмина вдруг налетела со всего размаху на стену, повалилась на пол и, подергавшись, замерла. Что за черт! Никто ничего не понял, пока мы не подошли к ней, Вильгельмина лежала на боку, вытянув лапы, и была мертва. Лизанька заревела в голос, остальные тоже заплакали, даже железная Дамбрезак.

— Да, жалко собачку, — подал голос Самарцев. — Но почему ты думаешь, что она умерла от потравы?

— Я поначалу так не думал. Но потом меня будто обухом по голове: Вильгельмина ведь лизала кофе, пролившийся из чашки именно Полины Львовны. Несчастная Мари Долгорукая, упавшая с хоров, была немного похожа на нее. И, кроме того, платье у нее опять же было схоже с Полининым: оказывается, княжна экипировалась в салоне мадам де Монси и выбрала для бала тот же фасон и цвет платья. Неужели это только совпадения, нет ли за всеми этими событиями злого умысла?!

— Ну, брат, это ты переборщил, — пыхнув сигарным дымом, сказал Борис Болховской. — А что, если Мари просто свалилась, скажем, выпив лишку шампанского по слабости женского организма, а эта ваша Вильгельмина просто неожиданно дала дуба от какой-то скоротечной собачьей болезни. Тогда как?

— Я говорил себе то же самое, — кивнув другу, невесело улыбнулся Сергей. — И, чтобы не гадать, так оно или эдак, решил проверить. Но когда я пришел на кухню, чашка Полины была уже тщательно вымыта. И тогда я решил вскрыть труп Вильгельмины.

— Что, сам? — сморгнул Болховской.

— Нет, конечно. Помните полкового лекаря Бередникова, что нашего Тевтона латал? Ну, худющий такой, как скелет?

— А, Кощей, — усмехнулся Болховской.

— Я отнес Вильгельмину ему. Так, мол, и так, говорю, имею подозрение, что собачку нашу отравили, и не мог бы ты, старый товарищ, исследовать ее на сей предмет.

— И что? — подался вперед Болховской.

— Исследовал, — глядя в глаза князя Бориса, ответил Сергей.

— Ну и?

— ...и обнаружил в ее желудке какой-то растительный яд, из тех, что без вкуса и запаха. Конечно, — добавил он, — домашним я ничего не сказал.

Самарцев быстро заморгал глазами, Болховской приоткрыл рот, а у Тауберга глаза снова сделались свинцовыми. Молчание нарушил Самарцев:

— Выходит, Мари Долгорукая упала не сама, а ее столкнули, приняв за Полину Львовну. А когда оказалось, что мадмуазель Сеславина жива, была предпринята еще одна попытка отправить ее на тот свет. И только случайность уберегла ее от гибели.

— Надо что-то срочно предпринять! Мы должны... должны... ее охранять! — воодушевился Болховской.

— Благодарствуйте, друзья. Для того я и собрал вас, чтобы просить об этом, — потеплев взором, сказал Сергей. — Иного и не ожидал.

— Еще бы ты ожидал иного, — хлопнув его по плечу, произнес Болховской и рассмеялся, Самарцев растянул рот до ушей, даже на лице неулыбчивого Тауберга слегка приподнялись уголки губ...

Обсудив детали, друзья покинули стены Английского Клуба. У парадной они обменялись рукопожатиями и разъехались. Князь Всеволожский в карете с гербом на лаковой дверце отправился в свою Пречистенку. Не доезжая Пречистенских ворот, он велел вознице остановиться и два квартала прошел пешком, с удовольствием представив лицо уже слегка кусающему его осеннему ветру.

Дойдя до усадьбы, он приметил стоявшего на другой стороне улицы человека, явно наблюдавшего за домом. Увидев Всеволожского, человек поспешил удалиться в тень, но Сергей все же успел разглядеть в сумеречном свете его лицо. Князю показалось, что он мельком уже его видел где-то и, возможно не единожды. Промучившись до самой полуночи, покуда Сергей наконец вспомнил: сие неприметное лицо он видел дважды. В первый раз, когда они тогда с Полиной выходили из салона мадам Тальма. На него еще налетел Никита с коробками в руках, и этот человек, смутившись, быстро прошел мимо.

В другой раз они повстречались с ним на Нескучной набережной. В этот день на прогулке вдоль Москвы-реки они с Полиной снова крепко повздорили, и она, вырвав свою руку из-под руки князя, резко повернулась и пошла назад. Сергей, вынужденный догонять ее, едва не столкнулся с этим же невзрачным господином, правда, в этот раз был он в хорошем платье.

И вот князь увидел незнакомца в третий раз, что уже не могло быть случайным. Не оставалось никаких сомнений, что неприметный господин ходит за ними по пятам. Вернее, не за ними, а за ней. Сердце князя вдруг защемило, будто кто-то огромный и сильный схватил его в кулак и стал жать изо всей мочи. И стало вдруг трудно дышать...

11

Варвара Апрониановна Манасеина была дамой «с вывертами», как говаривали о ней ее казанские знакомцы. Происходила она из старинного рода казанских дворян, имевших вотчины в Тверской, Самарской и, конечно, Казанской губерниях.

Во времена Екатерины Великой род Манасеиных захирел. Казанское имение Апрониана Манасеина было описано в казну за долги, и он имел доход лишь от службы гимназическим инспектором, коего на прокорм семьи из одиннадцати человек положительно не хватало.

В 1770 году когда прокатилась по российским губерниям моровая язва, вся семья Варвары, заразившись от простого рукопожатия Апрониана Семеновича со своим захворавшим начальником, умерла, и осталась она, дите шести годов, одна-одинешенька. Тогда-то, верно, и ослабла в ее голове какая-то важная пружинка, что наложило отпечаток на всю ее жизнь.

Девочку взяла к себе в семью Наталья Косливцева. Будучи по линии матери из роду Манасеиных, она приняла ее, как родную дочь. Вице-адмирал Тимофей Косливцев против ничего не имел, и Варенька стала расти и воспитываться вместе с их дочерью Машей, возрастом чуть младше ее. И все бы ладно, но иногда ослабшая в голове сиротки пружинка соскакивала со своего места, и девочка становилась будто не в себе. Она то сидела у себя в комнате, меланхолично уставившись взглядом в какую-нибудь одну точку, и это могло продолжаться часами, то впадала в нервозность и кидала в свою гувернантку и прислугу чем ни попадя. Однажды досталось и Маше. Когда она в слезах прибежала к матери с огромной шишкой на лбу, Наталья Яковлевна самолично выпорола розгами Варвару так, что та несколько дней не могла присесть. После этого Варвара более никогда не причиняла никаких неприятностей Маше и даже успокаивалась от ее присутствия рядом, но с остальными не церемонилась. Иногда Варвара убегала из дому и бродила по городу без всякой цели, покуда ее не находили и не приводили обратно.

В один из таких побегов, когда шел Варваре уже пятнадцатый годок, неведомая сила, толкавшая ее на казанские улицы, занесла Манасеину на Воскресенскую. Церкви звонили к обедне и на улице было людно. И тут из ворот одной из усадеб выехала золоченая карета. Запряжена была она шестеркой лошадей, впереди сидел кучер в черном цилиндре и шитом золотом кафтане и форейтор с выправкой и внешностью отставного армейского генерала. Карета пересекла улицу наискосок и встала у ворот Воскресенской церкви. Соскочившие с запяток лакеи открыли дверцу и помогли сойти из кареты важной даме, которая с высокомерным видом проследовала в ворота церковной ограды.

— Ишь, барыня какая, — услышала Варвара рядом чей-то завистливый голос. — Тут от ее дома до церкви токмо улицу перейти, а она, вона, на карете шестериком ездиет.

С тех пор иметь собственный выезд, непременно шестериком, и чтобы кучер в цилиндре и форейтор с лакеями, стало самой заветной ее мечтой. Она мечтала об этом и в пятнадцать, и в двадцать один. Мечтала она об этом и в свои пятьдесят лет. Но на собственный выезд нужны были немалые деньги. Однако не было и малых. Да к тому же в нежном возрасте пережила Варвара Апрониановна романтическую страсть к некому красавцу и жуиру, но опять на пути к счастью стали презренные деньги. Красавец и жуир подобрал себе более удачную, на его взгляд, партию, чем полунищая сиротка.

Подруга Маша вышла замуж осьмнадцати годов, и стала княжной Марьей Тимофеевной Всеволожской. И Варвара Апрониановна стала приезжать к Всеволожским, живала у них по целым зимам, перенеся свою нерастраченную нежность на маленького «ангелочка» Сержа. По весне и осени, как и ранее, случались «выверты». Пилюли и микстуры, прописанные лекарями, не помогали, и даже светила медицинской науки в беспомощности разводили руками.

Когда в один из благостных солнечных дней, коими балует нас иногда напоследок поздняя осень, Манасеина засобиралась вдруг на променад по Тверскому бульвару, пружинка в ее голове, вероятно, опять соскочила со своего места.

— Поля, Лиза, собирайтесь, мы идем гулять! — кричала Варвара Апрониановна, возбужденно блестя глазами.

— Что это ты опять удумала? — оторвалась княгиня от романа мадам Жанлис и с тревогой посмотрела на Манасеину. — Ты здорова?

— Здорова, конечно, здорова. И чувствую себя превосходно, — бодро откликнулась подруга. — Ты посмотри, как накануне Покрова солнышко играет. В такой день грешно дома сиднем сидеть.

Скоро в гостиной собрались все домашние. Пришел из своего кабинета и князь Сергей. И, посмотрев пристально на Варвару Апрониановну, заложил руки за спину и медленно изрек:

— Полагаю, тетушка, вам следует отказаться сегодня от прогулки.

— Ни за что, — твердо заявила Манасеина, — Поля, Лиза, вы идете?

— У Лизы чьерез чьетверть чьяса урок, — сдвинула бровки мадам Дамбрезак. — Мы нье можем его отложить. Слишком мноко она отстала от труких дьевочьек ее льет.

— Ну а ты, Поленька, со мной? — просительно заглянула в глаза Сеславиной Варвара Апрониановна.

— Я, я...

— Она тоже никуда не пойдет, — безапелляционно заявил Сергей, вызвав вспышку негодования в глазах Полины.

— Вот как? — Бес противоречия в ней мигом проснулся. — Варвара Апрониановна! Полчаса, и я буду готова. Хотя нет, — полыхнула она взглядом в сторону Сергея, — я буду готова через двадцать минут.

Марья Тимофеевна беспомощно глянула на сына. Сергей круто развернулся и молча вышел из гостиной. «Вот несносная девчонка! — подумал он. — А ведь скажи я ей: езжай, мол, с тетушкой, непременно нашла бы причину не поехать». Сергей вдруг поймал себя на том, что думает он об этом совершенно беззлобно и даже — быть этого не может! — улыбается. Потом улыбка сошла с его губ: отпускать Полину на прогулку, пусть и в сопровождении тетушки, было небезопасно.

Князь Всеволожский велел Никитке немедля закладывать, быстро оделся. Когда он вышел во двор, коляска с Полиной и Варварой Апрониановной уже выезжала за ворота. Сергей, выждав, когда экипаж с дамами скроется из виду, сел в «эгоистку» и поехал следом.

Все проезды по Тверскому бульвару, а также Страстная площадь, где Варвара Апрониановна поначалу намеревалась оставить коляску, чтобы далее идти пешком, были сплошь заставлены экипажами. Сегодня, верно, пол-Москвы собралось здесь, чтобы насладиться последним теплом и солнечным днем перед надвигающейся долгой зимой. Сколько было гуляющей публики на бульваре! Не меньше, чем на Семик или даже Троицын день.

Варвара Апрониановна то и дело встречала знакомых, останавливалась, представляла им Полину, обменивалась последними новостями и сплетнями. Более всего разговоров велось о несчастной княжне Долгорукой и ее трагической гибели. «Ах, молодость неосторожная! Ах, увлечение юное! Жаль, жаль бедное дитя!» Все как один, обращая взор на Полину, обязательно отмечали сходство их с княжной Мари.

До площади у Никитских ворот, где должен был завершиться их променад и где собственно оканчивался Тверской бульвар, оставалось менее ста саженей, когда Варвара Апрониановна мечтательно протянула:

— Сейчас бы горячего шоколаду!

— Я бы тоже не отказалась от чашечки, — поддержала ее Полина.

— Тогда пойдем. За следующим перекрестком есть чудная кондитерская.

Они направились к Малой Бронной, но тут им навстречу попалась очередная знакомая Варвары Апрониановны. Снова заговорили о княжне Мари, снова обратились взоры на Полину, и она устало прикрыла глаза.

— Милая, ты ступай вперед, — ласково проговорила Варвара Апрониановна, жалея ее. — Я тебя догоню.

Кондитерская итальянца Гамба находилась на другой стороне улицы. За стеклом витрины красовались пирожные и торты, ублажая взор оттенками и формами. Воистину подобное аппетитное великолепие удовлетворит самый изысканный вкус искушенного гурмана. Полина собралась перейти улицу, как вдруг послышался грохот по мостовой. Она повернула голову и застыла как вкопанная: по Малой Бронной прямо на нее летела во весь опор четверка лошадей, запряженная в высокую карету. Полина успела заметить, что карета была темной, почти черной, как и одеяние возницы. Последнее, что она увидела, были косящие в стороны безумные глаза лошади. А потом вдруг будто исполинская птица налетела на нее, отбросила к тротуару и забилась под копытами стремглав несущихся лошадей.

Она не слышала, как дико закричала женщина в нескольких шагах от нее. Потом, еле различимое в каком-то густом тумане, увидела она взволнованное лицо Варвары Апрониановны, затем растерянно-озабоченного князя Болховского и, наконец, склонившегося над ней Сергея с посеревшим, будто посыпанным пеплом лицом. Он что-то говорил ей, спрашивал о чем-то, но она не могла понять что, только по-детски беспомощно протянула к нему руки. Сергей наклонился ниже, и она обвила руками его шею. Потом тело стало невесомым, и Полина поплыла куда-то сквозь пелену густеющего тумана.

12

Если бы он захотел, то, конечно, нагнал бы коляску с тетушкой и Полиной в два счета. Но ему это было не нужно, к тому же за коляской едва ли не от самой их усадьбы увязались рессорные дрожки с открытым верхом. Они следовали за экипажами саженях в десяти, повторяя все повороты, и Сергей ехал за дрожками, также соблюдая дистанцию. Он почти не сомневался: господин в темно-синей альмавиве, что сидел в дрожках, следит за коляской с Полиной и тетушкой.

Все время, покуда они ехали до Тверского бульвара, Сергей старался не упускать из вида ни дрожки, ни коляску, но когда его подопечные дамы вышли из экипажа, он решил сосредоточить свое внимание только на них. Полина и тетушка, не спеша, останавливаясь раскланяться со знакомыми, шли по бульвару в направлении Никитских ворот. Сергей — за ними, так же раскланиваясь и любезно улыбаясь. Человека в альмавиве он потерял из виду; прогуливающихся по бульвару сегодня было так много, что разглядеть, кто да куда идет было положительно невозможно.

Когда до Никитских ворот оставалось где-то около ста саженей, дамы прибавили шагу. Пошел быстрее и Сергей. Сбоку и чуть левее впереди от князя мелькнула синяя альмавива. Всеволожский кинул в ее сторону взгляд и...

— Сергей Михайлович! Князь Сергей!

Сергей, услышав голос, невольно сбавил шаг.

— Здравствуйте, рад вас видеть, — улыбнулся, поклонившись, старый матушкин знакомец господин Яковлев. — Тоже решили насладиться прощальной улыбкой осени? Да, день сегодня упоительный. А как здоровье матушки вашей, Марьи Тимофеевны?

— Да, да, — вымучив улыбку, сказал Сергей, и тут с Малой Бронной на огромной скорости и едва не перевернувшись, свернула на бульвар и полетела в сторону Никитских ворот темная карета, запряженная четвериком. И почти тотчас раздался дикий женский крик. Похолодев, Сергей бросился на этот крик, бесцеремонно расталкивая стоящих у него на пути. Несколько мгновений, и он вылетел на Малую Бронную. Его взору открылась жуткая картина. Посреди мостовой лежал в растекающейся лужице крови человек в прогулочном сюртуке; неподвижной статуей стояла на тротуаре, заливаясь слезами, Варвара Апрониановна, глядя на Полину, над которой склонился человек в альмавиве.

Сергей, почти зарычав по-звериному, кинулся на него, опрокинув на мостовую и оседлав с занесенным кулаком для удара.

— Ты чего?! — вскрикнул человек в альмавиве голосом князя Болховского. — Это же я!

Когда пелена ярости спала, Сергей увидел, что сидит верхом на своем армейском товарище, Борисе Болховском.

— Борис?

— Да Борис, Борис, — ответил Болховской, пытаясь высвободиться из-под Сергея.

— А ты чего опятьздесь?

— Что значит — опять? — не понял Борис. — Сегодня я, так сказать, дежурный офицер, мой черед присматривать за мадемуазель Полин. И отпусти ты меня наконец.

Сергей оставил князя и бросился к Полине.

— Как ты? Цела? Крепко ушиблась? — все повторял и повторял он.

Девушка молчала и только смотрела на Всеволожского немигающим, отстраненным взором.

— Это я, я во всем виновата, — уже в голос запричитала Манасеина. — Ах я, старая дура...

«Вот это точно», — хотел сказать Сергей, но вместо этого произнес, полуобернувшись к Болховскому:

— Что произошло?

— Полину Львовну едва не сбил экипаж. Карета, запряженная четвериком. Она неслась прямо на нее, я видел... Ее точно хотят убить, Адонис. И если бы не вон тот господин...

Оба они обернулись в сторону человека в прогулочном сюртуке. Растоптанный копытами лошадей и раздавленный тяжелыми колесами, он лежал, как сломанная марионетка, неловко подогнув под себя руки и повернув в их сторону окровавленное лицо. Сергей замер, пристально всматриваясь в него, потом выдохнул:

— Это он!

— Кто — он? — вопросительно глянул на друга Болховской. — Тебе что, знаком этот человек?

Сергей посмотрел на Болховского.

— Вот что, Борис, поговорим обо всем этом позже. А покуда...

Только теперь он заметил, что толпа окружила их и обсуждала увиденное. Показался наконец квартальный поручик в желтом мундире с малиновыми обшлагами.

— Борис, ты все видел, разберись сам с полицией, — попросил Сергей.

— Да, не беспокойся. Все сделаю...

Когда Всеволожский вновь обернулся к Полине, она протянула к нему руки.

— Сейчас, милая, сейчас поедем домой, — прошептал ей Сергей и, наклонившись, поднял ее на руки. Полина обвила руками его шею, припала как-то по-детски доверчиво к его груди, и он понес ее, совершенно не ощущая ее веса.

13

Тевтон пришел ровно в четыре пополудни. Сергей ждал его в своем кабинете, усадил в кресло. Сам сел было напротив, но затем вскочил и стал нервно расхаживать по кабинету.

— Как Полина Львовна? — спросил Тауберг, с тревогой наблюдая за передвижениями друга.

— Вроде неплохо. Ушибы, несколько ссадин, — занял наконец дислокацию у окна князь. — Лекаря говорят, самое опасное, это choc[1]. Отсюда, мол, слабость и угнетенное состояние. Мне кажется, она поняла, что за ней идет охота.

— Ты говорил с ней об этом?

— Нет, собираюсь только.

Сергей снова зашагал по кабинету, потом сел в кресло напротив Тауберга.

— Я тебя позвал, чтобы ты дал мне совет... Нет, чтобы рассказать тебе... Тьфу ты, черт, в голове такой сумбур... Словом, как ты думаешь, не замешан ли во всем этом... Борис?

— Борис? — не удержался от возгласа удивления Тауберг, всегда невозмутимый. — Вздор!

— Послушай, Иван... Я и сам не знаю, что думать... Болховской был на галерее, когда с нее упала княжна Долгорукая. Что Мари Долгорукую убили, приняв за Полину, я уже не сомневаюсь.

— В последнем, думаю, ты прав, — уже спокойнее ответил Тауберг.

— Полина осталась жива только благодаря случайности, — продолжал Всеволожский. — А вчера, когда ее едва не затоптали лошадьми, кто опять оказался рядом? — Он пристально посмотрел в глаза Тауберга. — Болховской!

— Вчера была его очередь присматривать за Полиной Львовной, — развеял его предположения Тауберг. — Ведь мы договорились об этом в клубе, помнишь? Ты лучше скажи, кто знал, что Полина Львовна поедет на променад...

— Вот! — снова заволновался Сергей. — Именно! Ты, как всегда, бьешь в самую точку. Ну так, отвечаю тебе — никто!

— То есть?

— А то и есть, что совершенно никто. Все произошло неожиданно. Загорелось тетушке Варваре Апрониановне пойти вдруг гулять на Тверской бульвар. Позвала Полю и Лизу. Но у Лизы был урок, и ее не пустила мадам Дамбрезак. Все произошло в какие-нибудь полчаса.

— Но ведь кто-то подготовил это покушение? — заметил Тауберг. — Их явно поджидали, когда они станут переходить через Малую Бронную. Ведь и Болховской не мог знать, что они поедут на Тверскую. Он даже не знал, выйдет ли из дому Полина Львовна вообще. Мне кажется, ты не прав, — рассудительно произнес Тауберг. — А те, кто следил за Полиной Львовной, выходит, ее оберегали?

— Да, вот еще загадка. — Устало опустился в кресло Всеволожский. — Человека, что погиб, спасая Полину, я ранее видел трижды. Последний раз он наблюдал за нашим домом. И я сначала предполагал, что опасность исходит с этой стороны. А он, получается, пожертвовал ради нее жизнь. Почему? Почему кто-то хочет ее убить, а кто-то, помимо нас, охраняет ее? Я разговаривал с обер-полицеймейстером. Человек, что спас Полину, мещанин Тульской губернии Василий Иванович Карнаухов. Больше о нем неизвестно ничего.

— Но для кого-то Полина Львовна представляет опасность уже самим фактом своего существования, — сказал Тауберг. — А может, как всегда, все дело в деньгах?

— Да она бедна как церковная мышь!

— А вдруг ей известна какая-нибудь опасная тайна, или она оказалась свидетелем чего-то преступного, или преставился какой-то ее родственничек, отписав ей огромное наследство? Кто ее ближайшие родственники?

— Наше семейство, — невесело усмехнулся Сергей.

— Тогда при чем здесь Болховской? Почему ты думаешь, что именно он всему зачинщик? — сверля взглядом Всеволожского, спросил Тауберг.

— Ну, тогда главным подозреваемым являюсь я...

— Ты?! — опешил Иван.

— Я. Все просто и банально. В Казани, после пожара, Полина пришла ко мне и показала письмо, сильно компрометирующее в глазах света и двора моего достопочтенного батюшку, упокой Господь его грешную душу. И потребовала в обмен на сие послание представить ее в свете и дать приданое, чтобы благопристойно выйти замуж и обеспечить будущее себе и Лизе.

— И что ты? — напряженно спросил Иван.

— Я... А я — дурак. Письмо все еще у нее, но мне теперь это безразлично. Лишь бы с ней ничего не случилось.

— Бедный мой друг, — чуть насмешливо протянул Тауберг, — то, что ты влюблен, как пятнадцатилетний отрок, ни для кого не секрет. Право, не думал, что доживу до времен, когда увижу тебя в сей незавидной роли.

— Тевтон, это серьезно! Я... я женюсь на ней! — вновь закружил по кабинету Сергей.

Тауберг с потрясенным видом уставился на Всеволожского. Влюбиться — это ладно, ну с кем не бывает. Это что-то вроде зимней вьюги: пометелит, да и пройдет. Но жениться! Утратить свободу, связать себя путами семейных обязанностей! Прощайте веселые друзья-собутыльники, ночные пирушки, сладострастные Лилетты и Хлои!

— Полина Львовна, — осторожно начал Иван, — девушка, несомненно, с большими достоинствами... — Он не удержался, и озорные огоньки заплясали у него в глазах.

— Пошел ты к дьяволу, Иван! Все, это не обсуждается!

— Ладно. — К Ивану снова вернулся его всегдашний невозмутимый вид. — Но все-таки кто же пытался отравить Полину? Тут одно из двух: либо челядь, либо кто из домашних, но уж никак не Болховской.

— Ну, кто из домашних, Иван? Манасеина? Дамбрезак? Достопочтенная Аспазия? Зачем им это?

— Но кто-то же подсыпал в чашку Полины Львовны яду?

— Подсыпал, — согласно кивнул Сергей.

— Кто? Ты же собирался провести дознание?

— Провел.

— И что?

— Ничего. Касательство к тому завтраку имели наш знаменитый Тардье, буфетчик, кофешенок и еще чертова прорва народу. Никто из них ни сном ни духом... по крайней мере, они так сказывают. Доказательств никаких...

Уже собираясь уходить, Тауберг вдруг спросил:

— Послушай, а какую фамилию носила матушка Полины Львовны в девичестве?

— Не знаю, — пожал плечами Сергей.

— Узнай, — наставительно произнес Иван, — лишним не будет.

14

Когда Всеволожский вошел в спальню Полины и увидел ее бледное лицо с огромными карими глазами в темных, болезненных ободках, худенькие запястья в голубых жилках, умиление и жалость его так захлестнули, что комок подступил к горлу.

Варвара Апрониановна, дежурившая у больной, подняла на него ласковый взгляд:

— Что, голубчик, пришел навестить нашу пташку? Ничего, ничего, с Божьей помощью, все обошлось. Денек, другой — и опять по дому порхать начнет.

— Тетушка, вас матушка искала, что-то ей с вами обсудить надобно, — соврал Сергей, избегая глядеть в глаза Варвары Апрониановны.

Лицо Манасеиной вытянулось, она укоризненно покачала головой.

— Что ты, мой ангел, разве можно молодую-то девушку оставить... — Она замялась.

— Ступайте, тетушка, ничего предосудительного не случится, вы же меня знаете.

— То-то и оно, что знаю, — пробормотала Варвара Апрониановна и степенно выплыла из спальни.

Сергей прикрыл плотно дверь, огляделся по сторонам, словно желая удостовериться, что за ним никто не наблюдает, и столкнулся со взглядом Полины.

— Князь, что это с вами такое? — спросила она слегка удивленно.

— Я... вы. — Всеволожский непроизвольно проглотил комок в горле и конфузливо замолчал.

— Бог ты мой, да вам, кажется, неловко? — воскликнула чуть насмешливо Полина. — Вот уж никогда бы не подумала, что вы...

— Полина... Львовна, нам надо поговорить, — запинаясь проговорил Сергей. — Обстоятельства сложились так, что...

— Что меня хотят убить, — закончила за Всеволожского девушка. — Вы это хотели сказать?

— В общем, да.

В спальне повисло тягостное молчание.

— Но за что? Почему? — недоуменно посмотрела она в глаза Сергею.

— Пока не знаю, — признался он. — Я...

— Сядьте, — перебила его Полина и показала ладошкой возле себя, — сядьте сюда.

Сергей медленно подошел и присел на краешек постели.

— Я хочу повиниться. — Полина вздохнула, и на бледных щеках ее проступили красные пятна.

— В чем? — удивленно поднял брови Сергей.

— За то треклятое письмо. Поверьте! — горячо прошептала она, вкладывая в это слово страстную надежду. — Я была в отчаянии и думала не столько о себе, сколько о Лизе. Впрочем, не стану лгать, и о себе тоже...

— Я понимаю, понимаю, — попытался ее успокоить Всеволожский.

— Нет, вы не понимаете, потому что никогда не поступили бы так сами. Ни при каких обстоятельствах! Вы благородный, великодушный, честный. Вы никогда, никогда не совершили бы столь низкого поступка! Это мне наказание за мой грех.

Она вдруг по-детски шмыгнула носом, и слезинка, выкатившись из глаз, побежала по щеке, оставляя за собой влажную дорожку.

— Простите меня, ради Бога, — с жаром произнесла она, и в ее бездонных глазах застыла отчаянная мольба.

Сергей улыбнулся и осторожно провел ладонью по ее щеке. В порыве волнения она схватила его руку и прижала к своим мягким горячим губам.

— Полина, — промолвил Сергей осевшим вдруг голосом, — Поля...

Он подался вперед, ощутив упоительный аромат юного тела, вскруживший голову, приблизил к ней свое лицо. Их губы встретились. В этом поцелуе не было жгучей страсти и неукротимой жажды обладания, как в первом, что был подобен налету урагана. В этот раз он был пронизан светлой нежностью, сладостным желанием не завоевать, а раствориться, исчезнуть в залитом светом пространстве, отдать себя без остатка. Сергей очнулся от того, что кулачок Полины колотил по его спине.

— Что, что? — спросил он, еще не понимая, в чем дело.

— Стучат, — прошептала она и разжала объятия.

Сергей поднялся и отошел от кровати.

— Entrer[2].

Вначале в открывшемся проеме двери показался огромный букет роз, перевязанный лентами. Потом державшая букет рука чуть отстранила его в сторону, и за ним показался сначала флигель-адъютантский эполет, а затем и сияющая физиономия Бориса Болховского собственной персоной.

— Похоже, что меня не ждали, — тотчас оценив обстановку, сказал Болховской. — Вам, я вижу, уже лучше? — протягивая цветы Полине, лукаво улыбнулся он. — Очень рад.

— Je vous remercie[3], — улыбнулась в ответ Полина. — Будьте так добры, положите этот прекрасный букет вон на тот столик.

Она дернула кисть звонка. Через несколько мгновений в комнату влетела молоденькая горничная.

— Фенечка, принеси вазу под цветы. И воду.

За все время, пока горничная хлопотала с вазой и цветами, оба князя не проронили ни слова. Всеволожский заложил руки за спину и нервно постукивал ногой по паркету, стоя к Борису боком, а тот отстраненно смотрел в окно.

— Что ж, Полина Львовна, поправляйтесь скорее, — первым нарушил молчание Борис.

— Уже уходите? — почти без сожаления спросила Полина.

— Да, дела, знаете ли. Прощайте.

— Прощайте, князь. Еще раз спасибо за великолепный букет.

— Ну, что вы, de rien[4]... Сергей, проводи меня.

Всеволожский молча пошел следом за Болховским.

— Ты за что-то сердит на меня, друг мой? — спросил Борис. — Верно, я вам помешал?

— Глупости, Борис, — ответил Сергей, хотя его тон говорил об обратном.

— Entre nous[5], вы превосходная пара, а Полина Львовна — чаровница! — улыбнулся Болховской.

— Спасибо. — Сергей внутренне ощетинился. — Однако позволь это решать нам самим.

Улыбка на лице Бориса растаяла. Он глянул в колючие глаза Всеволожского, круто по-военному развернулся и пошел прочь, резко звеня шпорами.

— Между вами что-то произошло? — слегка нахмурила брови Полина.

— Нет, ничего, — соврал Сергей. — Просто он не вовремя зашел.

— Возможно, как раз вовремя, — смущенно засмеялась она. — Знаешь, я хотела тебе сказать...

— Прости, что перебиваю. — Сергей снова присел на кровать и взял ее руку в свою. — Собственно, я зашел, чтобы сообщить тебе, что мы уезжаем. Конечно, когда ты полностью поправишься.

— Уезжаем? Куда? Зачем?

— В мое подмосковное имение Раздумьино. Там ты будешь в безопасности.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Подожди, — уперлась ладошкой в его грудь Полина. — Я хочу, чтобы ты принес мою шкатулку. Она на мраморном столике. Подай, пожалуйста.

Сергей послушно протянул шкатулку, уже догадываясь, что в ней может быть. Полина, открыв замочек, достала злополучное письмо.

— Оно твое, — сказала она с решимостью в голосе. — Я давно хотела это сделать.

— Поля, это сейчас не важно — ответил Сергей.

— Для меня — важно. Я освобождаю тебя ото всех обязательств. И еще, — она сделала паузу, — мне надо уехать... одной... без Лизы и без тебя. Не хочу, чтобы из-за меня вашим жизням грозила опасность.

— Да что это ты выдумала! — взорвался Сергей. — Почему тебе вечно нужно поперек идти?! Куда это ты «исчезнешь», позволь спросить?!

— Перестань кричать! И прекрати меня трясти, мне больно! Я не прощу себе, если из-за меня с кем-то из вас что-нибудь случиться! — Она нежно провела рукой по его щеке. — Только обещай мне не оставлять Лизу, пусть она будет под твоей защитой, а я что-нибудь придумаю... может, в компаньонки к кому... да и монастырей по Руси много...

— Какие компаньонки?! Какие монастыри?! Вздор! Никуда я тебя не отпущу, и не мечтай. А будешь перечить, запакую в куль и все равно увезу! Через три дня выезжаем. — Сергеи встал и навис над ней, заслонив широкими плечами весь белый свет. — А выкинешь какой-нибудь фортель, посажу под домашний арест! — За нарочитой грубоватостью сквозила плохо скрытая тревога за нее.

Он резко развернулся и сердитым шагом покинул спальню.

— Бурбон, чугунная голова, — прошептала вслед Полина, но на губах у нее мелькнула улыбка. Хорошо, пока она ничего не может предпринять, пока все будет так, как хочет он. Пока...

15

РАПОРТ ТРЕТИЙ

Милостивый государь, Осип Францович.

С великим прискорбием и неутешной печалью сообщаю Вам о трагической гибели нашего товарища Василия. Описывать подробно происшествие мне, милостивый государь, трудно, ибо ни я, ни Савелий на месте том, где оно случилось, не присутствовали. Известно токмо, что интересующую Вас особу хотели задавить насмерть каретою, что и свершилось бы, ежели б Василий, Царство ему Небесное, не бросился и не спас бы ее, вытащив буквально из-под лошадиных морд, сгинув сам под колесами кареты. Надеюсь Вы, милостивый государь, не оставите своим попечением семью друга и товарища нашего Василия.

Инструкции, полученные от Вас, мной прочитаны и до Савелия слово в слово доведены. Касательно Вашего приказания насчет окружения и домашних князя Всеволожского сообщаю, что в усадьбе проживают, помимо прочих, гувернантка-француженка, некая Дамбрезак, и сродственница княгини Всеволожской Варвара Апрониановна Манасеина, из дворян казанских.

Ближайшего окружения князя Всеволожского суть трое человеков. Самый ближний Иван Федоров Тауберг, московский дворянин. Знаком с князем сызмальства; сказывают, вместях шалопайничали по Москве, а потом еще и фронтовыми товарищами во время наших заграничных походов были. Сей Тауберг в отпуску по ранению, майор, проживает ныне в собственном доме на Ордынке.

Второй товарищ князя — Самарцев Степан Яковлев, штаб-ротмистр в отставке. Князь с ним служил с 12-го года в одном полку. Дворянин Тверской губернии. Проживает на Тверской улице в гостинице «Европа».

Третий — Борис Сергеев князь Болховской, Казанской и Симбирской губернии дворянин. Так же фронтовой товарищ князя. Проживает в гостинице «Европа». Чин — флигель-адъютант Его Императорского Величества. По каковой причине находится в Москве, узнать то не представляется возможным.

За сим, считая поручение Ваше, милостивый государь, исполненным, остаюсь преданнейший Ваш слуга Каллистрат Платонов сын Назарьев.

Р. S. Только что доложил Савелий, что князь Всеволожский отбыли с интересующей Вас особой и девицей Манасеиной в свое подмосковное имение Раздумьино. Мы выезжаем следом.

Писано в Москве Октября 2 числа 1815 года.

Ах, милостивые государи, чье чувствительное сердце и деликатные чувства угнетает шумная жизнь городская! Куда вам направить стопы свои, как не в благодать сельского уединения, где на лоне матери нашей природы, в сем храме Божием можно беспрепятственно предаваться чистым радостям жизни духовной, размышляя о суетности человеческого бытия, о непознаваемости промысла Божьего, о поисках гармонического существования души вашей бессмертной на этой бренной земле. Ибо до нас бродили человеки в сих пределах юдоли страданий и после нас будут. Но откуда мы приходим сюда и куда потом уйдем?

Пожалуй, сии сентиментальные мысли вряд ли волновали Сергея Михайловича, когда почти по бездорожью, застревая в непролазной октябрьской грязи, тащился их обоз в Раздумьино. К тому же разверзлись хляби небесные, и противный холодный дождь моросил не переставая. Измученные путешественники были несказанно рады, когда уже в сумерках их экипажи наконец въехали на длинную липовую алею, что вела к усадьбе. Темный силуэт огромного дома почти сливался с сумрачным небом, но окна его ярко и призывно горели, обещая измученным телам отдых и тепло, а мятущейся душе успокоение.

Неделя пролетела, как один день. Осенняя распутица отрезала их от мира и докучливых визитов соседей. Полина с Варварой Апрониановной в этом вынужденном уединении сдружились еще крепче, проводя время в чтении романов, коих было предостаточно в раздумьинской библиотеке. К тому же, как всякая порядочная девушка, Полина умела вышивать, в том числе бисером, а потому задумала к Рождеству подарить Сергею кошелек. Она бесконечно советовалась с Манасеиной о рисунке и выборе цветовой гаммы, и обе дамы увлеченно стали готовить сюрприз. Сергей занимался делами поместья; иногда, взяв ружье, вместе с егерем отправлялся на охоту.

Полина жила как в некоем волшебном сне, впитывая с отчаянной нежностью каждый час его и каждое мгновение. Они с Сергеем разговаривали немного, но ей было достаточно просто смотреть на него; движения этого сильного гибкого тела, наклон головы, мальчишеская прядь, упавшая на лоб, Волнующая бездна серых глаз заставляли трепетать ее сердце. Все вокруг дышало его присутствием, и даже ночью, а может быть, особенно ночью, это томило чем-то неизведанным, искушающим, как зов сирены. Однако тревога подтачивала ей сердце все чаще. Наверняка те люди, которые так настойчиво стремятся лишить ее жизни, повсюду разыскивают ее. А что, если они доберутся сюда? Что будет с ним? При мысли о том, что она может стать причиной его несчастий, сердце ее трепетало. Пора было положить этому конец. И Полина решила посоветоваться с Варварой Апрониановной, ибо более, пожалуй, было и не с кем.

Улучив время, когда Сергей принимал в своем кабинете старосту и депутацию раздумьинских мужиков, Полина, волнуясь, рассказала Варваре Апрониановне о странных событиях последних двух месяцев.

— Ах, дитя мое, я ведь не слепая, чуяло мое сердце, что творится неладное, — с тревогой глядя ей в глаза, сказала Варвара Апрониановна. — Кто ж задумал злодеяния-то этакие?! Какой душегубец?!

— Не знаю! И почему, тоже не ведаю. Но только оставаться больше здесь и прятаться за спиной Сергея Михайловича больше не могу. Мне надо исчезнуть, иначе случится что-то худое. Помогите мне, добрейшая Варвара Апрониановна, укрыться где-нибудь, чтобы никто не знал. Хотя бы на некоторое время. А там я уж как-нибудь все устрою.

— А Лиза-то, Лиза-то как без тебя? — всполошилась Манасеина.

— Сергей Михайлович Лизу не оставит, он мне обещал. Это я — обуза для всех.

Пока Варвара Апрониановна раздумывала, на лице ее сменилась целая гамма чувств. Наконец она решительно произнесла:

— Не тужи, пташка моя, кажется, знаю, как твоему горю помочь. В Симеоновском монастыре настоятельница — родственница моя дальняя, авось не откажет в гостеприимстве.

— Варвара Апрониановна! Милая моя, драгоценнейшая! — Полина пылко сжала руки Манасеиной. — Благодарю, благодарю вас! Век вашего благодеяния не забуду!

— Будет, будет тебе... — Манасеина ласково потрепала Полину по плечу. — Дня через два-три — будь готова, а покуда иди, мне подумать надо.

Полина вышла из комнаты. Манасеина же еще долго сидела, отреченно глядя в окно, за которым плавно и бесшумно падали осенние листья.

16

Вот и наступил последний для Полины вечер уютном раздумьинском доме. Они втроем сидели в гостиной у весело потрескивающего камина. Дамы рукодельничали, Сергей, устроившись за роялем, развлекал их вариациями на тему французских песенок, кои в большом количестве вывез он из завоеванного Парижа. Наконец Варвара Апрониановна многозначительно взглянула на Полину.

— Что ж, дети мои, пора и на отдых. — Манасеина направилась к дверям гостиной, но на пороге обернулась, вопросительно приподняв бровки: — Полина?

— Иду, Варвара Апрониановна. — Полина направилась следом. — Только в библиотеку загляну, возьму что-нибудь почитать.

Поднялся и Сергей.

— Я провожу вас, Полина Львовна.

— Нет, нет, не стоит беспокойства, — вспыхнула Поля.

— Это не беспокойство, а удовольствие. Да и себе что-нибудь подберу.

Дальнейшие препирательства были бессмысленны. И, подхватив под локоток Полину, Сергей увлек ее мимо недовольной Варвары Апрониановны в сторону библиотеки.

— Сергей Михайлович, что это вы позволяете себе! — с напускной строгостью воскликнула Полина, когда они вошли в библиотеку.

Ничего не ответив на ее слова, Сергей плотно прикрыл двери, после чего решительно развернулся в ее сторону.

— Полина! Что происходит? Ты весь вечер сама не своя.

— Вам показалось, Сергей Михайлович, — смутилась Полина.

— Почему-то у меня полное ощущение, что вы меня за дурака держите, — иронично сказал Сергей.

Разгоряченные спором, они стояли в мягком свете свечей друг против друга совсем рядом. Лишь небольшое расстояние разделяло их. Вдруг Сергей шагнул ближе, и она оказалась в его объятиях.

— Заставить тебя замолчать можно, пожалуй, только одним способом, — полушепотом вымолвил он, чувствуя, как начинает тонуть в омуте этих странных восточных глаз.

И опять волшебство повторилось. И опять сладостный яд заструился по жилам, растопляя тело. «Это последняя встреча, последний поцелуй, последняя... ночь», — пронеслось в голове у Полины. Запомнить, остановить эти мгновения или продлить их до бесконечности. Испить из этой горькой чаши наслаждения до дна, до последней предрассветной минуты. Завтра для нее начнется иная жизнь, без него, и будет ли это жизнь? В слепом отчаянии перед расставанием она страстно ответила ему. Ее руки скользили по сильному мужскому телу, как будто она хотела навсегда сохранить, запомнить на своих ладонях его тепло.

— Поля, помилосердствуй, — задыхаясь, шепнул Сергей.

— Сереженька, милый. — Она судорожно перевела дыхание и слегка отстранилась. — Пойдем наверх... к тебе...

Как в тумане они тихо поднялись на второй этаж. Полина чуть смутилась лишь оказавшись у его огромной, как ей показалось, постели, застеленной шелковым стеганым покрывалом. Она не знала, что делать дальше, в библиотеке как-то все выходило само собой, а сейчас она остро почувствовала всю свою неуклюжесть и неопытность. Но вот на плечи ей легли тяжелые, чуть подрагивавшие руки, теплое дыхание окутало затылок и шею, потом прикосновение горячих губ вибрирующим теплом разлилось внизу живота.

— Если ты сомневаешься — скажи сейчас... у тебя это впервые... — через силу хрипло шепнул Сергей.

Полина повернулась к нему, взглянула в взволнованное напряженное лицо, бездонные глаза, которые, как неизведанная, но мучительно пленительная бездна, затягивали и поглощали ее.

— Молчи. Я... — Она хотела сказать «я люблю тебя», но вовремя остановилась. Какое значение имеют сейчас слова — разве могут они отразить то, что с ней происходит. Она прильнула к его губам, не желая ни о чем думать и ничего объяснять.

Сергей ответил долгим поцелуем, по опыту зная, что не стоит спешить. Любовная прелюдия превращает женщину в жаркое обжигающее пламя, а с не разбуженными, невинными девушками нужно быть вдвойне осторожным. Он знал, что сейчас и как произойдет, Полина же вступала в неведомое. Его вдруг охватило странное чувство: никто еще не сжимал в страстных объятиях прекрасного, трепещущего в его руках тела, не будил в нем сладкое томление и этот неистовый жар... Именно он станет ее первым мужчиной. И он будет единственным!

...Сергей впился в ее губы властным, обжигающим поцелуем, и она ответила неумело, но жадно. Его руки заскользили, путаясь в застежках и складках ее платья. Полина вдруг на мгновение смутилась — яркий румянец вспыхнул на щеках, руки невольно прикрыли грудь. Но задорный розовый сосок озорно выглянул из-под узкой ладошки, вызывая у него зуд на губах. Он склонился над ним, обвел языком, нежно прихватил зубами и почувствовал, как Полина вздрогнула и тихо застонала. Он покрыл легкими поцелуями ее полные нежные груди, а руки плавно скользили дальше по гладкому животу, округлым бедрам, медленно двигаясь к темным завиткам между ног. При одной мысли о том, что он скоро окажется в ней, дрожь пробежала у него по телу.

Полина невольно попыталась отстраниться, когда его пальцы раздвинули нежные складки, но тотчас острое наслаждение стало подниматься от той маленькой точки, до которой дотрагивался Сергей. И Полина пошла за ним и с ним, зеркально отражая его движения и отвечая ему, как отвечают поцелуем на поцелуй. Ее руки гладили его тело, опускаясь все ниже, и, наконец, ощутили его восставшую плоть. Она чуть отстранилась от него, и ее широко распахнувшиеся глаза, с любопытством и некоторым изумлением опустились вниз.

— Господи... но... у нас ничего не получится... он ... — Полина замолчала в смятении.

Сергей невольно проследил за ее взглядом и, спрятав в уголке рта довольную улыбку, вновь опрокинул ее на подушки.

— Не бойся, милая. Все будет хорошо.

— Да, но...

Он закрыл ей рот поцелуем, и его нежность и бережная ласка развеяли последние сомнения. Полина вновь затрепетала, но на сей раз от страсти. Она готова была принять его, и Сергей не мог и не хотел больше ждать, Он начал медленно входить в нее, такую горячую и узкую, но остановился перед преградой. Полина тоже замерла, тело ее напряглось, и в этот момент он подался вперед. Она вцепилась в его плечи руками и тихо вскрикнула.

Сергей крепко сжал ее бедра руками.

— Прости меня, — прошептал он, — прости. Только не шевелись. Привыкни ко мне.

— Я же говорила, — жалобно отозвалась Полина, — он слишком велик...

Сергей осторожно начал двигаться. Он с трудом сдерживал желание отдаться бешеному ритму. Слишком долго он ее хотел, слишком долго ждал. Но в то же самое время ему хотелось подарить Полине наслаждение, дать что-то взамен того бесценного дара, который она ему дарила.

Тело Полины расслабилось, боль уступили место неизведанным ранее ощущениям. Где-то внутри нее вспыхнули искорки пламени, которые под воздействием губ, рук и плавно убыстряющихся движений Сергея постепенно перерастали в бушующую стихию. Волна за волной, все выше и выше поднимал ее этот извечный ритм. Наконец она взмыла ввысь — мир рассыпался на мириады звезд, и она услышала свой крик.

Придя в себя, она в истоме тихо застонала. Сергей устало приподнялся на локоть и тревожно взглянул в ее затуманенные глаза.

— Тебе больно? Я старался быть осторожным, но...

— Это было божественно. Я не знала, что так бывает... — еще не остывшим от страсти голосом ответила Полина.

Сергей притянул ее к себе, нежно поцеловал в уголок рта.

— Так будет всегда, и когда ты захочешь. А сейчас отдохни, поспи немного.

— Мне лучше уйти, пока не встали слуги.

— Успеется, — произнес он, устраивая ее головку у себя на плече. — Ты поспи, а я, как верный страж, буду тебя охранять. А потом, потом... — Он что-то прошептал, погружаясь в дрему.

— Что потом? — спросила Полина.

— А потом мы поженимся, — пробормотал он, уже засыпая. — Раз уж так все случилось...

Откуда-то потянуло будто сквозняком. Полина натянула на себя одеяло, но холодок внутри так и не отпускал, пока она тоже не задремала.

17

Сергей спал, как младенец. И улыбался во сне. Полина едва заставила себя отвести от него взгляд. Ей так захотелось еще раз прикоснуться к нему, провести рукой по спутанным темным волосам, увидеть в серых, как утренняя дымка, глазах разгорающуюся страсть. Эта ночь перевернула весь ее мир: не только она, все вокруг стало иным, призрачным и нереальным. Нереальным было это холодное темное утро, капли мелкого дождя, стучавшие по стеклу, крытая коляска у крыльца. Настоящим же было то, что она полюбила мужчину, который лежал сейчас рядом, раскинувшись во сне на смятой постели. Но что-то страшное сгущалось вокруг, и нельзя было допустить, чтобы с ним случилась беда.

Стараясь не шуметь, Полина оделась и выскользнула в коридор. Когда она вошла к себе, ее встретил негодующий взгляд Варвары Апрониановны.

— Где вы были? — с видом оскорбленной добродетели набросилась на нее Манасеина. — Я знаю, вас не было здесь этой ночью...

— Простите, — опустила глаза Полина. — Я должна была... проститься... с Сергеем Михайловичем...

— С Сергеем Михайловичем?! Проститься? До первых петухов? Я рискую ради вас расположением моих благодетелей, а вы столь легкомысленны! Знала бы — ни за что бы в это дело не стала впутываться.

— Варвара Апрониановна, голубушка, простите. Я готова ехать, — сказала Полина, дабы прекратить неприятный для нее разговор. — У меня все собрано, и если вы дадите мне четверть часа, чтобы одеться...

— Да, конечно. — Полине показалось, что Манасеина вздохнула с облегчением. — Я буду ожидать вас в парадной.

Манасеина была недовольна собой. Зачем нужно было поднимать шум? Кляня себя за несдержанность, она вышла в парадную и уперлась взглядом в большое окно в дождевых разводах. Коляска уже почти полчаса стояла у крыльца, и возница, верно успевший промерзнуть, понуро сидел на козлах, поглядывал в сторону крыльца барского дома.

Из людской в одной рубахе и портах выскочил Никита, побежал было вдоль крыльца. Однако вернулся, подошел к вознице, что-то сказал ему. Потом оба повернули головы в сторону дома, и Манасеина инстинктивно отпрянула от окна.

— Черт, — с досадой прошептала она. — Вот, черт!

Никита, слава Богу, уже вернулся в людскую, когда выходила Полина. В руках — корзинка и небольшой узелок.

Сели в коляску. Возница старательно укрыл их теплым пледом, и экипаж тронулся.

— А нас не хватятся? — спросила Полина, оторвавшись от своих невеселых дум.

— Когда хватятся — поздно будет, — отозвалась Манасеина.

— Но ведь, когда коляска вернется в усадьбу, кучера обязательно спросят... И вас тоже спросят.

— Ну, я могу и не ответить. Я ведь «дама с вывертами». А что касается кучера, то он довезет нас до ближайшей почтовой станции, а там мы наймем казенных лошадей — ищи потом нас.

Липовая аллея кончилась. Какое-то время они ехали полем, а потом очутились в роще, которую, как показалось Полине, по пути в усадьбу Всеволожских они не проезжали.

— А мы правильно едем? — спросила она, и в тот же миг совсем рядом раздался выстрел.

— Что это? — вздрогнула Полина.

Лошади встали. Затем раздались шаги, и чья-то рука, затянутая в перчатку, распахнула дверцу экипажа.

Полина увидела лицо, нет, не лицо, темную маску с уродливым носом и длинным загнутым вперед подбородком. Глаза из-под маски смотрели холодно и зло. А потом она увидела направленный на нее пистолет. Темное дуло было направлено прямо ей в лицо. Полина почувствовала, как Манасеина медленно отодвигается от нее, и зажмурила глаза. Сейчас грянет выстрел, и уже никуда не надо будет бежать, ибо то, что произойдет, есть побег навсегда — вечный и безвозвратный.

Грохнул выстрел. Только раздался он откуда-то со стороны. Дико закричала Манасеина. Полина распахнула глаза и увидела, как человек в маске медленно валится на Варвару Апрониановну, а из-под загнутого подбородка на его грудь хлещет алая кровь. Недалеко от возка она заметила еще троих. Один, тоже в маске и черном плаще, с длинным ножом в руке отбивался от наседавших на него двух мужчин.

Незнакомец в маске был очень силен и ловок. И действовал кинжалом так, будто оружие было продолжением его руки. Вот он сделал резкий выпад, и один из мужчин упал, которого тот даже не заметил. Судя по всему, перевес был явно на стороне разбойника. Полина наклонилась к скорчившемуся у ног Манасеиной убитому и попыталась выдернуть зажатый в его руке пистолет.

Сейчас она возьмет его, выйдет из коляски и выстрелит прямо в ненавистную маску. Однако добыть спасительный пистолет из застывшей руки мертвеца оказалось не так просто. Тогда Полина принялась один за другим разжимать его пальцы в перчаточной коже и тут услышала крик.

Повернув голову в сторону дерущихся, увидела она, что человек в маске нанес своему противнику три стремительных удара кинжалом. Тот упал и больше не двигался. Широко раскрытыми от ужаса глазами Полина смотрела, как убийца направляется в сторону коляски, вот он уже совсем близко...

— Нет! — крикнула она сорвавшимся на фальцет голосом и отчаянно дернула пистолет. Раздался выстрел, наполнив экипаж пороховым дымом. Лошади дернулись, и Полина едва не упала, успев упереться рукой в стенку экипажа. Пуля ушла в пол, надежды на спасение больше не оставалось. Разбойник остановился, успокоил лошадей и медленно направился к ней.

— Не подходи! — снова крикнула Полина, не сводя взгляда с окровавленного кинжала, но тот продолжал идти. Шаг, второй, третий. Вот он уже у самого возка. Смотрит в упор, будто разглядывает невиданное доселе существо. Вот он уже на расстоянии вытянутой руки. Вот еще ближе. Ужас холодной судорогой сводит тело. Чего же он медлит?

Их взгляды встретились. Она смотрела на него в упор. Несколько мгновений они стояли друг против друга — существа из разных миров. Он поднял руку с кинжалом, и Полине вдруг стало все равно. Ну, давай! Она не будет молить о пощаде!

Он медлил, потом неожиданно опустил руку, резко развернулся и скорым шагом пошел в глубину леса, где стояла привязанная к дереву лошадь. Одним движением он взлетел в седло и пришпорил коня.

Полина услышала какой-то шум. Кто-то едет сюда! Спасена! Силы оставили ее, и она упала на сиденье. Вот кто-то спешился и подбежал к возку.

— Полина! Ты цела? — срывающимся на хрип голосом закричал Сергей. — Что здесь произошло, Поленька?

Слезы ручьем полились из ее глаз. И совершенно не было сил. Их хватило только на то, чтоб чуть слышно прошептать:

— За что?

18

— Барин, барин, проснитесь, — волновался Никита, кружа вокруг постели. — Полина Львовна уехали!

— Чего тебе надо? — сонно пробормотал Сергей, не раскрывая глаз. — Пошел прочь.

— Проснитесь, я вам говорю, Сергей Михайлович, — продолжал стоять на своем ординарец-камердинер, и даже, кажется, чувствительно тряхнул князя за плечо.

— Он говорит... Видали подобного наглеца? — разлепил наконец веки Сергей. — Ты чего, совсем нюх потерял?

— Это вы, извиняюсь, нюх потеряли, — не без язвы в голосе произнес Никита. — Пошто Полину Львовну в такую рань неизвестно куда отпустили? Да еще с этой мегерой?

— Какая мегера? Куда отпустил? — оторопел Сергей, растерянно шаря вокруг себя руками.

— Я же вам с самого начала толкую: Полина Львовна уехали с этой вашей полоумной тетушкой. Вроде как на прогулку.

— Она мне ничего об этом не говорила, — растерянно пробормотал князь.

— Так вы ее не отпускали? — всполошился Никита.

Сергей все понял: сбежала-таки.

— Когда они уехали? — пружиной выскочил он из постели.

— С четверть часа не будет, — ответил Никита. — Я у кучера выведал, куда они поехали. Верхами догоним в три счета.

— Все, Никита, молодец. Живо седлай мне Урагана.

Собственно, даже если бы они не знали, куда ехать, дорогу указал бы след от колес, — Полина и Манасеина были первыми в это утро, кто ехал по прихваченным за ночь льдом лужицам.

Они миновали поле и въехали на опушку рощи. И тут прозвучал выстрел, затем второй, третий. На Всеволожском не было лица. Доскакав до возка, он спешился и бросился к нему, совершенно не принимая во внимание опасность, которая могла его там подстерегать. Первое, что он увидел, были глаза Полины. Больше он не видел ничего. Жива! Он шумно выдохнул, и только тут заметил вжавшуюся в стенку возка тетушку и окровавленного человека в маске, уткнувшегося головой в ноги Варваре Апрониановне.

— Живы! Что случилось? Что здесь произошло, Поленька?

Он увидел, как глаза ее наполнились слезами. Она не рыдала. Даже плачем это было можно называть с трудом. Просто по щекам ее текли и текли слезы, а губы едва слышно шептали:

— За что?

— Что произошло? — снова спросил Сергей, переведя взгляд на Варвару Апрониановну.

— На нас напали разбойники, — выдавила она из себя и уставилась на Сергея круглыми от страха глазами. — Ради Бога, вытащите... этого... отсюда.

Сергей кивнул, ободряюще глянул на Полину и, взяв труп под мышки, вытащил его из коляски. Положив его на землю, он снял с убитого маску. Бритоголовый, безусый человек смотрел куда-то поверх него. Неслышно подошел Никита.

— Что, знаешь его?

— Нет, — ответил Никита, — этот не тутошний. Там еще трое мертвых. Один из них — наш кучер.

— Жаль Федора, под горячую руку попал, — посмурнел Сергей. — Как мыслишь, что здесь все-таки произошло?

— Разбойников было двое. Сначала убили Федора, — тоном знатока произнес Никита, успевший уже произвести рекогносцировку места побоища. — Затем верхами прискакали еще двое, и между теми и этими завязалась драка. Этого, — указал он на бритого, — уложили пулей в самом начале. Потому что вон там, — кивнул Никита в сторону заиндевелой травы в пятнах крови и двух лежащих тел, — дрались трое. И второй разбойник убил обоих, которые, похоже, защищали от него Полину Львовну и вашу тетушку.

— Странно. С какой стати второй разбойник пощадил Полину Львовну? Ну, то бишь обеих женщин? — поправился Сергей.

— Не знаю, — покачал головой Никита. — Судя по следам, он подошел совсем близко к возку. Верно, мы его спугнули.

— Может быть, — согласился Сергей и с благодарностью посмотрел на Никиту. — Вовремя ты меня разбудил. Чуть позже, и...

Он замолчал, и мурашки страха побежали по его телу.

— Ну же, Сергей Михайлович, — участливо произнес Никита. — Не терзайте себя так-то, ведь все обошлось.

— Сергей! — услышал Всеволожский голос Полины. Она выглядывала из экипажа и показывала куда-то рукой. Обернувшись, Сергей увидел, что один из покойников приподнял голову и силится что-то сказать.

— Жив! — воскликнул Никита и первым бросился к раненому. За ним последовал Сергей.

— У него три ранения, — доложил Никита, расстегнув у ожившего полушубок. — Два в грудь и одно в живот. Надо срочно лекаря.

— Значит, так, — сказал Сергей. — Кладем его в коляску, и ты везешь его в усадьбу. А я скачу за лекарем.

Вдвоем — Всеволожский под мышки, Никита за ноги — они отнесли раненого в экипаж.

— Готовы? — спросил Никита, усаживаясь на облучок.

— Готовы, — ответила ему Полина.

— Ну, тогда с Богом, — сказал Никита и стал разворачивать лошадей.

19

Назарьева поместили в одну из гостевых спален усадьбы. Что он — Каллистрат Назарьев, раненый сообщил, когда на третий день пришел в себя после случившегося. Был срочно приглашен полковой лекарь Бередников, любовно именуемый сослуживцами Кощеем. Когда Назарьев вдруг заговорил, от изумления у лекаря вывалился из глаза монокль, — надежда, что можно выжить после таких ранений была мизерной. Но Каллистрат Платонович выжил, и уже теперь-то помирать не собирался. Он охотно кушал куриный бульон и еще охотнее пил сухое виноградное вино, «для поправленья кровяного балансу».

— Повезло вам, — сказал Кощей, прослушав раненого статоскопом. — Если легкое и задето, то совсем чуть и заживет скоро. Рана в живот более опасна, но с таким уходом за вами, — он посмотрел на стоящих рядом Сергея и Полину, — будет грех не выздороветь.

Он собрал свой докторский саквояжик, который, как практикующий врач, носил всегда с собой, и откланялся.

— Я знаю, что вам вредно разговаривать, — обратилась Полина к Назарьеву. — Но, ради Бога, скажите: за что меня хотят убить?

— Не знаю, сударыня.

— А почему вы меня защищали?

— Это входило в мои обязанности.

— Кто же поручил вам меня защищать?

— Мой патрон. Имя же его вам равно ничего не скажет...

— Ну что ж. Поговорим об этом позже, отдыхайте, — проговорил Сергей, многозначительно глянув на Назарьева, провожая Полину к дверям. — Пойдем.

Пропустив ее вперед, он задержался на пороге и тихо спросил Назарьева:

— Когда мы сможем поговорить?

— Приходите вечером, — также тихо ответил тот. — Только один. Незачем беспокоить барышню.

В малой гостиной Сергей застал Манасеину, усиленно поправляющую расшатавшиеся нервы вишневой наливочкой, и не удержался, устроил ей абмарш по всем правилам родственной науки.

— Ну как вы могли, дражайшая Варвара Апрониановна! — ходил вокруг сидевшей в креслах Манасеиной Сергей. — Даже дворня знает, что Полине Львовне угрожает опасность. А вы устраиваете ей побег!

— Но, Серж. Это была всего-навсего утренняя прогулка, — пыталась отбиваться Варвара Апрониановна. — Что ты горячишься, мой друг? Я и так страху натерпелась. Могли ли мы знать, что обычный визит к соседям так обернется.

— Неправда! — пристукнул ладонью по столу князь. — Вы изначально знали, что Полина хочет уйти из дома. И взялись ей помочь. Почему?

— Сергей Михайлович! Оставьте, это я во всем виновата, — появилась в дверях гостиной Полина. — Я упросила Варвару Апрониановну помочь мне.

— И куда ты хотела бежать? — обернулся к ней Всеволожский.

— В монастырь.

— В монастырь? — уставился на нее Сергей, и в голове его вспыхнули воспоминания о прошедшей ночи. — В монастырь идут по убеждениям, а не по взбалмошным, сиюминутным хотениям. И думают о других, а не только о себе.

— Я и думала о других...

— Тогда ты должна была подумать о Лизе, о всех нас, ведь я... мы, — он запнулся, — успели полюбить вас...

Полина подняла на него наполненные слезами глаза. Сергей подошел к ней, взял тоненькие пальчики в свои ладони.

— Я понимаю, вам тяжело. Но в нашей жизни стоит только подумать о поражении, и, считай, ты уже проиграл. Но мы-то обязательно победим.

Полина всхлипнула и уткнулась лбом в его крепкое плечо. В креслах, уронив голову на грудь, зарыдала в голос Варвара Апрониановна.

Сегодня в доме легли рано. То ли дневные слезы, облегчившие душу, подвигли к раннему сну, то ли долгий вечер после короткого хмурого дня отправил обитателей дома раньше обычного в объятия Морфея, — только в десять вечера все уже отправились по своим спальням. Даже Сергей, выжидая время, чуть-чуть подремал в своем кабинете. В четверть одиннадцатого он бесшумно прошел в спальню раненого. Назарьев ждал его. Сергей присел в кресла подле постели.

— Я вам обязан жизнью, князь, — обратился к нему раненый. — Посему то, что могу сказать вам — я скажу.

— Почему Полину Львовну хотят убить? — повторил Полинин вопрос Всеволожский.

— Не знаю, — ответил Назарьев.

— А кто, тоже не знаете?

— Очевидно, это человек, близкий вашей семье. И у него есть помощники, по крайней мере были.

— Это ваш человек вытащил Полину Львовну на Тверском бульваре из-под колес кареты?

— Мой. Его звали Василий.

— Почему он следил за ней?

— У нас было такое поручение.

— А охранять ее — тоже вам поручили? Кто?

— Понимаете, некий очень опытный и умный человек организовал в Петербурге что-то вроде сыскного агентства, частного конечно. Зовут его Осип Францевич...

— Штальбаум? — перебил его Сергей.

— Вы его знаете? — удивился Назарьев.

— Несомненно. Это один из лучших знатоков юриспруденции в столице, если не во всей России.

— Так вот именно Осип Францевич поручил мне и двоим моим товарищам, упокой Господь их души, найти некую Сеславину, которая приходится внучкой одному большому человеку, имени которого он нам, конечно, не говорил. Сказал только, что человек сей смертельно болен и желает распорядиться своим наследством по совести. Он просил господина Штальбаума найти эту внучку и составить о ней мнение: каковы ее характер, поведение, манеры, словом, если все ладно, он отпишет ей в духовной свое состояние. Мы сыскали наследницу, а потом и охраняли, ибо ей грозила явная опасность. — Назарьев сглотнул и перевел дух. — Вот, собственно, и все.

— А от господина Штальбаума не было каких-либо намеков относительно того, кто может быть заинтересован в смерти Полины Львовны?

— Ни малейших, — ответил Назарьев.

— А вы сами что об этом думаете?

— Логически рассуждая, какой-нибудь родственник того большого человека, которому в случае гибели госпожи Сеславиной должно достаться наследство. И он вхож в ваш дом.

— Вы уверены в этом?

— Нет, — ответил Назарьев. — Но очень на это похоже. Так думал и Савелий, мой товарищ, которого убил тот, в маске. Надо признать, сей инкогнито очень ловко орудовал кинжалом. Явно имел к этому воинский навык. В вашем окружении много военных?

«Много», — хотел ответить Всеволожский и запнулся. Собственно, холодным оружием владели превосходно все его фронтовые друзья, но человеком, уложившим в рукопашной схватке четырех французов одним штыком, был Болховской!

«Неужели все-таки он?» — мучительно размышлял Сергей, вернувшись в кабинет.

Вспомнилась сентябрьская встреча с Борисом на постоялом дворе.

Он тогда с Полиной, Лизой и Варварой Апрониановной направлялся в Москву, а Болховской ехал из Москвы в Казань. Зачем? Ведь тогда на этот вопрос Болховской не ответил. Сказал что-то вроде «это длинная история» и ловко перевел разговор на попутчиц Всеволожского. Какое же отношение он имеет ко всей этой истории? Сергей дал себе слово, что обязательно узнает все, чего бы ему это ни стоило. А пока надо будет расспросить Полину о ее родне с материнской стороны. Это еще Тевтон советовал сделать. Возможно, многое тогда прояснится...

20

J'homme propose, Dieu dipropose. Сие означает, что бы вы ни задумали свершить, а Господь всегда все по своему усмотрению устроит.

После разговора с Назарьевым отправился князь было в свою опочивальню, но потом передумал и спустился в кабинет, зажег свечи, расположился на уютном диване и уставился взглядом в полутемный расписной потолок. Мысли его все время обращались к Полине. Обида, гнев, горечь перемешались в его душе с щемящей нежностью, страхом потерять ее и желанием защитить, укрыть от всех бурь света эту храбрую птичку-невеличку. Сергей откинул голову и устало прикрыл глаза рукой. В коридоре послышалась легкая поступь, тихо скрипнула дверь, и робкий шепоток позвал его:

— Сергей Михайлович... Серж...

Он с трудом сдержался, чтобы не вскочить с дивана и не сжать ее в объятиях. «Все же пришла. Сама пришла», — мелькнула мысль, и он понял, что все это время мучительно ждал этих легких шагов, этого еле слышного шепота. Полина подошла к дивану, тихо опустилась рядом:

— Сергей Михайлович... Сереженька... Спишь... Благодарю тебя...

Он почувствовал, как шелковистый локон скользнул по руке и теплые, мягкие губы прижались к его запястью. Этого Сергей уже вынести не мог. Он схватил ее за хрупкие плечи и стал покрывать ее лицо торопливыми жадными поцелуями. Потом опрокинул на диван, подмял под себя и, чувствуя, что волна желания скоро накроет его с головой, почти с болью оторвался от ее губ и напряженно взглянул в родные прекрасные глаза.

— Ты — моя! Слышишь! Моя! Поклянись, что никогда не оставишь меня!

Полина еле перевела дыхание, с трудом воспринимая его слова.

— О чем ты?

— Поклянись, что не покинешь меня! — настойчиво повторил Сергей.

— Глупый. Клянусь, что не покину тебя... пока ты сам этого не захочешь, но и тогда...

— Никаких «тогда» не будет. Ты — моя, от каждого волоска на твоей непослушной головке до кончиков пальчиков на стройных ножках.

Необдуманно упомянув о «стройных ножках», Сергей тут же переключил свое внимание на эту соблазнительную часть ее тела, и тут уж стало не до разговоров. Для них распахнула двери волшебная страна, превратив погруженный в полутьму строгий кабинет в уголок Эдема.

Сергей любил ее нежно, не спеша, используя весь свой опыт, накопленный за годы общения с прекрасными дамами. Полина же так мало знала о страсти, ее губы еще хранили вкус невинности, а движения были наполнены неловкой, только что пробуждающейся чувственностью. Но эти прикосновения приводили его в состояние крайнего, почти болезненного возбуждения. Его руки и рот ласкали ее тело, находя самые чувствительные места, и она, как скрипка от прикосновения смычка, чутко отвечала тихими стонами, вздохами, содроганиями, открывая себе и ему сокровенные тайны своего существа. Наслаждаясь ее телом, ее возбуждением, Сергей с трудом сдерживал себя. И вот когда терпеть уже не было сил, он накрыл собой это хрупкое тело и вошел в нее сильным глубоким толчком. Ритмично двигаясь и подчиняя Полину своему ритму, он глухо застонал. С каждым мгновением стон становился все громче, пока не перешел в крик, наполненный страстью и блаженством...

Когда они немного успокоились, Полина прикоснулась губами к его влажному плечу и прошептала:

— Я люблю тебя... и клянусь, никогда не покину...

— У тебя больше не будет такой возможности... Ты должна выйти за меня замуж, — вдруг сказал Сергей, приподнявшись на локте и пытаясь заглянуть ей в глаза. Свечи догорали, и хотя до утра было уже не долго, осенний рассвет не спешил заглядывать в окна.

— Что? — засмеялась Полина. — Вы в своем уме, ваше сиятельство?

— Я серьезно.

— Господи, я, конечно, не раз рисовала себе в воображении сцену: прекрасный юноша становится передо мной на колено, прижимает к груди дрожащие длани и предлагает свою руку и сердце. — Полина мечтательно вздохнула и затаила улыбку в уголках губ. — Но даже в самых смелых фантазиях не допускала и мысли, что в сей торжественный момент прекрасный юноша окажется гол, как сабля, вынутая из ножен, а я буду находиться между ним и спинкой дивана в не менее неглижированном виде.

Сергей хохотнул.

— Помилосердствуй, душа моя. В первый раз в жизни я предлагаю руку и сердце, возможно, по неопытности и допустил пару оплошностей. Что же ты ответишь? — спросил он, скрывая легкой улыбкой неуверенность и некоторую тревогу.

— Да. Твоя навсегда, — приподняла голову Полина и поцеловала Сергея в горячие губы.

— Поленька, голубка моя, — зашептал он, все крепче сжимая ее в своих объятиях. И вновь желание его достигло такого предела, за которым сравнялись в своей значимости страсть и смерть. Они слились в единое целое, окружающий мир перестал существовать, исчезло время, мысли превратились в ничто, и все, что имело какое-то значение, стало пустым и незначимым. А потом это единое целое пронизала дрожь, и оно снова превратилось в два тела, две половинки единого, поначалу совершенно беспомощные и оживающие постепенно, приуготовляясь существовать отдельно друг от друга.

Они лежали с открытыми глазами, окутанные полутьмой осеннего рассвета, и молчали, думая каждый о своем. Полина — о том, что теперь она знает, что такое счастье, что она — женщина, и эта женщина совсем не похожа на наивную девочку из Казани, решившуюся устроить жизнь своей сестры и свою собственную посредством той дурацкой записки, что так бережно хранила ее тетушка. Ей вдруг стало стыдно, и она испугалась, что Сергей почувствует этот стыд. Но Сергей чувствовал иное: эта женщина, что лежала рядом, была ему нужна больше всего на свете, она стала частью его самого, частью, без которой его словно бы и нет, а если и есть, то это какой-то калека, у которого отняли руки или ноги. Жить, конечно, еще как-то можно, но разве это жизнь? «Ну вот, похоже, и кончилась твоя холостяцкая жизнь», — сам себе сказал Сергей и не почувствовал ни сожаления, ни даже тени печали.

— Ты лучшее, что случилось в моей жизни, — произнес он вслух.

— Правда? — потерлась она щекой о его плечо.

— Правда, — нарочито тяжело вздохнул Сергей.

Они помолчали. Потом Полина вдруг спросила.

— Слушай, а может, все это уже закончилось?

— Ты о чем? — прервал свои мысли Сергей.

— Ну, все эти покушения на меня. Тогда, в лесу, тот человек в маске, кажется, передумал меня убивать. Ведь он мог это сделать — и не сделал.

— Это мы с Никитой спугнули его.

— Да, вы подоспели вовремя. И все же, мне кажется...

— Вот именно, тебе это кажется, душа моя. Но ты не беспокойся, мы с Таубергом что-нибудь придумаем. Ты мне лучше скажи, когда мы объявим о своей помолвке? Матушка на Михайлов день дает бал. Ты согласна, если мы объявим об этом на балу?

— Согласна.

— Знаешь, я так люблю тебя...

Полина отстранилась и пристально посмотрела в глаза Сергея.

— Что? — не понял тот.

— А я уж думала, что ты этого никогда не скажешь. «Должен жениться, обязан теперь жениться» — это я слышала, но то, что ты сказал сейчас...

— Мне казалось, что это само собой разумеется, что это и так понятно... — чуть растерянно произнес он.

— Глупенький, — ласково гладя его по щеке, улыбнулась Полина. — Это важнее всего на свете.

21

— Да оставь ты Болховского в покое, — вскипел Тауберг, чем немало удивил Сергея.

Выражать эмоции, выказывать раздражение и уж тем более кипятиться доселе было совершенно несвойственно флегматической натуре Тевтона. С ним явно что-то творилось. Никита, которого Сергей послал за Таубергом, вернулся один и на вопрос князя, почему он не привез Ивана Федоровича, только закатил глаза, пробурчал, что людей губят карты и женщины, и более ничего вразумительного не сказал. Когда через день Тауберг все же приехал в Раздумьино, озабоченный и даже в какой-то степени нервозный, Сергей спросил его, не стряслось ли что. Но Иван Федорович, как до того Никита, закатил к небу глаза и пробормотал: «У нашей Пелагеи свои затеи». Допытываться Сергей не стал, по опыту зная, что сие совершенно бесполезно. Вот и теперь Иван сидел в кабинете прямо против него, но мыслями своими был, похоже, далеко.

Всеволожский подался к нему и пощелкал пальцами прямо перед его носом.

— Ты где? — с легкой обидой в голосе спросил Сергей. — Здесь или еще в Москве?

Тауберг пошевелил пшеничными бровями, бросил на Всеволожского свинцовый взгляд и, наконец, пробурчал:

— Здесь. Только Болховской тут ни при чем.

— А, вот вы где? — просунулась в дверной проем кабинетной двери хорошенькая головка Полины. — Совещаетесь?

— Ну, мы тут... — начал было Сергей.

— Понятно, — перебила его Полина. — Стало быть, я вхожу. Вы разрешите, князь?

Сергей беспомощно глянул на Тауберга. Тот пожал плечами: дескать, что поделаешь, женщины — народ непредсказуемый, и спорить с ними себе дороже. Не дождавшись разрешения, Полина вошла, решительно обосновалась в одном из старых вольтеровских кресел и небрежно бросила:

— Продолжайте, господа. Надеюсь, вы понимаете, что в вопросе о моей жизни и смерти у меня, по крайней мере, имеется хотя бы совещательный голос.

— Она права, — снова пошевелил бровями Тауберг. — И имеет полное право знать, что мы намерены предпринять в сей ситуации.

— Вот именно, — поддакнула Таубергу Полина. — Благодарю вас, Иван Федорович. Вот вы — настоящий друг.

Тауберг хмыкнул и взглянул на Сергея, успевшего отвести взгляд в сторону.

— Хорошо, — буркнул он. — Итак, Иван, что мы имеем? А мы имеем раненого агента частного сыскного предприятия, коему было поручено разыскать Полину Львовну, а затем, как он сам выразился, составить о ней мнение. Ежели девушка поведения достойного — некий ее богатый родственник отпишет ей состояние. Ежели же госпожа Сеславина поведения дурного — сей господин, оставит ей шиш с маслом. Потом владелец сыскного агентства поручил своим агентам охранять Полину Львовну, в результате чего два агента погибли, а третий получил тяжелые ранения. По его мнению, убийца или организатор покушений на Полину вхож в мой дом или даже в числе моих друзей. Вот почему я подозреваю Болховского.

— Бориса Сергеевича? — вскинулась Полина. — Не может быть!

— А твоя тетушка с вывертами? Она не могла подсыпать яду в чашку Полины Львовны? Сдуру.

— Нет, что ты. Она ведь как сестра моей maman, а мне — тетка. И далеко не сумасшедшая. Да и с Болховским она не связана никоим образом.

— А этот богач, что о нем известно?

— Только то, что он стар, болен и живет в Петербурге.

— А ты не спросил Полину Львовну...

— Точно! — хлопнул себя по лбу Сергей. — Ты всегда зришь в корень.

Всеволожский и Тауберг повернулись к Полине.

— Скажи... те, Полина Львовна, — заметно волнуясь, произнес Сергей, — как девичья фамилия вашей матери?

— Лопухина, — просто ответила Полина.

— Что? — в необычайной ажитации хором воскликнули Всеволожский и Тауберг.

— Мою матушку звали Мария Валериановна Лопухина, — тоном учителя, сообщающего ученикам урок, произнесла Полина.

Тауберг и Всеволожский потрясенно переглянулись.

— Матерь Божия, значит, ты — внучка генерал-аншефа, сенатора Валериана Тимофеевича Лопухина! — откинулся в креслах Сергей. — А он и есть тот самый большой человек, приготовивший духовную и поручивший надворному советнику Штальбауму найти тебя и собрать о тебе сведения... Это значит, — слова давались Сергею с трудом, — что...

— ...Болховской ни при чем, — продолжил Тауберг.

— ... а в твоей гибели может быть заинтересован один твой симпатичный родственничек по прозванию Кандид, то бишь Самарцев, являющийся, как известно, племянником Валериана Тимофеевича по линии его покойной супруги. Наш... фронтовой товарищ...

Тяжелое молчание повисло в комнате. Сергей тяжело вздохнул, глянул потемнелым взглядом на Тауберга:

— Что же, теперь все встало на свои места. А я-то, дурак, думал на Бориса...

— Но Степка... Самарцев... — отозвался Тауберг, — час от часу не легче!

— А может, ты опять ошибаешься? — попробовала вмешаться в разговор мужчин Полина. — Степан Яковлевич такой милый человек...

— На сей раз — нет.

— Вы тоже так полагаете? — посмотрела она в сторону Тауберга.

Иван помолчал и с трудом заставил себя кивнуть.

— Но у вас же нет никаких неоспоримых доказательств! — воскликнула девушка.

— К сожалению, — согласился Сергей.

— Тогда надо их добыть, — тихо проговорил Тауберг.

— Что ты хочешь этим сказать? — переспросил Сергей.

— Нам надобно его уличить, — ответил Иван. — А посему следует создать ситуацию, в которой у Кандида опять появилось бы искушение... избавиться от Полины Львовны.

— Нет, — твердо сказал Сергей.

— Да, — не менее твердо промолвила Полина.

Сергей с негодованием посмотрел на нее.

— Ты что, не понимаешь, что тебя опять попытаются убить?

— Прекрасно понимаю, — решительно вздернула подбородок Полина. — Но меня пытались убить и до этого. И знаешь, я уже как-то попривыкла.

Тауберг вскинул белесые брови и хмыкнул, уважительно посмотрев на Полину.

— Ты с ума сошла, ты...

— А кроме того, — не дала договорить Сергею Полина, — мне уже надоели эти покушения. Право, досадно! Пора покончить с этим раз и навсегда.

— Ладно, Иван, что ты предлагаешь?

— Когда ты хочешь объявить о своей помолвке с Полиной Львовной? — начал Тауберг.

— В октябре матушка обычно дает бал. Вот на нем и...

— Не бал, — поправил его Тауберг, — маскарад.

— Но это еще более опасно! — похолодел Сергей.

— Это быстрее подтолкнет Кандида к действиям. После того как ты объявишь о своей помолвке, он поймет, что это его последний шанс. Не беспокойся, мы глаз не сведем с Полины Львовны, — пообещал Тауберг.

— Это само собой, — раздумчиво произнес Сергей. — Значит, мы возвращаемся в Москву. Я собираю вас всех, то есть тебя, Пана и Кандида, и говорю вам о намерении объявить бал...

— Маскарад, — снова поправил его Тауберг.

— Хорошо, маскарад, — согласился Сергей, — где я, мол, сообщу свету о своей помолвке. А потом я попрошу вас всех быть очень внимательными и приглядывать за Полиной, ибо опасаюсь нового покушения. А на балу...

— Маскараде, — снова поправил непробиваемый Тауберг.

— А на балу, — пропустил реплику друга мимо ушей, — сначала Пана, а потом и тебя, Иван, вдруг...

Сергей перешел на шепот, и три головы заговорщически сблизились.

22

Князь Сергей по приезде в Москву первым делом поднялся в будуар к матушке и сообщил о том, что «милая Полина Львовна благосклонно приняла мое предложение руки и сердца», и поинтересовался, будет ли дано на сей союз ее родительское благословение? Благословение было им получено немедленно.

Дальнейшая беседа оказалась короткой, но содержательной. Как и месяц назад, говорил по большей части Сергей, а княгиня, если и успевала вставить в его речь словечко-другое, то преимущественно нечто вроде: «Ах, как ты прав», «Я так давно об этом мечтала» и, конечно, свое любимое — «Весьма, весьма достойно».

Когда Сергей, попрощавшись, вышел из будуара, княгиня Марья Тимофеевна залилась слезами умиления и благодарности Всевышнему за благостную весть, а губы ее прошептали:

— Ах, Михаил Сергеевич, друг любезный, как жаль, что не дожил ты до сего радостного дня. Какой милый вырос мальчик! Слава, слава тебе Господи...

На другой день любой грамотей, развернув «Московские ведомости», в разделе хроники жизни города мог прочитать уведомление следующего характера: «Княгиня Марья Тимофеевна Всеволожская имеет честь объявить о помолвке сына своего Сергея Михайловича с Полиной Львовной Сеславиной 19 числа Октября месяца сего года».

И зашумела первопрестольная. Кому досталась столь завидная партия? Из каких Сеславиных? Откуда вдруг появилась? А венчание-то когда? Так скоро? Что за спешка? Далее шу-шу-шу... или даже еще на полтона ниже и только на ушко. Ибо князь Сергей такая горячка, влепит пулю в лоб за длинный язык, да и друзья у него под стать — герои, победители!

Марья Тимофеевна с Варварой Апрониановной притомились, принимая любопытствующих визитеров. Полина старалась как можно меньше показываться на людях. А Сергей начал осуществлять план, рожденный в тихих стенах раздумьинской библиотеки.

Поутру князь послал нарочных с записками к друзьям, в коих писал, что ему необходима их помощь, и просил пожаловать в час пополудни в дом Всеволожских. Когда напольные часы аглицкой работы пробили час дня, дверь в библиотеку распахнулась, первым впустив князя Болховского.

— Здоров ли ты, друг мой? — поинтересовался он, крепко пожимая руку хозяину дома, будто и не было между ними никакой фронды. — Вся Москва только и говорит, что о твоей помолвке. А может, враки все?

— На сей раз молва тебя не обманула. Я действительно сделал предложение Полине Львовне, и она его благосклонно приняла, — улыбнулся другу Сергей, чувствуя себя виноватым перед столь искренним проявлением дружбы.

— А ведь признай, Адонис, что я оказался прав! Как чуяло мое сердце, что эта малютка заарканит тебя. Когда же вы успели объясниться? — не удержал любопытства Борис.

— За эти дни многое произошло, не знаю, с чего и начать.

— А ты начни с главного. Что за помощь требуется? — посерьезнел Болховской.

И Сергей вкратце рассказал о раздумьинских событиях, не упомянув, впрочем, о Самарцеве. Зная взрывной и прямолинейный характер князя Бориса, он не рискнул ему открыть всей правды.

В этот момент двери снова распахнулись. Тауберг вошел первым. Был он, как всегда, подтянут и аккуратен, но хладнокровие, казалось, изменило ему, и лицо выражало крайнюю степень утомления и озабоченности.

— Вот полюбуйтесь! Еле поднял!

Да, посмотреть было на что. Таким Степана Самарцева друзья еще никогда не видели. Сюртук его выглядел изрядно помятым, галстух завязан небрежно, а глаза под набрякшими веками были красны и воспалены.

— Никита! — позвал Сергей, не без основания предполагая, что верный камердинер уже занял исходную позицию по ту сторону двери. — Немедленно приготовь лампопо! Будем Степана Яковлевича трезвить.

Самарцев устало опустился в кресло, мрачно окинул взглядом собравшихся и пробормотал:

— Покорнейше прошу извинить...

Молчание повисло в комнате, и у Сергея перехватило дух. Неужели Степка раскаивается и вот сейчас все, все расскажет, повинится перед друзьями. Но Самарцев отвел взгляд в сторону, тяжело вздохнул:

— Голова раскатывается... Простите. Но я готов помочь, чем смогу.

— Друзья мои, — начал Сергей. — Я собираюсь жениться на Полине Львовне, но есть ряд обстоятельств, осложняющих дело. Не далее как три дня назад произошли еще не менее настораживающие события...

— Я уже посвятил в них Кандида, — прервал его Тевтон.

— В таком случае у меня к вам просьба. Матушка устраивает бал — маскарад. Приглашено сотни три гостей. Угроза для жизни Полипы все еще существует, поэтому прошу вас всех помочь мне на маскараде приглядывать за ней.

— Конечно, что за разговоры! — горячо отозвался Болховской.

Тевтон лишь утвердительно качнул головой, и все разом посмотрели на Степана. Тот поднял от ковра мутный взгляд, лицо его исказила странная гримаса:

— Не беспокойся, ничего не случится... — И голова его бессильно упала на грудь.

— Никита! — прозвучали враз три голоса.

— Да иду я, иду, — дверь библиотеки открылась, и в комнату ступил Никита, держа в руках серебряный поднос с бокалом лампопо. — Пожалуйте, ваше сиятельство.

— Да не мне, ему вот. — Всеволожский кивнул на Самарцева.

Никита подошел к Степану и протянул поднос.

— Пей, — приказал Тауберг.

Степан поднял голову, посмотрел на бокал и сделал кислую мину:

— Может, водочки...

— Всенепременно, — с язвой в голосе произнес Сергей. — Пей давай.

Самарцев вздохнул, взял с подноса бокал, единым махом опрокинул в себя ядреную смесь шампанского с квасом и снова уронил голову на грудь. Несколько минут все молчали, слушая невольно глухое урчание, раздававшееся в животе Самарцева. Наконец Степан поднял на Сергея уже осмысленный взгляд.

— Оклемался малость, — скорее констатировал, чем спросил Сергей.

— Да, — тихо ответил Степан.

— Тогда пойдем дальше. Вы все трое не спускаете с Полины глаз. Быть постоянно около нее, буквально рядом. Я полагаю, что злодей, — Сергею понадобилось сделать усилие, чтобы не посмотреть в сторону Самарцева, — не оставил своих намерений... отнять у Полины жизнь.

— А как мы ее узнаем? — спросил Болховской.

— Она будет в костюме турчанки, — ответил Сергей. — А ты?

— Татарином, — весело ответил Борис. — Я ж казанец.

— Ясно. А ты? — посмотрел на Тауберга Сергей. — Небось немцем?

— Почему это? — недовольно произнес тот.

— Потому что ты — Тевтон, — хмыкнул Болховской.

— Молчал бы, инородец, — беззлобно парировал реплику друга Иван. — Ладно, я буду немецким рыцарем.

— А я — пиратом, — буркнул Степан.

— Ты в кого обрядишься? — спросил Всеволожского Болховской.

— Не решил еще, — ответил Сергей. — Ну, ты как? — обратился он к Самарцеву.

— Терпимо.

— В таком случае, господа, прошу всех остаться и отобедать у меня.

— Благодарю, но я не могу, — поднялся с кресла Самарцев. — Дела.

— Как угодно.

— Да, и у меня дела, — буркнул Тауберг.

— Понимаю, — улыбнулся ему Сергей. — Вся Москва о твоих делах судачит.

— Ну, что я могу поделать, коли все так...

— Не печалься, Тевтон, — положил ему на плечо руку Болховской. — Может, оно к лучшему. Ну, сколь тебе можно холостым мыкаться?

Тауберг убрал плечо из-под руки Пана и как-то удрученно глянул в его насмешливые глаза.

— Сам-то вот тоже не женат и, думается мне, не собираешься.

— А я еще молод, — ответил Борис.

— А я — стар?

— Ты самый старший из нас.

— Ну и что?

— А то, что тебе положено из всех нас ожениться первому. На Руси уж так исстари заведено: жениться или выходить замуж по старшинству.

— Так то у сестер или братьев, — заметил Тауберг.

— А мы что — разве не братья? — уже без всякой насмешки спросил Болховской. — А?

— Братья, — согласился Сергей.

— Ну, братья, — нехотя пробурчал Тауберг.

— А? — обернулся к Самарцеву Борис.

— Да, — тихо ответил Степан, глядя в пол. — Конечно.

23

В бальной зале Всеволожских было многолюдно. Начищенный до зеркального блеска паркет отражал очаровательных фей с крылышками, римских легионеров в доспехах, английских матросов в жестких робах и беретах с помпонами. Вот пересекая залу по диагонали, профланировал в сопровождении Офелии статный Ринальдо Ринальдини в бархатном камзоле. Поравнявшись с пленительной турчанкой в пестрых одеждах, он слегка кивнул ей и, отойдя на несколько шагов, остановился, заведя с Офелией оживленную беседу. Вокруг них оживленным разноголосьем шумела толпа наряженных гостей.

— Эй, каспадин барин! — послышался голос с явным татарским акцентом. — Айдэ, паэдим! Лашадкэ якши, шибка быстра ехать будим!

Тевтонский рыцарь в стальном доспехе и длинном плаще с рыцарским крестом отвернулся, но ямщик в стеганом бешмете и малахае не унимался:

— Каспадин немес! Паэдим! Якши лашадкэ...

— Пошел вон, — голосом Тауберга сказал рыцарь и отошел от надоедливого инородца.

Полина не чувствовала страха, пока видела Сергея, Тауберга или князя Болховского, но минуту назад мимо нее прошел, громыхая ботфортами, одноглазый пират, и ее бросило в холод.

Когда начались танцы, турчанку можно было видеть то с рыцарем, то с таинственным Ринальдо Ринальдини, оставившим свою Офелию.

Мазурка с ее причудливыми фигурами и мужскими соло была кульминацией всех балов и маскарадов, И только капельмейстер взмахнул на хорах своей палочкой, как в залу, гремя шпорами, вошел фельдъегерь с пакетом в руке.

— Господину майору Таубергу срочный пакет из штаба армии, — громогласно возвестил он.

— Я Тауберг, — сказал Иван, снимая стальной шлем.

— Вам пакет от их высокопревосходительства графа Беннигсена, господин майор, — отрапортовал фельдъегерь.

Тауберг разломил печать, вскрыл конверт и пробежал глазами по строчкам.

— На словах велено передать, — добавил фельдъегерь, — что вам предписывается тотчас отправиться к месту вашего назначения...

Иван Федорович кивнул, нашел глазами татарина и одноглазого пирата, виновато развел руками. И твердой походкой военного вышел из залы.

А после мазурки случилось одно происшествие, впрочем, не надолго отвлекшее гостей от танцев и веселья. Дотошный ямщик-татарин, схватив за рукав свою очередную жертву, стал склонять ее к прогулке на «шибка якши лашадкэ». Жертва, обряженная царем Эдипом, раздраженно выдернула руку из лап татарина, тот, поскользнувшись на вощеном паркете, брякнулся на него так неловко, что, похоже, выбил плечо из сустава. Когда он поднялся, правая рука его висела, как плеть. Расстроенный ямщик, приняв извинения Эдипа, снял маску, и все узнали в нем князя Болховского, весельчака и повесу, известного в обеих столицах своим неизбывным волокитством. Теперь, однако, князь-балагур был далеко не весел: гримаса боли, когда он, придерживая руку, покидал бальную залу, то и дело искажала его лицо, как он ни храбрился.

Зазвучавшая с хоров музыка быстро заставила гостей забыть о сем инциденте, а Сергея — собраться. С удалением Тауберга и Болховского план князя Всеволожского вступал в форс-мажорную стадию, и развязка могла наступить в любой момент. Посему он глаз не спускал с Самарцева и не заметил, как в залу вошли два бравых стрельца в шишаках и черных масках, делающих их похожими на мавров. С минуту они стояли, оглядывая залу, затем, разделившись, стали обходить танцующие пары. В их движениях была явно заметна тревога.

— А где Полина Львовна? — голосом Болховского спросил один из стрельцов-мавров, подойдя к Ринальдо-Всеволожскому.

— Что?! — похолодел Сергей и стал судорожно оглядывать залу.

Турчанки нигде не было. Всеволожский подлетел к одноглазому пирату, неучтиво оторвал его от Дианы и отвел в сторону. Стрельцы последовали за ним.

— Где она? — жестко спросил пирата Сергей.

— Полина Львовна? Да здесь где-то, — закрутил головой Самарцев.

— Ее нигде нет, она исчезла, — зарычал на него Всеволожский.

Лицо Самарцева покрыла мертвенная бледность.

— Неужели все-таки...

— Чего ты там бормочешь, говори громче, — потребовал Сергей.

— Знаю, — тихо сказал Степан. — Знаю...

— Что ты знаешь, что? — тряхнул его за плечи Сергей. — Говори, ну!

— Малая Серпуховская, — дрожащими губами выдохнул Самарцев. — Церковь Ярославских Чудотворцев. — И совсем тихо добавил: — Может, еще не поздно...

24

В восемьсот двенадцатом Москва выгорела почти вся. Шесть с половиной тысяч домов уничтожил тот пожар, а от многих десятков московских соборов и приходских церквей остались лишь закопченные остовы да груды угольев. Конечно, за три года Москва поднялась, но руки дошли не до всего: почти в каждой ее части еще можно было зреть то погибшую усадьбу, а то и разрушенную церковь.

Храм Ярославских Чудотворцев в Серпуховской части Москвы был из таковых: купола порушены, вместо окон и ворот будто слепые глазницы и черные зевы. Сюда-то и торопились четверо друзей, один из которых стал уже бывшим. В спешке им некогда было сменить маскарадные костюмы на обычное платье.

Остановились за квартал до церкви.

— Дальше пойдем пешком, — сказал этот бывший, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из своих попутчиков. — А то нас услышат.

— Кто? — спросил с тревогой Сергей. Но Самарцев — а это был он — не ответил.

Войдя под закоптелые своды мертвого храма, они услышали голос, который был зловещ и глух, будто исходил из самых глубин ада. Понять, откуда он доносился, было невозможно: казалось, что его источали стены, пол, даже своды с сохранившимися кое-где фресками, с коих взирали с укоризной на ряженых пришельцев печальные лики святых. Однако Самарцев уверенно пошел к алтарю, и трое друзей увидели сбоку небольшую нишу со ступенями, уходящими вниз. Звук исходил именно оттуда.

— Там подземелье, склеп, — пояснил шепотом Самарцев. — Это там...

Стараясь ступать как можно тише, они стали спускаться по ступеням в подземелье; впереди Сергей, за ним Самарцев и Тауберг, замыкал шествие Борис Болховской. С каждым шагом голос внизу становился все отчетливее, а фразы понятнее. А еще чуть позже Сергей узнал этот голос...

— ...не она, так Левушка женился бы на мне. Все шло к тому. Но, как назло, в тот год она стала выезжать в свет. И они встретились! Она сделала все, чтобы отнять его у меня!

Ступени кончились. Теперь Сергей и остальные оказались в небольшом мрачном склепе с низкими сводами и земляным полом. В дальнем углу его, освещенном слюдяным фонарем, сидела прямо на земле, вжавшись спиной в каменную стену Полина. Чалма с брошью и страусиным пером валялась поодаль, короткая верхняя юбка была порвана, а из-под задравшейся едва ли не до пояса атласной рубашки поблескивали в неясном свете газовые шальвары. По всему было видно, что девушка отчаянно сопротивлялась. Но силы, как видно, оказались не равны: ноги и руки Полины были связаны накрепко, рот перетянут цветастой турецкой шалью, а над ней, нависнув зловещей птицей, стояла в черном одеянии испанской дуэньи... Варвара Апрониановна.

— О, как я жаждала ее убить, вонзить ей в грудь кинжал и увидеть, как ее змеиная кровь хлынет из раны! Сколь раз я переживала этот сладостный миг в своих ночных бдениях! Как бы я хохотала над поверженной разлучницей, как плевала бы в ее застывшее лицо...

— Боже мой, да она же сумасшедшая, — прошептал Болховской.

Они были так близко, что их уже могла бы заметить Полина, но она не отрывала глаз от искаженного яростью лица Манасеиной. Варвара Апрониановна вдруг выпрямилась и сказала задумчивым, каким-то домашним тоном:

— Ты хорошая девочка, но слишком уж похожа на мать. А вот Лиза, та вся в отца, и я буду ее лелеять и холить! Это все, что осталось мне от моего ветреного друга. Тебе же не место рядом с ней, твой удел — сырая могила, как и твоей порочной матери. Три раза ты уходила от своей судьбы, три раза рушились мои планы. — Она вдруг самодовольно усмехнулась. — А славно я этого растяпу Самарцева на тебя вывела. Правда, слабоват характерцем оказался Степан Яковлевич. Выполнил бы тогда в лесу под Раздумьиным свою миссию, не пришлось бы мне все самой делать. Скоро, совсем скоро, ты будешь лежать в земле, а я буду разъезжать в карете, запряженной шестериком. Тебя будут есть черви, а я буду кушать бланманже.

Она захохотала так, что даже у хладнокровного Тауберга по спине побежали мурашки.

— Ну, красавица моя, молись, — зловеще произнесла Манасеина, и в руках у нее вдруг блеснул тонкий стилет.

Все четверо, не сговариваясь, бросились вперед, и первым достиг зловещей старухи Самарцев. Но та с неожиданно дикой силой оттолкнула его прочь. Пролетев сажени две, он ударился головой о стену и затих. Манасеина отбивалась от трех крепких мужчин еще какое-то время, рыча зверем и осыпая их проклятиями. Она умудрилась полоснуть стилетом по кафтану Болховского и прокусить руку Таубергу едва не до кости. Наконец ее повалили на пол, связали и заткнули рот кляпом из цветастой шали, дабы не слышать ее страшных ругательств.

— А и здорова же у тебя, Адонис, тетушка! — пробурчал Тауберг.

— Так сумасшедшая же, — констатировал Болховской. — У них у всех чем меньше ума, тем больше силы.

— До сих пор понять не могу... — потрясенно прошептал Сергей с болью взглянув на Варвару Апрониановну. — Тетушка... до смертоубийства дошла. Как ты, милая? — спросил он, с тревогой взглянув в любимые глаза.

— Как обычно, — нашла в себе силы ответить ему шуткой Полина и тряхнула головой. — Не в первый раз!

— Теперь уже в последний, — пообещал ей Сергей. — Но как ты сюда попала?

— Не сердись, — умоляюще взглянула на него Полина. — Онаподошла ко мне на маскараде и шепнула, что у нее для меня поручение, будто бы от тебя и ты велишь мне ехать с ней, потому что все прояснилось...

— Да вот теперь все прояснилось...

— Я не хотел, — раздался вдруг голос Самарцева. Держась рукой за разбитую голову, он сидел на полу, облокотившись спиной о стену.

— Что, бес попутал? — резко обернулся в его сторону Всеволожский. — Или дядюшкино наследство? Испугался, что оно достанется не тебе? Сообщников себе нашел, больную женщину в эту мерзость втянул...

— Я же не... решился тогда в лесу...

— Премного благодарны, — отвесил Сергей поклон Самарцеву. — Да не поспей мы с Никитой вовремя, небось не дрогнула бы рука.

— Сережа, мне тогда тоже показалось... — начала было Полина, но Сергей не дал ей договорить:

— А княжна Долгорукая? Отравленный кофей? Ты забыла? А черная карета на Малой Бронной?! Ты спаслась тогда чудом!

— Манасеина... Она вышла из-под контроля, — хрипло произнес Самарцев.

— Это ты вышел из-под контроля, — резко обернулся к нему Сергей. — Из-под контроля чести дворянина и офицера.

— Такую мразь и к барьеру-то совестно ставить. Дать бы в морду тебе, гад, — сказал, поднимаясь с пола Болховской, — да руки марать неохота...

— У вас, помнится, имение имеется в Тверской губернии? — перейдя с Самарцевым на «вы», холодно спросил Тевтон.

— Да, Чемышовка в Старицком уезде...

— Вот и отправляйтесь в свою Чемышовку, — поддержал Тауберга Сергей, — коли не желаете, чтобы о ваших деяниях узнал весь свет. И чтобы духу вашего в столицах не было...

Безумную Манасеину свезли в смирительный дом, что у Екатерининской богадельни в Покровской части. И стали готовиться к свадьбе. Ох и хлопотное это дело...

25

— Поленька, миленькая, голубчик! Какая же ты красивая, право слово, как сказочная царевна! — восторженно восклицала Лиза, маленьким вихрем кружась по комнате вокруг сестры. — Так и расцеловала бы, да боюсь твой наряд помять.

— А ты не бойся, котенок, — улыбнулась Полина, — поди сюда.

Она притянула Лизу за хрупкие плечи, прижала к себе и уткнулась лицом в душистые кудряшки. Сестры прильнули друг к другу. Полине вдруг подумалось, что все могло быть совсем иначе, не будь у нее сестры, ради которой она осмелилась потребовать денег у Всеволожского. Всего-то два месяца минуло со дня казанского пожара, а как все переменилось... Она стала другой, исчезла бедная родственница и приживалка в чужих домах Поля Сеславина. Стоит же теперь в этой роскошно убранном будуаре без пяти минут княгиня Всеволожская Полина Львовна, гранд-дама и богатая наследница.

Требовательный стук в дверь прервал ее размышления.

— Полина, Лиза, девочки мои, — укоризненным тоном начала Марья Тимофеевна, величавой павой вплывая в будуар Полины. — Не ровен час, опоздаете, что Сержа-то перед гостями конфузить.

Она придирчиво осмотрела Полину от макушки, на коей модный куафер месье Масип два часа колдовал, сооружая свой очередной шедевр, до кончиков прюнелевых туфелек, и осталась довольна.

— Ты прелестна, дитя мое. Лучшего и пожелать нельзя. Да, по поводу желаний, — княгиня чуть растерянно посмотрела вокруг, — Лиза, дружок, спустись вниз, подожди нас в вестибюле. Мне с Полин перемолвиться нужно.

— Ну вот, как что-то интересное, так сразу: «Лиза, выйди», — надула губки Лизавета.

— Не перечь, озорница. Беги, — придав голосу строгость, ответила княгиня.

Степенно и важно, подражая походке Марьи Тимофеевны, Лиза выплыла из комнаты, а потом в коридоре раздался быстрый топоток: нелегко непоседливой отроковице долго пребывать в роли важной дамы.

— Вот проказница, — вздохнула княгиня и, собравшись с духом, обернулась к Поле. — Полин... дорогая... так как матушка твоя, упокой Господь ее душу, не может дать тебе наставления в сей... перед порогом... в начале новой... — Марья Тимофеевна в затруднении остановилась, и лицо ее стало покрываться ярким румянцем, — кто-то же должен тебе объяснить, что мужчины... они...

— Марья Тимофеевна, не тревожьтесь. — Полина с трудом подавила нервный смешок. — Полагаю, что необходимые познания о жизни супружеской, с любезной помощью Сергея Михайловича, я получу. Вряд ли здесь понадобятся иные наставления.

— Вот и славно, а то я извелась вся, — с облегчением промолвила княгиня. — Действительно, как не согласиться с тобой. Серж — деликатный, разумный мальчик, он все сделает как надо. Доверься ему.

— Я ему уже доверилась, — не подумав, сказала Полина и залилась краской почище княгини.

У Марьи Тимофеевны глаза округлились и стали похожи на две большие серебряные монеты, она закашлялась, потом кашель перешел в приглушенный смешок, и через минуту будущие невестка со свекровью залились громким смехом.

— Ох, довольно, довольно, — замахала ручками княгиня. — В церковь, венчаться, немедля!

А про себя подумала: «И все же какой милый вырос мальчик. Слава, слава тебе Господи».

На венчании князя Всеволожского присутствовал весь московский бомонд. Да и как было не полюбопытствовать, коль столько домыслов и слухов окружало таинственным флером это событие — какие-то отравленные собачки, черные кареты, таинственные разбойники в масках...

Но князя Всеволожского мало занимали досужие разговоры, что велись за его спиной. Долгие дни перед свадьбой истомили его ожиданием. Княгиня Марья Тимофеевна учинила строгий надзор над Полиной, заявив, кроме всего прочего, что в одном доме жениху с невестой пребывать неприлично, и выдворила Сергея на холостяцкую квартиру в Трехсвятском переулке. Посему видел он Полину только в присутствии посторонних, и на долгие беседы времени у них не было, не говоря о чем-либо ином.

Как в дыму прошло само венчание и свадебный обед. Ничего вокруг не видел он с той минуты, когда на пороге церкви возникла хрупкая фигурка Полины, и взглянули на него родные карие глаза. Казалось бы, все идет как надо, но на миг у него от волнения перехватило дыхание и лишь тогда отпустило, когда она хрипловатым от переполнявших чувств голоском сказала: «Да». В это мгновение, стоя у аналоя под взглядом благодушных святых, почувствовал Сергей, как его и ее души сливаются, переплетаются в единое, нераздельное целое.

Когда наступил вечер, новобрачные покинули шумный круг гостей. Полина с помощью горничной сняла пышный наряд, накинула легкий пеньюар. Открылась дверь, и в спальню, вошел Сергей. Полина замерла, не в силах оторвать глаз от любимого лица, статной фигуры, угадывавшейся под мягкими складками шлафрока. Он стремительно пересек комнату, опустился рядом, взял в руки ее похолодевшие пальчики и нежно погладил их.

— В твоих глазах, любовь моя, можно утонуть, — прошептал он. — Не волнуйся, все хорошо.

Полина неожиданно для себя тоненько всхлипнула и уткнулась в его плечо. Сергей обнял ее и стал тихо, как малое дитя, покачивать, успокаивая.

— Все хорошо, родная, все хорошо...

— Сереженька, — вздохнула Полина, — не знаю, простил ли ты мне это глупое письмо. Но сейчас я не капельки не раскаиваюсь, что решилась шантажировать тебя.

— Не тревожься понапрасну, это был самый чудесный шантаж в моей жизни. Хотя, признаюсь в ответ... — Сергей улыбнулся, — письмо я сохранил. Когда-нибудь, когда ты станешь пухленькой старушкой, а я — согбенным старичком, мы расскажем нашим детям о необдуманном решении их матушки заняться неблаговидным делом и героических усилиях их папеньки не поддаться чарам самой прекрасной на белом свете шантажистки.

26

В спальне генерал-аншефа графа Валериана Тимофеевича Лопухина стоял обычный полумрак. Только что закончился очередной консилиум медицинских светил, долго шептавшихся в сторонке на этой своей латыни.

— Состояние ваше весьма тяжкое, хотя и стабильное, — начал доктор Сторль. — Буду с вами откровенным, ваше сиятельство: Господь может призвать вас в любую минуту. Посему следует позаботиться и привести свои дела в порядок.

— Понял, — коротко сказал Валериан Тимофеевич.

— И еще, — продолжал Сторль. — На ваше состояние могут благотворно подействовать положительные эмоции. То есть тихие удовольствия, приятные собеседники, добрые известия.

— Благодарствуйте, доктор, — сказал граф. — Именно сегодня я ожидаю добрые вести.

— Хорошо, — чуть улыбнулся Сторль. — А теперь разрешите откланяться.

Консилиум гуськом направился к дверям спальни. Когда они вышли, камердинер, маявшийся у дверей, спросил:

— Господин Сторль, как самочувствие его сиятельства?

Доктор посмотрел па него и печально покачал головой:

— Неутешительно. Покой и только покой.

Камердинер покосился на стоящего в сторонке Штальбаума и спросил:

— Вы с какими вестями? Ежели с худыми — не пущу вас к его сиятельству.

— С добрыми, — заверил его Штальбаум. И тут из спальни раздался звонок.

— ...Не спорь со мной, Осип Францович, — с железными нотками в голосе сказал граф. — Я желаю знать все от начала до конца.

— Будь по-вашему, — вздохнул архивариус. — Итак, мои агенты приехали в Казань восьмого сентября...

Говорил надворный советник долго. Во время своего рассказа он смотрел в пол, а когда окончил повествование и поднял взгляд на генерал-аншефа, то поначалу даже не поверил своим глазам: тусклый до того взор Лопухина светился радостным светом, а на дряблых щеках проступил легкий румянец.

— Моя порода, — с гордостью произнес Валериан Тимофеевич. — Лопухинская. Духовная при тебе?

— При мне, ваше сиятельство.

— Читай!

И когда архивариус дошел до слов: «а равно все доходы от оных завещаю внучке своей», генерал-аншеф твердо сказал:

— Полине Львовне Сеславиной. Так и пиши.

— Всеволожской, — поправил архивариус.

— Ну да, княгине Всеволожской, урожденной Лопухиной. Ты пиши давай.

Заполнив завещание, Штальбаум вопросительно посмотрел на Лопухина.

— Какие еще будут распоряжения?

— Ты это, свяжись с ней. Напиши от моего имени, что жду к себе. Оба пусть приезжают. Повидаться хочу... перед смертью.

Валериан Тимофеевич замолчал. Молчал и Штальбаум, обдумывая, как бы скорее исполнить поручение старика. Когда же он посмотрел на фа-фа, то увидел, что на лице его блуждает улыбка.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

[1] Шок (фр.).

[2] Войдите (фр.).

[3] Благодарю вас (фр.).

[4] Не стоит (фр.).

[5] Между нами (фр.).

Content

Федорова Полина Прекрасная шантажистка